Журнал "Юность" № 5 1975 год / Часть II

Петька разжег костер. Сухие ветки занялись дружно, почти не дымили. Поверх них он положил ветки покрупнее-сразу повалил дым, густой, выбивавший слезы. Семин отошел от костра, попросил у Петьки махорки, взяв тлеющую ветку, прикурил. Солнце выпуталось из облаков, светило вовсю. Андрей чувствовал кожей его ласковое тепло.

- Хотро-шо!

- Выпьем - еще лучше будет,- обнадежил Петька.

фляжка охлаждалась в реке. Семин лег на спину, стал глядеть в небо. Позвякивал котелок. <Как хорошо,- подумал Андрей,- что война кончилась и мы - живые>.

- Вставай,- проворчал Петька.- Рыбу глушить надо.

Семин встал. Петька разделся догола. Обхватив руками покрытые веснушками плечи, потрогал ногой воду.

- Холодная!

Андрей поболтал е воде рукой.

- Терпимо.

- Тогда валяй ты! - сказал Петька и быстро натянул на себя нательную рубаху.

Семин разделся, похлопал себя по груди. Петька принес гранаты.

- Ты в тот .край бросай, а я в этот!

Над рекой поднялись фонтаны, волны с шумом ударили в противоположный склон, с вкрадчивым шелестом набежали на пологий берег, оставив на траве грязновато-серую пену. Брюхом вверх всплыли щурята, красноперки, плотва.

- Сигай! - заорал Петька.

Семин влетел в реку и остановился, обожженный холодом. Тело сразу посинело.

- Давай, давай! - подгонял Петька.- Очухается рыба, без ухи останемся.

Андрей плеснул на грудь, .присел, окунулся, зажав нос и глаза, и, преодолевая сопротивление воды, помчался к рыбе - она .плыла брюхом вверх по течению, лениво шевелила плавниками. Раненую ногу сводила судорога, но он не обращал на это внимания, хватал рыбешек и выбрасывал их на берег. Петька бегал по берегу в одной нательной рубахе, без кальсон, возбужденно вопил:

- Быстрей, быстрей, а то уйдет!

Посреди реки было по грудь. Вспенивая воду, Андрей поплыл к трем щучкам - они уже очухались, пытались уйти в глубину.

- Хватай! - Петька скинул рубаху. Но в воду не вошел.

Двух щучек Семин выловил, а третья ушла, вильнув напоследок хвостом.

- Нерасторопный ты,- сказал Петька, когда Семин выбрался на берег.- К костру беги. Губы у тебя синие, как чернила.

Стараясь унять дрожь, Андрей быстро оделся, протянул руки над костром.

Петька ловко очистил и выпотрошил рыбу, наполнил котелок водой.

- Ушица будет - объедение!

Семин ничего не ответил - никак не мог согреться.

- Пройдет,- сказал Петька.- Самогонки сейчас выпьешь, горяченького похлебаешь - жарко станет.

Ветер усилился. От костра летели искры, обожженная трава корчилась, как живая, пламя то валилось набок, то взмывало вверх, обхватывая длинными языками котелок, из которого выплескивалась уха. Петька крутил в нем ложкой, чертыхался, когда пламя обдавало жаром лицо. Семин почувствовал ломоту в костях, голова стала тяжелой, рана ныла, хоть плачь.

Петька снял котелок.

- Тащи фляжку и давай рубать - на ветру варево быстро стынет.

Семин с непривычки сразу опьянел.

- Закусывай,- посоветовал Петька.

- Не хочется.- Андрей вдруг почувствовал усталость: голова отяжелела, движения стали вялыми.

- Ешь, ешь!

Андрей подцепил ложкой кусок рыбы, пожевал. Рыба показалась безвкусной. Он с трудом проглотил кусок, поперхнулся костью. Петька хлопнул Семина по спине.

- Прошла?

- Вроде бы...- с трудом пробормотал Андрей.

- Захворал" - недоверчиво переспросил Овсянин и звучно хлопнул себя по щеке.

- Так точно, товарищ лейтенант! Овсянин хмыкнул, подошел к Семину.

- Пьяный он, а ты говоришь - захворал!

- Захворал,- упрямо повторил Петька.

- Разговорчики! - Овсянин повысил голос.- Нажрался на радостях - срам.

Андрей не стал оправдываться - не было сил

- Санинструктора сюда! - потребовал Овсянин и предупредил Семина: - Если болезни не окажется, на себя пеняй.

Санинструктором в роте был прыщеватый малый, вечно недовольный чем-то, с сонливым выражением лица. Повязки он накладывал неумело, на все замечания говорил одно и то же: <Лекарство - дерьмо! Организм сам себя лечит>.

Подбежав к командиру, санинструктор козырнул.

- Займись им,- распорядился Овсянин, показав на Андрея, и снова хлопнул себя по щеке.

Санинструктор потянул носом.

- Вроде бы самогонкой от него попахивает.

- Это я и без медицины узнал! - вспылил Овсянин.- Есть ли болезнь, определи.

Санинструктор положил на лоб Андрея ладонь - шершавую, как наждак.

- Горячий!

- Температуру смерь! - потребовал Овсянин. Санинструктор достал градусник, велел сунуть

его под мышку. Овсянин не спускал с Семина глаз. Петька шумно вздыхал. <Нервничает>,- решил Андрей и снова подумал, что Петька - хороший парень.

- Дозвольте закурить, товарищ старший лейтенант"- подал голос Сарыкин.

- Кури!-разрешил Овсянин и, прихлопнув очередного комара, добавил: - А тебя, смотрю, эта тварь не трогает.

- Нет! - весело откликнулся Сарыкин.- У меня кожа для них неподходящая - жесткая сильно.

Розовая полоска над лесом растаяла. Деревья приобрели причудливые очертания, и все знакомое - блиндажи, окопы - стало другим.

- Вынимай градусник! - приказал Овсянин. Семин вынул его, протянул санинструктору. Тот,

неловко держа градусник в руке, зажег спичку.

- Тридцать восемь и четыре десятых.

- Как гора с плеч,- проворчал командир. Андрей определил по голосу - остыл. Подкашивались ноги, и кружилась голова.

Овсянин повернулся < Петьке.

- Придется тебе, Шапкин, одному идти

- Дозвольте мне с ним! - вызвался Сарыкин.

- Ты же сегодня ходил.

- Зазря. Знакомого писаря к начальству вызвали, так и не дождался его.

- Пожалей <оги, старый,- сказал Овсянин.- Десять километров туда, десять обратно, это для тебя -маршрут.

- Ничего! - откликнулся ефрейтор.- Мы к ходьбе привычные.

- Полагаешь, уже есть приказ?

- Имею такую надежду. Овсянин помолчал.

- Ладно! Только поосторожней - в лесу всякое может случиться... А ты,- он повернулся к Андрею,- в блиндаж ступай и ложись. Если к утру не полегчает, в медсанбат отправим...

Семин слышал, как в блиндаж вошли ребята. Кто-то окликнул его. Он <е отозвался - ло-прежне-му было невмоготу. Озноб прекратился, и сразу вы-

емин лежал в блиндаже под двумя шинелями, никак не мог согреться. Петька куда-то ушел. Уже наступил вечер, тонко м надоедливо звенели комары, отыскивая незащищенное тепо. Андрей натянул шинель на голову, постарался заснуть, но не смог. Комар-диверсант проник под шинель, стал крутиться около лица.

Прогромыхали сапоги. Запахло <шрапнелью> - так солдаты .называли лерловую кашу.

- Спишь" - окликнул его Петька.

- Нет.

- Тогда вставай, рубать будем!

- Не хочу.

- Хорошая каша, с мясом!

- Не хочу.

Петька помолчал и сообщил:

- А ребята сегодня обратно в лес ходили. Дядя Игнат сказал: фрицев видели. Крикнули им, чтоб сдавались, а они - деру.

- Захватили"

- Промашка!

- Обидно.

- Само собой.- Петька помолчал. -Выходит, не кончилась для нас война-то.

Прибежал посыльный - ребят требовал командир роты. Петька накрыл котелок газетой, посмотрел на Андрея:

- Может, доложить Овсянину, что ты захворал"

- Не надо.- Семин с трудом поднялся. Тело казалось налитым свинцом, перед глазами все качалось.

- Дойдешь"

- Дойду.

Когда посыльный умчался, Петька помог Андрею нйдеть шинель, проверил, застегнулся ли он.

<Петька - хороший, заботливый парень, - отметил про себя Андрей.- После демобилизации мы друг другу писать будем и в гости ездить>.

- Потопали" Семин кивнул.

Давно наступила ночь, только на самом горизонте, там, где темнели, словно огромный забор, верхушки елок, еще розовело, угасая, небо. На светлом фоне лес, который прочесывала рота, показался сейчас угрюмым. Возле землянок переговаривались бойцы, звякали ложки, пахло <шрапнелью>. Стелился туман, наползая на <усты, обволакивая стволы деревьев. В низинках он был густым, а на буграх - реденьким, словно расплывшийся дым. Пала роса, й, было прохладно. Петька шел без шинели, а Андрея колотил озноб.

- Зазря пошел,- сказал Петька, беря его под локоть.

- На свежем воздухе лучше,- пробормотал Семин, хотя чувствовал себя хуже некуда.

Петька вздохнул.

- Я все гадаю, зачем Овсянин нас требует.

- Узнаем сейчас.

Овсянин стоял около своего блиндажа. Был он в наброшенной на плечи шинели, без фуражки. Неподалеку от 'него топтался Сарыкин с травинкой во рту. Звенели комары. Петька отмахивался от них, а Семин не чувствовал укусов.

Шагнув к ребятам навстречу, Овсянин проговорил:

- Поскольку еы отдыхали весь день - задание вам: отнести в штаб донесение.

- Я один схожу,- сказал Петька.

- Почему?

- Захворал он.- Петька кивнул на Андрея. 5. <Юность> - 5.

Ю. Додолев. Фото 1075 года.

В 1941 году, когда началась война, Юрию Додолеву еще не было пятнадцати лет. Он жил в Москве и учился в школе. В 1942 году поступил учеником на 2-й Подшипниковый завод, где проработал до ноября 1943 года, до призыва в ряды Красной Армии. Был ранен. Снова вернулся на фронт и закончил войну в Прибалтике под Либавой, где и происходили события прочитанной вами повести.

ступил пот - стало жарко, как в бане. Нательная рубаха намокла. Андрею почудилось, что лежит он в луже, наполненной горячей водой. Семин откинул шинель, повернулся на другой бок и 'незаметно для себя уснул...

Проснулся с 'Ощущением тревоги. Решил, что ему приснился нехороший сон, но ничего не вспомнил. Похрапывали ребята, что-то бормотали, скреблись, раздирая до крови блошиные укусы. Голова уже не болела. Семин чувствовал себя сносно, только был слабым. Место около него пустовало - Петька еще не 'вернулся. <Который теперь час?> - подумал Андрей и пожалел, что не обзавелся трофейными часами. Дешевые трофейные часы (<Штамповка>,- утверждал Петька) были почти у всех ребят. Один раз хотел взять часы у долговязого, костистого немца, тот заякал, с готовностью вынул их из кармашка - они были прикреплены металлической цепочкой к брюкам. Семину стало стыдно. Он махнул рукой, поспешно отошел. Почувствовал - пленный удивленно смотрит ему вслед. Петька с убитых часы не снимал -брезговал, а у пленных отбирал. У 'Немцев, которых ребята захватили пять дней 'Назад, были часы и не какие-нибудь, а мозеровские - Семин прочитал название фирмы на циферблатах. Петька топда обрадовался. Сложил ладонь трубочкой, посмотрел на циферблат: <Светятся!> Оставить швейцарские часы им не разрешили -все, что ребята отобрали у немцев, было приказано сдать. Петька в тот вечер ворчал недовольный, а Семин не горевал: орден, к которому представил его командир, заслонил все...

Накинув шинель, Андрей вышел из блиндажа. Было тихо, и это обострило и усилило тревогу, с которой он проснулся. Семин подумал, что напрасно накручивает себя, что для тревоги нет оснований.

Трудно передать словами безмолвие ночи, когда нет ни ветерка, когда все скрыто густой, вязкой темнотой, когда ничего нельзя разглядеть: напрягаешь глаза и видишь только очертания предмета, а не сам предмет, и твое воображение начинает фантазировать. И как ни успокаивай себя, как ни утешай, фантазия побеждает, потому что ее союзники- ночь, тишина и тревога, возникшая неизвестно отчего. Что-то должно произойти, и ты ждешь этого.

Неожиданно там, куда уходила лесная дорога, затарахтели автоматы. Семин определил: <Немецкие!>

- В ружье!-раздался голос дежурного.

Из блиндажей выскакивали, застегиваясь на ходу, ребята. Все вокруг наполнилось шумом. Захватив винтовку, Андрей тоже бросился в лес - туда, откуда прозвучали .выстрелы. Глаза привыкли к темноте. Он различал фигуры бойцов - они бежали чуть пригнувшись, зло ругались, налетая на кусты. Сердце щемило, и в душе было пусто. Мокрые ветки хлестали по лицу, на голову и плечи обрушивались капли. И вдруг Семин услышал крик. В этом крике было все-боль, страх, отчаяние. Ломая ветки, не разбирая под ногами земли, он бросился в ту сторону, откуда прозвучал крик, и чуть не налетел на бегущего впереди лейтенанта.

- Ты"-спросил он, обернувшись на ходу.

- Так точно!

- Ни черта не видно! - Овсянин включил карманный фонарик, стал светить под ноги. Иногда он поднимал руку, и тогда из мрака выступали сцепившиеся ветвями деревья, среди которых пролегала похожая на узкий коридор дорога. Там, где она круто сворачивала, стояли, тесно столпившись, бойцы.

- Что случилось, ребята? - спросил Овсянин. Бойцы расступились, луч фонарика вильнул, и

Андрей увидел Сарыкина и Петьку. Они лежали на дороге, прошитые автоматной очередью. Захотелось кричать, но из груди вырвался только хрип. С несвойственной грузному телу легкостью Овсянин упал на одно колено, приложился ухом к груди Сарыкина.

- Убитые они, товарищ лейтенант,- глухо произнес кто-то.

- Петька! - Семину показалось, что все это происходит во сне.

Овсянин поднялся, стал комкать носовой платок. <Это не сон,- понял Семин и почувствовал, как застучало в голове: - Сарыкин - вместо меня, вместо меня, вместо меня...> Он вспомнил, с каким нетерпением ждал демобилизации дядя Игнат, представил его дочерей и сына, перевел взгляд на Петьку и разрыдался.

- Успокойся, будь мужчиной,- сказал Овсянин и положил руку ему на плечо.

Не переставая плакать, Андрей подумал, что он обязательно вернется домой, к матери, а в Петькин дом и в дом Сарыкина придут похоронки, которых теперь никто не ждет, но которые все приходят и, возможно, еще будут приходить...

Эти два снимка были сделаны в один и тот же день. Их лучше всего рассматривать, положив рядом. Названия фотографий: <Победа> и <Энде>. И то и другое означает конец величайшей битвы, в которой победителем оказался наш народ, отстоявший свою независимость, честь и свободу.

В то памятное майское утро, после выполнения последней операции, колонна танков стягивалась к покоренному рейхстагу. Танкистам не терпелось посмотреть на всеобщее линованне, царившее у <парадного подъезда> этого закопченного огнем пожара здания, расписаться на его стенах и нолоннах. Я подошел к головному танку и поздравил командира с победой. Увидя на моей груди аппарат, он спросил: <Фотокорреспондент"> Я подтвердил. Улыбаясь, этот усталый человек с воспаленными глазами прижал руну к лорингофону на шее и отдал по радио команду. Замолкли могучие моторы, и враз настала тишина-Радостные и возбужденные, вылезали из своих стальных, еще не остывших от боя машин парни в комбинезонах. Кто-то крикнул <Ура!>, <Победа!>. И в воздух взлетели шлемофоны и рукавицы. Это мгновение можно было снять только один раз.

Я решил обойтк вокруг рейхстага. И то, что я увидел, было поистине символично... На груде камней, среди обломков укреплений сидел с перевязанной рукой немецкий ефрейтор. Он не сразу увидел меня, но едва успел щелкнуть затвор моего аппарата, как он вскочил и стал по стойке <смнрно>. Дубля не получилось. Был только один кадр.

Махнув руной, я подошел к нему, вытолкнул из пачки папиросу и подал ему. Дрожащей рукой он взял ее, затянулся дымком и скорее выдохнул, чем сказал: <Энде, гер официр>.

М. РЕДЬКИН

РАЗВЕ МОЖНО ЭТО ЗАБЫТЫ...

письмо

МАЯ

Rе зваю, как начать это письмо, ио в нем мне хочется поведать о людях, чье детство прошло в годы войны. Столько осталось в моей памяти событии!

Я родилась в 1929 году в семье текстильщиков. Родители работали на текстильной фабрике <Пролетарка> в Калинине. (Тогда иаш город назывался Тверь.)

Детство у меня было радостное. Уже в восемь лет мие посчастливилось переступить порог клуба <Текстильщик>. На нашей <Пролетарке> шли прекрасные спектакли, поставленные Георгием Александровичем Гаигесом,- это были балеты <Красный мак>, <Конек-горбунок>, где я еще совсем маленькой девочкой танцевала в массовых сценах.

И вдруг война! Пришло страшное время, когда в ночь иа 17 октября 1941 года в город ворвались немцы. Помню огромное зарево пожара, мама и мы с младшим братом с мешками сухарей за плечами бредем в толпе беженцев, а потом возвращаемся назад... Все пути отрезали немцы...

И вот мы, все родные, собрались в рабочей казарме, где жили дедушка и бабушка. Время коротали возле железной печурки, которую дедушка соорудил посреди комнаты. Питались картошкой: выкапывали ее из-под снега иа поле. Однажды я упросила бабушку взять меня с собой за водой. Ее черпали прямо из проруби на реке Тьмаке. Там я увидела пленных красноармейцев. Они почти босыми ногами ступали по снегу, таская воду на конюшню фашистам. Я помню, как после этого дома не могла заснуть... Я и мои сверстники тайком от родителей пробирались к речке н, лежа на снегу в кустах, дожидались момента, когда отворачивался часовой - тогда мы незаметно бросали пленным печеную картошку.

Фашисты нередко делали налеты иа казармы. Ходили по комнатам, открывали ящики комодов, шкафы и грабили. Моя бабушка Марья отчаянно с ними ругалась, стыдила, а мама старалась ее успокоить, боялась, что ее убьют.

Никогда не забуду 16 декабря 1941 года, когда иаш город освободили советские воины. Было общее ликование, радость. Все вышли на улицы.

А через некоторое время вся фабрика шла в Большой Пролетарский театр прощаться с погибшими красноармейцами (кажется, это были разведчики). Разве можно это забыть! На постаменте стояло восемь гробов. Люди смотрели иа истерзанные тела широко раскрытыми от ужаса глазами. Мие было тогда 12 лет, ио я хорошо, отчетливо помню: именно тогда поняла, что такое фашизм!

В клубе был лютый холод, ио казалось, что это кровь застывает в жилах от ужаса. В моей душе все возрастала ненависть к фашистам, хотелось отомстить нм за все: за то, что мы голодаем, за то, что разрушен город, за то, что оии убивают...

Вскоре сели за парты в школе, несмотря иа то, что заниматься в классах приходилось в пальто и валенках: мы писали на газетах, а чернила застывали от мороза... В свободное время решнлн помогать в госпиталях ухаживать за ранеными, веселить их песнями и плясками.

И вот пять девчонок и двое мальчишек придумали сами программу небольшого концерта и с патефоном в руках пошли по госпиталям. Нам хотелось хоть чем-то помочь фронту. Каждый из нас и стихи читал, и пел, и плясал. Раненые долго ие отпускали нас, всегда радовались нашему появлению.

Помию такой эпизод: я с патефоном в руке пришла в госпиталь, где за мной были закреплены палаты по уходу за ранеными. Госпиталь был в школе на проспекте Калинина. Меня там хорошо зиали. Я разделась и поднялась на второй этаж в палату.

Раненые заулыбались, а я завела пластинку с песней Руслановой и пустилась по палате в пляс. Вдруг вбегает дежурный врач и кричит: <Почему здесь девочка?! Ведь был приказ никого не впускать. У нас караитии - тиф!> А потом увидел, что даже те бойцы, кому нестерпимо больно, улыбаются, умолк и позволил мне доплясать.

Все годы войны мы развлекали раненых бойцов в госпиталях, дежурили возле тяжелораненых, писали письма родным тех, кто не мог сам писать.

Потом наша самодеятельность стала более солидной. Появился баянист, приехал иаш балетмейстер Г. А. Гаигес, влились новые участники, ио мие бесконечно дорого и памятно то время, когда возникла наша первая <концертная> бригада, когда нас было семеро, было трудно, но радостно от сознания, что мы тоже чем-то полезны.

Помию одни из самых счастливых дней в моей жизни. Это было зимой. В холодном иетоплеииом зале собрались добровольцы, уходящие иа фронт, а я впервые вышла петь иа большую сцену клуба <Пролетарка>. На мие было розовое батистовое платье, а ростом и была совсем маленькая. Пела я песню <О казачке>, в зале стало очень тихо. Тоненько звучал только мой голос. А когда я кончила петь, в зале разразилась овация, меня вызывали несколько раз, еще и еще...

После войны я пришла работать старшей пионервожатой в школу - 1. Эта школа была для меня все еще <моим госпиталем>, и, переступив порог одного из классов, я, закрыв глаза, вновь увидела ряды коек и иа одной из них обгоревшего бойца.

Звали его Ваней, он был весь забинтован. Оставались только отверстия для рта и иоса. Я кормила его с ложечки, читала ему, а однажды пела <Синий платочек>, склонившись близко к уху, так, чтобы ои услышал сквозь толщу бинтов. Мие казалось, что когда я приходила дежурить, Вайя улыбается сквозь бинты.

Я пишу вам об этом в преддверии тридцатилетия Победы над фашистской Германией.

Как-то раньше, когда была моложе, я никому об этих годах не рассказывала. А сейчас, когда мне сорок пять лет, невольно вспоминается то, как нам хотелось помочь фронту... Конечно, помощь была скромная, но старались мы изо всех сил...

Поздравляю вас, дорогие, всех, кто прочитает это письмо, с праздником Победы! Желаю вам здоровья, счастья и вдохновения.

Диана ЯБЛОКОВА

Новокуйбышевск.

Мария

КРАСАВИЦКАЯ

ДОЧКИ-МАТЕРИ

РАССКАЗ

Рисунок А. ЗАЙЦЕВА.

Rвонок телефона сорвал Лиду с места. Как большая испуганная птица, метнулась по квартире. Глядя дочке вслед, Варвара Васильевна усмехнулась: совсем недавно телефон мог добела раскалиться от звонков - она бы не шелохнулась. Теперь - полетела. И не успела. Отец пришел с работы, .раздевался в прихожей. Снял трубку. Переспросил с надменным удивлением:

- Лыдыю?

Так, полным именем, твердо выделив в нем <л> и <д>, он называл Лиду редко - лишь тогда, когда сердился на нее. Он не умел на нее сердиться: поздний ребенок, жданный, желанный. Уж и надежд на ее появление не было...

- Кто спрашивает Лыдыю? Ах, зна-акомый! Быть может, зна-акомый утрудится, назовет себя?

Из кухни Варвара Васильевна видела мужа: оттопырена нижняя губа, брови, с годами ставшие косматыми, сошлись в одну толстую линию. Грузные плечи нависли над телефоном - медведь, да и только!

И Лиду Варвара Васильевна видела тоже. Та бежала на зов звонка - потеряла домашнюю туфельку. Где ей было подобрать! Стояла, как хромая, упиралась в пол напряженными пальцами босой ноги. Не сводила с отца глаз, и была в них мольба: <Ну, хватит, папа! Ну, папа же!>

Отец поглядывал на нее - не мог не заметить. Но продолжал:

- Ах, Инду-улис! О-очень приятно. И по какому... хм... срочному делу вам требуется моя дочь" Ах, по ли-ичному! О-очень интересно! - Тянул в нос гласные, пальцами свободной руки расправлял закрутившийся провод: придумывал, что бы еще спросить. Он не отличался мгновенной находчивостью.

- Не-ет, Лыдыя дома. Почему же, до-ома, до-ома...

Как назло, этот мальчик, этот Индулис, в который раз звонит именно в тот момент, когда отец разоблачается в прихожей. Варваре Васильевне тоже знаком его голос - робость, которую не в состоянии скрыть <басовые ноты>:

- Пожалуйста, попросите Лиду!

Она старалась отвечать как можно мягче:

- К сожалению, Лида вышла. Она... Мальчик не слушал объяснений:

- Извините, пожалуйста! - И частые гудки. Через десять минут новый звонок. И еще, еще -

до тех пор, пока вернувшаяся Лида не подлетала к телефону сама:

- Да. Я. Здравствуй. Да, да, да! - Сколько радости может вместить коротенькое <да>!

<Лидка-копуша> - прозвище давно и прочно укоренилось за нею. По зову мальчика <копуша> собиралась мгновенно. Но, как ни торопилась, не забывала, уже вполне готовая, застыть на мгновение перед зеркалом.- И - стук каблуков по лестнице. Где ей возиться с лифтом!

Отец наконец-то смилостивился, отдал трубку.

- Да. Здравствуй.- Все остальные <да> - приглушенно: отец стоял рядом, причесывал поредевшую шевелюру с излишней тщательностью. Лихорадочные Лидины сборы прервал вопросом:

- Ты куда?

- Я скоро:..

- Я спросил: куда идешь, а не когда вернешься.

- Я скоро...- Потеснила отц" от зеркала. И - топ-топ-топ по лестнице.

- Ужин готов. Мой руки. Он взорвался:

- <Мой руки, мой руки!> Не понимаю, как ты можешь... умыть руки! - кивнул на телефон.

- Но... что поделаешь" - Напомнила шутливо: - <Пришла пора, она влюбилась...>

Будь на свете прибор-юморомер, то стрелка его не сдвинулась бы с нуля. Нет, она чего доброго покатилась бы от нуля в обратную сторону!

- Пришла пора!-передразнил муж.- Ей шестнадцать лет. Шест-над-цать!

- Самое время влюбляться.

- Самое время учиться.

- Одно другому не мешает.

Ах, вот этого говорить не следовало!

- Не мешает"! - Движения у мужа - работа сидячая- медлительные. На сей раз в комнату дочери он устремился неуклюжей рысцой. Тем же аллюром и вернулся. Швырнул на кухонный стол дневник:- Полюбуйся: тройки, тройки, тройки. Ага, запись: <Невнимательна, рассеянна на уроках>. Не-ет, надо выколотить из нее эту... дурь!

Варвара Васильевна насилу сдержала улыбку: многое напомнило ей это слово <дурь>. Но улыбаться не стала - вызовешь новую вспышку гнева.

- Мой руки. Все стынет.

Голодный мужчина - самое бессмысленное существо. Бесполезно ждать от него рассудительности.

- Потатчица! - буркнул он, направившись, однако, в ванную.

Мы вот что сделаем: мы накроем ужин не в кухне, как обычно, а в столовой. Красивая посуда - его слабость. Поставим, так и быть, тарелку от парадного сервиза. Не чашку, но тонкий стакан в ажурном серебряном подстаканнике. Как хорошо, что осенило сделать его любимые голубцы! И сливки Лида купила очень впору. И- мимоходом - включим-ка мы телевизор. Кажется, сегодня хоккей" Если так - все прекрасно в этом лучшем из миров.

- Селедочку подать"

- Подай.- Конечно, не без ворчливых ноток, но мягче, мягче.

- Го-ол! - завопил нагревшийся телевизор.- Якушев открыл счет!

Лучше не придумаешь: Якушев - любимец.

Телевизор не только обрел голос, но и прозрел. Увлекательный момент: Якушев один на один с вратарем- эпизод идет повторно. Муж вслепую ткнул вилкой в селедочницу - глаза устремлены на экран. Конечно, накапал на чистую скатерть. Что делать, не заметим. И придем в восторг от гола.

- Ах, лихо!

- Ну, Якушев же! Что ты хочешь"!

Она хотела, чтоб Якушев забил еще десять голов подряд. Но <Спартак> - команда ненадежная. Забьют в ее ворота - муж в расстроенных чувствах, конечно же, мигом вспомнит про Лиду. Так что лучше улизнуть.

- Тебе ничего не надо больше? - Праздный вопрос: будь на столе один только хлеб - в данной Ситуации он и им удовольствуется.- Тогда я на кухню. Нужно будет, позови.

Прекрасно, если жена приходит с работы на час раньше мужа. Для семейной работающей женщины час - колоссальное время. Пять дел наладить сразу - к приходу мужа все готово. Дальше, пока длится хоккейный матч, можно уже без спешки соорудить обед на завтра. Простирнуть те мелочи, что не сдаются в прачечную. Исполнить в порядке подхалимажа мужнюю обязанность: вынести мусорное ведро. И - главное! - подумать.

Вода прохладной экономной струйкой побежала в раковину, на картошку. Нож-обломок с тонким, острым лезвием погнал с картошины длинную ленту кожуры.

...Ах, если бы тогда у них были такие ножи! Гм, тогда... Звонки этого мальчика все чаще заставляли Варвару Васильевну произносить мысленно: <тогда>. Она в свои <под пятьдесят> будто поравнялась в чем-то очень важном с дочерью. Конечно, в ее шестнадцать не было телефонных звонков, ибо и самого телефона в их домишке не было. Был свист под окном. Жданный, боже мой, какой жданный! И вопрос отца: <Ты куда?> И ее ответ: <Я скоро...> Все повторяется, а?

Война оборвала свистки. Ну, не в действующую армию-на трудовой фронт ушел свистун. А они, трое - Ада, Галя и Варя,- подобно тысячам сверст> ниц, помчались в военкомат: <Мы должны, мы обязаны...> Им было по шестнадцать, трем подружкам. Их отправили домой без разговоров.

Ада... Будь Ада девчонкой сегодняшней, она неминуемо обрядилась бы в джинсовый костюм. Руки в карманах. Стрижка - короче невозможно, нос-кнопка как символ полнейшей независимости - это было и тогда. И невероятная изобретательность на всякие <штучки>. Если Ада сложила нижнюю губу трубочкой, дунула-свистнула вверх, на челку, воскликнула <Эврика!> - значит, ее посетила очередная идея.

Свистнула она и в битком набитом коридоре военкомата. И Галя, что была как бы тенью Ады, но тенью застенчивой и женственной, охнула:

- Придумала, да?

Они выбрались из коридорной толчеи. Сгорая от нетерпения, Галя приподнялась на цыпочки, задала вопрос-вздох:

- Что, Ада, что"

- А то,- Ада опять раздула челку на лбу,- что наш год рождения, 1925-й, ничего не стоит исправить на...- Указательный палец в раздумье что-то изобразил в воздухе. И вдохновенно: - Да, да, на 22-й исправим. Тогда: мы взрослые! Все. Пошли.

Ада долго тренировалась, сводя с паспортов на кальку ставшую непреодолимой преградой цифру <5>. Варя с Галей заглядывали ей через плечо, отчаивались:

- Нет, не получается!

- Отстаньте! - сердилась Ада.- Разные почерки. В каждый нужно сначала <войти>.

Изучай кто-нибудь их паспорта под микроскопом- не заметил бы искусной поправки. Ну, разве что чуточку больше блестела заново наложенная тушь.

- Все! -изрекла Ада.

На следующий день они явились в военкомат девятнадцатилетними. И - о чудо! - с ними сразу стали разговаривать по-другому. Их направили в госпиталь- так стала именоваться городская больница.

Слов нет, госпиталь не то, к чему они рвались: в разведчики, в снайперы. Н-да, все на свете, оказывается, имеет обратную сторону. Шестнадцатилетними они имели право выбора: учитесь, девочки, устраивайтесь на работу, куда хотите, везде рабочих рук не хватает. Став мгновенно девятнадцатилетними, совершеннолетними, они никакого права выбора больше не имели: они были мобилизованы. Какое прекрасное, какое Сильное слово!

Ну, что ж, можно в конце концов примириться и с госпиталем. <Пи-ить, сестрица, пи-ить!> - <Сейчас, миленький, сейчас!> Ладонь под забинтованную голову, приподнять ее бережно, нежно. Беленький носик поильника - к пересохшим, к искусанным губам...

Доктор Янишевский, начальник госпиталя и его главный хирург... Ах, доктор, доктор! Вся женская часть госпиталя была без памяти в него влюблена.

Варвара Васильевна, спуская с картошины закручивающуюся кожуру, посмеялась. Во что было там влюбляться" Маленький, тщедушный. Редкие, песчаного цвета волосы вечно казались потными, липли ко лбу. Но глаза... Глаза доктора смотрели собеседнику в самые тайники души. Все на свете они понимали, эти прозрачные, почти бесцветные глаза.

Больничный мудрец и философ, старый возчик Устин Данилович рассуждал о докторе:

- Ежели, к примеру, был на свете Иисус Христос - в точности был бы он похож на доктора Янишевского. И никак иначе!

Доктор Янишевский удивительными своими глазами по очереди заглянул в души трех девчонок, откомандированных в его распоряжение. В их девятнадцать лет не поверил. Ничуть. Сказал тихоньким тенорком:

- Пойдете на кухню.

Вот тебе: <Сестрица, пи-ить!> Но с доктором не поспоришь.

- За что боролись, на то и напоролись!-сквозь эубы прошипела, просвистела Ада, когда в состоянии, близком к отчаянию, вышли они из клиники, так заманчиво именующейся <госпитальной хирургией>.

- Ничего! - Варя не теряла оптимизма.- Осмотримся - переберемся,- кивнула на окна клиники.

Нет, не было у них тогда таких прекрасных обломков ножей. А картошки было величайшее множество. В первый же день громоздкие ножи-тупицы натерли на указательных пальцах пузыри.

Доктор, пришедший снимать пробу ужина, взял Варю за руку, и она навсегда запомнила силу его коротких, узловатых пальцев.

- Как и следовало ожидать...- Он вынул из кармана рулончик лейкопластыря.- Будете обматывать. Пока... не привыкнете.

Начисто отрезал, стало быть, мечты о белоснежных палатах, о слабой мольбе: <Сестрица, пи-ить!>

Итак, картошка, картошка, картошка. Первыми они должны прийти на кухню, последними уйти. Им выдали ночные пропуска. Это ненадолго их утешило: не каждому такие даются! В конце концов картошку тоже кто-то должен чистить.

Но каково это, если сводки звучат по радио одна страшнее другой: <После упорных боев наши войска оставили город...> Никогда ты не видела тот, оставленный город. Даже и название-то его услышала впервые. А отрываешь его от сердца с кровью, с болью.

Как скоро, впрочем, проходила боль! Даже теперь, задним числом, стыдно: быстро все забывалось в молодости. И опять доносился беззаботный смех из их закутка, именуемого <подсобкой>.

Вера Александровна, шеф-повар, наслушавшись тех глупостей, над которыми они помирали со смеху, говорила без упрека, скорее с завистью:

- Ну и дурь у вас в головах, девочки! Пыталась улыбнуться. Губы, бледные, некрасиво

вывернутые, кое-как подчинялись. А глаза, темные, широко поставленные, нет. Мужа, сына проводила на фронт в первые же дни. И - ни строчки от них. Не могли улыбаться глаза Веры Александровны. От этого улыбка была вымученной, страшной. Она пугала девчонок.

...Дождь мелкими беззвучными слезами тек по стеклам. Варвара Васильевна озабоченно выглянула в прихожую. Ну, конечно, складной Лидин зонтик висел на крючке.

Так, словно это была она сама, а не Лида, шагнула из теплого подъезда под мелкий, похожий на пыль дождик. И побежала, сжимаясь от сырости и холода.

...Вставать раньше мамы, даже раньше бабушки, бежать по беспросветно темным, пустым и гулким коридорам улиц - обратная сторона ночного пропуска.

Впрочем, по тем временам дождливое утро они считали благом: не прихватит в пути воздушная тревога. Варя боялась тревог. От унылого, надсадного воя сирен у нее сильными толчками начинало биться сердце. Хотелось нырнуть в спасительный мрак первого попавшегося подъезда. Нельзя нырнуть: завтрак раненым независимо ни от чего должен быть готов вовремя.

Шарили по небу ослепительные лучи прожекторов. Иногда хватали в перекрестье игрушечный, безобидный серебряный самолетик. Тогда яростно начинали бить зенитки. Варе казалось: оттуда, с высоты, ее видно на пустой улице, как на ладони. Любая бомба, с отвратительным воем оторвавшаяся от самолета,- в меня, в меня!..

От синего света прожекторов, временами ослеплявшего ее на улице, от игрушечного самолетика, от воющей бомбы не укроешься под зонтиком. Что чувствовала мама, представляя дочку-девчонку совсем одну, бегущую сквозь тьму, вой сирен и бомб".,.

Даже в самое темное утро островерхая крыша клиники госпитальной хирургии видна была издали. Черная на черном, она проявлялась, как снимок в ванночке, с каждым шагом становилась отчетливей. И облегченный вздох, когда она совсем рядом: <Все, все!> Сразу за клиникой нескладный куб кухни. Ненадежная в общем-то защита, но...

В то утро с таким же мелким дождем, какой вот сию минуту капельками оседает на Лидиной пушистой шапочке, на волосах ее, бровях и ресницах, возле госпитальной хирургии Варя увидела подводы. Целый обоз.

Привезли новых раненых, вот что это такое. Но... на подводах! От этого у нее стало сухо и горько во рту. Значит... значит, где же нынче линия фронта, если на подводах"

Устало отфыркивались во мраке лошади. Сухо щелкали по асфальту подковы. В -1езнакомых, в непривычных этих звуках - беда, беда!

- На подводах! Раненых привезли на подводах!

От истошного Вариного крика что-то такое... такое мелькнуло в глазах Веры Александровны. Галя уже чистила картошку - выронила нож. Он звякнул о бетонный пол. Поварихи застыли возле плит. Со злорадным шипением побежал суп через край гигантской кастрюли. Чадно запахло горелым мясом. В другое бы время Вера Александровна... Тогда она ничего не заметила - стыл ужас в ее широко поставленных глазах: <На подводах!>

Быть может, завтра или послезавтра диктор на всю страну объявит по радио: <Наши войска оставили...> И назовет и х город.

Единственный, кто не растерялся от Вариного сообщения,- Устин Данилович.:'

- Бабоньки, бабоньки,- попрекнул он.- Суп сбежал, котлеты горят. Милые мои бабоньки, раненых все равно кормить надо. Тем паче на подводах, под дождем ехали, остыли. Тем паче!

Он разогнал всех по местам. Сам остался в <подсобке>. Понимал, очевидно, что присутствие его, какого-никакого, но все же мужчины, больше всего нужно растерянным девчонкам.

Поползла наконец-таки с картошки кожура, и он заговорил неторопливо:

- Да-а, дуги гнуть - хи-итрое дело. Мальцом был - гнул. Знаю. Перетянешь - сломается. Недотянешь - вырвется, тебе же, неумейке, в лоб закатит. Важно, девоньки вы мои, вот что: вяз подходящий выбрать.

Как же, очень нужны им были его рассуждения о том, как гнуть дуги! Он гнул и гнул. Слова его будто обволакивали. В них постепенно появлялся какой-то потайной смысл.

- Не тот вяз, чтоб сломался! - сказал Устин Данилович наконец даже, кажется, с торжеством.- Не-ет, не тот! А что гнется... Гнется, но нет, шалишь, не ломается! Так-то вот, девоньки! Эко диво: на подводах.- Он сделал вид, что смеется: - Я тоже завтрак повезу на тюдводе. Ну и что" Словом, пока суд да дело, помой-ка, Варя, очистки - кобылу подкормлю. По всему видно, ей трудов ноне предстоит... А там, смотришь, доктор придет пробу снимать. Все обскажет...

Кухня важно именовалась <цехом питания>. В то утро цех ждал доктора Янишевского особенно нетерпеливо. Новая партия раненых-новые названия мест. Теперь уже, очевидно, совсем близких. Все равно: лучше знать, чем не знать!

Доктор порог не успел переступить, как к нему сбежались:

- Откуда раненые? Почему на подводах"

На первый вопрос он не ответил. Потер руки, словно успели они у него озябнуть за короткое путешествие от клиники до кухни. Сказал, глядя поверх голов:

- Дожди. Дороги развезло. Машины буксуют.

- А-а, что я говорил"! - воскликнул Устин Данилович.- Кобыла не забуксует, не-ет!

- Но...- начала было Вера Александровна. Доктор повел в ее сторону взглядом, и она не договорила.

Он в задумчивости еще раз потер руки, покачал головой:

- Большая партия раненых. Тяжелые. А... крови у нас мало. Будем терять... Глупо будем терять!

- Еще чего скажете! - прямо-таки грубо заорала Ада.- А мы на что" - И дернула рукав халата, обнажила сгиб у локтя.

- Да, да, а мы на что"! - воскликнули Варя и Галя.

- Спасибо! - сказал доктор, и голос его дрогнул.- Спасибо. Я знал... Спасибо!

Всех троих, их вызвали на сдачу крови сразу. Те сто шагов, что отделяли кухню от госпитальной хирургии, они проследовали величественно: идут доноры! Обладатели универсальной крови - первая группа <по Янскому>. С вполне приличным по военному времени процентом гемоглобина. Каждая даст дозу - четыреста пятьдесят кубиков крови-спасительницы. Пока проходили обследование, обогатились знаниями на сей счет. Дурехи, чего только не навоображали!

...Белая, залитая светом операционная.

Стол, на котором лежит раненый. Конечно, юноша. Прекрасный юноша. Бледен, как полотно: истек кровью. Глаза закрыты. Тень от ресниц лежит на щеках.

Рядом - второй стол. Для донора, для одной из них. Доктор Янишевский глуховатым из-под марлевой повязки голосом спросит заботливо:

- Не боишься? - Подбодрит: - Не бойся. Я тут - ничего не бойся.

Игла-ни чуточки это не больно!-войдет в вену на сгибе перетянутой жгутом руки. Доктор скажет: <Сожми кулачок, разожми. Поработай кулачком>.

Резиновыми тонкими трубками кровь-спасительница побежит из здоровой вены в больную. И бледный румянец проступит на щеках раненого. И синий, оживший взгляд полон будет благодарности за возвращение из небытия...

Романтично" Еще бы!

Их ждали разочарования. Первое: вместо белоснежных, шуршащих крахмалом халатов выдали, застиранные дожелта, мятые-перемятые матерчатые длинные чулки. Такие же рубашки - мужские, огромные, до колен. Накидки с прорезью для лица. Марлевые маски. Ох, какими они стали уродами!

Второе разочарование: приблизилась и осталась позади дверь с холодящей сердце табличкой: <Операционная>.

- Сидите тут,- сказала угрюмая, замученная нянька, которая завела их в коридор-тупик, темноватый, пропахший лекарствами.- Ждите, вызовут.

Варю позвали первой. От страха у нее не гнулись ноги, еле перелезла через низенький порог. Как ни волновалась, но оглянулась. И это операционная? Закуток без окон, похожий на их <подсобку>,- операционная?! Да, был в ней стол. При ближайшем рассмотрении он оказался каталкой, укрытой простыней. Рядом маленький столик с инструментами, банками-склянками.

Две женщины в таком же, как у Вари, мятом-перемятом облачении обошлись без вопросов и подбадриваний. Одна из них приказала:

- Ложись! - и махнула рукой в сторону каталки.

Нет ни доктора Янишевского, ни бледного, как полотно, прекрасного юноши. Никакой, словом, романтики: кровь твоя пойдет на консервацию, в запас, в прямоугольную, наглухо закрытую стеклянную банку с наклейкой: <Группа крови... Фамилия, имя, отчество, адрес...>

- Работай, работай кулаком!

Ни боли, ни слабости - никаких ощущений. Лежи, работай кулаком.

- Все!-Холодная, остро пахнущая ватка легла на то место, где входила в вену игла. В точности так же брали кровь для анализа.

- Слезай. Голова не кружится?

- Нет.

- Тогда иди. Посиди немножко в коридоре. Старайся пить побольше.

- Ну, что, Варя, что" - Ада смотрела на нее со страхом и любопытством.

- Н-ничего.

- Но что, что ты чувствовала?

- Н-ничего.

Обидно: ни-че-го! Они-то воображали: дать кровь - подвиг. От прямоугольной банки с темной, некрасивой кровью до подвига, как от Земли до Луны.

А между прочим, Устин Данилович был прав: гнулась дуга, но не ломалась. Добрый вяз на нее пошел. И не подъезжают больше к госпитальной хирургии подводы. По скрипучему снегу - адские стоят морозы! - раненых подвозят в машинах-фургонах с красными крестами.

Раз в месяц сдать кровь - будни. Сбегала-не в госпитальную даже хирургию, а на донорский пункт. Вернулась в <подсобку> - чисть картошку. Поглядывай, чтоб не просочилась кровь из проколотой вены. Как же, просочится она: вены молодые, крепкие. Донору выдается особая карточка на продукты с красной буквой <Д> на каждом талоне. По ней получше продукты, в первый день месяца отоваривайся хоть себе и полностью. Ну, деньги еще, которые ничего не стоят. Вот тебе, донор, и вся романтика! Кому пошла твоя кровь, помогла-ничего ты не знаешь.

То письмо-треугольник она вынула из ящика сама. Подивилась обратному адресу: полевая почта. Незнакомый почерк. От кого бы" Никто из ее сверстников еще не воевал.

<Здравзтвуте, Барбара Василевна! Вам пишет ле-тинант...- длинная заковыристая фамилия, которую Варя не без труда прочла по складам,- которому вы, Барбара Василевна, спасали жизн. Спосибо вам. Это ваш кров спасала мне жизн. Я нахожус в госпи-толе, поправлаюс. Спасиба вам! Мой родные все <под фрицом>. А хочетса написат кому писмо и получит от кого хоть пару слов. Напишитье пожалуете!>

Это ли не долгожданная романтика: письмо от человека, которого твоя кровь вернула к жизни! Все так и было, как ты воображала. Из высоко поднятой банки-теперь-то ты знаешь, как это делается! И пополз румянец по бледной щеке. И ожили глаза. И <напишите>!

Что написать" О чем? Отчетливо, будто были рядом, увиделись бугристые мешки картошки. <Дорогой товарищ лейтенант! Пишет вам кухонная рабочая...> Нет, немыслимо, невозможно!

К Аде - вот куда Варя тотчас полетела с письмом. Галя-тень, конечно, тоже оказалась там. При свете коптилки - два носа, уткнувшиеся в развернутый треугольник. Ага, позавидуйте, ага!

Ада обошлась без зависти. Она покатилась со смеху:

~- <Здрав-зтву-те>! Ну, попробуй напиши вот так?!

Что ей было до смысла письма. Она видела лишь нагромождение ошибок. Варя-то сгоряча их и не заметила.

- Барбара! - измывалась Ада. И - гнусаво, будто у нее дикий насморк: - Баря! Баренька! <Спосибо вам! Ваш кров спасала мне жизн>. Роскошно, бесподобно! <Напишитье пожалуете!>

Да, да, ошибки. Гора, груда, ворох ошибок. Но... Впервые за годы дружбы Варя обиделась на Аду:

- Ну, и что" Как мог, так и написал.

- О-о! - взвилась Ада.- Тогда пиши ответ. Сию же минуту: <Я тоже тружусь для нашей грядущей победы: чищу картошку!> И так далее. Главное, побольше восклицательных знаков. И - не забудь! - пару фраз насчет того, что вы теперь с ним родня по крови. Увидишь, что он тебе ответит!

Все те красивые и теплые слова, что слагались в уме Вари, пока бежала к Аде - в точности те же самые,- были просмеяны. И убиты. Наповал.

- С-слушай! - Ада дунула-свистнула, и челка ее взвилась.- А р-разыграть его! Непременно разыграть.

- Ты с ума сошла... Раненый...

- Но он же пишет, что поправляется. Суди сама: скучает, жаждет романтики. А ты ему... Нет, знаешь что" Ты прикинься старушкой. Ты ему такое... материнское письмо, а? Посмотрим, что он тогда ответит! Вообразил, поди, пр-рекрасную девушку. И вдруг... Как, Галя, а?

Конечно, Галя уже держалась за живот от смеха.

- Маму твою <за основу>, а, Варька? Шью, мол, маскхалаты. Они... как это... А, вот: <Укроют от подлого врага наших разведчиков>. Нет, наших доблестных разведчиков. Р-романтично, а?

Ада вырвала из тетрадки листок. Подмигнула. Жестом доктора Янишевского потерла руки. Карандаш полетел по бумаге.

Галя глянула через Адино плечо и скорчилась от смеха:

- Сынок! - почти прорыдала она.- Варька, у тебя сынок!

В общем, конечно, смешно. Хотя и... В пять минут Ада накатала <тр-рогательное, истинно материнское письмо>.

- Садись, Барбара, переписывай!

Если Ада что-то затеяла, от нее не отбояришься. Варя переписывала, думала: <Не отправлю. Дома сяду, подумаю - сама что-нибудь напишу. Это ни в коем случае не отправлю>.

Как же, не отправишь! Адка предусмотрела такой вариант. Отправилась провожать. Письмо у нее. Она сунула его в щель почтового ящика. Наверно, ящик был пустой - треугольник глухо щелкнул ребром об его жестяное дно.

Ах, ну что ты будешь делать!

Ответ пришел быстро. <Мама!>-так он начинался. Сквозь немыслимые, сквозь чудовищные ошибки и косноязычие - искренняя радость, что вот и ему кто-то написал. Опять бесконечные <спосибо>, <спасиба>.

В конце он просил фотографию. <Буду молиться ему как бог>.

Стыд, жаркий, невыносимый - вот что чувствовала Варя, читая письмо. Первое побуждение: тотчас написать правду, всю правду, вплоть до картошки.

- Ну, и дура! - Ада уничтожила побуждение в зародыше.- Такая может завязаться переписка! Т е-б е, дуреха, он так никогда не напишет. Тебе он начнет изливаться в <чюйствах>. Эт-таким языком, а, Галя? Все испортишь, дурища!

Что там: доводы показались убедительными. И полетело в госпиталь еще одно <материнское> письмо.

С маленькой маминой фотографией.

И ответ: <Какой мылый, какой добрый ваш лицо. Честный слов: вы похож на мой далекий мама!>

Это письмо, кажется, смутило и Аду. Впрочем ненадолго.

- Входи в роль, Барбара Василевна! - посоветовала она бесшабашно.- Никуда не денешься. Сожгла за собой мосты!

Да, одно оставалось: войти в роль. Не так уж и трудно, оказывается. Во всяком случае, не смешно. Может, потому, что в каждой женщине, даже в самой юной, природой заложено материнское начало...

Вера Александровна, которой очередное письмо лейтенанта с трудно произносимой фамилией попалось в руки, с пристрастием допросила девчонок. Вздохнула:

- Дурь, какая дурь у вас в головах, девочки!

Сирень неистово цвела в ту весну наперекор войне, потерям, голоду. Каждый клочок земли горожане вскапывали под картошку. На кусты сирени, лезущие в окна их старенького домишки, у мамы с бабушкой рука не поднялась.

Варя приносила с кухни <глазки> - ростки картошки с крохотными кусочками вялой плоти. К приходу Вари бабушка на месте былых клумб и палисадника готовила мягкую грядку. Они сажали <глаз-ки> вдвоем в тот вечер: маме срочно надо было закончить партию маскхалатов. Теперь зеленых, похожих на моховое болото.

За зиму настыли углы в их коммунальной квартире. С наступлением тепла входная дверь целыми днями была распахнута.

Варя с бабушкой закончили посадку <глазков>. Руки вымыть не успели - сию минуту черная, хрипло каркающая тарелка репродуктора должна обрадовать их сводкой об успехах весеннего наступления наших войск. В ожидании сводки и мама остановила бег швейной машинки.

Они все трое насторожились, услышав в прихожей мужские шаги. Еще бы они их не отличили, давно забытые мужские шаги! Мужской голос негромко сказал что-то - на кухне, кажется. Соседка ответила. Опять шаги. Стук в дверь.

- Войдите! - отчаянно зазвеневшим голосом закричала мама: гость-мужчина мог принести весть добрую - о папе, о брате. Но мог и недобрую: от них давно нет писем...

Гость вошел, поздоровался:

- Добрый вечер!

Нет, нет, с таким лицом - открытым, смущенно улыбающимся - он не мог быть вестником недоброго! Конечно же, он от папы или от брата: военный. Шинель-скатка через плечо, медаль <За отвагу> на гимнастерке. Традиционный, полупустой вещмешок.

Высокий, широкоплечий, гость словно потеснил мебель в их комнатушке. Скользнул взглядом по Варе, по бабушке. Увидел маму, и глаза его, просвеченные бьющим через ветки сирени солнцем, засияли.

- Вы...- не отрывая взгляда от мамы, начал он.- Вы... Вы есть Варвара Василевна"- Он шагнул к маме и протянул руки - обе сразу.

- Нет!-Мама пожала плечами.- Варвара... Васильевна- вот.- Повела рукой в сторону Вари.

Гость глянул на Варю. Удивился. Сошлись в одну линию широкие, темные брови. Руки, что рванулись было к маме, разошлись в стороны - в недоумении.

- Но...- начал он и умолк. И - мгновенный насмешливый блеск глаз. Потом как приказ: - Выйдемте, Варвара... хм... Василевна!

Через прихожую, мимо кухни - соседка пялилась, разинув рот,- он вывел Варю на крыльцо. Гроздь сирени мазнула его по лицу, и он погладил ее и понюхал. Отпустил, полюбовался. Варя топталась сзади.

Он стремительно обернулся.

- Вы, Варвара... хм...

- Не Варвара, а Варвара,- поправила она сердясь, ибо в искаженном своем имени усмотрела насмешку.

- А, да... Пусть - Вар-ва-ра. Я...- На одном дыхании, легко и привычно он выговорил длинную, трудно произносимую фамилию. Ту, что Варя никогда не умела наизусть написать на сложенном в треугольник листке письма.

Пойди вспомни, что чувствовала Варвара... хм... Васильевна в ту минуту! Остолбенела? Пожалуй. И онемела.

- Не стыдно, Вар-ва-ра... хм... Василевна...- Начал он. Укор в голосе, смех в глазах.- Не стыдно морочить галву... простите... го-ло-ву фронтовику? Это вы... вы давал кров"

- Я...

- Как это будет по-русску? - У него был сильный, певучий акцент, он тянул все гласные:-А... приятный разо-чаро-вания. Так? - И он протянул Варе обе руки - так же, как вот только что протягивал маме.

Она не могла протянуть свои, все перепачканные присохшей землей. Она сжала пальцы в кулаки, пыталась спрятать их и не знала, куда. Он шагнул, почти насильно оторвал от груди Варины руки. Сжал их в горячих ладонях. И поцеловал с почтительной нежностью - одну руку, другую.

- Спасибо, спасибо. Ваш кров есть мой жизн. Бла-го-дарю!

Не отпуская Вариных рук, он подвел ее к низенькой, вросшей в землю скамейке, усадил. И сам сел. Разглядывал ее в упор, в усмешке подрагивали уголки губ.

- Мамочка, а"-Откинув голову, он рассмеялся.- Я-то думай... или как? Думал" Да? Почему такой... такой волнений в крови" Юный кров получал, вот почему.- И он засмеялся.

- Простите меня, Гунар! - выговорила наконец Варя в паузе между приступами его неудержимого смеха.

- Не <Гунар>, бет... но <Гунар> - так есть правильно по-латышску.

- Простите меня, Гунар! - послушно поправилась она.

- Не <простите>, бет... но... Как будет по-русску... на <ты>?

- Прости...

- А, да, да! Что, прощай, мой дорогой мамочка? Это... это... такой велыко-леп-ный неправда!

Ты думал тогда, Гунар, о том, что мне шестнадцать лет" Быть может, считал меня ребенком? Ничуть не бывало! Ты увел меня в парк. Ты смеялся, выяснив, что я не умею целоваться. Учил: <Вот так надо губы, мой маленький, мой родной мамочка!>

...А потом, через три года, в мае сорок пятого Гунар снова нашел Варю... Была Победа, Любовь, Счастье. Потом долго ждали ребенка... И, наконец, когда уже перестали надеяться, появилась Лида...

...Варвара Васильевна дочистила последнюю картошку. Вымыла руки, придирчиво их осмотрела. Некрасивые руки, грубые. Те тонны и тонны картошки, что перечистила за войну в <подсобке> госпиталя, оставили неизгладимый след.

Ну и что" Все равно Гунар любил целовать их. Быть может, именно за те, за прошлые труды...

...Само собой, он и ухом не повел, когда она вошла в комнату: его любимец Якушев опять рвался к воротам <Динамо>.

Она села на ручку кресла, разворошила его волосы. Неважно, что они поредели, поседели: все равно - самый любимый человек.

- Помнишь, ты хохотал на скамейке, под сиренью, помнишь" Вот тогда я и влюбилась в тебя. На всю жизнь. А мне было шестнадцать лет...

- Да-да.- Кажется, он перестал следить за рывками своего Якушева.- Да. Ну, и что"

- А то, Гунар: мама ни-ког-да не говорила мне, что это дурь!

г. Рига.

<

Ирина РАКША

ОБРУЧЕНИЕ С

ДОРОГОЙ

Щ

МОЛОДЕЖЬ

и ,

ПЯТИЛЕТКА

c

ривет из солнечной Киргизии! С чистосердечным комсомольским приветом - Сыдыгалиева Светлана.

Из газет, из журналов, по радио я многое узнала о строительстве БАМа, узнала, что там работает много молодежи, в основном веселые, энергичные люди. И вот решила написать вам, чтобы вы рассказали, чтобы написали в своем ответном письме о лучших комсомольцах стройки и, если можно, прислали бы их фотографии. Думаю, что вы ответите на мое письмо, хотя у вас, наверное, почти нет свободного времени. А теперь до свидания. Желаю вам крепкого здоровья и больших успехов в строительстве БАМа>.

Я переворачиваю линованную страничку письма Светланы, подшитого вместе с сотнями других в пухлую папку, и читаю письмо следующее:

<Здравствуйте! Я Давликанов Борис Алексеевич. Мне. 19 лет. В комсомоле - с J969 года. Живу в городе Орске, на Урале. Обращаюсь к вам с просьбой. Я хочу строить магистраль, даже не хочу, а должен строить. Я ходил в наш райком комсомола, но путевок там нет. Специальностей у меня много. Я работал автослесарем, закончил ПТУ, а теперь на механическом заводе работаю столяром-станочником. Я вас прошу - пришлите, пожалуйста, путевку! Или дайте вызов, чтобы я мог приехать к вам и работать не покладая рук на ударной комсомольской стройке важного значения. Давликанов>.

В папку подшиты конверты и письма, и на каждом <входной> номер. Вот опять письмо <авиа>: <Амурская область, пос. Тындинский, управление <БАМ-стройпуть>, в комитет ВЛКСМ>.

Я сижу за столом в маленькой комнате комитета ВЛКСМ управления <БАМстройпуть>. За окном оранжевые сопки, покрытые, как ковром, осенней тайгой, щитовые дома поселка Тындинский и меж ними - пушистые желтые лиственницы. В комнате тихо, я одна. Лишь порой звонит телефон, и, в очередной раз подняв трубку, я отвечаю: <Секретарь комитета и его помощник с утра уехали в мостоотряд на 67-й километр. Да... проводить собрание. Когда будут" Не знаю. Возможно, к вечеру. Как с транспортом, как с погодой...> Кладу трубку и почему-то вспоминаю строчку из письма Светланы Сыдыгалие-вой из Киргизии: <Думаю, что вы ответите на мое письмо, хотя у вас, наверное, почти нет свободного времени>.

На строительстве магистрали я почти уже месяц и заметила, что даже в эту формулировку <свободное время> здесь вкладывается совсем иное понятие. В свободное время комсомольцы стройпоездов приводят в порядок свой клуб <Юность>, в свободное время Иван Овсяник ремонтирует свой гусеничный вездеход, свою многотонную <ласточку>, в свободное время девушки из школы отделочников Рая Кузьмина и Валя Карогодова вместе с подругами штукатурят и белят свое общежитие. Приметы времени, ритмичный пульс работы здесь - в каждом дне, в каждом часе.

Если вы увидите в своем городе или поселке строящийся пятиэтажный кирпичный дом с неброским орнаментом из красного кирпича над окнами каждого этажа, то вряд ли остановитесь перед ним. И не такие стройки видали! И этот дом, как дом. Ничего особенного, такой же, как миллионы домов, построенных повсюду в нашей стране. Но этот самый дом здесь, в поселке Тындинском на БАМе, освещенный лучами красного, заходящего за сопки солнца, казался необычайно сияющим и прекрасным. Он торжественно возвышался своими кирпичными стенами над времянками деревянного поселка и в отличие от них был уже постоянным, первым из всех тех будущих, которые поднимутся здесь, на вечной мерзлоте, через год, два, через пять и десять лет и увидят будущее Тынды. Они обгонят этот дом и ростом и статью (уже есть прекрасный проект многоэтажной застройки поселка Тындин-ский). Они образуют новые многоэтажные улицы, площади, комплексы, и, может быть, этот первый кирпичный дом затеряется среди них. Но все это будет, будет, а пока что он первенец, чистый и розовый, и глядит на белый свет большими, еще не застекленными окнами.

Я поднимаюсь по перекрытиям уже готовых этажей .все выше и выше. Дом этот - общежитие для строителей БАМа. Вот будущие коридоры, вот кухня, вот комнаты - на полу цемент, осколки кирпича, и пахнет здесь как-то особенно - новостройкой и хвойной смолистой тайгой. Вот третий этаж, вот четвертый- стены обрываются неровным краем, и я оказываюсь на строительной площадке.

Дом строит бригада Щербакова. Кирпич за кирпичом проворно ложится в стену, и неровная тень от стрелы подъемного крана медленно ползет по площадке. Да, обычная стройка, обычная работа. Но стоит подойти к краю площадки и поглядеть сверху вокруг, как сразу же понимаешь' всю необычность, всю значительность и уникальность происходящего. Пройдет какое-то время, и вот отсюда, из Тынды, во все четыре стороны света БАМ прорастет железнодорожными ветками. Он широко раскинет их, точно руки, на запад, к Чаре, и на восток, к реке Зее, на юг, к станции БАМ, и к северу, к Беркакиту, к знаменитым месторождениям руды и угля.

- Вот тогда и превратится наша Тында в неузнаваемый город,- сказал мне первый секретарь райкома партии Алексей Максимович Софронов.-Будет здесь железнодорожный узел, пожалуй, побольше, чем Москва-Сортировочная. Будет прекрасный вокзал. Пути только на станции будут протяженностью в 120 километров. Ну, и, конечно, с одного пульта будет управляться движение по всему участку БАМ-Тында. А о городе что ж и говорить - проект застройки уже имеем. Театр, школы, больница...

А пока...

<Майна!.. Вира!..>-слышатся за моей спиной команды, ползет стрела крана, и медленно, очень медленно, но непрестанно растут стены этого первого дома будущего. А вокруг на сотни километров простираются молчаливые сопки, покрытые по-осеннему пестрой нарядной тайгой, небольшая речушка с болотистыми берегами .словно нехотя уплывает вдаль, а на ее берегу, яа вечной мерзлоте, на топях, раскинулся этот поселок. Вон жилые стандартные домики, вон управление <БАМстройпуть>, вон школа отделочников, а чуть в стороне возвышается театр. Да, да, театр. Так и оказала мне девушка-штукатур в измазанной раствором спецовке, когда я остановилась перед деревянным строением, аккуратно .и даже красиво обшитым шифером. Над фасадом его блестели нарядные буквы, каждая размером с метр: <Юность>. Театр <Юность>! Это, конечно, здорово, хотя это, разумеется, не театр, а скорее клуб и театр, вместе взятые. Но какое имеет значение, как назвать. Главное, что он уже есть, что он существует и по вечерам открывает свои дощатые, в жел-. тую реечку двери, и строители, <бамовцы>, идут на встречу с искусством. Недавно здесь выступала с шефским концертом Галина Ненашева, были актеры Томского театра, Московская филармония, ансамбль с Украины, выступали писатели.

- Балуют нас вниманием, не обходят, обижаться никак не приходится,-говорит начальник управления <БАМстройпуть> Валентин Иннокентьевич Мак-ровицкий.-Только вот принять актеров мы пока не можем как следует, то в вагончики селим, то в общежития.- Он развел руками.- Гостиницы, извините, пока что нет. Вот этот кирпичный дом, что бригада Щербакова строит, пока первый, скоро будет второй, тоже жилой, потом магазин закончат. К зиме ладо народ в тепло устраивать. Торопимся...

Он сидит в своем кабинете, пахнущем свежей древесной смолой, в одноэтажном щитовом бараке управления. На столе то и дело звонят телефоны. Макравицкий отвечает, сам спрашивает. А за окном кабинета стена лиственничной тайги, и еще виден неподалеку плакат, на который я обращаю внимание уже не впервые.

Этот большой щитовой плакат увидит каждый, кто пройдет или проедет по главной улице Тынды. Он стоит у насыпной дороги, врытый в вечную мерзлоту. Вокруг него еще растет по кочкам брусника, и красные ягоды ярко рдеют во мху, в увядшей осенней траве. Плакат обращен к дороге, к водителю каждого самосвала, каждого вездехода, едущего мимо, обращен к каждому монтажнику и штукатуру и вообще к каждому проходящему мимо. <Товарищ! - словно громко звучит над тайгой.- Что ты сделал для открытия рабочего движения поездов до 132-го километра?>

И рядом, как ответ, на фоне пожелтевшей тайги читаешь слова другого плаката: <Сегодня укладка железнодорожного пути идет на 78-м километре!> Потом цифру меняют на <79> и так далее '. Но как же дорого даются эти километры, когда вязнет техника, срабатываются моторы, <летят> гусеницы! Ведь это километры по болотам, по вечной мерзлоте, где сразу под покровом мха даже летом температура почвы -2, -3 градуса, где только стоит нарушить термоизоляционный моховын покров, сорвать гусеницами вездеходов кочарники, как начинается таяние льда, провалы грунтов, бесконечное необратимое оседание лочвы.

- Мерзлота вообще очень коварна. С ней все время приходится быть начеку,- говорит Макровиц-кий.- Порой попадаются линзы льда. То провалы образуются, то выпучивания. Вообще проблем с мерзлотой очень много, а строить нам надо уже теперь без просчетов, потому что каждый просчет сегодня обернется ненужной затратой в будущем. Конечно, практики такого строительства железных дорог вообще еще нет. Наш БАМ в этом смысле-уникальная стройка. И, пожалуй, самая трудная. Мы тут в полном смысле первопроходцы. Такой огромный объем работ, и такие сжатые сроки - ведь предстоит сдать дорогу к 1982 году...

И опять звонит телефон, Макровицкий отвечает, сам куда-то звонит, требует:

- Нужны трубы для теплотрассы... Запускаем три новых котельных в Аносовокой и здесь. Люди должны быть в тепле... Отсыпка полотна идет пока плохо. Для земляных работ на 105-м и 125-м километрах не хватает техники... Ждем буровую технику для скважин больших диаметров... На днях при* бывает новый отряд строителей. С постелями пока обойдемся, отгружайте вагончики... Автобаза".,. Завтра к нам прилетают артисты из Хабаровска. Какой автобус даете".,. Нет, не уместятся, красный давайте...

Я интересуюсь:

1 В мае дорога подошла к Тынде.

На снимках: молодые строители БАМа. Внизу - укладка пути на 77-м километре

трассы БАМ - Тында.

Фото Георгия РОЗОВА

- Ну, а первая, самая первая забота у вас сейчас какая?

Он встает, надевает пальто, чтобы ехать на дальний объект, говорит уверенно:

- Я ведь давний строитель, с опытом, и скажу: первая забота - она всегда у нас одна - о людях. Тогда и дело двигаться будет.

Мы вышли из управления.

- И не только, чтобы тепло и сыто,-продолжал он на ходу.-Вот ведь и актеров приглашаем, и <Юность> построили, а все для того, чтобы строитель <е чувствовал себя здесь, как в медвежьем углу, не ощущал отрыва от культуры, цивилизации.- Он обвел взглядом новый кирпичный дом общежития, а рукою повел налево.-Видите, это вечерняя школа, а это школа отделочников,- и усмехнулся:- В общем, строитель пошел теперь грамотный, молодежь самостоятельная, подкованная. 200 человек у нас в вузах и техникумах учатся, а еще больше здесь, в школе рабочей молодежи...

Из ближнего домика, из школы отделочников выбегают по звонку девушки в нарядных курточках, пальто, туфельках. И стрижки модные. И все приехали сюда - кто по путевке, кто сам - из разных концов страны.

А вот Рая Кузьмина и Валя Карогодова приехали вместе из Темиртау, где работали в одном цехе токарями. Их там любовно звали <цыплятами> "- обе молоденькие, светловолосые.

Честно говоря, они приехали на БАМ без путевки. Ожидали совсем другого. Хотелось, конечно, работать по специальности. Но сперва БАМу нужны были разнорабочие - и они работали. Теперь стали нужны отделочницы - уже есть что отделывать,- и они пошли учиться.

- Ой, да у нас тут такая красота теперь!-сияет улыбкой простодушное Валино личико.-В это лето уже туфли надели, а то и не доставали из чемоданов. Сапоги в грязи вязли. И все гравий, гравий, гравий возили. Топь забивали. На танцы или в кино тоже все в сапогах. Да и кино-то раз в неделю было.

Рая перебивает серьезно:

- А улицы, видите, все идут ровненько, как в Ленинграде. Так специально и строили.

Девушки говорят легко и живо, и на пальцах у них я замечаю и дорогие колечки и яркий маникюр. И думаю, что несведущему, стороннему человеку может показаться даже, что ничего сложного в их жизни нет, все, мол, легко и просто. Давно минуло трудное время первых пятилеток, войны, послевоенной разрухи. Теперь, мол, им, конечно, легко и просто...

А они замечают мой взгляд, вдруг смущаются, исподтишка переглядываются, прячут руки. Рая объясняет:

- А что... маникюр. Покрасуемся, пока на занятиях,-и вздыхает:-Потом уж нам, малярам и штукатурам, его не видать.

Мне хочется сказать им: <Красуйтесь, девочки, красуйтесь, милые. Это ваше, ваше красивое, молодое время...>

Громко звенит в школе звонок, и они, стуча по лестнице каблучками, спешат на занятия и исчезают в дверях.

...Бригада Щербакова еще продолжала работать, когда в темном небе над строчкой вспыхнул свет прожектора. Над тайгой и поселком низко висела красная ущербная луня. И только черные контуры сопок выделялись на темном небе. А недостроенный дом, освещенный прожекторами, сиял в ночи торжественно и нарядно.

Я стою в будущей комнате общежития. Вот здесь будет окно, здесь дверь, на двери будет номер, а в комнате - кровати, стол, шкаф, полки, а главное, ее новые обитатели.

Строители работают размеренно, несуетливо. Вот бригадир Щербаков. Он откладывает мастерок, закуривает и, заслонившись от света рукой, говорит не спеша:

- Столько писем, знаете, идет к нам в бригады, со всего Союза. И в бригады к Веприцкому, к Королеву, к Мучицыву, но особенно в комитет комсомола. Все рвутся к нам. Только надо сразу сказать, что палаточной-то романтики, как раньше бывало, у нас теперь нет. Лишние трудности - они ведь мешают только и зря человека выматывают. У нас стройка сейчас в другом регистре идет. Большая техника! хорошее образование. И строители нам нужны постоянные, профессиональные. Чтоб не было этого <приехал-уехал>. Зимой мороз, он, конечно, жмет, аж стекла лопаются; а летом, конечно, жара, мошка, гнус лицо залепляет, дышать не дает. Но это уж дело пятое. Мы работаем на совесть, как для себя. Да оно так и есть, тут все везде - для себя.

- Иной раз вот так подумаешь,- продолжает сн,- пройдут годы, понастроим мы тут всего и дорогу, ясно, построим, молодость ей отдадим. А однажды вот сядешь в вагон, к окошечку, и поедешь, ну, на курорт, например. Покатишь по своей же дороге мимо этих вот наших домов. Вот когда на душе праздник будет!

Он засмеялся и надел жесткие, задубевшие рабочие рукавицы, взял мастерок.

Да, во все четыре стороны света раскинутся от Тынды железнодорожные ветки Байкало-Амурской магистрали. Но главная из них - Большой БАМ, который потянется на восток, к Зее, и дальше - к Тихому океану.

Уже второй час наш вертолет летит над этой восточной трассой, над будущей магистралью. Летит в головную партию изыскателей - к Баулину. Рядом со мной в брезентовой <энцефалитке>, в низко натянутой кепке и высоких резиновых сапогах сидит, прильнув к стеклу иллюминатора, Александр Алексеевич Побожий, старейший изыскатель железных дорог, начальник Зейской экспедиции. В его экспедиции семь партий, Баулинская - самая отдаленная.

- Мы с Петром Баулиным во время войны Сталинградскую рокаду строили, на Байконуре работали, я его хорошо знаю,- объясняет Побожий.- Потому и дал ему здесь самый трудный участок...

На борту вертолета, кроме нас, <живого> груза,- ящики с продовольствием: картошкой, консервами; запчасти для вездеходов, железные бочки с горючим. И среди всего этого сияет белизной картонная коробка в нарядных бантах, обернутая хрустящей прозрачной бумагой, коробка с надписью "- <Поздравляем!>. Она стоит на бочке с горючим, торжественно возвышаясь над всем этим деловым и суровым грузом, точно понимая свое особое назначение.

А внизу, под бортом вертолета, простирается великолепие тайги, уже осенней, желтеющей, с красными пятнами полей голубики, бурыми извилистыми лентами рек, белым туманом меж сопок. Слева по горизонту тянется в сизой дымке Становой хребет, и на сотни километров вокруг - ни жилья, ни дымка.

- Пока одни звериные тропы. А ведь будет через каждые тридцать-пятьдесят километров станция или разъезд. А знаете, сколько рек пересечет магистраль" -? И начинает перечислять: - Лена, Кирен-га, Олекма, Нюкжа, Зея, Селемджа, Бурея (я ве успеваю записывать)...-А прочих речек более трех тысяч. Одни мосты протянутся на тридцать один километр. Только Северо-Муйский тоннель будет длиной в пятнадцать километров... Я изыскивал много дорог. Во время войны, до и после, но это в моей жизни, пожалуй, самая трудная трасса.

Я понимаю всю ответственность этих слов. За спиной этого человека - четыре десятилетия изысканий по всей стране. Опыт работы на Дальнем Востоке, на Севере, в Средней Азии и Сибири. Долгий путь от рабочего до начальника экспедиции. И все-таки- <это самая трудная трасса>.

Вертолет минует перевал за перевалом. И Побо-жий, глядя в иллюминатор на, вроде бы однообразное чередование сопок и марей, безошибочно определяет:

- Пошел участок Баулина. Видите колеи" Следы от гусениц вездеходов. Эту трассу они уже <привязали> к местности. Уже сдают строителям карты будущего пути.

Сверху на красных полях болот видны черные, словно линованные, нити дорог. Их множество. Они тянутся то параллельно, то пересекая друг друга.

Побожий поясняет:

- Одной дорогой здесь ездить нельзя: мерзлота оттает, и образуются трясина, провалы. Да и земляное полотно отсыпать лучше, конечно, зимой, чтоб мерзлоту не беспокоить... А вот и Десс.

Сверху Десс невозможно отличить от множества других речек, но на его берегу сквозь кроны сосен уже различим крохотный палаточный городок, дымок жилья.

Вертолет на мгновение зависает и вертикально опускается вниз. Плывет навстречу вершина сопки. Тень вертолета качается на каменистой отмели.

- Ну, вот, приехали,- спускается из кабины второй пилот.-Разгрузимся - ив другую партию, к Скорнякову. Верно я говорю, Александр Алексеевич?

- К сожалению, верно. Дольше побыть мне тут некогда.-Побожий снимает с бочки белую коробку.-Заказ это. Свадебный наряд,-и улыбается:- Здесь сегодня особое торжество.

...Вертолет встречают шумно, весело, все же - с <Большой земли>. Говорят, перебивая друг друга. Спрашивают - отвечают. Возле ног, повизгивая, вертятся собаки. Люди выгружают продукты, мешки с почтой, бочки. Петр Степанович Баулин, голубоглазый, высокий, с обветренным, загорелым лицом, приветливо здоровается и, поправив на голове берет, осторожно принимает из рук Побожия коробку. Она торжественно передается из рук в руки, плывет над головами и, наконец, оказывается у беловолосой, высокой девушки в неуклюжей брезентовой робе, в больших сапогах. Все глядят на нее, шутливо разводят руками: <Ну, Наталья!.. Нет слов!>. Она смущается и, хлопая сапогами, быстро уходит по косогору к палаткам.

- Вы в редкий день к нам попали,-говорит Баулин.- Сегодня у нас и праздник и выходной -по случаю непогоды. А завтра снова на трассу.

...На берегу реки топится банька. Под навесом открытой кухни пышет печь, досыта накормленная желтыми чурками, и повариха Мария Павловна Ушакова, или попросту тетя Маша, с разгоряченным лицом колдует над мисками и котлами, покрикивает на добровольных помощников - техников-изыскателей Галю Юдину и Надю Болтунову. Девушки месят тесто, пекут пончики, пирожки с грибами. А в стороне, у стен их палаток, стоят, отдыхают бело-красные рейки топографов, исцарапанные, видавшие виды, побывавшие в непроходимых чащах, на марях и на болотах.

В палатке у девушек теодолиты и нивелиры тоже лежат в чехлах, отдыхают. На столе вместо цветов красные листья и гроздья рябины. По стенам - кальки, чертежи, схемы трассы. Геофизик Бэллочка Шах-базян, чернобровая, большеглазая, поудобнее устроившись на койке, подшивает платье в вечеру, а рядом груда мужских рубашек - к какой пуговицу пришить, какую погладить. На празднике все должны быть нарядными.

- Вы от мошки не отмахивайтесь,- советует она.- И мази тут не помогут. Мне на трассе сперва без привычки тоже трудно было. Все лицо облепит, вздохнуть поглубже боишься. И сама от пота вся мокрая: тут кислородная недостаточность. А сейчас уже ничего. Привыкла. Приедешь с работы, клещей оберешь у костра, поешь и еще в волейбол дотемна играешь.

Она прикидывает на рабочую куртку легкое синее платьице - вроде все хорошо. Добавляет:

- Мы проектируем на магистрали станцию Пономареве Был такой изыскатель, начальник партии Пономарев. От энцефалита погиб

Я оглядываю просторную палатку, восемь коек, застланных меховыми спальными мешками и стоящих на деревянном настиле.

"- А где же все остальные?

- Одни девочки за грибами ушли, другие гладятся, а Галя с Надей готовят, накрывают столы. Сегодня ведь свадьба Наташи Шестиряковой, нашего техника-изыскателя, и Саши Александрова из группы геологов. Они здесь в партии встретились. У нас ведь партия комплексная. И гидрометристы, и геологи, и геофизики - все тут.

...Старший инженер Вадим Николаевич Судариков сказал мне:

- Обычно первопроходцами принято называть геологов. Но у нас в изыскательских партиях геологи идут последними, уже по <привязанной> к местности трассе. Бурят по 4-5 скважин в день. Определяют характер грунтов. Особенно там, где будут мосты и другие искусственные сооружения. Намечают карьеры стройматериалов, водоснабжение. У нас этим как раз Ваня Шитов занимается и жена его - Лиля, а жених Наташи - Саша - им помогает, бурит.

В избушке Вадима Николаевича жарко топится чугунная печка, на бревенчатых стенах и на рабочем столе - чертежи профилей, исчерченные рулоны миллиметровки, карты аэрофотосъемки. Керосиновая лампочка на подоконнике, готовальня, линейки, лекала. А хозяин, закатав по локоть рукава клетчатой ковбойки, стряпает у плиты редкое угощение - вареники с голубикой.

- Наташа у нас безотказный работник. Теперь уже инженерно-технический, ИТР. И материал обработать может и вычертить. И пикеты бьет и биссектрису вынесет. А ведь реечвицей была.- Один за другим он бросает вареники в кипяток.- Ну, кажется, что сложного поставить на землю рейку и ровно ее держать" А ведь стоит ее качнуть, чуть накренить, и неизбежна ошибка, новая нивелировка всего отрезка. А кочки на трассе по пояс, и как живые качаются. Марь вся <дышит>. Мошка, гнус и жарко, а раздеться нельзя. Смотрю в нивелир, а она, родимая, стоит- не шелохнется...

Открыв дверцу, он подкидывает в печку дров.

- И тонула она у нас. При переправе весной лпдка <а Дессе перевернулась, а вода ледяная, бешеная. Ничего, Саша, жених, ее вытащил. Он у нас тоже второй сезон. По комсомольской путевке со Ставрополья. На днях они в Тынду летали, в загс. Теперь и она Александрова. Палатку им выделили персональную - их первый семейный дом. А на свадьбу самовар хотим подарить. Водитель Иван Овсяник и бурмастер Виноградов поехали за ним в соседнюю партию на вездеходе.

...Дрожа и ревя от напряжения, гусеничный вездеход шел с того берега через реку по переправе. Заглушая рев мотора, неслись и бурлили на перекате темные струи. А в кузове в обнимку с сияющим <золотым> самоваром стоял бородатый бурмастер Гриша Виноградов и улыбался.

Эту картину я увидела из окна избушки Баулина. Над этой избушкой на вершинах сосен - антенны. А внутри, между двух топчанов, затянутых марлей от мошкары, на самом почетном месте - рация, единственная и основная связь партии с внешним миром. Потрескивает огонь в печи, пищит морзянка, и седой радист Николай Васильевич Зенин, давний спутник Баулина по работам в партиях, ведет обычный сеанс связи с экспедицией, передает необходимую информацию, телеграммы.

- Приехали мы сюда весной,- вполголоса говорит Баулин.- Вот Николай Васильевич, Саша Скоры-нин, Саша Душин и остальные. По снегам пробивались из Тынды на вездеходах. Первым делом поставили три этих домика, баньку сложили, окопались немного. И забили наш первый пикет, первый колышек на речке Олонгро, на 175-м километре, с того и начали. А завтра последний забьем, на 225-м.

Он усмехается.

- А между ними чего только не было! И в половодье нас заливало, и без продуктов сидели в непогоду: здесь снабжение только по воздуху. Бывало, и техника выходила из строя. Всякое бывало. Иной раз вечером сядешь над картой и думаешь, как дальше дорогу трассировать" Где лучше <привязать> станцию? Из десятков возможных вариантов надо выбрать один, самый удобный, самый дешевый, чтобы меньше кривых, меньше износа рельсов, меньше земляных работ.- Он снова улыбается.- Вроде задачки: <Поезд вышел из пункта <А> в пункт <Б>, только с рядом неизвестных.

- В общем, аналитическая геометрия,- добавляет радист Николай Васильевич Зенин.-- И, конечно, плюс творчество.- Он уже выключил рацию и теперь примерял пиджак, чтобы быть понаряднее. Расчесывал совершенно седую, белую бороду.

лует. <Совет да любовь>,- красуется в <красном> углу плакат.

Кто-то включает магнитофон. Рассаживаются шумно, под музыку. И в центре стола среди яств и бутылок, среди всего великолепия таежной кухни сияет праздничный самовар. Но вот уже в кружки налито, и в наступившей торжественной тишине встает Петр Степанович Баулин.

- Дорогие мои! - И слышно, как шумит на перекате река, как кричит в тайге птица.- Дорогие мои молодые!-Он смотрит на молодых, оглядывает лица ребят.- Нам, старикам-изыскателям, есть чем гордиться. Мы проложили дорогу Комсомольск-на-Амуре - Совгавань, в 132 дня возвели под Сталинградом волжскую рокаду взамен дороги, захваченной гитлеровцами, мы построили Байконур. Но есть у нас и еще одна гордость. Это гордость за вас, наше новое поколение. Завтра мы забиваем последний пикет. Говоря языком изыскателей, мы <привязались> к местности. И сегодня у нас не просто свадьба двух молодых людей, Наташи и Саши. Вы положили начало дороге и обручились с ней. А она обручила вас. Будьте верны друг другу!.. Горько!..

И грянула свадьба. Фарами вездеходов осветили площадку перед столовой, плясали лезгинку, казачка, барыню. Зажгли факелы, фотографировали молодых. И живой, веселый свет пламени долго плясал на темных волнах реки. И все неслось над тайгой:

Широкой этой свадьбе было места мало. И неба было мало и земли...

Музыка в лагере еще не затихла, еще перебира- лись струны гитары, а у воды остановилась рядом со мной утомленная за день невеста. Одну за другой она тихо кидала в реку круглую гальку.

- Знаете, - говорила задумчиво. - Я как-то на трассе краской нумеровала пикеты. Вокруг кулички бегают, марь, тишина, а ты думаешь: а ведь тут вагоны когда-нибудь застучат.

У палаток уже хватились: где невеста? Далеко был слышен голос: <Наташа!> А она продолжала тихо:

- Мы отсюда дальше уйдем, на Зею. Быть первыми - это и грустно и радостно. Видите на том берегу скалу? Каменный прижим? Напишем на нем: <Привет строителям от изыскателей!> Это мой Саша придумал!

БАМ - Москва.

...Небо еще светло, но уже расцвела над тайгой луна. И идут под вековыми соснами вдоль берега Десса, вдоль палаточной улицы молодые. Он и она. Белые туфельки осторожно ступают по хвое и гальке, белое платье и лента в волосах от цвета неба кажутся иссиня-голубыми. И трудно узнать в этой стройной и легкой невесте ту самую девушку, которую я встретила у вертолета. И он, светловолосый, в черном костюме и необычно легких ботинках, идет рядом с ней чуть неловким шагом. А следом под густой перезвон гитары Бори Семенова, бывшего судового механика, торжественно идет <свита> друзей в нарядных свитерах, платьях, костюмчиках.

И принимает новобрачных за своими дощатыми, богато уставленными едой столами их <свадебный зал> - их полевая столовая без окон и дверей. И Баулин и неузнаваемо красивая в своем платье Бэллоч-ка Шахбазян приглашают гостей к столу. А счастливая повариха тетя Маша, по такому случаю без кол-пака, утерев слезу кулаком, обнимает молодых и це.

Ю. НЕПРИНЦЕВ Отдых после боя.

Б. ИОГАНСОН.

Праздник победы (фрагмент)

Н НАШЕЙ ВКЛАДКЕ

Борис ВАСИЛЬЕВ

КАРТИНЫ

НЕ

МОЛЧАТ

В каждом - я говорю о тех, кто пережил эту войну, кто поседел в двадцать пять и чьи морщины - следы слез, а не улыбок,- в каждом живет кровоточащий обломок войны. Живет. Шевелится. Дышит и душит. И нет на свете ни лекарств, ни наркотиков, способных изгнать из наших сердец этот свой, личный, особый для каждого обломок. Мы приговорены к нему пожизненно, до последнего вздоха, и даже этот последний вздох для очень многих из нас будет пахнуть взрывчаткой.

А грохот - взрывы снарядов и крики умирающих, свист бомб и рыдания матерей, рев пожаров и шелест штыков,- грохот этот, тридцать лет назад покинув мир, застыл в нашей памяти. Он лежит там синеватым кристаллом льда, знакомым холодком сбегая вдруг к сердцу. От старой фотографии. От строчки стихов. От честного фильма. От песен и снов. От случайных встреч и последних расставаний.

И тогда возрождается грохот. Грохот потревоженной памяти.

Этот грохот озвучивает мгновения войны, застывшие под кистью художника. Сколько же было этих мгновений в тысяче четырехстах восемнадцати сутках войны! И дело не в том, что сутки длятся двадцать четыре часа: время войны измеряется не тиканьем секундной стрелки, а человеческой жизнью и смертью, человеческой болью и кровью, человеческой любовью, человеческой ненавистью и нечеловеческой волей к победе. Волей, собранной воедино, волей, сфокусированной в одной точке и в конце концов испепелившей фашизм.

Человек не только сын своего Отечества и своего времени: он еще и звено истории. Он соединяет прошлое с будущим: опираясь на героические и нравственные традиции прошлого, человек отдает жизнь за завтрашний день.

О хлебе вспоминают тогда, когда его иет; война вспоминает прошлое, потому что сражается за будущее. Будущее, которого никогда не увидят очень многие.

Может быть, поэтому в лицах солдат, что смотрят на нас сегодня, так много близкого и понятного нам? <Бесчеловечен человек!..>

cеликие войны имеют начало, ио не имеют конца. Они живут в слезах вдов и матерей, горьком детстве сирот, в стонущих ранах солдат. Зарастают шрамы земли, плуг перепахивает поля сражений, а хлеб долго, невыносимо долго хранит дымную горечь пороха и страданий. Может быть, поэтому хлеб хочется есть молча".,. Память молчалива. Беззвучен Вечный огонь над могилой Неизвестного солдата. Беззвучны часовые иа посту номер один у входа в Мавзолей Владимира Ильича Ленина. И бесконечно долго длится 9 мая Минута молчания. Люди стоят у машии и у столов, в пути и в домах, в Бресте и во Владивостоке, на суше и на море. Стоят там, где застала их эта Минута, отложив дела и склонив головы.

Над, двумястами пятьюдесятью миллионами обнаженных голов стучит метроном. Как единое сердце страны.

В эту минуту единой скорби начинают звучать внутренние голоса. Нет, они не сотрясают воздух и не нарушают тишины. Они нарушают нашу тишину, наш покой, оии сотрясают нас.

6. <Юность> - 5.

Эту страшную мысль высказали тогда, когда еще не было прицельных бомбежек, массовых пулеметных расстрелов, напалма, Освенцима и Хиросимы. Ее с болью сердца выкрикнул неистовый искатель справедливости протопоп Аввакум во времена, когда людская жестокость выражалась в отсечении головы.

И, вероятно, ничего нет труднее, чем остаться человеком иа войне. Человеком!

А в блокадном Ленинграде умирали от голода дети. Вам кажется сейчас, что голод - это когда хочется есть" Нет. Голод - это когда НЕ хочется есть. Уже не хочется, ибо обезумевший организм начинает пожирать самого себя. Нарушаются связи, и желудок высасывает своего хозяина, пока не превращает его в мумию.

А еще была Хатынь и Бабий Яр, душегубки Краснодара и шахты Краснодона, Тремблинка и Майда-нек, подвалы гестапо и виселицы, виселицы, виселицы... И печные трубы с одичавшими кошками на месте деревень.

И надо было пройти сквозь все это и остаться человеком. Остаться человеком - значит, ненавидя врага, сохранить в себе потребность в любви, дружбе, самопожертвовании.

На Западе любят рассуждать о героизме. Вся гигантская мощь буржуазного искусства нацелена сей-

81

Б. НЕМЕНСК11П

Дыхание весны.

час иа героизацию гангстеров и полицейских, заносчивых суперменов и профессиональных убийц в зеленых беретах, шерифов и детективов, диверсантов, шпионов и авантюристов всех мастей. Не во имя объективности, а с вполне субъективной и конкретной задачей: лишить героизм нравственного начала

А ведь героизм не бывает да и не может быть абстрактным. Героизм всегда национален и социален, потому что ои опирается на народную и социальную нравственность. Героизм есть высший взлет человеческого духа, мгновение, когда человек становится нравственно гениальным.

Поэтому мы решительно отказываем убийцам в героизме. Найдите для него любую кличку, ио никогда ие называйте его героем. Никогда.

Героем может быть только Человек.

В <Войне и мире> Лев Толстой говорит о <скрытой теплоте патриотизма>. Выявить эту скрытую теплоту, согревавшую сердце каждого советского человека, сконцентрировать ее иа единой цели, превратить в грозную всесокрушающую энергию борьбы за независимость Родины - такова была задача народа, партии и правительства. Залог победы был в единстве этих сил, и война подтвердила и многократно умножила это единство.

На Западе любят толковать об особых условиях России, о бесконечных дорогах, непролазной весенней распутице, о снегах и морозах. Да, у иас есть дороги длиною в четверть экватора, у иас яростные весиы, а сиега - по пояс деревням. Все это так, ио это факт географии, а ие аргументация поражения мощнейшей армии мира.

Может быть, причины стойкости следует искать в нашей истории" Да, лестница, по которой восходили народы нашей страны к вершинам цивилизации, была особой: она горела под йогами. Мы карабкались по ией, одной рукой хватаясь за липкие от крови перекладины: вторая рука - правая - была занята мечом. Когда каравеллы Колумба бороздили Атлантический океаи, над нашей Родиной еще свистели каленые стрелы крымчаков и по три раза в год дотла сгорали города.

Размышляя о нашей истории, великий поэт России Александр Блок иаписал <Скифов>. Там есть такая строфа:

Для вас - века, для нас - единый час. Мы, как послушные холопы. Держали щит меж двух враждебных рас Монголов и Европы.

Через четыре столетия последний великий завоеватель напрасно ждал ключей от нашей столицы. Вместо хлеба и соли Москва встретила его пожаром. <Скифы!> - сказал император.- Они жгут собственный город...> И приказал отступать.

А русские войска шли за иим по пятам неотвратимо, как возмездие. И веселые донские казаки, разъезжая по Парижу, кричали хозяевам таверн: <Вииа! Быстро!> Чубатые кентавры вскоре уехали, а словцо осталось, и прижилось, и живет до сих пор, чуть смягчившись от частого употребления.

Да, далекая история поможет ответить иа многое, ио о главном оиа все-таки умолчит. Не из скромности, а по незнанию, потому что главный ответ дала совсем другая История. Молодая, горластая, в разбитых сапогах и буденовке с огромной красной звездой. Оиа промчалась на яростном коне, сокрушив армии четырнадцати держав и только тогда остановила запаленного коня.

Перед юиой Историей лежало великое пространство, иссушенное пожарами н обнльио политое кровью.

Остановимся и мы. Остановимся для того, чтобы оглянуться, а оглянемся, чтобы задуматься.

Двадцатый век вплел в лавровый венок нашего Отечества еще одну загадку для Европы. Необъяст нимую для всего буржуазного мира победу в мучительно длинной, жестокой и бескомпромиссной гражданской войне.

Человечество было потрясено, ио это потрясение оказалось далеко ие последним. Через четверть века великое, дотла разоренное пространство стало Великой Державой.

Путь от победы в Гражданской войне до победы над фашистской Германией есть путь от великого пространства до Великой Державы. Понять, что двигало иами иа этом пути,- значит понять и оценить нашу победу 9 мая 1945 года.

У человека, где бы ои ии жил, есть только два нравственных пути. Либо ои усваивает, что жизнь дороже истины, и тогда его ждет тупик - даже, если и собственная вилла иа нежиом побережье Калифорнии или Ниццы. Тупик потому, что во имя собственной жизни ои предаст самую святую Истину, отречется от Родины, донесет иа родного брата и проклянет учителя своего.

Но человек может избрать иную дорогу. Не по традиции и ие по семейной привычке, а только по личному убеждению ои открывает, что истина дороже жизни. Во имя этой истины он идет на каторгу и иа эшафот, восходит на костер и вмерзает в ледяные глыбы. Бой за истину он предпочитает обывательскому стремлению уцелеть, любой ценой уцелеть.

Мы обладаем этой истиной. Основы ее заложены Марксом и Лениным, а партия донесла ее до сознания народа, вооружила его этой основной глобальной идеей двадцатого века и воспитала в служении ей. Овладев массами, идея стала материальной- силой.

Имеиио эту материальную силу не учли - да и ие могли учесть! - стратеги и ПОЛИТИКИ фашистской Германии. И именно оиа в конечном итоге сломала хребет самой профессиональной, самой вымуштрованной и самой технически оснащенной армии мировой реакции.

Таковы факты.

Мы привыкли к фактам. Исторический миг, схваченный фотоаппаратом или кинокамерой иа улицах Белфаста, в каменистых пустынях Палестины, во льдах Антарктиды или в джунглях Индии, с помощью печати, кино и телевидения становится достоянием человечества в считанные часы. Мы безоговорочно верим фактам, а журналисты и комментаторы, представляя их иам, с особым удовольствием подчеркивают документальную бесстрастность запечатленного техникой события.

Все это так, только... Только факт - это далеко ие вся правда. Факт - кусочек правды, ибо у зафиксированного иавеки факта обрублены причииио-след-ствеиные связи. Отвечая на вопрос <К а к?>, ои ие отвечает иа вопрос: <Почем у?>. Бесстрастность фотоаппарата оборачивается недостаточностью факта, его ограниченностью, превращая факт в частный случай.

Сила художественного документа - а настоящее искусство всегда есть документ истории - заключена в ииом: в страстности художника, в его сугубо личном отношении, понимании и представлении того или иного события. Содержание фотографин есть сама фотография, содержание художественного полотна всегда выходит за его рамки, заставляя нас ие только видеть, но и слышать, не только чувствовать, ио и думать.

Картины кричат и шепчут, рыдают и смеются, любят и ненавидят. Разве вы не слышите топот сапог Верещагинского <Смертельно раненного>, глухие, разрывающие сердце рыдания сыноубийцы Грозного или исступленный завет боярыни Морозовой"

Картины живут, как живут герои великих произведений литературы, и рафаэлевская мадонна по-прежнему протягивает нам, сегодняшним людям, своего младенца. Как и столетия назад, воюет со злом и несправедливостью Дои Кихот Ламанчский, Тарас Бульба расстреливает за измену своего сына, а Григорий Мелехов до сих пор рыдает иа могиле Аксииьи, глядя иа черное солице.

Мир, увиденный художником, осмысленнее, резче и глубже реального человеческого существования.

И в этом сила, необходимость и бессмертие искусства.

К 70-летию со дня рождения М. AL ШОЛОХОВА

ГЛУБИНЫ ОБРАЗА

Среди крупнейших мастеров художественной литературы XX века - имя Михаила Шолохова.

Его произведения раскрыли нам, его соотечественникам, и всему миру великую гуманистическую правду Октябрьской революции и выразили неудержимое стремление людей труда к обновлению жизни, к построению социалистического общества. Семидесятилетие автора <Тихого Дона> и <Поднятой целины> стало праздником всей советской литературы, радостным днем для миллионов читателей шолоховских книг. <Юность> сердечно поздравляет Михаила Александровича Шолохова

и желает ему доброго здоровья, новых творческих свершений. В предыдущих номерах журнала был напечатан ряд материалов, посвященных юбилею выдающегося писателя. В этом номере мы публикуем статьи

критика Анатолия Бочарова и крупнейшего болгарского прозаика Георгия Караславова

гранность его таланта можно и в отдельных, крупнейших созданиях писателя.

Образ Григория Мелехова освещает все творчество Михаила Шолохова. Григорий - одна из тех великих художественных фигур, которые возбуждают кипение споров, страстей, мнений, ибо допускаюг многозначное их восприятие в зависимости от духовного мира и жизненных ассоциаций самого читателя.

В характере Мелехова причудливо скрещиваются самые разные истоки, самые разные <параметры> личности: черты труженика, свойства собственника, сослоиные предрассудки, личностные психобиологические качества. И так как оии способны давать в каждом случае бесконечнее количество непрограммируемых сочетаний, то и характер у него многосложный, который не поддается удобному типологическому определению, не позволяет рассчитывать его поступки по какому-либо одному стереотипу, по какой-либо одной предложенной ему социальной роли.

Фото Н. КОЧНЕВА,

Многослойность побуждений и душевных порывов делает его великим художественным образом. А точная н полная событийно-бытовая мотивировка поступков - великим историческим образом, запечатлевшим сложнейшую и противоречнвейшую эпоху перехода от старого мира к новому. Но с течением времени все больше волнует своим событийным, философским смыслом, как то происходило со всеми великими образами. Выросшие на конкретной нсторико-бытовой почве Дон-Кихот, Гамлет, Раскольников, Фауст становятся затем не только образом, но и своего рода философской идеей, знаменуют собою ту или иную вечную проблему человеческого бытня, обретающую новые аспекты в очередной исторической ситуации.

Многие критики и посейчас сводят значение Григория к воплощению <судеб средних слоев в революции>, двойственности и противоречивости их социальной психологин.

Есть правда и в этом. Конечно, судьба Мелехова отразила сложные и мучительные переживания и настроения большой массы среднего крестьянства. Но в том-то и дело, что ведь не только среднего. И не только крестьянства. Вопрос о свободе воли в эпоху великих исторических потрясений есть вопрос общечеловеческий. Идеи свободы без учета конкретно-исторических обстоятельств есть идея мелкобуржуазная, ио идея реальной свободы есть движущая идея всего человеческого существования. И, пожалуй, самое главное, что показала судьба Григория: в эпоху исторических потрясений человек не может жить так, как хочет; он должен жить так, как хочет народ

Реализуя такую вечную и каждый раз заново решаемую проблему, Григорий Мелехов - фигура трагическая, как бывают трагичны все великие образы, поскольку в каждом нз них заложено значительное историческое противоречие, которое они стараются разрешить - и разрешить не могут.

В статье <Мировое значение М. Шолохова> П. Па-лиевский, выводя этот образ из социальной роли крестьянства, правильно заметил, что шолоховский художественный мир <нн секунды не колеблется перед таким понятием, как личность. Не отвергает ее и, без сомнения, чтит, но, если надо, свободно перешагивает. Сострадание и сочувствие к ней не исчезают; но одновременно идет одергивание, обламывание, обкатывание ее в колоссальных смещениях целого. Среди раздвигающихся таким образом противоречий, ни одну сторону которых мы не в состоянии отбросить, открывается гуманизм непривычного масштаба>.

Это роковое противоречие реального гуманизма - <чтит, но, если надо, свободно перешагивает> - и предопределило суть образа главного герои эпопеи, в судьбе которого слились общесоциаль-иый, общечеловеческий и общефилософский выводы. Вместо мира гармонии перед нами мир дисгармонии. Трагический художественный тип.

Участью своего героя Шолохов вторгся в одян из самых главных вопросов нынешнего времени: где проходит грань между личной ответственностью и социально-исторической предопределенностью, насколько человек властен над своей судьбой.

Бесспорно, что поведение человека определено условиями его бытия, логикой событий, но, по точному замечанию Ленина, это не уничтожает ни разума, ни совести человека, ни оценки его действий. Возможный конфликт между неизбежным и желаемым и есть общечеловеческая суть показанной нам участи.

Современная зарубежная литература утверждает диктат обстоятельств, которые подчиняют волю п желания человека, заставляют склонить голову перед мистической силой, которая находится где-то вне его, над ним, навязывает ему определенные поступки и в конце концов вершит его судьбу. И в этом смысле судьба Григория для многих еще одна модель трагедийного мировоззрения: человек оказывается сломлен непонятными ему враждебными и неотвратимыми силами, не содержащими в себе ни логики, ни гарантии гуманности.

Между тем трагедия Григория - случай особого рода; в нем нет фатального столкновения между человеком и роком, а есть трагизм личности, ие понявшей исторической логики.

Трагическое - совсем не синоним ужасного, печального, не тема повествования о бедах, горестях, утратах, а определенный характер художественного разрешения жизненных противоречий, включающий в себя трагический выбор, трагическую вину, трагический финал.

Только во внутреннем их взаимодействии можно постичь смысл образа Григория. И наиболее частый просчет сегодняшней критики как раз состоит в том, что, правильно ощутив одно из звеньев, упускают из виду два других.

Герой истинной трагедии - не бессильная жертва пагубных жизненных обстоятельств, неотвратимых исторических сил, а активная личность, обладающая свободой выбора в бескомпромиссных обстоятельствах: такой свободой и отличается величественная судьба от просто горестной юдоли.

Выбор, совершаемый таким героем,- и бедствие и благо: грозя гибелью, он дает выход активности человека, вызывает к максимальному действию все его силы.

Вспомним: Мелехов все время оказываетси в кризисной ситуации, он беспрестанно должен выбирать. И в этом общефилософское значение трагического выбора, о котором писал Маркс: <Творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо-благоприятных шансов>. Как всякий трагический герой, Григорий не знает исхода своего выбора, но не старается любой ценой - даже цеиой утраты совести - ухватить <непогрешимо-благоприятный шаис>. Суть героя - в единоборстве с судьбой, не совпадающей с его идеалами, а не в подлаживании к ней.

Жизнь много раз позволяла Григорию сделать благоприятный для устройства его судьбы выбор: он мог преодолеть искусительные речи Изварина, мог уйти в Красную Армию еще до казни Подтелкова, мог дослужить в буденновскон коннице до конца донского <брожения>, мог искать справедливости у власти повыше Кошевого, а ие сбегать, чтоб очутиться в банде Фомина.

Каждый раз он совершал самостоятельный выбор и каждый раз терпел жизненное поражение. За это бессилие что-либо изменить или утвердить в окружающем мире сближают часто Григория с героями Кафки и Камю, для которых стечение независимых от их воли обстоятельств создавало безвыходно заколдованный круг.

Но в отличие от героев этих трагичных писателей в выборе Григория смешались разные - а не только метафизические - причины. Перед нами ие абстрактно мифологизированный, а, наоборот, окунутый в бытовую толщу, в историческую конкретику выбор. При всей философической значимости героя <Тихий Дон> не роман-прнтча, не ромаи-миф, а эпопея. Судьба собственника, судьба труженика, судьба казака, судьба незаурядной личности - все накрепко завязалось в один узел, мешая человеку понять ту историческую логику, по которой свобода - это познанная необходимость.

Одно из ключевых мест книги - знаменитый вещий сон Григория о том, как он отстал от поскакавшего в атаку полка, потому что в последнюю секунду заметил отпущенные подпруги. <Охваченный стыдом и ужасом, ои прыгнул с коня, чтобы зати-нуть подпругв, и в это время услышал мгновенно возникший и уже стремительно удалявшийся грохот конских копыт.

Полк пошел в атаку без него>.

В этом двойственном ощущении - суть трагического выбора Григория: стыдом охвачен потому, что выбор неправильный, а ужасом потому, что провидит участь человека, оторвавшегося от народа.

Выбор Григория всякий раз корректируется тем, как действует в этой же критической ситуации народ, какие перемены происходят в его сознании и положении. Тем самым писатель реалистически демонстрирует, куда мог пойти герой.

Однажды Шолохов заметил: <Я описываю борьбу белых с красными, а не борьбу красных с белыми. В этом большая трудность>.

Но в этом и объяснение трагизма Григория: активная личность совершает неправильный выбор.

С другой стороны, сколь далеко ии заходил процесс нравственного опустошения Григория, он всегда отделен от убежденных вародоиеиавистииков - Листиицких, Фицхалаурова и т. д. Если позволено допустить каламбур, он всегда белая ворона среди белого воинства.

Роман преобразуется в эпопею потому, что в центре его не ничтожная фигура отщепенца, а трагическая участь смятенной души.

Последовательная цепь поступков Григория ведет к тому, что в конце книги он остается один, и со-цвальное значение его фигуры сужается от образа человека, в котором воплощались настроения основной массы крестьянства, до образа одиночки, потерявшего необходимые ориентиры. Но в то же время оно философски расширяется до трагедии отчужденной личности. И еще шире - до единоборства свободы и необходимости в душе человека.

Так возникает понятие трагической вины в сложном переплетении активной воли и трагического заблуждения.

В понятии трагической вины кроется ответ на

вопрос о том, в какой мере человек - творец бытия и в какой - его жертва. В том-то и заключено своеобразие такой вииы, что вроде и вины иет, а повинен!

Если одни критики целиком виноватят Григории, то другие полагают, будто никакой вииы иа ием ие лежит, ибо ои лишь жертва роковых обстоятельств.

Самые разные критики сходятся иа том, что последней каплей была фраза Кошевого в разговоре с Григорием: <Раз проштрафился - получай свой паек с довеском>.

Но одни полагают, что иначе Кошевой и ие мог поступить, поскольку таковы были законы и иравы эпохи, судившей скоро, строго, без снисхождения. И получается, что опять никто ие виноват: Григория вынудил Кошевой, а тому эпоха диктовала; свершилось лишь то, что неминуемо должно было свершиться. Но это и есть плоский детерминизм, отвергающий всякую свободу воли и, стало быть, трагическую вину.

А другие внушают, что будь иа месте Кошевого более гибкий и гуманный руководитель, то Григорий был бы спасен.

Да, Григорнй был бы спасен. Но зато ромаи бесповоротно загублен: эмоциональная сила этой фигуры - в искуплении трагической вииы, а ие в утешительном избавлении от бедствий. Ведь перед нами роман-трагедия: его эстетическая суть ие в иллюстрации тех обстоятельств, при которых герой обретает счвстье и благополучие, а в постижении истоков, следствий и характера объективной вииы свободной личности, которая ие может жить по своей воле, ибо эта воля идет вразрез с историей.

В трагической виие - и иепремеииом искупления ее - запечатлена ответственность человека за его свободное активное действие ие только перед собой, ио и перед историей. <Неправильный у жизии ход, и, может, и я в этом виноватый>,- говорит Гря-горий Наталье. И в этом - осознание им самим его трагической вины, отвергающей представление о человеке только как о жертве, песчинке, винтике.

Сознание трагической вииы и дарует читателю то, что еще с античных времен именуют катарсисом - нравственным очищением от невыразимой душевной тяжести, которое достигается сонместным воздействием ужаса и сострадания. И это очень важно подчеркнуть: ужаса и сострадании!

Истинная трагедия рождается на пересечении нравственной силы героя и душевной скорби читателя. Именно сострадательной скорби, а не злорадства, ие гнева, ие отвращения. Мы должны любить трагического героя - только потрясение любящего сердца дает должный иравствеиный эффект, пробуждая желание задуматься над правильным выходом. Но выходом не в сюжетное благополучие, а в нравственный урок.

И напрасно <оптимизирует> финал романа В. Петелин: <В <Тихом Доне> нет ни духовной гибели героя, ни физической его смерти. Мелехов мужественно идет в родной хутор до амнистии, и это дает возможность утверждать, что в ием сохранились иравствеииые условия для дальнейшей жизии в новой, социалистической стране, дружественной человеку труда>.

Так старается ои приблагополучить удел героя и тем исключить его вину. Но смысл судьбы Григория как раз в трагическом финале - искуплении вины; потрясая ужасом и состраданием, ои заставляет нас задуматься над местом, значением, ответственностью человека, а отнюдь не над тем, как бы отыскать <счастливый финал> для самого Григория.

Да и разве содержится в заключительных строках романа хоть что-либо похожее на радужный вывод В. Петелина: <Он стоил у ворот родного дома, держал на руках сына... Это было все, что... пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром>?!

Холодное отчаяние героя куда как далеко от сердечного жара критика!

По мере метаний Григория, по мере того, как все туже затягивается петля его трагической вины, все более блекнет, угасает физически этот ловкий, смелый, решительный парень. И по художнической логике романа было крайне важно проследить ужасные последствия ошибочного выбора прежде всего для самого человека, убедить и потрясти нас не свершением наказания - фактором, в сущности, внешним,- а неминуемой утратой личности.

Физическое угасание и душевное оскудение - будто бушующие вихри обрывают постепенно всю листву, оставляя голый черный осенний ствол,- служат исторической парой Григорию.

Когда Мелехов возвращается из Красной Армии, он, казалось,-должен ликовать: все метания остались позади, ои утвердился на верном пути. Но почему же подводчица думает: <Ои не дюже старый, хоть и седой... Все глаза прижмуриет, чего ои их прижмуряет" Как, скажи, уж такой ои уморенный, как, скажи, иа ием воза возили>.

И это - предвестие будущих скитаний: ничего еще для Григория не решено, и тот вещий сои ему приснится вскоре после возвращения...

Художественно реализует ту трагическую воронку, куда жизнь стремительно затягивает Григория, и эпитет <черный>, который все чаще появляется к концу романа. Вот он возится с ребятишками - и взгляд писателя падает на <большие черные руки отца, обнимавшие их>. Снова отправляется ои туда, где <черная смерть метит казаков>, и его провожает Наталья; оглянувшись, ои видит, как свежий предутренний ветерок <рвет нз рук ее черную траурную косынку>. А знаменитый <ослепительно сияющий черный диск солнца>, который открылся ему над могнлой Аксииьн! Аксиньи, чья смерть эмоционально утяжеляет трагическую вину Григория.

И, наконец, потрясающая картина пала, завершающаяся прямым сравнением: <Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория>.

Так вырастает одна из самых трагических фигур XX века, века войн и революций, века осознания личностью своей значительности и ответственности.

Вдумайтесь неспешно в эту судьбу - и откроется много поучительного для сегодняшней и завтрашней жизни. Вспоенный особыми, исключительными условиями, этот образ обрел всеобщее значение: как найти свое место в мире?!

А. БОЧАРОВ

Георгий КАРАСЛАВОВ

ШОЛОХОВ

в

БОЛГАРИИ

c30-е годы редко окольными путями, главным образом через библиотеки различных государственных учреждений, в которых работали прогрессивные, честные чиновники, попадали в рукн интересующихся болгарских граждан советские периодические издания Монархо-фашистская власть панически боялась советского слова. Полицейский аппарат следил, чтобы советские журналы и газеты не попадали к болгарскому читателю. А жажда советского печатного слова у нас была необычайной Языковой барьер незначителен, поэтому даже в самые мрачные периоды мракобесия, учитывая большую любовь болгарского народа к России - нашей освободительнице от турецкого ига, власти не посмели запретить изучение русского языка в средних учебных заведениях и п университете.

Сведения о Советском Союзе вообще и, в частности, о советских писателях и о советском литературе приходили из Германии, Франции, Чехословакии: периодические издания этих стран можно было свободно получать в Болгарии Но были н другие <каналы>: между обычных немецких, французских и других газет и журналов были спрятаны советские журналы и газеты. Главным образом через Берлин к нам попадали и книги советских писателей. Они проходили строгую полицейскую цензуру. Допускались лишь книги <невинного> содержания - исторического, бытописательского...

Сначала в Болгарию не была допущена и первая часть <Тихого Дона>, слава которого быстро распространилась и за границами Советского Союза.

Впервые я увидел первую книгу этого произведения в 1929 году, и то в переводе на немецкий. Увидел я ее в Праге, в Чехословакии, где был студентом. Она была красиво издана, среднего формата, в цветной обложке несколько рекламного стиля.

Судя по тому, что первая часть романа Шолохова была переведена на немецкий и издана в таком хорошем оформлении, я был уверен, что это автор уже зрелого возраста, и никак не мог представить себе, что он молодой, двадцатипятилетний человек. Подробнее о советской литературе и о Шолохове болгарские читатели стали узнавать после 1934 года, когда между Болгарией и Советским Союзом были установлены дипломатические отношения. Благодаря непрестанно возрастающему политическому, экономическому и культурному влиянию Советского Союза в мировом масштабе реакционное болгарское правительство было вынуждено установить с ним дипломатические связи. В Софии был открыт и магазин советской книги. Разрешили также свободную продажу советских книг и некоторых советских журналов. В киосках появилась газета <Известия>.

Болгарские читатели познакомились с биографией Шолохова. Познакомились и с первой книгой <Тихого Дона>, переведенной на болгарский язык и изданной значительным по тому времени тиражом. Книга переходила из рук в руки и читалась с необычайным интересом. Эта первая часть замечательной эпопеи показала болгарскому читателю, каких высот достигла советская литература. Это был образец нового художественного реализма. Еще первая книга <Тихого Дона> в пух и прах развеяла клевету буржуазных критиков и литературоведов, толковавших о том, что социалистический реализм ограничивает и стесняет творческие возможности писателя, губит свежесть повествования, приводит к шаблону человеческие характеры... В первой книге <Тихого Дона> Шолохов дал широкую, внушительную картину казацкого быта, нравов и обычаев периода первой мировой войны. Болгарские читатели много слышали и читали о казаках, но впервые на страницах <Тихого Дона> как на ладони они увидели истинный характер казачества. Книга захватывала внимание читателя и держала его в напряжении до последней страницы.

Когда вышла первая часть эпопеи, в Болгарии бушевал глубокий экономический кризис. Даже в середине тридцатых годов правительство не в состоянии было платить зарплату служащим. Сельскохозяйственные продукты продавались по себестоимости, люди бедствовали, голодали, поденная плата рабочих была мизерной, безработица была тяжкой, кошмарной.

Люди не имели денег на хлеб, ие только иа книги. В связи с этим тиражи любимых книг, особенно тираж <Тихого Дона>, не давали представления о количестве читателей, так как книга переходила из рук в руки.

Интерес ко второй части <Тихого Дона> был огромен. Бурные события кануна Великой Октябрьской социалистической революции и ее начала, развернутые с редким, ярким художественным мастерством, прочитывались не переводя дыхания. Во второй части отражен был грандиозный размах события, которое потрясло не только прогнившую русскую империю, но и весь мир.

Богатым, колоритным языком, гибким стилем, великолепными сравнениями, мастерски нарисованными картинами природы, документально и правдиво Шолохов запечатлел период гражданской войны в Донской области, и в этом, как в зеркале, отразилась и динамика революции во всех областях и уголках бескрайней Советской земли.

Читатели верили Шолохову, понимали движущие силы Великого Октября, который вел победившие советские народы к новым эпохальным завоеваниям. Таково было впечатление, произведенное иа читателей <Тихим Доном> в то время, когда в Болгарии набирали силы трудящиеся массы, ведомые БКП.

В свободной Болгария были изданы все четыре тома <Тихого Дона>. Оформленные просто и со вкусом, они были моментально раскуплены читателями и уже спустя несколько месяцев стали библиографической редкостью. В общественных и в частных библиотеках они стояли рядом с величайшими, прославленными русскими и мировыми классиками.

С редким интересом был встречен и роман <Поднятая целина>, изданный в годы монархо-фашист-ской диктатуры. Полицейская цензура допустила издание этого романа на болгарском языке в надежде на то, что благодаря своему особому сюжету он не заинтересует читателей. Но случилось непредвиденное: <Поднятая целина> получила особое политическое звучание. В Болгарии уже много говорилось о колхозном строительстве в Советском Союзе, это была новая форма власти над землей с совершенно новым содержанием. Роман нашел широкий отклик среди прогрессивной сельской интеллигенции. Он читался не только как неповторимое художественное произведение, но и был примером по организации кооперативной работы на селе.

Сейчас, когда народы Советского Союза, народы социалистических стран и прогрессивные люди всего мира отмечают семидесятилетие Михаила Шолохова, болгарские читатели от всего сердца желают ему здоровья и долголетия, уверенные, что еще будут иметь радость читать его новые замечательные произведения и учиться по ним.

Перевод с болгарского Н. ОГНЕВОЙ

г. София.

Аугустинас САВИЦКАС

МАТЬ, СОЛДАТ, ЗЕМЛЯ

Аугустинас Савицкас - известный литовский живописец, заслуженный деятель искусств Литовской ССР, лауреат Государственной республиканской премии, профессор.

Публикацией его статьи <Юность> продолжает цикл рассказов мастеров литературы и искусства о своем творческом опыте, о процессе создания книги, картины, кинофильма, музыки, спектакля или скульптуры...

RЕТ, не всегда ласково светит над нами солнце, не всегда в состоянии человек радоваться теплу и свету, любоваться голубизной озер.

1963 и 1964 годы вновь напомнили мне, что иа нашей земле побывала смерть и что даже сейчас она бродит где-то поблизости...

Однажды в 1963 году меня вызвали в прокуратуру. Направляясь туда с повесткой, я недоуменно размышлял, чем бы это мог провиниться, но никаких особых грехов за собой не мог вспомнить. Приняли меня там любезно и объяснили, что мне предстоит в качестве единственного представителя от Советской Литвы быть свидетелем обвинения на процессе, возбужденном против нацистского преступника Глобке, каковой жив-здоров и служит в Федеративной Республике Германии.

И я отправился в Берлин. На процессе я выступил с речью, рассказал суду о гибели моего брата и матери. Выступали свидетели из Риги, Таллина, Минска - сотни людей. Глобке был уполномочен самим Гитлером отторгнуть от Литвы Клаипедскии край. Жители .края должны были подвергнуться повальному онемечиванию. Деяния Глобке вели к концлагерям Эйхма-на, где гибли миллионы людей.

На процесс прибыли свидетели со всего мира.

Известная немецкая художница Леа Грундиг потеряла в войну 17 родственников, а были и такие, которые утратили 30, 60, 76 близких людей... Жуткие, страшные цифры, они сливаются в сотни, тысячи, миллионы...

Стояло знойное лето, жители немецкой столицы попивали пиво в подвальных кабачках, где было прохладно, уютно и даже весело. Казалось, нет на свете ии войны, ни смерти, а только эти уставленные бокалами столики.

Никогда не забуду зрелища: бывшие узники лагерей смерти вдруг встречались у здания суда в Берлине, не верили своим глазам и горячо обнимались после долгих лет разлуки.

Звучали взволнованные речи свидетелей сбвиненпя, а преступник, сам обвиняемый, разгуливал где-то с улыбочкой на физиономии.

Гитлеровских убийц, кровавых преступников я видел и в Каунасе, в Вильнюсе, на судебных процессах. Озлобленные, перепуганные, подлые сидели они в ожидании приговора. Я рисовал их невзрачные физиономии, ловил взгляд затравленного волка. Потом писал жуткие сцены экзекуций, разрабатывал замыслы будущих картин.

В эту пору н пейзаж у меня становился особенно темным, в нем преобладало угнетенное настроение.

Летом 1964 года несколько прояснилось настроение, когда мы с женой совершили поездку в Польскую Народную Республику. Я с радостью писал виды прекрасного Кракова и пляж в Сопоте; было приятно видеть жизнерадостных, загорелых, молодых людей.

Польская молодежь мила, энергична, она любит юмор и умеет веселиться.

Жизнь, веселье били ключом. В Варшаве праздновали День Возрождения, и я писал акварелью украшенный флагами город.

И вот из Варшавы мы двинулись в Освенцим, а нз Сопота - в Штуттгоф. Тени смерти заслонили свет жизни.

В Штуттгофе есть музей, и я сделал для него несколько копий с моих же рисунков. Нам, литовской группе, хотелось увидеть места, описанные нашим пнсателем Балисом Сруогой в романе <Лес богов>. Мы иашли их, эти жуткие уголки, и я запечатлел наблюдательную вышку, крематорий, газовую камеру, женский барак, общий вид лагеря...

В Освенциме я долго стоял у стены, где фашисты расстреливали заключенных...

Прошлое неумолимо напоминало о себе, не давало успокоиться. В те годы я начал работать иад тремя картинами, направленными против войны, против фашизма.

В 1965 году я закончил свои крупные фигурные картины: <Реквием жертвам фашизма>, <В освобожденном Вильнюсе. Лето 1944 года> и <В сожженном фашистами селе. Над павшими>.

Как ии странно, этим большим фигурным картинам предшествовали совсем иные по теме и настроению произведения, но именно они - пейзажи, портреты, зарисовки - подготовили почву для трех больших картин.

Если бы им ие предшествовал цикл <Беспокойное путешествие>, вряд ли бы я сумел преодолеть сопрот гивление столь сложного в тематическом и композиционном отношении материала. Правда, картины этого цикла я решал совсем по-иному, но приобретенный опыт позволял за них взяться куда уверенней, чем это было бы без предшествующего обширного цикла разных по геме и исполнению картин. Здесь я опять исходил в основном из народного творчества, из его главных традиций: скульптурность формы, монументальность композиции, колорит, символика.

Работая над картиной <Реквием жертвам фашизма>, я старался как можно более глубоко развить тему Матери, найти для нее богатые и разнообразные аспекты. Я очень долго уточнял композиционную схему <Реквиема>. Вначале полагал решить тему в форме триптиха. Боковые, более узкие части должны были изображать семьи крестьян и партизан, а в центре - люди перед расстрелом. Позднее иа боковых частях я поместил по одной фигуре или голове. Затем у меня возникла мысль развить центральную часть до триптиха. Потом в центре я поместил сцеиу расстрела. В одном из окончательных вариантов решил, что левая часть должна была изображать расстрел, центральная называлась <Между жизнью и смертью>, в правой показывалось освобождение узников из концлагеря солдатами Красной Армии.

Два года я работал над эскизами, но в конце концов отбросил замысел триптиха - мие начало казаться, что ои будет дробить единую композицию, внесет в нее элемент литературной повествовательности. Решил все сконцентрировать в одной картине, изображающей советских людей, находящихся между жизнью и смертью.

Вот одна мать упала на землю и прижала к себе в отчаянии самое дорогое, что у иее есть,- ребенка; другая, став на колени, судорожно припала к грудному младенцу (мы видим только часть ее лица и спину, покрытую шалью). Мать, находящаяся в левой части картины,- композиционный центр полотна. Здесь я использовал цветовые и световые контрасты - лицо женщины обрамлено черным платком и ясно читается на светлом фойе иеба. Она вся ушла в себя, в свои трагические переживания. Когда я работал иад образом этой матери, я представлял себе наши деревянные скульптуры святых, называемых <смуткяляй>, думал и о литовской народной графике, о старой русской иконописи, которую страстно люблю. Но все это я старался профильтровать через свое понимание задач живописи - живописи, связанной с достижениями нашего века, давшего Пикассо,

Гуттузо, мексиканских мастеров живописи, заново открывшей и Джотто и Эль Греке..

Народное творчество и великие мастера прошлого и современного искусства вдохновляют ие только многих литовских художников, ио и живописцев других республик Советского Союза, которые борются за гуманистическое искусство, хотят сказать свое слово о человеке, как это сделал мой друг поэт Э. Межелайтис в поэзии, а скульптор Г. Йокубо-иис - в памятнике жертвам фашизма.

Борьба за человека, за гуманные идеи социализма - основная наша задача. Йокубоиис и Межелайтис говорят о человеке ие традиционно. Новые мысли оии выражают новыми средствами искусства, в новой художественной форме. Новаторство, по-моему, и есть признак истинного искусства. Это неоднократно доказывали лучшие художники нашей страны, многие русские художники начала нашего столетия.

Если <Реквием> я писал несколько лет, то <В освобожденном Вильнюсе. Лето 1944 года> и <В сожженном фашистами селе. Над павшими> я написал <иа одном дыхании>: за несколько месяцев одну картину и примерно за столько же времени другую. В этой второй картине я думал о Пирчюписе, ио решил отдалиться от изображения конкретной местности. Меня волновала не только трагедия литовского села, ио и трагедии, постигшие села Белоруссии, Латвии, Эстонии, России...

Я сделал эскиз удлиненного формата, который взял за основу картины <В сожженном фашистами селе>, ио впоследствии начал его сужать, поскольку видел, что растянутый фрагмент ие позволит сосредоточиться. Аналогичным путем развивались поиски в картине <Реквием жертвам фашизма>.

Я старался как можно больше обобщить, избегая схематизма в трактовке образа, найти индивидуальную характеристику для каждого персонажа картины. Одновремеиио стремился использовать возможности колорита - <поднять> цветовую гамму, <углубить> ее звучание, избегая впадать в крикливость красок. <Трагедия Пирчюписа> была периым шагом в этой области перед созданием картины <В сожженном фашистами селе>.

Мои антивоенные картины - это воспоминания солдата, покинувшего горящий Вильнюс. Это боль при виде освобожденного города, лежащего в развалинах. Это скорбь человека, который не в силах забыть сожженные села Белоруссии, России, родной Литвы, скорбь человека, который, как и запечатленные на холсте крестьяне, охвачен тоской по безвременно ушедшим из жизни близким людям...

Я с волнением наблюдал, как люди останавливались перед картинами в выставочном зале, внимательно и строго разглядывали их, обсуждали между собой. Отрадно было также замечать, что более взыскателен и строг стал так называемый <средний>, рядовой посетитель выставки.

Мие казалось, что все, чего я достиг,- это еще только начало. Я еще ие разгадал всей глубины народной мудрости, ие постиг ее целиком, а только оиа позволит художнику полиостью овладеть мастерством.

Наряду с тематической картиной, где я искал четко выраженной идейно-художествеииой связи между человеком и пейзажем, я занимался в этот период и собственно пейзажем. В такой картине, как, например, <Пляж в Палаиге>, трудно провести границу между жанровой картиной и <чистым> пейзажем.

Долгое время в Государственном художественном музее Литовской ССР моя работа . <Колхозный сад> висела рядом с картиной <В сожженном фашистами селе>. И это было не случайно.

Обе работы различны по своему настроению, по колориту и композиции. Это как бы два противоположных мира. В одном царит скорбь - глубокие черные, синие, зеленые, бурые пятна. Общий колорит <золотой>, с красными <блестками>, точно каплями крови. Главное место в картине отведено большим фигурам.

Другое полотно - радость, ликование, изобилие, жизнь бьет ключом. Тут царят яркие, светлые краски - залитый солнечным светом луг, вдали белые лошади, сочная листва, мелкие, пестрые фигурки сборщиц урожая.

Из этого праздничного сада нас уводит вдаль светлый луг - точно дорога среди деревьев, за которыми открывается простор синего неба с одним-единствен-иым белым облачком.

С годами тема войны и мира не только не ослабевала, но даже более настойчиво знала. Война слишком прочно врезалась в мою молодость, а мир - мир всегда был мечтой и целью.

...Хемингуэй говорил, что его поколение - это <потерянное поколение>. Мы - те, кто родился сразу после Октября,- живы сознанием, что мы - поколение революции, Великой Отечественной войны (мы тогда были молодыми солдатами), а теперь - поколение мира, и, конечно, хотелось бы всегда оставаться поколением мира...

Когда Аири Матисс писал свои волшебные картины иа берегу лазурного Средиземного моря, в Ривьере, ои мог радоваться солнцу, чистому небу и признаваться, что мечтает об <искусстве уравновешенном, чистом, покойном, без волнующего или захватывающего сюжета>. Ему хотелось, чтобы зритель перед его живописью вкушал покой и отдых. Этого ои и добился. Где-где, а уж перед его картинами всегда испытываешь особенную духовную уравновешенность, эстетическое спокойствие, если позволительно так выразиться. Но мы поколение иное. Мы действовали в комсомольском подполье при фашистском режиме, иам довелось пережить трагедию отступления Красной Армии, мы познали голод, холод болезни и лишения, а, возвратившись с победой, нашли могнлы близких.

Можем ли мы писать только о солнце и чистом небе?

Я вспоминаю одну карикатуру французского художника. Она иосит название <Искусство для искусства>. Сюжет таков: большое дерево, на нем повешен негр, под деревом сидит художник и пишет букет цветов - все прочее его не интересует. Аналогичная тема разработана у мексиканского художника Д. А. Сикейроса: плачущая женщина, а рядом с ней маленький художник выписывает букет цветов (<Эстет в драме>, 1944).

Я, конечно, не против Анри Матисса, ие против натюрморта, пейзажа. Наоборот, для меня Матисс - это художник, у которого можно всю жизнь учиться и всю жизнь восхищаться его живописью. Я большой поклонник натюрморта, и сам часто его пишу. Пейзаж я люблю страстно и всю жизнь пишу и буду его писать.

Выставка без портрета, без пейзажа, без натюрморта была бы очень неинтересна. Эти жанры вносят в нее много разнообразия, много тепла, какого-то уюта, о котором мечтал и Анри Матисс. Но что сталось бы с выставками, если бы там отсутствовали тематические картины"! Все наше поколение - поколение революции, поколение войны и мира - не смогло бы говорить во весь голос.

В связи с этим мне вспоминается один мой давний разговор с известным советским художником. Он сказал: <Нет большой или маленькой темы - есть большие и маленькие художники>. <Маленькие> голландцы были большими художниками. Маленькая, старая икоиа по своему художественному достоинству весит много больше иных наших четырехметровых полотен.

Сюжет, формат - это второстепенное дело. Важно, сколько сердца, умения н искренности вложил художник в свое произведение.

И все-таки нельзя не учитывать, что иконописцы и <маленькие> голландцы жили совсем в иную эпоху, когда существовали совсем иные требования к художнику, иное общество.

Гойя, Делакруа жили в эпоху революции, войны - их искусство преобразилось, хотя и они не забывали изображать мирную жизнь. И наша эпоха, эпоха революций, войны и мира также требует особенного искусства. Я не могу дать ответ, вернее, рецепт, каким оно должно быть, это искусство. Но глубоко убежден, что оно должно быть разным. Каждый художник должен выбрать такой вид искусства, который ближе к его склонностям и дарованию. Конечно, не все обязаны писать тематические картины. И тем более, если не знаешь, что желаешь написать, то лучше уж совсем не брать кнсть в руки. Когда же ты уже ие в состоянии больше жить, не написав картину, тогда-то и надо ее писать!

Надо браться за картину, когда какая-то мысль, идея тебя теснит, будоражит, не дает покоя. Здесь-то и возникает проблема формы. Немало художников стремятся иайти синтез формы и содержания. На этом этапе - этапе поисков - важно предоставить художнику возможность до конца выразить свой замысел, надо поверить ему.

Странно бывает видеть художника, замыкающегося в башне из слоновой костн: он не видит того, что происходит иа земле,- ни добра, ни зла. Сердце художника призывает нас не быть равнодушными ии к добру, ии к злу, к смерти и жизни, красоте и безобразию.

~5

ПУБПИ-

цистин*

Михаил ЖАРОВ

В ТЕ

Rойиа застала меня в Днепропетровске, куда Малый театр выехал на гастроли. Я только что вернулся из Сталинграда от режиссеров братьев Васильевых. Они вели там съемки фильма <Оборона Царицына>, точнее, его первой серии - <Поход Ворошилова>. Меня отпустили на открытие гастролей - я играл Мурзавецкого в пьесе <Волки н овцы> Островского.

Утром 21 июня 1941 года я встретился иа Центральном аэродроме с режиссером Борисом Барие-том, мы оба летели: он куда-то на юг, я - в Днепропетровск. На аэродроме нас поразило обилие камуфлированных пассажирских самолетов с фашистской свастикой на борту. Они стояли в ряд, готовые, очевидно, к отлету-в них грузили багаж и садились какие-то люди, выходившие из легковых машин.

Наше внимание привлекли корзинки, плетеные, с ручками, подобные тем, какие бывают сейчас в универсамах. В корзинках лежали... дети.

"- Хорошо придумано! За ручку цепляют крючок и подвешивают. Ребенок качаетси, как в люльке,- сказал я.- Откуда и куда они"

- Похоже, посольские?

- Да, со свастикой. Куда же это немцы собрались"

- Куда, не знаю, но от такого количества свастик - больших на самолетах и маленьких иа автомобилях - противно и жутко становится.

Мы простились.

- До встречи, Борис.

- До встречи, Михаил.

Но где и когда мы встретимся, ие договорились. Встретились через год в Алма-Ате...

По приезде в Днепропетровск я посетил секретаря обкома партии И. С. Грушецкого. Мы были хорошо знакомы через Корнейчука: в Киеве я снимался в фильме <Богдан Хмельницкий>. Там и познакомились.

Иван Самойлович очень тепло приветствовал наш приезд иа гастроли:

- Малый театр мы очень любим. Отличный театр. Спасибо, что не забываете.- И, прощаясь, сказал: - До встречи иа спектакле.

Играть премьеру мы должны были в новом Дворце культуры рядом с металлургическим заводом.

Так как и давно ие играл, а были новые исполнители, мы решили у меня в номере сделать небольшую репетицию. Эту репетицию прервала Софья Фадеева. Оиа ворвалась в комнату:

- Война! Война же! Война! - И простонав <Ох!>, грузно опустилась иа кровать.

Я подошел к окну - в сквере стояла огромная толпа. Затаив дыхание, все слушали голос Молотова, доносившийся из репродуктора.

Мы выскочили иа улицу. Речь была уже кончена. Толпа еще стояла, чего-то ожидая и растерянно смотря на небо.

В это время к подъезду гостиницы подвели вашего актера Николая Рыжова. Тот вертел в руках измятую шляпу, пытаясь ее расправить. Оказывается, Рыжов, как всегда элегантно одетый, в легком пальто и роскошной серой шляпе, вместе со всеми слушал радио. Его пухлое <барское> лицо привлекло внимание. А на лице этом в момент волнения появлялся обычно нервный тик. Он будто весело подмигивал. Это насторожило какую-то лоточницу, которая торговала папиросами. Когда репродуктор произнес: <Будьте бдительны и внимательны, появились шпионы!>,- лоточница вдруг заорала:

- Держите его!

Все заорали, раздались угрожающие выкрики. Замелькали кулаки. И тогда стоящий рядом офицер, вынуи наган и загородив Рыжова, крикнул:

Кадр из фильма <Оборона Царицына>, в котором М. И. Жаров начал сниматься в канун Великой Отечественной войны.

06

- Вы с ума сошли! Это же заслуженный артист Малого театра Николай Рыжов!

Наши мужчины достали свои военные билеты и собрались ехать в Москву на призывные пункты.

- Что же делать нам? - спрашивали наши старики.- Играть или иет" Уезжать или оставаться? Если нужно, мы все останемся. Так и скажите,- волновались Садовский, Массалитинова, Турчанинова, отправляя мени и заведующего труппой А. Е. Пузан-кова к секретарю обкома.

У входа мы встретили одного из руководящих работников обкома.

- Товарищи, Иван Самойлович в Москве. Срочно вызвали. Что вы решили, друзья? Говорите скорее! Я спешу на митинг.

Он действительно спешил - тут же у машины я передал ему решение нашего коллектива.

- Спасибо! Сердечная благодарность всем, особенно вашим чудесным старикам. Делайте так, как вам подсказывает ваше сердце: хотите оставаться с нами - спасибо. Хотите уезжать - мы вас немедленно отправим. А вот сегодня играть, я думаю, надо. Это очень важно. Это успокоит людей!

Вечером, в затемненном городе-лишь огии домен освещали большую территорию, в том числе и Дворец культуры,-мы играли пьесу <Волки и овцы>. Спектакль шел спокойно, как будто ничего не произошло, ио играли страстно и как-то особо вдохновенно. Между выходами мы молча курили иа крыльце. Зал был, конечно, несмотря иа проданные сверх нормы билеты, полупустой: не пришли мужчины. Мужчины в тот день стояли в очередях у военкоматов...

Продолжать гастроли мы не могли: многие актеры и почти все рабочие сцены были мобилизованы. Я получил срочную телеграмму выехать в Сталинград. Ехать надо было через Москву, и ко мие присоединился до Москвы Пров Михайлович Садовский. На следующий день мы держали путь на Харьков.

Стояло страшное возбуждение. На вокзалах, площадях возникали летучие митинги. И все-таки было тоскливо: горькие слезы, ненужные сегодня слова <Береги себя!>, гримасы страдания, крепкие, до крови, прощальные поцелуи и тягучие причитания - все это смешивалось со страстным и душевным пением <Варяга>. Пели моряки.

Рядом с нашим поездом, идущим иа восток, стоял их эшелон, двигавшийся иа запад

Кто-то из ребят увидел, узнал меня и звонко закричал:

- Братва, Жаров идет! Цыпленок жареный идет.

- Где?

- Вот.

- Ура! - дружно закричали моряки и так же дружно рванули мою песенку из фильма:

Цыпленок жареный Цыпленок пареный. Цыпленок тоже Хочет жнть.

- Жаров! Едем с нами. Мы тебе подарим гитлеровские...

Что они хотели мне подарить, я в шуме не разобрал. Раздался мощный взрыв смеха. Заиграла гармошка, и их эшелон тронулся.

К вечеру мы прибыли в Харьков. Посадить иас сразу ие смогли. Всюду были толпы людей. С боем брали все поезда. График был нарушен. Люди со своими бебехами сидели на ступеньках. Нас с Провом Михайловичем Садовским поместили в правительственную комнату, обещан при первой возможности отправить в Москву. Я показывал телеграмму с вызовом на съемки картины <Поход Ворошилова>.

- Понимаем, все понимаем. Но...

Уже поздно вечером, даже ночью, часа в два, дежурный по станции привел к нам кассира:

- Вот смотри, Верочка. Не вру' Живой Жаров и народный артист Садовский - дайте нм билеты в международный вагон. А я их как-нибудь втнену в поезд, который ндет из Крыма. Важно влезть, правда? А там уж до Москвы вы посидите на чемоданах,- сказал он, козырнув.

Нас втисиули в переполненный вагон. Потом кто-то уступил Прову Михайловичу место. Он улегся, уже совсем усталый.

Москва была погружена во тьму. Плыли в иебе аэростаты.

Утром я уже летел в Сталинград. Поселился в гостинице, рядом с универмагом, в подвалах которого впоследствии был штаб фельдмаршала Паулюса.

Работали мы по-военному, не отдыхая. Снимали ежедневно. Было много неотснятых сцен на натуре. Уезжали мобилизованные актеры, мы кое-что переделывали. Снимали большие массовки и отдельные сцеиы за хутором под Сталинградом. В город начали переводить госпитали. Потоком устремились с юга Украины беженцы. Из гостиницы, в которой разместили раненых, нас перевелв в дом на самом берегу Волги. Очень красивый был вид на Заволжье из этой квартиры артиста Стешина; он умер, его жена отдала иам две комнаты. Одну занял Геловани, другую - я. Когда шли бои в Сталинграде, как я узнал впоследствии, этот дом неоднократно переходил из рук в руки. О нем было даже в сводках Совин-формбюро. Он именовался там как <Дом специалистов>.

Появились диверсанты. Возвращаясь в темноте со съемок, мы часто видели в поле и в районе железной дороги какие-то сигналы, подаваемые вспышками фонарей. В темном небе тарахтели немецкие самолеты-разведчики.

Днем в городе была невообразимая толчея. На базаре можно было шагать только впритык: толпа вносила тебя в одни ворота и выносила в другие. Но люди рвались к овощам, фруктам, арбузам. Все бурлило, как в котле. Здесь же диверсанты тихо <подкалывали> людей. Дикнй вскрик заставлял вздрогнуть. Подколотый падал, его топтали, иногда несли до ворот, где ои н падал, уже безразличный к случившемуся. Работала специальная группа диверсантов, пытавшаяся таким образом наводить панику.

Ночью здания города: почта, телеграф, банки - все охранялось солдатами. И несмотря на темные вечера, и несмотря на усталость после трудового дня. мы почти каждый вечер - я говорю почти, потому что иногда и вечером репетировали переделанные сцены для утренних съемок - ездили группами иа тракторный завод, работавший круглые сутки. Давали малые, но насыщенные концерты. Один большой концерт мы сделали в городском драмтеатре в помощь Красному Кресту. Билеты по очень повышенным ценам брали нарасхват. Выступали Сергей и Георгий Васильевы, Геловани. Боголюбов, Кадочников. Короче, все актеры и музыканты. Играли сцены, читали воспоминания, говорили о кнно. Даже иаш пиротехник эффектно продемонстрировал несколько взрывов. Имели успех. Запланировали второе выступление.

...Последнюю сцену - бон Перчнхина с белыми казаками, где казак рубает есаула,- снимали на Ма-

?

Эта фотография подарена IYI. И Жарову в 1968 году в память о встрече под Сталинградом в первые дни воины. Гвардейцы-танкисты пронесли ее от Москвы до Берлина.

маевом кургане. Снимали два дня. В перерыве - нам туда приносили еду,- лежа над обрывом в полыни, я видел прекрасную панораму: вокзал и линии путей, справа - Волга и даль противоположного берега Слева - гигантский тракторный завод. Разве мог тогда даже предположить, хотя немцы уже бомбили окрестности, что на этом Мамаевом кургаие, где мы разыгрывали последнюю сцену для киио (<Битва между красным и белым казачеством>), вскоре произойдут исторические бои между советскими воинами и фашистами, что именно здесь, <во глубине России>, в битве за славный этот город будет сломлен хребет фашистскому зверю, а Мамаев курган будет прославлен на века.

Не могу забыть ночи, когда мы проснулись в пять утра от колокольного звона и голоса диктора, который восторженно сообщал: <Говорит Москва! Говорит Москва! Армия фюрера торжественно, под колокольный звон церквей Московского Кремля и восторженное <ура> жителей вступает в Москву>. Стало действительно страшно. Но эта немецкая фальшивка испугала только на мгновение. Ее тут же перебило <Пусть ярость благородная вскипает, как волиа, идет война народная, священная война>. И такой знакомый голос диктора Юрия Левитана, читавший сводку Совииформбюро.

В то же утро я получил телеграмму из театра, в которой сообщали, что я должен немедленно вылететь в Москву для репетиции <Войны и мира>. Сообщалось при этом, что я играю Безухова. Вот передо мной лежит роль, в которой четко написано: <Михаилу Жарову - Илья Судаков>. Эту роль мне так и не удалось сыграть...

Съемки в разгаре. Нас отправляют в далекую Алма-Ату заканчивать картину. Я пошел в Прокуратуру РСФСР - она была эвакуирована из Москвы в Сталинград - и показал прокурору телеграмму.

- Что мие делать" Не могли бы вы меня соединить по телефону с Москвой"

- С Москвой сегодня ночью прервана связь. Но приходите вечером, часов в шесть. Будет мое время. Может, я вас соединю. А если вы ие сможете поехать в Москву, беды и преступления в этом иет. Вы не дезертир, как вы говорите, находитесь на государственной ответствепной работе: играете у братьев Васильевых главную роль. Все законно.

Вечером меня соединили с Москвой, я говорил с Малым театром, с главным администратором М. И. Солониным.

- Мне. товарищ прокурор все сказал. Не волнуйтесь, Михаил Иванович. Тем более, что весь театр вчера эвакуирован в Челябинск. Я отправляю имущество,- добавил ои усталым голосом.- Работайте у Васильевых, я все расскажу, а когда освободитесь, приезжайте в Челябинск.

Из Сталинграда мы поехали двумя путями. Одна группа налегке со своими чемоданами - режиссеры, операторы и. главные актеры - отправилась иа Астрахань, на ту сторону Каспия и через Красио-водск дальше, иа Алма-Ату. Остальные, разместившись в двух пассажирских вагонах и четырех пульманах с грузом костюмов, вооружением, осветительной аппаратурой, поехали в объезд, через Поворино. Дорога из Сталинграда была одноколейная. Я повез поездом эти грузы; со мною ехала эвакуированная из Москвы моя большая семья: отец, мать, жена.

сестры с детьми. Мы были на военном положении, как военнослужащие.

Когда я оформлял документы на оружие, то сообщил члену эвакуационной комиссии- в Сталинграде, что нами оставлен в станице, где снимался фильм, броневик с двумя башнями: его дали для съемок из музея в Ленинграде. Как быть" Не оставлять же броневик немцам. Меня успокоили: кому он нужен, этот старый броневик первой мировой войны" Но потом я узнал, что ои все-таки не попал в руки неприятеля: был зарыт в землю и использован как дот.

Станция Повориио нас встретила грозно. Она была вся забита составами эвакуированных учреждений, предприятий, заводов. С немецкой точностью, два раза в сутки-в пять часов утра и в шесть вечера-налетали бомбовозы и сбрасывали на узел железных дорог свой смертоносный груз. Работала пра-вительстнениая тройка, которая определяла очередность отправления составов. Пробитьси в диспетчерскую, где работала комиссия, было физически невозможно. Вся платформа была заполнена представителями эвакуированных составов. Дверь охраняли два солдата.

Мы приехали после вечерней бомбежки, мне предстояло добраться до комиссии и предъявить мандат, выданный эвакуационной комиссией в Сталинграде, о продвижении иас вне очереди как действующей кииогруппы картины <Оборона Царицына>. Предъявить мандат легко, а вот пробраться к хозяевам дороги - это было немыслимо. Толпа ответственных за свои эшелоны стояла плотно, стойко, некоторые здесь торчали уже по нескольку дней. У всех были очень увесистые и убедительные мандаты.

- Товарищи! Я артист Михаил Жарой! Разрешите пробраться! - закричал я звонко.

Гул, гоиор и шум, сопутствующие толпе, вдруг смолкли. Все головы обернулись в сторону нахально кричавшего человека.

- Вот, смотрите, артист Михаил Жаров! Живьем! Пропустите! А".,.

- Давайте пропустим.

Все стало проще: солдатские физиономии заулыбались, бойцы подобрали виитовки <иа ремеиь> и с радостной почтительностью: <Привет, Михаил!>, хлопнув увесисто по спине, итолкнули в комнату грозной комиссии.

В два часа ночи нашв десять вагонов, прицепленные к составу идущего вне всякой срочности эше-

М Жаров и режиссер Георгий Васильев на съемках фильма <Ооори-иа Царицына>.

Этот му.юГшыг" (Зронр инк иы.'| исполь.чонан как дот it Сталинградской битве.

лова металлургического завода, двинулись из Пово-рина в длинный путь на Алма-Ату.

Этот путь вместо обычных 3-4 дней мы одолевали месяц.

Казахские друзья встретили нас по-братски. Потеснились все, кто могли и не могли. На второй день приезда, для взаимного знакомства, был организован большой концерт в опериом театре. Успех каждого выступающего трудно переоценить. Особенно любимых актеров встречали стой.

Под киностудию отдали два помещения: большой кинотеатр иа центральной улице, против оперы, и Дом культуры, где организована была центральная объединенная киностудия яз Леи- и Мосстудий. Группа братьев Васильевых-операторы, актеры Геловани (Сталин), Боголюбов (Ворошилов) и другие,-уже была в Алма-Ате.

Гостиницы все были заняты: командировочные, эвакуированные писатели, кинематографисты, художники, работники Театра имени Моссовета. Этот театр был в полном составе во главе с Ю. А. Завадским. С ними была Галина Уланова. Нас временно разместили в пустующих комнатах студии.

Производство начинало разворачиваться стремительно, хотя все было против: началась эпидемия брюшного тифа и прочих заболеваний, с которыми приехали леифильмовцы из блокадного Ленинграда. К тому же днем ие хватало электричества - работали оборонные предприятия. Снимали ночью.

Улаиова лежала в больнице в брюшняке. Нужно было спасать ноги. Делали ей по очереди массаж йог - с утра до вечера добровольно все служащие больницы. Друзья-казахи спасали русскую балерину. После болезни Г. Уланова решила выступить в <Лебедином озере>. Выбежав иа сцену, она встала на пуанты и не удержалась-ноги отказали. Зрители переполненного театра встали и устроили ей овацию. Оиа ушла за кулисы. Сосредоточилась, дала знак оркестру и выбежала в броске легко и изящно. Встали во второй раз и второй раз устроили ей овацию. А стало быть, и не только ей, ио и всем, кто ее спасал, и спас для искусства...

Когда мы уже репетировали с Пудовкиным <Русских людей>, я сговорился с Константином Симоновым (он приехал ненадолго в Алма-Ату) о встрече. Константин Михайлович хотел мне рассказать о Глобе н заодно выслушать мои соображения. И вот однажды я вошел в его рабочую комнату: по моим расчетам диктовать стенографистке Кости должен был кончить. Не рассчитал. Симонов, держа в руках трубку, ходил из угла в угол и говорил, вернее, разговаривал сам с собой. Указав мие на стул и сделав знак трубкой <помолчи>, он продолжал какой-то очень важный спор между двумя персонажами. Мне было интересно увидеть, как работает писатель Константин Симонов. Все было, как в жизни: идя в одну сторону, говорил один, а на повороте, идя в другую сторону, ему отвечал собеседник; иногда оба <собеседника> останавливались и, что-то жестикулируя, доказывали; иногда Симонов молча качал головой и, шепча что-то про себя, просто ходил. Позже, правя стенограмму, он вписывал картинки природы, окружающего действия.

- Ну, на этом кончили. Точка,-сказал он стенографистке и сразу ко мне:-Пить чай будешь"

Валентина Серова принесла чай, и мы начали разговор.

- Мне почему-то очень хочется, чтобы Глоба, когда пьет, сказал в стихах тост.

- А зачем?

- Не знаю. Но чувствую, что надо. Он ведь пьет не ради того, чтобы напиться, а пьет ради того, чтобы высказаться.

- Возможно.

- Какую-нибудь прибаутку. Чтобы всем стало легко н весело.

- Костя! Есть смешные поговорки иа рюмках. Ты знаешь, Миша, бемовский сервиз для водки"-спросила Валя Серова.-Зеленое стекло с нарисованными художницей Бем чертиками и стихами"-Она произнесла иа память две-три надписи, и я сразу отобрал.

<Рюмочка Христова, откель ты"-Из Ростова.- Паспорт есть"- Нема. Вот тебе и тюрьма>.

Я взял стакан и прорепетировал. Получилось очень лихо. Костя улыбнулся и сказал:

- Нравится - говори.

- Ты скажи, чтобы Пудовкин ие возражал.

- Если это, как ты убежден, к месту, он возражать ие будет.

На съемке, когда я сыграл всю сцену со своей вставкой, Пудовкии все выслушал, посмотрел иа Симонова и категорически крикнул:

- Съемка! Так снимаем.

Сняли даже без дубля, иа которых Пудовкин всегда настаивал, если вводили вариант.

Симонов присутствовал иа всех репетициях и съемках. Сидел он тихо, пыхтя трубкой. Очень внимательно выслушивал предложения или так же тихо останавливал работу - вмешивался. Ои находился в Алма-Ате на отдыхе после длительного пребывания на Южном фронте, на Черном море, когда с экипажем подводной лодки, пройдя минные заграждения, побывав в тылу у противника, тем же сложным путем через мины вернулся обратно. Это был смелый, ответственный разведывательный бросок, о благополучном исходе которого можно было только мечтать. Но бросок был удачен, может, по причине своей неожиданности и дерзости.

Коистантни Михайлович об этом походе говорил редко и сдержанно. Я думаю, что ои ие хотел расплескивать то ощущение, с которым люди шли на смерть во имя жизии. Между прочим, картину ов предложил назвать не <Русские люди>, под этим названием ее уже хорошо знали по пьесе (в которой с большим мастерством и достоверностью Дмитрий Орлов играл Глобу), а <Во имя Родины>. В картине блестяще играли Жизнева и сам Пудовкин. Из моих сцеи я вспоминаю эпизод у немцев: допрос Глобы. Как точно и виртуозно Всеволод Илларионович подбрасывал мие <приспособления> в диалоге, когда Глоба рассказывает, как и зачем перебежал к немцам. Эта сцеиа на просмотре была очень тепло оценена зрителем, как и мирная сцена, где Глоба покидает землянку, направляясь в стаи врага. У меня была маленькая вместо расчески щеточка, которой Глоба расчесывал свои пышные усы. Он был аккуратен, опрятен и чист, этот застенчивый фельдшер. Где-то найденный кусок разбитого зеркала он приспособил иа стеие землянки и, проходя мимо, ие пропускал случая, чтобы не распушить свою гордость - усы.

Во время репетиций, которые мы делали, свободно импровизируя в заданных обстоятельствах, Глоба, прощаясь с друзьями, подошел к зеркалу взглянуть иа себя в последний раз, <проверить готовность>, достал щеточку и, старательно взбив усы, положил ее в карман гимнастерки, но вдруг остановился: <А зачем я ее беру с собой" Оиа мне уже больше, наверное, не пригодится. Так пусть пользуются ею оставшиеся - живые>,-подумал он и, вернувшись, положил ее около зеркала. В павильоне было тихо, когда я, обойдя декорацию, вернулся к исходной точке. Все молчали... Пудовкин молча приспосабливал под зеркало какую-то щепку. <Ага, значит, не вышло!>- подумал я.

- Понимаешь, Всеволод... Глоба, уходя...

- Когда будешь уходить, положи щеточку аккуратно иа щепку и, уже ие глядя в зеркало, ступай. Все деловито. Никаких сантиментов. Понял"

- Спасибо!

Я посмотрел кругом, все работали иа своих местах тихо и сосредоточенно. Крючков мотиул головой и иезаметио показал большой палец. После двух дублей оператор Волчек сказал:

- Все! Перекур,-и вьпнел из павильона.

Не знаю, почему, оставшись один у декорации, я повторил всю сцену и заплакал. Почему? Не знаю.

Сергей Михайлович Эйзенштейн приехал в Алма-Ату вместе с актерами ВГИКа и студентами. Он привез свои вещи, миого-миого ящиков книг, которые мы втисиули в его миии-комиатушку и по его указанию расставили по стенкам-один ящик иа другой. Отбивал крышки ои сам - никому ие доверил. <Испортите книги, знаю я вас, неучей>.

Наконец, оглядевшись, ои весело сказал:

- Неплохо получилось, а? Стеллажи с книгами и раскладушка. Совсем, как у Пушкина. Только твори!

Затем вытащил свои мексиканские сувениры и возбужденно стал их расставлять, развешивать, втыкать между ящиками.

Мексика вздыбила всю комнату яркостью красок, и, как ни страиио, это очень гармонировало с горами Алатау, которые выскакивали ввысь прямо за окном.

Злым, мрачным, усталым я Сергея Михайловича никогда не видел. Сосредоточенным - да. Улыбающимся - всегда. Даже когда он говорил об <Иване Грозном>,-а ои был весь в этом своем произведении,- его глаза улыбались, как бы прощупывая собеседника. Он ие считал, что улыбка ставит слушателя в положение умного, все понимающего собеседника - нет. С улыбкой у рассказчика снималось ненужное стеснение и оба собеседника <были умные дураки> - как любил говорить Сергей Михайлович. Он улыбкой предлагал дружбу, хотя далеко не со всяким был откровенен.

Сразу, как только определилось (Эйзенштейн принял в этом деятельное участие), где разместят студентов и где будет ВГИК, он начал свои уроки иа режиссерском факультете.

Однажды он обратился ко мне через окно-форточку на кухие (по просьбе Сергея Михайловича - он оставался часто одни - была пробита форточка из его кухни в кухню Чиркова, <для связи с трактиром>: на кухне у Чирковых всегда кто-то был-болтали, сообщали новости, слушали радио, даже раскладывали пасьянсы и пели-словом, там была добротная извозчичья чайная). Сергей Михайлович попросил меня встретиться на уроке с его ребятами и рассказать им про мастерство актера. <Я слышал вас в Колонном зале иа вечере киноартистов, ловко рассказываете небылицы. Всему веришь. Убедительно!>

- Хорошо, научу ребят врать убедительно. Ребят на его курсе было немного, но в зале было

полно - собрались студенты других факультетов. Эйзенштейн, глядя иа часы, качал головой. Начал он урок ровно в шесть, говорил о значении в кино актера. И остановился: дверь робко открылась, и два опоздавших студента на цыпочках, вгоняя головы в плечи, втиснули себя в группу сидящих.

- Мы находимся не в Москве, не в институте, а в далекой Алма-Ата (Эйзенштейн утверждал, что Алма-Ата ие склоняется). Под Москвой сейчас идут бои, а вас, молодых, привезли сюда. Зачем? Бить баклуши" Нет. Учиться... Пять минут! А вы знаете,

7. <Юность> - 5.

что такое пять мииут: в кино, в жпзни, на войне? Это разрушенные города, это поверженные <победители>. Это смысл картины! Это борьба за идею! А вы опаздываете... на пять мииут. Все!.. Об этом я никогда больше не упомяну, но работать будем вдвое стремительнее и продуктивнее. Военное время. Кто этого не поймет - тот ничего не поймет.

Эту тираду ои произнес сразу, без паузы, без раскачки, четко, как будто только и ждал появления этих двух жалких фигур.

Приготовившись начать свое выступление с шутки, разогретый, распаленный его выступлением, я вдруг заговорил душевно, доверительно и, как мне казалось, к месту: о высокой миссии кинематографистов, о наших <снарядах>, которые мы готовим в виде военных сборников, о кадрах, за которые отвечают мастера, и поэтому...

- И поэтому сейчас Михаил Иванович поделится своим опытом, мыслями, фантазиями о комедии, об актерах, о трюках. А ему есть что рассказать,- вернул меня Эйзенштейн к теме.

Мы оба облегченно вздохнули, и я начал фантазировать...

Эйзенштейн сел рядом с ребятами, они окружили его дружным кольцом и стали слушать. Это был чудесный вечер. Самым внимательным и самым обаятельным зрителем был он. Я рассказывал, показывал... Он хохотал больше всех, щипал свои несуществующие усы, его умный и ядовитый глаз помогал мне выстраивать один за другим убедительные примеры трюков, которые порой с удивительной легкостью я сочинял на ходу,- для меня не было творчески неоправданных преград при выполнении любого трюка.

Учась в школе импровизации у Ф. Ф. Комнссар-жевского и в дальнейшем, будучи молодым пкте-ром, я делал это лихо. Меня хлебом, бывало, не корми, а дай сделать трюк.

Ребята оттаяли, развеселились, стали мне задавать вопросы.

- Правда, что многие актеры не могут играть, пока ие найдут характерности" Как к этому относитесь вы"

- Я думаю, что в тех случаях, когда образ ие иайдеи, не видеи во всей психологической глубине, приходит на помощь <палочка-выручалочка> со своими штампами, и профессионал, прячась за характерностью, <выходит> из творческого тупика, обманывая себя.

Студия в Алма-Ате работала напряженно и очень продуктивно: несмотря на трудные военные условия, кроме художественных фильмов, делали <Военные сборники>. Я снялся в трех сборниках.

- Миша,-как-то сказал мне Трауберг,-я ставлю фильм <Актриса>- всего две роли. Играют Галича Сергеева и Борис Бабочкин. Но мне хочется, чтобы участвовал и ты. Знаешь, я тебя сниму в госпитале, куда приезжает бригада артистов во главе с Михаилом Жаровым (так мы тебя и будем звать) и устраивает концерт. Прочти что-нибудь поинтереснее. Может, Зощенко даст, поговори с ним.

Зощенко дал мне папку с разными рукописями и по обыкновению мрачно сказал:

- Берите, что хотите.

Я взял у него из папки... рассказ Карбовской <Злая кровь>.

Рассказ имел огромный успех, особенно у военных.

Нас с Целиковской вызвали в Москву выступать на обсуждениях нового фильма.

Председатель Комитета по делам кино позвонил в Политуправление по телефону:

97

?Vr* В *

М. И. Жаров с летчиком, которые послужил прототипом главного героя в фильме <Воздушный извозчик>.

- Мы приняли картину по сценарию Евгения Петрова <Воздушный извозчик> о героизме советских летчиков. Артисты предлагают показать премьеру не только в Москве, но и на фронте, у летчиков.

Нам перезвонили из Политуправления.

- Кто поедет с картиной"

- Жаров, Целиковская и аккордеонистка Склярова.

- Завтра в девять могут выехать".,.

Точно в девять в гостиницу <Москва>, где мы остановились, явился майор.

- Прибыл в ваше распоряжение с машиной.

- Куда едем?

- Недалеко, за Можайск.

Первую остановку мы сделали в Можайске. Показали картину в штабе армии, потом жителям города, после чего и выехали в расположение армии генерала М. М. Громова.

Лес, река и тишина. Ехать тяжело, дорога тряская, идет по болоту, едем по иастилу из бревен. Головы болтаются из стороны в сторону, как у китайских болванчиков. Подъехали к пригорку. Тихо, даже ие слышно птиц.

- Первая воздушная,- как бы что-то осмысливая, сказала Целиковская.

- Может, заблудились" - спрашиваю я у майора.-Ни указателей, ни людей...

- Да иет. Где-то здесь.

- Здоровеньки булы! Вы до нас"-весело сверкая глазами, вдруг как-то по-домашиему спросил вылезший из березового молодняка пожилой солдат, но, увидя Целиковскую, крутанул усы:

- Приехали!

Ои иыриул в кусты, и мы пошли за ним ходами, прикрытыми маскировочной сеткой. Поместили нас в землянке, где стояли три койки,-кого-то из-за иас потеснили.

- Отдыхайте, товарищи, до темноты,- сказал адъютаит командующего.- Извините за тесноту-у иас гости из Москвы.

В одиннадцать часов иочи нас разбудили и опять ходами-переходами провели в импровизированный театр: помещение в горе - человек на триста, с экраном из сшитых простыней. Усадили в ложу, сбитую из досок. Здесь мы и познакомились с гостями вз Москвы - маршалом авиации А. А. Новиковым и генералом Н. С. Швматовым.

Трудно забыть, а еще труднее рассказать, как мы волновались. Премьера на фронте, в лесу, у героев нашей картины: летчики в зале и летчики иа экране. Картину мы смотрели как бы впервые, настолько была неожиданна реакция зала: и понимающее молчание, и смех, и бурные аплодисменты. Затем мы далн концерт. Я рассказал, как делали картину. А потом иас пригласили поужинать в землянку к командующему. Зашел интересный разговор о роли искусства на войне.

- Это тоже оружие, причем, важное,-как бы размышляя, тихо произнес маршал Новиков.- К сожалению, мало делается кинокомедий. А как оии нужны!

- На фронте"- спросил я удивленно.

- Да, именно иа фронте! Оии поднимают наст-роепие, вызывают улыбку. Да разве вы не ощутили по приему, какой заряд энергии вы сегодня дали ребятам!

В этой землянке, где - как я потом понял-происходило важнейшее совещание по обсуждению планов наступления, нам подсказали темы новых кинокомедий.

- Вот вроде бы незаметная по сравнению с другими военными делами служба иа ложных аэродромах. А знаете,-запальчиво и увлеченно говорил маршал,-сколько человеческих жизней спасли эти скромные труженики, заставляя фашистские бомбардировщики сбрасывать свой смертоносный груз иа фанерные макеты...

Все говорили заинтересованно. Рассказывали о героизме летчиков, совершавших опаснейшие полеты к линии фронта иа мирных <огородниках>- <У-2>.

Так родилась потом из этого разговора темы комедий <Беспокойное хозяйство> и <Небесный тихоход>.

Когда мы вышли из землянки, вдруг дрогнула и заколебалась земля, раскололось рассветное утро: оказывается, в тот день началось наше наступление на Смоленск. Семь дией мы была в армии, семь дней и иочей выступали перед летчиками, бойцами в короткие промежутки отдыха между боями. Продвигались с ними по родной освобожденной земле, видели, как драпали немцы. Фашисты бросали чемоданы, тряпки, велосипеды, пачки писем. Оставались их аккуратно распланированные кладбища с березовыми крестами.

Не могу забыть, как однажды после киносеанса ко мне подошел человек.

- Товарищ Жаров, разрешите с вами познакомиться и поблагодарить. Я и есть тот самый Баранов, <воздушный извозчик>, которого вы играете в кино.

Оказывается, где-то в Одессе ои встретился с писателем Евгением Петровым и рассказал ему свою историю. Оиа легла в основу сценария фильма <Воздушный извозчик>. Мы с вим сфотографировались тогда иа память, и я бережно храню эту старую, дорогую мне фотографию.

Rас захлестывает физика. Мы окружены техническими чудесами, ею созданными. Ребенок, родившийся несколько лет назад, привычно радуется цветной телевизионной передаче <Спокойной ночи, малыши!>. Его родители могли только мечтать о цветном телевидении, а деды помнят первые телевизоры с малюсеньким экраном. Уже никого ие удивляют спутники, проплывающие в ночном небе. Читатель, зритель, слушатель погружены в поток сообщений о новых элементарных частицах, о пульсарах и плазме, о гравитационных волнах...

Что же такое физика сегодня? Как определить в кратких словах ее смысл и значение? Попытаемся ответить иа эти вопросы хотя бы частично.

Роль физики в современном научно-техническом прогрессе очевидна. Атомная энергия, полеты космических кораблей и сверхзвуковых самолетов, лазерная техника, микроэлектроника, электронные вычислительные устройства и множество других чудес, которые грезились научным фантастам прошлого, созданы на основе физики. Дистанция между высотами теоретической науки и практическими ее приложениями сократилась чрезвычайно. Это и означает, что наука стала производительной силой. Достаточно указать иа то, что технологические расчеты в атомной энергетике непосредственно применяют и квантовую механику и теорию относительности. Решающей фигурой в современных областях техники становится инженер-физик, хорошо знакомый и с теорией и с практикой.

В древности, во времена Аристотеля, слово <физика> имело смысл естествознания в целом. В период становления и оформления классической науки - в XIX веке - физика развивалась независимо от химии и биологии как самостоятельная дисциплина. В дальнейшем физика проникла в химию, но сама претерпела существенные изменения, разделившись иа ряд более узких областей - наступила эпоха специализации. Однако во второй половине XX века, в наше время, господствующей тенденцией становится интеграция, объединение науки, исходящее из общих принципов, общих законов, характеризующих строение и свойства материи. Физика и есть наука, исследующая материю - вещество и поле.

М. ВОЛЬКЕНШТЕЙН,

член-корреспондент Академии иаук СССР

ФИЗИКА, БИОЛОГИЯ И

ФИЗТЕХ

Рисунки И ОФФЕНГЕНДЕНА.

н1

НАУКД И

ТЕХНИКА

Но ведь и химия, и биология и другие области естествознания изучают материю. Не означает ли сказанное, что самостоятельное существование этих наук кончается, что они <сводятся> к физике?

Никоим образом. Физика создает теоретические основы химии. Сейчас мы знаем, что в химической реакции нет никаких явлений, кроме физических взаимодействий электронов и атомных ядер, образующих реагирующие молекулы. Мы знаем, что гама химическая связь между атомами объясняется квантовой механикой, и только квантовой механикой. Высшее достижение химии - периодический закон Д. И. Менделеева - получило исчерпывающее физическое, опять-таки кваитово-мехаиическое, истолкование. Но изучать химические реакции, химические свойства веществ можно и должно методами химии. Химия ие только ие утрачивает свою самостоятельность, но приобретает более глубокое и общее - физическое - обоснование.

Таким образом, современное значение физики двоякое. Во-первых, физика лежит в основе техники н тем самым является ведущей силой научно-технического прогресса. Во-вторых, теоретическая основа естествознания в целом - это физика. Современная теоретическая химия есть физика. А как же быть с биологией"

В начале века биология - наука о жизни, о живой природе - была совершенно особой областью, практически не связанной с физикой и сравнительно мало - с химией. Существовали грандиозные теоретические обобщения, прежде всего те, которые можно кратко обозначить как дарвинизм и менделизм - законы эволюции, естественного отбора и законы наследственности. Их практическое выражение (зачастую достигнутое чисто опытным путем) определяло сельскохозяйственную науку, в частности селекцию растений и животных. Существовала хорошо развитая физиология - достаточно вспомнить о павловских условных рефлексах. Соответственно медицина постепенно обретала глубокое научное обоснование. Но более всего биология занималась описанием и систематизацией жнвых организмов. Главными областями биологии были зоология и ботаника. Это диктовалось (и продолжает диктоваться) объективной необходимостью - многообразие видов растений и животных требует прежде всего их классификации, знакомства с ни-

ми. Все более многотемные издания <Жизни животных> Брэма ставились на полки общественных и частных библиотек. Для человека, далекого от науки, понятие <биолог> ассоциировалось с натуралистом, вооруженным сачком для бабочек и склянкой с эфиром,- с кузеном Бенедиктом нз <Пятнадцатилетнего капитана> Жюля Верна. Образ весьма несходный с физиком или химиком, колдующим над приборами в лаборатории...

Мы понимаем сейчас, что самая малая бактериальная клетка представляет собой динамическую систему, в которой протекает множество согласованных химических реакций,- систему, способную развиваться и самовоспроизводиться. Живая 'система невероятно сложна, но благодаря усилиям биологов и химиков (биохимиков) удалось разобраться во многих ее особенностях.

Итак, биология развивалась и углублялась в своей собственной сфере, расположенной очень далеко от физики. Конечно, биологи издавна пользовались физическими приборами, прежде всего микроскопом, но никакого отношения к физике это не имело. В конце концов медицинский градусник тоже есть физический прибор. Об этом никто не помнит, да и не нужно помнить.

Но мир един, и едины в конечном счете законы, определяющие существование неживой и живой природы. Ко второй половине XX века развитие биологии (прежде всего генетики - науки о наследственности, цитологии - наукн о клетке и биохимии) привело ее к тесному взаимодействию с химией и физикой. События, происшедшие в биологии после второй мнросой войны, можно определить как своего рода революцию в естествознании - уже не первую иа памяти последних трех поколений. В начале века революция в естествознании, о которой писал Ленин в <Материализме и эмпириокритицизме>, была связана с проникновением физики в микромир, с установлением природы атома и электрона. Новая, <биологическая>, революция означала раскрытие природы гена, установление атомио-молекулярной сущности наследственности.

Многоклеточный организм возникает из одной клетки, получившейся в результате объединения женской и мужской половых клеток: каждая из них содержит по 23 хромосомы, а любая другая клетка человеческого тела - двойной набор из 46 хромосом. Половину этого набора каждый из нас получил от отца, половину - от матери. И мы унаследовали от родителей целый ряд их признаков.

О каких признаках идет речь" Ну, хотя бы о цвете глаз и волос, о множестве конституционных свойств и даже о некоторых психологических особенностях личности.

Хромосома представляет собой вытянутое образование, видимое под микроскопом. Генетики и цитологи установили, что вдоль хромосомы линейно расположены гены, молекулярные структуры, каждая из которых отвечает за наследование определенного признака. При этом выяснилось, что признаки, непосредственно наблюдаемые, такие, например, как цвет глаз, являются результатом действия ие одного гена, но целой их совокупности. В чем же состоит это действие гена?

Все без исключения биохимические процессы в организме, в клетке протекают с обязательным участием белковых катализаторов - ферментов. Существование организма определяется тем самым функционированием большого набора разнообразных белков. Для человека ие так уж важно, голубые у него глаза или карие. Важно другое. Для нормальной жизни необходимо, чтобы в организме синтезировались вполне определенные белки - в нужное время и в нужном количестве.

Перестройка естествознания, выразившаяся в создании молекулярной биологии, изучающей атомно-молекулярные основы важнейших процессов жизнедеятельности, началась с раскрытия молекулярного устройства гена и способа его действия. Мы знаем теперь, что гены - это большие участки очень длинных полимерных молекул ДНК - дезоксирибонуклеи-иовой кислоты. Именно ДНК является главной составной частью хромосом. Действие ДНК, то есть генов, состоит в организации синтеза белков. Каждый ген ответствен за синтез одной белковой цепи. Его роль подобна роли типографской матрицы, с которой печатается <белковый текст>.

На пути изучения действия генов, природы белкового синтеза за сравнительно короткое время были сделаны крупнейшие открытия. Удалось расшифровать <генетический код> - найти однозначное соответствие между строением <матрицы>, цепной молекулы ДНК и строением белка, синтезируемого на этой матрице. Удалось синтезировать искусственно и самые гены.

Весь научный мир говорит и пишет сейчас с <генной инженерии> - молекулярная биология нашла способы направленного изменения наследственных свойств клеток и микроорганизмов. Сделаны первые, но очень важные шаги иа пути понимания молекулярной природы злокачественных опухолей. Дальнейшее развитие молекулярной биологии обещает - не большой надежностью - открытия, имеющие первостепенное значение для практики, для медицины и сельского хозяйства. Наступил <век биологии>, и

грандиозные перспективы молекулярной бислогии сейчас очевидны. Год назад ЦК КПСС и Совет Министров Союза ССР издали постановление о широком развитии исследований в области молекулярной биологии и молекулярной генетики в нашей стране.

Создание и стремительное продвижение молекулярной биологии были бы невозможны без активного участия физиков в этом деле. Имеиио физики впервые поставили задачу о генетическом коде, установили структуру ДНК с помощью рентгеновских лучей, объяснили, как происходит удвоение молекул ДНК, удвоение генов при каждом делении клетки. Методы экспериментального и теоретического исследования строения белков н нуклеиновых кислот и природы их действия в значительной мере созданы физикой. Одиовременио с молекулярной биологией и в неразрывной связи с нею создавалась и развивалась молекулярная биофизика.

Но этим не исчерпывается переворот в современной биологии, не исчерпывается и ее содружество с физикой.

На стыке физиологии с физикой и математикой родилась кибернетика - наука о процессах управления и регуляции в сложных системах, живых и неживых. Сейчас широким фронтом проводятся исследования в области теоретического, физико-математического моделирования как конкретных физиологических процессов, так и общебиологических явлений. Физика помогает понять сущность работы мышцы или смысл закономерностей кровообращения. С другой стороны, сегодня физика подходит уже и к пониманию <наиболее биологических> явлений - процессов развития. Речь идет о развитии отдельного организма из исходной клетки и об эволюционном развитии в целом. Наряду с молекулярной биофизикой строится общая биофизика - физика явлений жизии. Тем самым создается теоретическая биология.

Приведем пример чрезвычайно интересного биофизического исследования, проведеииого в Институте биологической физики Академии иаук СССР, находящемся в крупном биологическом исследовательском центре-в иовом городе Пущино иа Оке, вблизи Серпухова.

При некоторых заболеваниях сердца возникает страшное явление - фибрилляция. Сердце перестает регулярно сокращаться и гнать кровь <по жилам>. Вместо этого сердце переходит в состояние беспорядочных, иесогласоваиных колебаний. Если не оказать больному немедленную помощь, он погибнет через несколько мииут.

С точки зрения физики сердечная мышца есть возбудимая среда, в которой распространяются управляющие ее механическим движением нервные импульсы. Теоретический анализ, подкрепленный опытами на сердечных мышцах кошек, собак и других существ, чьими жизнями жертвует наука ради блага людей, показал, при каких условиях регулярное возбуждение сердца переходит в фибрилляцию. Оиа сводится к распространению и размножению в сердечной мышце своеобразных спиральных воли возбуждения, именуемых ревербераторами, физика позволила установить, на какие характеристики мышцы нужно воздействовать, дабы прекратить фибрилляцию и перевести сердце в нормальный режим. Таким образом, это физическое исследование привело к очень существенным практическим, медицинским следствиям.

Мы видим, что современная физика обратилась к изучению живой природы. Это оказалось возможным благодаря развитию биологии, и, конечно, работа в области биофизики может быть успешной лишь при тесном сотрудничестве физиков с биологами.

Ввиду общности и теоретической значимости физических законов физикам иногда бывает свойствен некий снобизм. Случается, что образованный физик воображает, что он может с ходу решить биологические проблемы, ибо он вооружен и математикой и современной экспериментальной техникой. Это - за-

блуждение, от которого не всегда свободны даже солидные ученые. Биологические задачи чрезвычайно сложны и многообразны. Физик может помочь их решению лишь иа основе глубокого понимания биологических явлений. Такое понимание и привело уже к крупным достижениям биофизики.

Ясно, что <вселенские> биологические проблемы, такие, как проблемы экологии, охраны окружающей среды, проблемы человеческого сознания -- памяти и мышления,- будут решаться совместно физиками и биологам;;, а также учеными множества других специальностей. Если еще и не пришло время решения этих проблем, то их постановка сейчас особенно актуальна.

Кому же предстоит развивать биофизику? Прежде всего тем, кто сегодня молод и, может быть, еще лишь готовится к поступлению в вуз.

Как уже сказано, биофизика есть физика живой природы. Именно физика, а не вспомогательная об-

ласть биологии. Поэтому будущее биофизике зависит от физиков, вооруженных необходимыми биологическими знаниями.

Это хорошо понято в Московском физико-техническом институте. Стоит рассказать об этом вузе, во многом отличающемся от университетов.

Основная особенность МФТИ состоит в том, что он готовит инженеров-физиков, специализирующихся в наиболее современных областях науки и техники. МФТИ - гибкая система. Специальности, представленные в институте, изменяются в зависимости от потребностей страны, от конкретных путей научно-технического прогресса.

Начиная с четвертого курса (а всего их шесть) студенты проводят все большую часть рабочего времени в базовых научных институтах - главным образом в институтах Академии наук СССР. МФТИ, именуемый в просторечии Физтехом, теснейшим образом связан с Академией. Соответственно большинство профессоров и руководителей кафедр Физтеха- работники Академии наук, в том числе множество академиков и членов-корреспондентов. С самого начала обучения студенты имеют дело с активно действующими учеными. Это определяет высокий уровень преподавания и повседневную его связь с научной работой.

Биофизика - одно из новых направлений физтеха. В институте имеются две биофизических кафедры и специализации на факультете химической и молекулярной физики и на факультете общей и прикладной физики. И в гом и другом случае студенты наряду с широкой общеобязательной физико-математической подготовкой получают специальные знания и ведут научную работу в области биофизики. После окончания они работают совместно с биологами, физиологами, медиками в соответствуюших научных учреждениях. И надо сказать, что выпускники Физтеха уже играют заметную роль в развитии советской биофизики.

Читатель заметит, очевидно, что этот очерк заканчивается пропагандой МФТИ. Ну что же. так оно и есть. На протяжении долгой уже жизни мне приходилось работать в разных областях физики. Последние годы я занимаюсь биофизикой и, в частности, преподаю ее в МФТИ. Я действительно считаю, что биофизика - дело бесконечно увлекательное и перспективное. И я знаю, что Фнзтех открывает путь в эту науку.

/\iiaio.i Чокану

Земля Молдовы

Земля родная, чье так звучно имя, твои леса, твои сады с айвой - где б ии был я, не расстаюсь я с ними, всегда со мною образ твой живой.

Когда в краю, с тобою незнакомом, вбирают люди жадно твой язык, мне кажется, что я вдали от дома, открыл для них Молдавии родник.

Когда постигнут лишь твою частицу, со слов моих вдохнут твой аромат, в их жилах кровь быстрее заструится, и сквозь снега зарозовеет сад.

Вино твое отведают, как будто увидят солнце, спящее в садах, детишек, в мягкую траву обутых, и луны яблок сочных на ветвях.

Земля Молдовы, теплая, живая, хоть далеко отсюда дом родной, мной радость тайная овладеввет, что есть на свете ты и что я - твой.

Минута молчания

Скажи мне, сколько их в те годы пало, Снега окрашивая кровью алой)

И скольких лет они не досчитались) Меня моложе навсегда остались.

И сколько их в полях погибло где-то, Чтоб стол мой хлебом одарило лето!

Не доучившись, головы сложили. Чтоб книги нам прекрасные служили.

О, сколько их легло под небом черным, Чтоб стало небо чистым и просторным!

Но с нами голос их всегда пребудет,

Как скрипки звук, что поутру нас будит.

А в тех домах, где плачет мать о сыне, На фотографиях их взгляд не стынет.

На фотографиях их взгляд не стынет. Нас прожигая до костей поныне.

Стив ШЕНКМАН

ПЕРЕДВИЖЕНИЕ НА НОГАХ

Рисунок

А. МАКАРОВА.

Фрибуны уютного стадиона на Песчаной были заполнены едва ли на одну треть. Шло первенство Вооруженных Сил по легкой атлетике, но москвичи избалованы зрелищами. К тому же по телевидению по второй программе в этот вечер показывали <Семнадцать мгновений весны>.

А здесь, на Песчаной, можно было увидеть живых героев спортивных битв недавнего прошлого - бравого майора Кима Буханцова, полысевшего подполковника Алексея Десятчикова, сильно располневшего Владимира Куца, которого уже мало кто называл Володей - чаще Владимиром Петровичем.

Промчались спринтеры, под грохот падающих препятствий закончили финальный забег барьеристы, высоко в воздухе мелькали ноги прыгунов с шестом.

А я ждал ходоков. Ради ннх пришел на этот зеленый стадион. Ждал выхода Геннадия Агапова.

Наконец судья-информатор объявил о старте ходьбы на 20 километров по дорожке стадиона. Даже для завсегдатаев легкоатлетических соревнований - это редкое зрелище. Обычно сразу после старта ходоки проходят по стадиону метров 150-200 и отправляются на трассу, проложенную в близлежащем парке или в тихих окрестных переулках. Публика, особеиио иенскушеииая, встречает старт ходоков веселым оживлением. Их утиная, вперевалку походка, действительно, слегка комична, а этакие развинченные движения в тазобедренных суставах напоминают лихой твист.

- До чего же кривоноги! - восклицает чья-то жена, расположившаяся сзади меня на трибуне.

Не зиаю, как у других стартовавших только что ходоков, но у Геннадия Агапова йоги длинные и стройные. Иная балерина могла бы позавидовать. А колченогими ходоки кажутся потому, что ногн они ставят на внешний край ступни - так быстрее шаг.

Спортсменам предстоит пройти 20 километров - это 50 кругов по стадиону. Есть время поразмыслить и о человеке, ради которого и пришел сюда, и о его странном виде спорта. О ходьбе, которая в <Словаре русского языка> Ожегова формулируется как <передвижение на ногах>.

Мы ие умеем делать то, что делает Владислав Третьяк, Вячеслав Лемешев, или, допустим, Ирина Роднииа, и уж, со всяком случае, так, как они это делают. И потому герои наших помыслов загадочны и вызывают повышенный интерес. А ходим мы все. И, наверное, поэтому без особых эмоций относимся к тем, кто умеет ходить - всего лишь! - быстрее иас.

Но, согласитесь, чемпионы по ходьбе - это ведь чемпионы среди всех нас! Изиачальность ходьбы, как вида спорта, даже породила состязании, организуемые почтовым ведомством Румынии, которые открываются стартом самых настоящих почтальонов <с толстой сумкой на ремне>.

В самом первом российском пособии по спортивной ходьбе Борис Котов, страстный пропагандист легкоатлетического спорта, а двадцать два года погибший во время октябрьских боев в Москве, писал: <Бег представляет из себя ряд прыжков, во время которых все тело бегущего находится а воздухе. Атлетическая ходьба же представляет из себя ряд шагов, во время которых всегда одна нога находится в соприкосновении с землей>.

Судить ходьбу трудно, ибо техника мастеров этого вида спорта такова, что иа большой скорости йога едва касается земли. Пойди улови невооруженным глазом среди частокола мелькающих ног одну, пролетевшую в миллиметре от дорожки. Но каждый из судей до рези в глазах вглядывается в мельтешенье шиповок иа своем участке. И нередко выходит на дорожку челоаек с повязкой иа рукаае и красным флажком, перегораживает кому-то путь: дисквалификация! Такое случалось, и сам видел, и за десяток метров до финиша.

Да что там - за десяток метров. На чемпионате Европы 1969 года в Афинах Агапова дисквалифицировали... а раздевалке. Ои благополучно финишировал, показав отменный результат, а потом пришел в раздевалку какой-то дядя и через переаодчика растолковал, что на Агапова, оказывается, были поданы три красные записки, которые поначалу из-за недоразумения посчитали белыми (три белых записки от разных судей-это белый флаг, предупреждение, а три красных - снятие).

Афины - ие единственное место, где Геннадия Агапова постигла досадная неудача. И тем ие менее Агапов - чрезвычайно яркая фигура в нашей спортивной ходьбе. Чтобы понить, чем привлекает Агапов, стоит сравнить его с самым великим нашим ходоком - двукратным олимпийским чемпионом Владимиром Голубиичим. Я попросил это сделать старейшего специалиста по ходьбе Анатолия Леонидовича Фруктова.

- У Голубиичего,- сказал Фруктов,- редкое сочетание всех свойств, необходимых для успехов в ходьбе,- отличные природные данные, высокая тренированность, холодиаи голова и стальнаи целеустремленность. У Агапова все эти качества развиты, наверное, еще сильнее, чем у Голубиичего, все, кроме одного - чрезмерно горич Агапов, потому и ее стал ни разу олимпийским чемпионом.

Был у нас когда-то не менее горичий ходок - Михаил Лавров. На Олимпиаде в Мельбурне ов, как и Владимир Куц, был сильнее всех своих соперников иа две головы. Лавров писал в двевнике: <На тренировке видел двух зайцев. Одного догнал, чуть ие задавил>. На Олимпиаде ои далеко оторвался от ковкуреитов, шел, наращивая скорость от километра к километру, только ноги мелькали. Один Лавров ходил тогда так, как сейчас ходят - едва улавливался контакт с землей. Наши кричали ему: <Притормози! Фиксируй контакт!> Но Михаил, разгоряченный и опьяненный близкой победой, ничего не слышал и ие замечал. А судьи, впервые увидевшие такой стиль ходьбы, на всякий случай сняли Лаврова с дистанции...

Но возвратимся иа Песчаную, где сейчас лидирует Геннадий Агапов. Вот он вылетел из виража, словно велогонщик, преследуемый группой. Оставленный за его СПИНОЙ вихрь взметнул розоватые бланки на судейском столике. Смуглые плечи работают четко в такт шагам. Лицо сухое, еще ие блестит от пота. Значит, пока ие устал. Пульс у ходока иа дистанции ие поднимается выше 180 ударов в минуту. Мощное сердце работает без перегрузок, ритмично и четко. Если у вполне здорового человека пульс в покое - 65-75 ударов в минуту, то у ходока 35-40. Это значит, что сердце у него в полтора-два раза мощнее, чем у иас с вами. Специалисты установили, что самый высокий уровень здоровья - у ходоков, стайеров, пловцов, лыжников. Наибольшая психическая устойчивость - у ходоков.

А вы знаете, что иа большой дистанции ходок может обогнать бегуна? Недавно двадцатисемилетиий Джон Лиис прошел от Калифорнии до Нью-Йорка (4650 км) за 53 дни. Ту же дистанцию экс-чемпион Европы англичанин Брюс Талло пробежал за 64 дня. <Я проходил ежедневно по 87 километров,- сказал потом Лиис.- Это моя норма. А вообще меньше 30 километров в день я ие хожу, иначе начинаются приступы астмы. Я ведь астматик, спасаюсь быстрой ходьбой>...

I Пятый километр. Группа растянулась иа целый круг. Вслед за неоднократным чемпионом страны Агапоаым устремились совсем молодые ребята, разрядники, первогодки. Капитану Советской Армии Агапову уже исполнилось сорок. Ои умудрен и житейским' и спортивным опытом. Но солдаты и сержанты из разных военных округов, присланные сюда <закрывать> командный зачет, сдаваться ие собираются. Агапов и сам когда-то начинал, <закрывая> зачет. Выступал в беге, ио неудачно. А потом командир части приказал ему выйти иа старт ходьбы. И вышел. На разминке посмотрел, как ходят мастера. Пошел - и что вы думаете? - сразу выполнил норматив второго разряда.

Тем и хороша ходьба, что ие требует особых физических даииых. Посмотрите, какие высоченные парии - прыгуиы в высоту, а какие орлы - десятиборцы или прыгуны с шестом. Их средний рост 190. Классный баскетболист, гимнаст, пловец или футболист немыслим без выдающихся природных данных. А в ходьбе чемпионом может стать каждый, кто неделей характером бойца. Недаром все ходоки (кроме, пожалуй, Владимира Голубиичего) это те, кого отчислили из других видов спорта за отсутствием способностей.

Но несмотря на достойный внимания демократизм спортивной ходьбы, сейчас кое-кто предлагает исключить этот вид легкой атлетики из олимпийской программы. По крайней мере в будущем году в олимпийском Монреале будет проводиться только ходьба на 20 километров (вторая дистанция - 50 км - исключена) - ходоки задерживают движение транспорта иа городских магистралях. Во вселенском конфликте пешехода с автомобилем инициативу временно перехватили автомобилисты. Временно - потому что в программу Олимпиады Моеква-80, видимо, будут включены обе дистанции для ходьбы. Для будущих олимпийцев уже готовы трассы иа берегу Москвы-реки.

Позади полдистанции. Тощий пареиек в зеленой майке заковылял, закачалси. Неужели сойдет" В этот момент с ним поравнялся Нефедов, опытный мастер из команды Белорусского военного округа. Нефедов что-то говорит новичку, притормаживает, снова говорит, и вот они уже вместе продолжают путь. Странно, спортсмеиы-то из разных команд...

- Не удивляйтесь,- говорит мой сосед по трибуне подполковник Сергей Лобастов, одни из прославленных мастеров ходьбы.- Не удивляйтесь, для ходоков это нормально. Иной прыгуи, бывает, тихо порадуется, когда увидит, что соперник иадел туфли, ие подходящие для этой дорожки. А ходок всегда потянет за собой соперника, если тот надломилси. Он и сам бывал в таком же положении, и его точно так же спасали совсем чужие ребята. Самое страшное для ходока-сойти с дистанции, сойти после сотен километров тренировки, после бесконечных километров боли в натертых, натруженных ногах. Каждый из нас твердо усвоил: что бы ии случилось, надо прийти домой!

И меня спасали,- продолжает Лобастов,- и я спасал. Помню, иа фестивале в Бухаресте чех Долежал остановился, вышел иа обочину шоссе. Я его чуть не за руку дотащил до питательного пункта, а там полегчало Долежалу, дошел до финиша. У ходоков разных стран братские отношения Тот же Долежал рассказывал, как группа чехословацких ходоков проводила пеший переход по ЧССР и Италии. Так, итальянцы уговорили чехов не пользоваться гостиницами, ребята ночевали в домах у саоих итальянских соперников, которые принимали их, как самых дорогих гостей. Да и вообще, такое впечатление, что существует некое всемирное братство ходоков: все знают друг друга, где бы кто ии жил, все рады друг другу, все готовы помочь в любую минуту.

Слушая Лобастова, я вспомнил о том, что есть и вполне реальный всемирный клуб ходоков, один из старейших спортивных клубов мира - через два года ему исполнится 100 лет. Называется этот клуб - <Центурион>. Его членами становятся те, кто прошел 100 миль (161 км) меньше, чем за 24 часа. Почти за 100 лет членами этого клуба стало лишь 505 человек. Жаль, что наши ходоки ни разу не участвовали в соревнованиях <Цеитуриоиа>. Уверен, что за какой-нибудь год ие менее сотни наших ребят могли бы стать членами <Цеитуриоиа>. Ведь стоило трем нашим спортсменам - Шульгину, Григорьеау и Люнгииу - принять участие в стокилометровом переходе в Лугано, как оии заняли все три первых места с результатами чуть больше 9 часов. Впрочем, я на олимпийских дистанциях наши ходоки всегда выступали здорово: ии с одной Олимпиады, ии с одного чемпионата Европы они ие возвращались без медалей. Надеются ие оплошать и в Монреале. Кто надеется? Тот же Голубиичий, ветераны Николай Смага, Отто Барч, Вениамин Солдатенко, молодые - Михаил Алексеев, Николай Туринцев, Николай Полозов...

Двенадцатый километр. Агапов далеко оторвался. Можно было бы и не спешить: победа обеспечена. Но Геннадий наращивает скорость, хотя явственно видно, как нелегко это дается ему - щеки ввалились, иа лбу белая корочка засохшего пота. Агапов хочет уложиться в мастерский норматив. Это даст дополнительные очки его команде, компенсирует неудачи в других видах. Агапов работает иа командный зачет.

Уже более часа беговая дорожка занята ходоками. Нервничают организаторы соревнований - под угрозой график стартов у спринтеров. Злятся копьеметатели: дорожку разбега то и дело пересекают взмокшие ходоки. Да и зрители заскучали: маловато острых ощущений. Все верно: ходьба не из числа зрелищных аидоа спорта.

Может быть, действительно, взять и прикрыть потихонечку эту ходьбу? Тем более, что и судьи сегодня в замешательстве - при современных скоростях почти невозможно отличить корректную ходьбу от ходьбы с нарушением правил. Даже так стали считать: прошел двадцатку быстрее, чем за 1 час 26 минут,- значит, бежал, результат липовый.

Передо мной иа дорожке осталось двенадцать хо-докоа, остальных сняли за нарушение стиля. Никто не сошел. Обычно иа питательных пунктах, помимо стакаичикоа глюкозы и чая, ходоков ждут мокрые губки. Ребята иа ходу выжимают их иа грудь, на затылок, иа лицо. Если соревнования проходят иа загородном шоссе, то спортсмены успевают облитьси из ведра у колодца или колонки (согласно правилам, можно, подняв руку, сойти с дистанции и потом вновь вернуться иа нее точно на том же месте). Старожилы вспоминают, как однажды ходок Анатолий Егоров прямо с шоссе нырнул н озеро, поплавал и вернулся иа трассу.

А эти двенадцать старательно крутят бедрами, ие' сколько неестественно фиксируя контакт с землей.

- Господи,- говорит сзади меня какая-то женщина,- чем так ходить, уж лучше пробежались бы!

- И вообще, идут-то пустые, даже без кошелок,- добавил кто-то.

Хотел бы я прогуляться с этими зрителями километров иа двадцать. Да что двадцать, они бы и через десять уже застонали, стали жаловаться, что отвыкли ходить. Так любуйтесь, как люди умеют ходить! Но мы врид ли поймем друг друга. Этим зрителям, очеаидио, хотелось бы, чтобы ходоки иа каждом километре стреляли из лука или время от времени должны были бы немножко пробежаться иа руках"!

Тот же Фруктов сказал мие, что не видел зрелища более красивого и увлекательного, чем соревнования женщин по ходьбе. Как-то ему довелось присутствовать в Копенгагене на таких состязаниях.

- Белые отутюженные костюмы, изящная техника, стройные фигуры - это был праздник спортивной ходьбы.

- А как с результатами"

? - На удиаление высокие. Девушки сражались по-мужски, а выглядели, как манекенщицы. Особенно поражает стиль их ходьбы, то, что неискушенный человек назвал бы походкой. Вращение в тазобедренном суставе у иих, как ии страиио, меньше, чем у мужчин. К тому же у девушек превосходные природные способности расслабляться. За счет чередования расслабления с напряжением их походка становится мягкой и в то же время эиергиччой.

Так сказал Фруктов, всю жизнь учивший ходить мужчин.

До финиша - три километра. У Агапова затуманенные глаза. <Время?> - бросает он сквозь спекшиеся губы, проходя мимо хронометристов. Кто-то бежит ему вслед и кричит: <Плюс двадцать!> И еще какие-то слова, судя по всему - подбадривает.

Ударил гонг. Агапов пошел последний круг. Финиш. Он чуть посеменил по дорожке и отправился в душевую. Я перехаатил его иа полдороге, ио Агапов равнодушно посмотрел иа меня и сказал: <Извините, ио я сейчас совсем не в состоянии разговаривать. Совсем. Извиинте. Чуть попозже>.

Финишируют потемневшие белые, полинявшие красные манки. Вот двое спортсменов пересекают стсор обнившись. На каждых соревнованиях по

ходьбе бывает такое. И обязательно под аплодисменты зрителей. Хотя судьи всегда недовольны этой демонстрацией дружелюбия и одному из двух обнявшихся ходоков в итоговом протоколе всегда дают место выше, а другому - ниже. Впрочем, этому финишному миролюбию предшествует тяжелая борьба иа дистанции, после которой спортсмены, убедившись в равенстве сил, договариваются финишировать вместе, дабы во время яростной схватки на последних метрах ие вводить себя в искушение перейти с ходьбы на бег.

По радио объявляют результат победителя: 1 час 31 минута 24 секунды. Сорокалетний Агапов превысил мастерский норматив.

Поздно вечером мы гуляли с Агаповым по пустынным Песчаным улицам. Окна домов синевато светились - видимо, по второй программе все еще показывали необыкновенные подвиги Штирлица.

- Раньше любили писать,- говорил Агапов,- о том, как, набегая иа финишную ленточку, наш чемпион вспоминал свое босоногое детство и три березы у чистенькой хатки. Это вдохновляло его на подвиг, и он в последнюю долю секунды опережал коварного заокеанского супермена. Но о постороннем на соревнованиях ие думаешь. На тренировках - другое дело; шагаешь по лесу, наслаждаешься. А иа соревнованиях варианты считаешь, секунды, круги, технику контролируешь. В борьбе я натянут, как струна. Иного и быть не может. В голове только схватка, особенно когда закатишь настоящую частуху.

Я спросил Агапова, как ои реагирует на зрителей, которые, увидев ходоков, ие упускают случая поупражняться в остроумии.

- Привык,- ответил он,- хотя и не могу сказать, что это мне приятно. Однако мы же не теноры, чтобы за аплодисментами гоняться. Мы работяги. Но вот запомиилси мне одни случай. Как-то тренировались мы с Володей Голубиичим недалеко от Дома отдыха работников искусств. Идем по аллее парка, четко работаем. А иа скамеечке две дамы средних лет. Смотрят иа нас очень внимательно, а одна говорит: <Удивительно красиво идут ребята!>

И, наконец, я спросил Агапова, устает ли он от обычной ходьбы по улицам?

- Нет,- сказал Агапов,- я даже ие понимаю, как можно уставать от ходьбы. Меня утомляет только бессмысленное хождение - например, с жеиой по магазинам. И не забудьте, что я солдат. Как солдату ие ходить! Наш пехотинец до Берлина дошел. Сейчас мы мотопехота. Хоть и мото, но все-таки пехота. Пешком - надежно!

А. ПИНЧУК

ШАШКИ ДРЕВНЕЕ, ШАШКИ СЛОЖНЕЕ...

Rосквичка Елеиа Михайловская стала, как известно, победительницей первого чемпионата мира по международным шашкам. Договорившись с чемпионкой мира о встрече, я никак не полагал, что наш разговор примет такой неожиданный оборот.

Вначале Михайловская рассказала мие, что чемпионат мира ие случайно проводился в Голландии и именно в Амстердаме.

- Там находится огромный сахарный концерн, владелец которого - известный шашечный меценат. Это ои финансировал ежегодно проводившиеся в Амстердаме новогодние турниры, которые так и назывались - сахарными. Когда принято было решение разыгрывать чемпионаты мира среди жеищии, концерн, а точнее его хозяин, ие пожелал расставаться и с этим турниром. Голландцы, которые беспредельно влюблены в шашки, были ужасно рады этому. В Амстердаме я ие раз слышала, что шашки в характере голландцев. Не знаю, как насчет характера, и~> что самые популярные в Голландии виды спорта футбол, коиьки и шашки - это очевидно. Шашечные турниры проводятся с огромным бумом. Играют шашисты в великолепном зале лучшего амстердамского отеля <Красиопольски>, прямо напротив королевского дворца. Зрителей в зале битком. Проходил в Голландии же, в Гроииигеие, чемпионат Европы по шахматам среди юношей - ему в газетах пять-шесть строк. А шашкам несколько страниц. Огромные, на полполосы сиимки. Радио и телевидение, тоже уделяют шашкам большое внимание. Голландец Макс Эйве, экс-чемпиои мира по шахматам и пре-

Фото А. КАРЗАНОВА.

зидеит Международной шахматной федерации, при мие признался: <Я ргвную голландцев к шашкам!..> Да, шашки очень любимы с Голландии, а, скажем, Вирсма или тем более чемпион мира Сейбраидс так же популярны в стране, как Схеик или Круифф.

- Что из себя, кстати, представляет Сейбрандс?

- Широкоплечий, здоровенный. голубоглазый блондин с вьющимися, длинными-предлинными (до пояса, наверное) волосами. Характер у него фише-ровский и фишеровские же замашки. Между прочим, когда Сейбрандса назвали шашечным Фишером, он обиделся и сказал, что это он, Фишер, шахматный Сейбрандс.

- Забавно. Но сейчас меня больше интересует ие Сейбрандс, а Михайловская. Почему вы избрали такой - не обижайтесь, пожалуйста,-" ие очень популярный у нас вид спорта? Почему рвутся в шашки голландцы, это я поиял. А вот...

- Вы заблуждаетесь, считая, что шашки в чести только у голландцев. Среди сильнейших шашистов мира есть представители таких стран, в которых, насколько мне известно, нет сколько-нибудь сильных шахматистов. Я имею в виду такие страны, как Сенегал, Сурииам, Шри Лайка, Гаити. Чемпион мира среди юношей сейчас, кстати, гаитянин Робийяр.

- Но у нас-то шахматы намного популярнее шашек.

- Вам потому так кажется, что о шахматах больше пишут.

- Но вы же не будете спорить, что шашки победнее, попроще шахмат"

- Если победнее да попроще, то чем объяснить, что в шахматы играют пять часов, а в шашки - шесть" Однажды заслуженный тренер СССР Курио-сов провел с несколькими известными шахматистами своеобразное соревнование. Он попросил шахматистов решить простенькие шашечные этюдики - два против двух. А шахматисты дали ему решить трехходовки. И что же? Курносов из десяти задачек по решил, кажется, одну, а шахматисты из десяти рэшили одну. Причем, задачи-то были из русских шашек, а ие из стоклеток. Петросяи - он был среди этих шахматистов,- встречая после этого Куриосова, говорил ему: <Помню, Николай Матвеевич, как вы научили иас шашки уважать!> Другой экс-чемпиои мира, Борис Спасский, по рассказам его сестры Ираиды - она наша, одна из сильнейших шашисток - очень любит решать коицовочки в шашках. Он тоже не считает, что шашки пустячок. Эммануил Ласкер, который тоже был чемпионом мира по шахматам, пришел к такому выводу: <Шашки - мать шахмат. И достойная мать>.

- А почему же у вас в шашках все ничьи да ничьи"

- Шахматы в сравнении с шашками находятся в младенческом возрасте. Шашки - древняя игра и лучше исследована. Вот вы возьмите легкую атлетику или, скажем, тяжелую. Когда-то рекорды там улучшались на пять секунд, иа десять сантиметров, иа пять килограммов, а сейчас рост замедлился - до десятых долей секунды, до сантиметриков, до полукилограммов. В шахматах сейчас больше ничьих, чем было раньше, а будет еще больше.

- Значит, шашки, по вашему мнению, превосходят шахматы"

- Русские шашки, может, и уступают шахматам немножечко. Но если взять международные шашки - стоклетки,- то они сложнее шахмат. И, я уверена, они затмят шахматы! Так и напишите.

- Скоро затмят"

- Шахматам повезло: во всем мире играют по одним и тем же правилам. На Цейлоне, говорят, есть такая фигура - крокодил, но это особый случай. А в шашках что получается? Сколько шашек, столько систем. Есть русские шашки, есть вавилонские, итальянские, испанские, немецкие, турецкие, японские, индонезийские, североамериканские, канадские, английские. В одних 64 клетки, в других - 100, в третьих - 144; в одних играют иа черных полях, в других - на белых; в одних можно бить и вперед и назад, в других - только вперед, в одних есть свобода выбора при взятии, в других - нет. Во всех упомянутых шашках правила хоть чем-то да разнятся. Шашек огромное множество, и по всем проводятся свои чемпионаты.

- Значит, дело только за тем, чтобы весь мир начал играть в шашки по одним правилам?

- Именно это я хотела сказать. Вообще-то шашки доступнее и иа первых порах проще, чем шахматы. Так что перейти от своих шашек к каким-то одним ие очень сложно. А международная федерация шашек взяла за эталон стоклетки (любопытно, что родом оии из Польши, но особой популярностью пользуются ие на родине, а во Франции и в Голландии). И теперь все желающие участвовать в международных соревнованиях, в чемпионатах мира должны переходить на стоклетки. Так пришлось поступить и мне. Я четыре раза побеждала на чемпионатах страны, ио по русским шашкам чемпионаты мира не проводятся, п мие пришлось осваивать стоклетки.

- Вы давно играете в шашки"

 - В нашем дворе все ребята занимались спортом. Между прочим, в детстве я была дружна с Валерием Харламовым и хорошо помню, как в пионерлагере Валерку ие брали в турпоходы, у него было что-то врожденное с сердцем, и его даже от зарядки освобождали. Он просится в поход, чуть ие плачет: <Я уже три года в хоккей играю!>,- а его и слушать ие хотят. Я же начала в <Динамо> с плавания, потом перешла в коньки. Как-то динамовский каток был закрыт, и мы тренировались на Стадионе юных пионеров. Замерзла я, забрела в корпус погреться. Поднялась наверх, а там - шахматы, шашки. Я до этого только во дворе играла да с бабушкой. Правда, склонность к математике у меня всегда наблюдалась. С удовольствием решала в <Науке и жизни> всякие там головоломки, математические досуги... И вот шашечный тренер - а это был нынешний чемпион страны по стоклеткам Агафонов - говорит мие: <Хочешь, покажу тебе комбинацию?> Интересная была комбинация, очень эффектная. В шахматах таких не бывает. С этой комбинации все и началось.

- А кто вас сейчас тренирует"

- Мной руководит заслуженный тренер СССР Николай Куриосов. А повседневно - Алексей Сальников, чемпион страны по композиции, мой муж.

- Скажите, мужчины, как и в шахматах, играют в шашки сильнее женщин"

- Да, пока это так. На нас, женщинах, и дети и домашнее хозяйство. Нам трудно уделять шашкам столько времени, сколько уделяют им мужчины. Но тем ие менее и сейчас мы кое-чего уже добиваемся. Спасской и мне удалось выполнить норму мастера спорта в мужских турнирах. Причем, Ираида едва не выиграла у такого известного мастера, как Те-иёв, а мне удалось нанести поражение Святому, многократному чемпиону Ленинграда, призеру чемпионатов страны. Или вот девочка - она даже ие мастер, а кандидат в мастера - Судварг из Оренбурга. Встретилась она в турнире городов с Миловидо-вым, чемпионом страны по русским шашкам, и победила его - выловила иа теоретическую новинку.

- А кто чемпион по шашкам в вашей семье?

- Алексей, конечно, играет посильнее...

ЗЕЛЕНЫЙ

порто>

С

PHCVHDH

M. ТИШИНОЙ,

С

с С

в. коклюшкмн

U3 MJMMA U MEMJUUJ

лексей Ермилов, житель села Шарапово, три года возился по вечерам у себя в сарае, все чего-то стучал, пилил. Однажды, надев праздничный костюм, он позвал председателя сельсовета и сказал:

- Вот. Гляди.

Тот посмотрел и увидел: на вы-, соком постаменте необычно и вместе с тем как-то очень знакомо были сделаны фигуры мальчика и девочки, а над ними, видимо, символизируя солнце, располагался блестящий шар.

- Вот,- объяснил Алексей.- Думаю, стало быть, перед новым Домом культуры, чтоб...

- В общем, это ты здорово законопатил! - удивленно похвалил председатель сельсовета.- Мне нравится. Только прежде чем того... это... посоветоваться надо, в общем, чтоб специалист поглядел...

Понедельник начался обычно. Сначала Таня Филиппова побегала по отделам - в одном покурила, в другом померила принесенные для продажи сапожки. Не зная, покупать или нет, вернулась к себе посоветоваться, и тут ее вызвал начальник.

- Позвонили мне из района,- недовольно морщась, сказал он.-

Там в селе, то ли Шарапино, то ли Шараново какой-то чудак, то ли что-то слепил, то пи... Они перед Домом культуры поставить хотят. Короче, вот тебе командировка, съездишь, посмотришь... Как там с точки зрения архитектурного ансамбля.

Когда на станции Шарапово Таня вышла из электрички, неожиданно пошел дождь. Прикрыв голову сумочкой, она добежала до автобусной остановки и потом в автобусе всю дорогу с ужасом думала: <Все! Теперь платье пропало!>

В селе она первым делом пошла отметить командировку, потом вместе с председателем сельсовета отправилась к Ермилову. Дождь кончился, но на земле остались лужи, и Тане приходилось то прыгать, то неудобно идти на каблуках.

<Все,- говорила она себе,-хватит! Пусть теперь Люська ездит! А то я, как дура!..>

Оповещенный заранее, Ермилов ждал у ворот. Смущаясь, он проводил гостей в сарай, зажег свет и отступил в сторонку.

Таня огляделась, подошла поближе, потрогала пальцем каменную коленку мальчика, подумала: <Холодно сегодня, как бы вдобавок не простудиться!> И спросила:

- Кто финансировал работы"

- Как это" - не понял Ермилов.

- Ну деньги на выполнение, на материал откуда? - более доходчиво спросила Таня.

- Так ведь валялось же. все равно пропало б...- растерянно пробормотал Ермилов.

Председатель незаметно от Тани погрозил Ермилову кулаком и показал глазами на блокнот, где Таня делала пометки: <Вот видишь, пишет!>

- Ну что ж,- закончив осмотр, сказала Таня,- в принципе интересно, самобытно, талантливо...

- Может, это...- от радости не зная, что сказать, ляпнул Ермилов.- В дом... красненького...

- Ну что вы! - оскорбилась Таня.- До свидания.

Обратная дорога показалась ей еще длиннее. В голову лезли неприятные мысли о платье, о вечернем институте, в котором еще учиться два года, и о том, что вот ей уже двадцать три, а ничего серьезного у нее в плане замужества пока не предвидится...

В вагон вошла женщина в таких же, как у Тани, туфлях, и настроение окончательно испортилось.

В институт она не пошла, а поехала сразу домой. Поужинала, включила телевизор - выключила, включила приемник-выключила, поспорила из-за чего-то с матерью, нагрубила и ушла к себе в комнату. Повалялась на тахте, постояла у окна и села писать отчет о командировке, рассчитав, что завтра, сэкономив на этом время, сбегает в универмаг.

<...Скульптурная группа,- писала она,- с образами двух молодых людей, созданная автором из камня и металла, представляет интересный образец самобытного, монументального искусства>.

Не понравилось. Зачеркнула <людей>, <созданная автором>. Переставила слово <образами>. Получилось: <Скульптурная группа с двумя молодыми образами...>

Разозлилась, все перечеркнула. Прикрыв плотнее дверь, закурила, походила по комнате, уронила на себя пепел, чертыхнулась, решительно села за стол и быстро вывела: <Скульптурная группа, созданная тов. Ермиловым из села Шарапово, художественной ценности не представляет>.

Ночью Тане приснилось, что она познакомилась с известным спортсменом.

Утром настроение у нее было хорошее.

Лев КОРСУНСКИЙ

TJCCKJ3UKU

ОЖИДАНИЕ

Фознакомились мы с ней на танцах и договорились встретиться в субботу в 7 часов у памятника Пушкину.

Но и в субботу в это время по телевизору был футбол, и я никуда не пошел. Часов в десять я вышел на вечернюю прогулку и увидел, что она все еще стоит у памятника.

<Подождет,- думаю,- и перестанет>.

На следующий день я проезжал на троллейбусе мимо памятника.

Она все еще стояла.

Оказался я на площади Пушкина через неделю. Она стояла.

Месяц прошел - она стоит.

Подошел я к ней.

- Ну, чего ты здесь стоишь" - спрашиваю.

- А я,- говорит,- тебя жду.

- Так ведь я не приду.

- А я,- говорит,- все равно буду ждать.

Решил я к ней три раза в день приходить, еду приносить: а то ведь с голоду помереть может. Стали мы разговаривать о том о сем. Привык я к ней.

Пришел как-то к памятнику, а ее нет. Час прождал. Ее нет. Всю ночь простоял. Не пришла.

Второй месяц стою. Хоть бы кто поесть принес!..

ПОДАРКИ

Фодарил мне на день рождения Трефилов пепельницу за десять рублей. <Как же так? - обиделся я. - Я ему на день рождения рубашку подарил за двадцать рублей, а он мне пепельницу за десять" Ну ничего, я отыграюсь>. И отыгрался: подарил его жене на день рождения сарафан за семь рублей. А он мне подарил на день рождения насос за пять рублей. А я ему подарил сковородку за три рубля. А он мне подарил кружку за один рубль. А я ему подарил десять лезвий за двадцать пять копеек. А он мне подарил спички за одну копейку.

Больше он меня на день рождения не приглашал.

СТИХИ

Rижу в гостях у поэта Мухина, пью чай и ловлю на себе умоляющие мухинские взгляды. Значит, надо просить его стихи почитать.

- Почитай стихи, - говорю я Мухину.

- Да чего там,- скромничает Мухин,- ерунда какая-то получилась. Ну, слушай!

- Действительно ерунда, - говорю я Мухину, когда чтение окончено.

- Ерунда? - набычивается Мухин. - А у тебя-то что" Ты ведь бездарь!

- Извини, я неточно выразился. Это неплохие стихи.

- Неплохие? - разочарованно переспрашивает Мухин.

- Ну, гениальные, - выжимаю я из себя.

- Да чего там, - расцветает Мухин, - ерунда какая-то.

ТЕКУЧКА

Rижу на работе. Раздается телефонный звонок. - У вас,- спрашивает голос в трубке,- работает Шмаков"

- У нас.

- Он хочет устроиться к нам на работу. Что вы можете о нем сказать"

- Шмаков, - говорю,- прекрасный человек. Талантливый, трудолюбивый, непьющий, ни разу не судился.

- Все понятно,- хмыкнули в трубке,- хотите, чтоб мы его взяли, вот и расхваливаете. Такое добро нам тоже не нужно.

Через несколько дней звонят из другого учреждения.

- Что вы можете сказать о Шмакове?

- Неплохой он, - говорю, - человек, правда, на работу почему-то не любит ходить. Только в зарплату и заглядывает. Зато его трезвым часто можно встретить. Остроумный он. Любит попугать. Спрячется в темном уголке, затихнет, а потом неожиданно выскакивает оттуда с криком. Смешно.

- Ну и ну,- вздыхает мой собеседник,- а мы уж хотели его на работу брать.

И так десять лет. Звонят и звонят. Так мы боремся за нашего славного Шмакова. И вообще за каждого сотрудника, поэтому никакой текучки у нас нет.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

любился я в нее с первого взгляда и в течение двух месяцев проверял свое чувство.

- Как вы ко мне относитесь" <--спросил я у нее при встрече.

- А вы ко мне как? - смутилась она.

- Я вас люблю! - выпалил я.

- Я вас тоже люблю,- чуть слышно произнесла она.

- Я давно хочу сделать вам одно предложение,- сказал я.

- Какое? - покраснела она.

- Стирать мои рубашки,- запинаясь, пробормотал я.

- Как? - вскрикнула она.- Вы шутите?

- Нисколько,- отвечал я.- И мыть пол в моей комнате, у меня это плохо получается.

- Зачем вы надо мной издеваетесь" - прошептала она сквозь слезы.

- Ну что вы,- обиделся я,- я же вас люблю. И мне казалось, что я вам тоже небезразличен.

- Вы мне действительно были небезразличны,- невесело улыбнулась она.

- Значит, вы будете готовить мне обед? - обрадовался я.

Она зарыдала и бросилась бежать. Больше мы никогда не виделись.

А мне-то казалось, что она хочет выйти за меня замуж.

НЕ ПОВЕЗЛО

Rазбежался я, оттолкнулся и полетел, перебирая ногами. Измерил рулеткой длину прыжка и загрустил: новый мировой рекорд. И опять для женщин. Ну почему я не родился женщиной" Как бы я теперь был знаменит! А я бы за это и белье стирал, и по магазинам бегал, и детей воспитывал... Не повезло мне.

РУБЛЬ

Rонадобился мне в обеденный перерыв рубль. У кого же, думаю, его занять" Конечно, у Лени. Леня - мой лучший друг. Все для меня сделает, а может быть, и жизнь меня отдаст. Направился я к нему, а потом подумал: <А вдруг не даст"> Я же тогда в дружбу перестану верить. Пошел и занял рубль у своего врага Черноносо-ва.

Дружбу надо беречь!

ДОБРО

Rог я сделать так, чтобы Егорову не дали квартиру, но не сделал. Мог очернить его в глазах начальства, но не очернил. Мог завалить его работу- не завалил.

Пришел я к Егорову и рассказал, чего я не сделал.

- А ты,- задумчиво произнес Егоров,- оказывается, негодяй, раз кичишься этим!

Вот и делай после этого добро людям.

О пользе заншимй

боксом

Як. зискинд

Rет, парень, боксер из-тебя не выйдет! -сказал тренер по боксу и грустно посмотрел на долговязого, лопоухого Сережу Званцева, который тяжело дыша, переминался с ноги на ногу.

- Почему не выйдет" Я буду стараться... Вот увидите!

- Ты так любишь бокс? Сережа кивнул, но почему-то

отвел взгляд в сторону.

- А если честно" - усмехнулся тренер.

Сережа молчал.

- Ясно. Картина, значит, такая: тебя кто-то обидел, и ты хочешь набить ему морду грамотно. Этому я не учу.

- Честное слово, нет! - с жаром возразил Сережа.

- Значит, просто хочешь быть сильным и смелым?

- Нет... Я в будущем году хочу поступить в институт. А им нужны боксеры.

- Кому им?

- Институту. Папе знакомый аспирант обещал: <Если ваш сын будет боксером, ручаюсь, мы примем его с тройками>.

- Вот оно что! - рассмеялся тренер.- Я думал, спорт-путь к здоровью, а он, оказывается,- путь к образованию. Может, тебе лучше заняться баскетболом? Рост у тебя подходящий.

- С баскетболистами у них все в порядке. Им нужны или боксеры или пловчихи. Знакомый аспирант сказал.

- М-да...- Тренер почесал в затылке.- Безвыходное положение. Пловчихой тебе ни за что не стать...

И Сережу приняли в секцию, где он, несмотря на свою долговя-зость, стал делать заметные успехи.

Через год боксер-разрядник Сережа сдал вступительные экзамены на тройки. В институт его не взяли. Зато перед уходом в армию он смог вполне грамотно набить морду знакомому аспиранту.

PlICVHOK

И. БРОННИКОВА.

мини-ЮМ

Если что посеешь, то и пожнешь, то где же прибыль"

Правило было настолько хорошим, что его сделали исключением.

Не будь Прометея, не было бы и Герострата.

Пусть идею похоронили, главное - автор остался жив.

Острую мысль следует подавать тупым концом вперед.

Преимущество плоских мыслей в том, что их больше укладывается в голове.

Даниил РУДЫЙ.

В НОМЕРЕ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ПИСЬМО МАЯ ПУБЛИЦИСТИКА

КРИТИКА

К 70-ЛЕТИЮ

СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ

М. А. ШОЛОХОВА

НАУКА И ТЕХНИКА

СПОРТ

ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

Борис ПОЛЕВОЙ. Сеирет победы...... 3

Наталья КРАВЦОВА. Возвращаясь в юность

свою. Повесть........... 16

Юрий ДОДОЛЕВ. В мае сорок пятого. Повесть 47

Мария КРАСАВИЦКАЯ. Дочки-матери. Рассказ............... 69

Михаил КАСАТКИН. <Я не писал до третьих п>-тухов...>. <Как хотелось тишины...>. <Проходит фронт на третьем этаже>... <Спасителен ностер...>. <Я - на Малаховом кургане...>. Артистка. <Мечта была - скопить деньжонок...>. <Я отпросился на пять дней...>..... '

Григорий ГЛАЗОВ. В майский день... <То, что режде умел,- устарело...>. <Была у музыки причина...>. <Он спал на выпавшем привале...> 8

Юлия ДРУНИНА. <За тридцать лет я сделала так мало...>. <А я вспоминаю снова...>. <Как вес это случилось...>. <Была казарма на вокзал похожа...>. <Могла ли я, простая санитарка...>. <Ни от себя, ни от других не прячу...>. <Вновь от тебя нет писем...>...... >

Пимен ПАНЧЕНКО. Казуличи. Перевел с белорусского Я. X с л е м с к н П . Ю

Константин ВАНШЕНКИН. Баллада о последнем. Курсанты. Деревья. Фонтан осенью. Древо реки. Парнас.......... И

Александр ПИДСУХА. Из фронтового дневника: <Мы осенью вышли на берег Днепра...>. <Сколько б ни жил, до конца моих лет...>. <На небе солнце, и весна...>. Перевел с у к р а п и с к о г о Л. Смирнов . . "

Иосиф РЖАВСКИЙ. <Забыть друзей...>. <Мне вновь идти в атаку на рассвете...>. <Вдали дымился грозный небосклон...>. <Старые солдатские могилы...>.......... 11

Александр КОРЕНЕВ. Иду с войны..... 12

Михаил МАТУСОВСКИЙ. Мир дому сему. В заповедной пушнинскей тиши. Улкчный фото-граф............... 12

Мирза ГЕЛОВАНИ. <Ты не пиши мне о цветенье миндаля...>. Ты. <Пусть сердце закопают поскорей...>. Перевел с грузинского " 10. Ряшенцев........... "

Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ. Рассказ солдата. По-

мнят люди............. <

Борис ЛАСТОВЕНКО. А вверху проходят поезда. В походе. Дуб в степи. <И гром, высказывая мощь...>. Гуси на том берегу. Липы в шахтерском поселке. <Каленая и красная...> . . 46

Анатол ЧОКАНУ. Земля Молдовы. Минута молчания. Перепела с молдавского К. Л к с е л в р о д .......... Ю*

Диана ЯБЛОКОВА. Разве можно это забыть!.. 68

Ирина РАКША. Обручение с дорогой (11 о л о-

дежь и пятилетка)........ '5

Михаил ЖАРОВ. В те грозные годы .... 92

Борис ВАСИЛЬЕВ. Картины не молчат (К и а-

ш е ii п к л а д к е).......... 81

Аугустинас САВИЦКАС. Мать, солдат, земля 89

А. БОЧАРОВ. Глубины образа....... 84

Георгий КАРАСЛАВОВ. Шолохов в Болгарии 87

М. ВОЛЬКЕНШТЕЙН. Физика, биология и Физтех ................ 99

Стив ШЕНКМАН. Передвижение на ногах . . ЮЛ

A. ПИНЧУК. Шашки древнее, шашки сложнее... Ю7

B. КОКЛЮШКИН. Из камня и металла .... Ю9

Лев КОРСУНСКИЙ. Рассказики...... ЦО

Як. ЗИСКИНД. О пользе занятий боксом . . . щ

Даниил РУДЫЙ. Мини-юм........ f J ^

Комментарии:

Добавить комментарий