Журнал "Юность" № 4 1975 год / Часть II

Однако в конце неожиданный поворот: автор устраивает своему герою, так сказать, похороны по первому разряду. Похороны - это буквально: Начальник умирает от рака. И после его смерти выясняется... что он был в общем-то хорошим человеком. Точнее, что стал им, когда узнал о своей болезни: <...перед смертью стал расплачиваться с долгами - писал на залежавшиеся у него статьи и диссертации рецензии, которые до его болезни писали всегда мы... вызвал всех своих знакомых и поручил им следить за успешным проталкиванием статей и защитой диссертаций своих помощников.. старался помочь каждому отдельному человеку, плюя на все теории и принципы... Он ни у кого не просил прощения, но предпочитал перед смертью больше всего разговаривать с теми, кого терзал, обманывал, ругал>. И задается глубокомысленный вопрос: <А может, он такой был всегда?> Перечень посмертно обнаружившихся добродетелей Начальника выглядит не очень внушительно - все, что он делал перед смертью в порядке своего рода искупления вины, полагается делать при жизни, не претендуя при этом на особые почести: обычные поступки порядочного человека. (Еще лучше, разумеется, не задерживать рецензии и никого не терзать и не обманывать, тогда и каяться не придется.) Но дело даже не в этом - такой финал снимает проблему. Смерть героя в данном случае целикам на совести автора, который не решился пойти до конца, привести его к закономерному, а не случайному финалу. В повести нет столкносення позиций (формально есть: изгнанный из клиники ученик Начальника провозглашает, что

<средства - это не дорога к <цели>, а составные части ее>,- но это не более чем декларация; две позиции не сталкиваются в конфликте, в реальной ситуации, но лишь сопоставляются), оттого посмертная реабилитация (хотя и неполная) Начальника выглядит не решением проблемы, а изящным уходом от него.

Да, есть вот такой <от мира сего> человек, коему по заслугам и способностям дано право руководить другими людьми, нередко решать их судьбы. Однако оптимальны ли его методы руководства, кратчайшим ли путем они приводят к цели, поставленной им перед собой и своей клиникой" Прямого ответа на этот вопрос в повести нет, ответ же, складывающийся у читателя,- отрицательный. Вспомним еще раз Чешкова - ему-то как раз удалось добиться отличной работы цеха на прежнем заводе, вероятно, удастся и на Нережском. Но если и в самом деле удастся, то, стало быть, и человеческие отношения в Двадцать шестом цехе должны со временем нормализоваться...

<Вариант Чешкова> можно сформулировать так: деловитость на производстве - это и есть высшее проявление душевности. Человек должен работать хорошо и четко не потому, что он глубоко предан своему руководителю, но потому, что он необходимое звено в цепи общего дела, и его часть работы может выполнить только он. План и рентабельность не должны зависеть от случайностей, скажем, от неприязни кого-то к кому-то.

Возможно ли это" И идеален ли <вариант Чешкова>?

Вряд ли возможно. Человек с его склонностями, характером, стремлениями остается и, вероятно, всегда будет оставаться некой не до конца определенной величиной в любой отрасли человеческой деятельности. Самое большее, чего может добиться Чешков,- это чтобы <поправка на человека> укладывалась в жесткие рамки плана и графика. Правда, большего ему, надо полагать, и не нужно: он ведь умен и, следовательно, должен понимать, что люди есть люди. Однако как эта <поправка на человека> должна выглядеть на практике?

понимаю, что еще один переход из литейного цеха в хирургическую операционную может шокировать читателя, однако в поисках ответа должен обратиться опять-таки к Юлию Крелину, к его новой повести <Хирург> (<Новый мир> ?? 4-5, 1974). Заметим, что заглавием <От мира сего> писатель предлагал нам психологический очерк характера, здесь же название звучит как исчерпывающая характеристика личности - Хирург. Евгений Мишкин мог бы сказать о себе, как Маяковский: <Я хирург. Этим и интересен>. Кстати, и Чешков мог бы, заменив хирурга иа литейщика. (А Начальник".,.)

Мишкина в сухости, в недостатке доброты и душевности упрекнуть невозможно. Деликатный, общительный и глубоко порядочный человек, прекрасный хирург - все, как говорится, при нем. Рядом с ним Чешков действительно может показаться сухарем и неприятной личностью. Тем более удивительно, что нередко они говорят и рассуждают одинаково.

Вот кое-что из высказываний Мишкина: <Геройствовать приходится тогда, когда что-то

кем-то упущено. Нет, уж лучше без героизма, по

планомерно и надежно>.

<Романтика - это красота для малообразованных и малопонимающих>.

в В конце концов каждому работающему должна прежде всего нравиться работа, интерес простой к ней надо иметь, тогда он и делать ее уметь будет>.

А вот что говорят и думают о нем другие:

<Меня в Мишкине поражала странная смесь доброжелательной мягкой интеллигентности с неожиданной жестокостью>. Сказано как будто про Чешкова из спектакля Эфроса, в нем тоже была эта <странная смесь>, и мы видели, из чего она складывается: врожденная доброжелательная интеллигентность сменялась жестокостью всякий раз, когда страдали интересы дела.

<А ведь все может. И делает все, но только то, что непосредственно нужно и для больного. Облегчает себе жизнь. Упрощает>.

Проблема цели и целесообразности возникает и в этой повести. К Мишкину приходит медик, доктор наук, и заявляет, что у него, вероятно, рак. Доктор наук убежден, что врачи <при раке неоперабельном ничего не делают. Это ж нецелесообразно - что-то делать, мучения продлевать>. Мишкин возмущен: <Целесообразно! Кто знает, что целесообразно. Просто каждый должен делать свое дело, которому обучен... Мы должны выполнять работу по обету, взятому еще в юности. Мы уже не вольны. Мы не должны решать за рак, а должны делать, что умеем и можем>.

Вот, собственно, и все по этому поводу. Начальник, человек <от мира сего>, мыслил, так сказать, широко и масштабно - помогать большому количеству больных, для чего требуется создать хорошую лечебную организацию. Из каких людей он будет ее создавать - ему, в сущности, безразлично, главное, чтобы его слушались. Вопрос в том, будет ли созданная из таких людей организация хорошей... А у Мишкина все иначе. Крупный медицинский деятель (чем-то весьма напоминающий Начальника) формулирует: <Мы в клинике делаем так, чтоб человек, сотрудник, помощник были заинтересованы в деле. А у него дело, работа заинтересованы в человеке, в работнике, а человек только любит дело. Я могу всех выгнать - ничто и никто на работе не пострадает при этом. У него не так>. У него - это в хирургическом отделении, которым Мишкин заведует; он тоже руководитель. Какой руководитель" Кто-то объясняет его подчиненному: <Вот ты, Лев Павлович, на сестер орешь, порядок требуешь, они плачут, а что требовал полгода назад, то и сейчас требуешь. А он не кричит, но его слова принимают. Он работает, а тогда все можно, даже не ругаться>.

Мишкин подытоживает: <Целенаправленная категоричность и нетерпимость, решительно взятое себе право решать за других мстит, мстит всем без разбору>. Это уже прямо о Начальнике - как будто Юлий Крелин решил с некоторым запозданием расставить точки над

Похоже, что в <варианте Мишкина> найдено счастливое равновесие <души> и <дела>. Однако писатель подвергает своего героя еще одному, тяжелейшему испытанию. Мишкин соглашается сделать противозаконную операцию. Почему соглашается? Потому что от него зависит судьба семнадцатилетней девушки, потому что знает, каким трагическим финалом может обернуться его отказ, наконец, потому что его уговорили. Он не прячется, не скрывает вину, готов отвечать за содеянное по всей строгости. Но в том-то и дело, что строже, чем судит он себя сам, его не сможет осудить никто. В сложнейшей коллизии он остается человеком глубоко нравствен

ным - в данном случае это означает, что нельзя оправдываться, даже если чувствуешь себя правым. Он п не оправдывается, более того, сам себя обвиняет - и в том, что согласился, и в других прегрешениях: <Обижал личности. Я не думаю о людях. Это я, я, и не думаю о людях>. Однако мы обвинить Мишкина не можем, ибо понимаем, что поступить по-другому он просто неспособен. А что казнит себя, жестоко и искренне, так именно это н свидетельствует о его порядочности. Ведь мог бы прикрыться высокими соображениями, красивыми словами - есть такая возможность, поскольку в данной ситуации возникает расхождение между буквой закона и требованиями гуманности. Но нет: он себе не адвокат, а прокурор.

О чем же свидетельствует эта (право, не столь уж часто встречающаяся) способность брать на себя всю свою вину, пережить ее, не страшась ни боли, нн ответственности" Об интеллигентности, о развитом этическом самосознании Мишкина. Да, но еще и о том, что он органически сращен со своим делом, что <дело> и <душа>, профессиональные и человеческие проблемы для него неразделимы.

Мишкин - человек, в избытке наделенный тем, что иные привыкли пренебрежительно обзывать интеллигентскими комплексами: деликатностью, боязнью обидеть другого человека, даже просто дать ему почувствовать свое профессиональное превосходство, способностью казнить себя по поводам, которые иным не обремененным! душевной чуткостью людям могут показаться пустяковыми. И проявляются все эти его качества прежде всего в работе, в деле. Читая <Хирурга>, я нередко вспоминал Чешкова из театра на Малой Бронной - боль, искажавшую его лицо, когда его не понимали или не хотели понять, неожиданную душевность и застенчивость, звучавшую в голосе, когда он говорил о своей мечте: <И когда-нибудь будет так - если Двадцать шестой сказал: сделаем к концу смены,- он сделает. Нам поверят>. На цеховом рапорте он жил с той душевной открытостью, на том эмоциональном уровне, какой присущ людям только в самые главные минуты жизни,- оттого и сочувствовал ему зритель, что видел, как нелегко заковывать эту душевность в броню рационализма и сухой деловитости. А заковывать необходимо - пока не наладится дело.

У Мишкина такой необходимости нет - он заведует отделением, но над ним есть главврач больницы, умная женщина, понимающая, какого замечательного человека ей послала судьба. Он получает возможность раскрыться до конца - как хирург и человек, точнее, как человек, для которого профессия стала неотъемлемой частью личности.

Стало быть, побольше Мишкиных и Чешковых, поменьше Начальников - и за судьбу HTF можно не беспокоиться?

тобы ответить на этот вопрос, есть смысл взглянуть на проблему с другой стороны - с точки зрения не <управляющих>, а <управляемых>. Современная литература предоставляет нам такую возможность: герой повести Анатолия Криво-носова <Гори, гори ясно> (<Новый мир> ?? 3-4, 1974) - слесарь-наладчик, жизнь которого меняется на наших глазах по воле <человека со стороны>, нового главного инженера, присланного, чтобы вывести фабрику из затяжного прорыва.

Главный инженер полностью идентифицируется с Чешковым, даже в мелочах. Появившись в курилке, он с холодноватым юмором замечает: <Много курить вредно... И для себя вредно и для производства> - репертуар Чешкова. И в главном они похожи: <Сказал инженер, что будут и срывы с планом, пока фабрика не заработает так, как он хотел бы, и о премиальных придется забыть, зато потом все наверстаем за счет устойчивой, ритмичной работы>. Различны только обстоятельства - у Чешкова прекрасно оснащенный цех, в котором нет порядка, у кривоно-совского главного инженера - фабрика, которую еще нужно модернизировать.

Поскольку новая техника - дело будущего, начинать нужно с людей. Слесаря Парфена Локтионова назначают сменным мастером. Решающую роль играет неравнодушие Парфена к людям, его умение не отделять себя от своих рабочих и в должности своей видеть прежде всего не права, а обязанности перед ними. Современная наука управлении требует, чтобы в рабочем коллективе был создан психологический комфорт, здоровый психологический климат - это одно из мощнейших средств повышения производительности труда. (Чешкову потому и было трудно, что пришлось ломать систему человеческих отношений, несовместимую с современной техникой Двадцать шестого цеха.) И Парфен - очень подходящий человек для оздоровления этого самого климата. Характерная деталь: сообщая о том, что смена Парфена вышла на первое место по фабрике, автор почти не говорит о том, каким путем была одержана эта маленькая производственная победа,- нет описания примененных новшеств, трудовых подвигов и прочего. Дело тут не в новшествах, а в том, что предшественник Парфена был <погонялой>, работающим по известному принципу <давай-давай, навались, ребята>, а Парфен может только по-хорошему, по-душевному.

Так <душа> неожиданно вторгается в сферу <дела>, причем на благо последнего. И спровоцировано это вторжение тем самым <человеком со стороны>, двойником Чешкова, который, как уже было сказано, отнюдь не против хороших отношений и взаимных симпатий при условии, если дело от этого не страдает. В данном случае не страдает, а выигрывает - и главный инженер всячески поддерживает Парфена, помогает ему, чем может.

Вот, казалось бы, наконец-то и вырисовывается желанный оптимальный вариант - в черствости этого главного инженера не упрекнешь, в излишнем рационализме тоже. Однако его решение назначить Парфена мастером приводит к таким глубоким и многообразным переменам в Парфеновой жизни, каких ни главный инженер, ни даже сам Парфен и предвидеть не могли. В описании этих перемен Кривоносое порой излишне многословен, повествование временами теряет энергичность, но суть обозначена точно, и вывод намечается вполне определенный - важно не только принять правильное решение, но и предвидеть все его последствия, в том числе и психологические. Новые принципы управления влекут за собой новые критерии служебного соответствия - так, душевность Парфена оказывается более полезной, чем нерассуждающая исполнительность его предшественников. Но коль скоро <душа> так непосредственно вовлекается в <дело>, то духовные аспекты НТР должны исследоваться не менее тщательно, чем чисто производственные. И деятельность <человека со стороны> должна оцениваться не только цифрами выполнения плана (как оценивалась деятельность его предшественников), но и уровнем психологического комфорта в руководимом нм коллективе. '

С Чешковым мы расстаемся в тот момент, когда этот уровень весьма низок,- от него уходят люди, в коллективе нервозность. (Правда, заместитель директора Рябинин считает, что эти люди и должны были уйти для блага дела.) В повести Кривоиосова главный

ипженер практически никакого сопротивления не встречает, но проблем от этого меньше не становится. С другой стороны, это трудности именно р о-с т а - в жизнь фабрики ощутимо входит новое, Пар-фен на своей, так сказать, шкуре ощущает это. И хочется повернуть назад (он даже подает заявление об уходе) и невозможно повернуть - очень уж интересна открывающаяся перед ним жизнь, очень уж привлекательно для Парфена ощущение собственной человеческой ценности, не от новой должности идущее, но от нового смысла своей работы.

Деятельность Чешкова в конечном счете направле-ва к тому, чтобы у его подчиненных возникло это ощущение. И деятельность Мишкина тоже. Если же оно не возникает, то эффект всевозможных реформ и самых что ни на есть прогрессивных нововведений скорее всего окажется равен нулю, как, скажем, в рассказе А. Каштанова <Белые дома Толочн> (<Новый мир> - 5, 1974).

cастер обрубного участка Юра Кастрицкий предлагает обрубщикам перейти на бригадную систему оплаты: <Теперь заработок каждого будет зависеть от всех>. Это представляется ему выходом из сложившегося напряженного положения. Кастрицкий - молодой специалист, но никоим образом не <человек со стороны>. На работу приходит в белом свитере, отработав положенное, собирается <в вауку>, а когда начинает говорить о производственных делах, обрубщики про себя думают так: <Это разговор для своих, а он держится чужим>. Словом, он не хотел бы прославиться как литейщик. Бригадная оплата - дело, надо полагать, прогрессивное, но ничего хорошего из предложения Кастрицкого не выходит. Более того, лучший рабочий смены Мураш-ко подает заявление об уходе, собирается ехать в Сибирь. Мурашко любит деньги; в Сибири, объясняет он, заработки намного выше,- и все-таки не только в деньгах дело. Вот Семен Ефимов, герой рассказа, парень хороший и до денег не жаден, а поступок Мурашко растревожил его: <Мнр, с которым ты вастолько свыкаешься, что не представляешь себе другого, сразу становится неуютным, когда кто-то вдруг отвергает его ценность.' И не отпускает тревога, пока не убедишь себя, что тот, отвергнувший, не прав. Всем было не по себе в этот день>. Ценность мира и, конечно, себя в нем - вот что существенно, вот что волнует Семена: <А что если".,. Морозный воздух, зори в тайге, техника в снегу, а летом лесная жизнь... А тут жизнь в закопченных стенах, в грохоте, мазутный дым и металлическая пыль в воздухе... А что"!> Грохот и дым были всегда, просто раньше опи для Семена мало что значили, а сейчас ценность его мира поставлена под сомнение - произошло это по многим, и отнюдь не только производственным причинам, но и их со счета не скинешь. В конце концов Мурашко собрался в Сибирь из-за бригадной оплаты, которая ему не нравится - уменьшится заработок. Рвач, хапуга? Да иет же, для Мурашко высокий заработок - символ и свидетельство его высокой квалификации, умения работать, он н в са юг деле лучше всех работает. Символ не из лучших" Еерно, но это особый разговор. Мурашко не может зарабатывать меньше, чувство собственного достоинства не позволяет - вот он и собрался в Сибирь, и все встревожены, и психологический климат на обрубке ухудшился. А началось с хорошей и прогрессивной идеи, с бригадной оплаты... Вероятно, главный инженер из повести Кривоносова придумал бы что-то другое, чтобы увеличение производительности труда произошло прежде всего от увеличения психологического комфорта.

Rовесть Кривоносова и рассказ Каштанова интересны тем, что их <производственные> и <личные> линии разделяются с трудом. Во многих <производственных> романах и повестях дело обстоит иначе - главное совершается в цеху, на работе, а дом - место, где герой отдыхает или продолжает размышлять над техническими проблемами, где живут люди, помогающие или мешающие ему работать. Критика нередко констатирует, что <любовная линия> автору не удалась и служит лишь для <оживления> или, наоборот, что только она и интересна, а не удалась как раз <производственная линия>.

Между тем человек един - в работе и в любви, в разговоре о погоде и на рыбалке. В плохих <производственных романах> такой единый человек просто не требовался, в нехитрых коллизиях типа <новатор - консерватор> вполне можно было обойтись элементарным набором свойств и качеств; психологические ситуации, подобные тем, в которых Парфев Локтионов подавал заявление об уходе, а обрубщик Мурашко собирался в Сибирь, лежали вне поля зрения авторов таких книг. Единого человека, цельный в своей сложности, противоречивости характер мы находим в ситуациях не стандартных, но типических, порожденных эпохой научно-технической революции. В таких ситуациях неизбежно должен проявиться весь человек, а не только его <производственная> часть. А однозначным <положительным> я <отрицательным> персонажам здесь просто нечего делать. В <Заводском районе> того же А. Каштанова (<Новый мир> - 8, 1973) и инженер Антонина Брашна, и начальник цеха Важник, и технолог Валя Тесов, и начальник техчасти Корзун - хорошие люди, душевные, искренне преданные своему делу и, в ебщем, умеющие его делать. А цех лихорадит, план все время под угрозой, и им приходится выкручиваться, комбинировать, <брать на горло>, что-то скрывать от начальства и заниматься мелкими интригами. Читаешь, невольно втягиваешься в круг их забот и думаешь: Чешкова бы сюда или кривоносовского главного инженера! Чтобы был порядок и железный график, чтобы можно было обойтись без хитростей и интриг, чтобы душа, которую человек вкладывает в свою работу, приносила самую реальную пользу - тогда и ей, душе, будет лучше и комфортнее. А то ведь поднажмут, выполнят план, а проблемы останутся, и решать нх придется ровно через месяц, когда план опять будет <гореть>, и тогда тоже придется нажимать и выкручиваться... И душа будет болеть за производство, а это, как известно, и на семейной жизни отражается; нет, конечно же, нужны Чешко-вы и главные инженеры, только действовать они, разумеется, должны по-разному в разных ситуациях, ибо в каждой нужно искать оптимальное сочетание <души> н <дела>.

читая

ЖУРИЛЛ

Владимир ОГНЕВ

ВОЕННЫЕ ДНЕВНИКИ КОНСТАНТИНА СИМОНОВА

первой книге <Дружбы народов> за этот год закончились печатанием военные дневники Константина Симонова.

Публикация их начата была журналом <Юность> (<Записки молодого человека>, "? 11-12, 1969 г.), продолжена журналом <Дружба народов> (?? 1-2, 1973 г. "? 4-6, 11-12, 1974 г. - 1, 1975 г.). В дневниках, опубликованных <Дружбой народов>, война предстает в обратной хронологии.

Начав с 1945 года, Константин Симонов постепенно возвращался к 1941 году. <Разные днн войны> (так называлась серия публикаций о 1941-1944 годах) в такой проекции оказывались действительно разными - от горечи отступления до победных залпов в поверженном Берлине. Но в этой логике <сюжета> объективность писательского дневника (а он велся на фронтах с завидной пунктуальностью и последовательностью, а затем <перебеливался>, чтобы драгоценные крупицы фактов и непосредственного отношения автора к событиям не утерялись и не поблекли со временем) приобетает оптимистический смысл.

Точкой отсчета стала Победа. И, значит, все предшествующее ей, вся титанически трудная дорога к ней как бы осеняются светом Победы, еще неизвестным тому <молодому человеку> в фронтовой шинели, корреспонденту <Красной Звезды>, но уже известным пишущему сегодняшний комментарий писателю Константину Симонову.

Положив в основу публикаций старых дневников смелый и открытый прием, перемежая дневники сегодняшним комментарием, Константин Симонов словно бы показал нам, что между так называемой <окопной правдой> и правдой обобщений, если говорить честно, нет и не может быть разительных противоречий. Если только правда частной судьбы, частного эпизода, частного наблюдения не претендует на глобальные выводы. Чем честнее дневник, чем меньше психологических и иных шор перед глазами беспристрастного наблюдателя фактов, тем полнее и в конечном счете объективнее общая картина. И чем менее предвзята концепция, чем больше считается она с правдой непосредственно виденного, прочувствованного, пережитого, тем скорее совмещаются контуры правды общей и личной, твоей.

Такой опыт имеет общезначимый смысл только тогда, когда проверка дневников проведена бесстрастно, словно бы даже академически бесстрастно. Когда истина Дороже естественной радости подтверждения собственной дальновидности и проницательности. Что особенно подкупает в дневниках Константина Симонова, так это строгая документированность комментария. Огромный, трудно даже представимый поиск архивных материалов лежит за этим <сличением> и сопоставлением записей в потертых блокнотах - со свидетельствами других очевидцев, картами (от глобуса до <двухверстки>), сводками, боевыми донесениями, итоговыми материалами Отечественной войны... И вот что-то <вычеркивается> Симоновым на глазах читателя, исправляются даты, имена, места действия героев, уточняется позиция воинской части или даже... позиция автора дневника.

| И в процессе войны и в послевоенные годы мы пережили серьезные, в полном смысле слова исторические события. Мы были их свидетелями и в рамках своих возможностей исполнителями и участниками. Дневники Константина Симонова и комментарий к ним автора с позиции нынешнего зрелого понимания прошлого показывают преимущества открытого признания ошибок и заблуждений и открытого же отстаивания того, во что верил, веришь. К. Симонова отличает определенность и трезвость взгляда и на первый и на последующие этапы войны.

Константин Симонов знает, что именно в честных уроках истории - залог нашей силы, моральной, нравственной, социальной.

Сами воспоминания нужны нам не для досужих домыслов. Анализ обстоятельств, статистика, цифры, бесспорные доказательства - вот что имеет цену в

спорных случаях. Чисто эмоциональные, даже самые благородные соображения тут оказываются порой бессильными, неконструктивными. Дневники Константина Симонова ценны именно опорой на документированные факты. Спорить с дневниками трудно. И если военная проза Симонова, удостоенная признания за широкую и верную концепцию Отечественной войны, подпирается ныне свидетельством личных дневников писателя, а они, несмотря на уточнения и поправки с дистанции лет, все же в пафосе своем, в направленности своей остаются основой и его художественного творчества, то такое единство нравственного отношения к предмету и есть проявление той самой <философии истории>, которой требовали от Симонова иные критики.

Нет, истинную меру народного подвига невозможно показать по рецептам искусственным, по исходным данным метафизического разделения на <светлые> и <темные> стороны. Точно говорит Л. Лазарев в своей недавно вышедшей книге <Военная проза Константина Симонова> (<Художественная литература>, 1974 г.): <Первые месяцы войны - материал, необычайно сложный для художника. Это было время самого трудного испытания нашего строя и советского характера, беспощадной проверки силы духа всего народа и каждого человека в отдельности. Мы вынуждены были тогда отступать... Показывая, какие испытания пришлось выдержать народу, чего стоил ему сорок первый год, Симонов стремился... раскрыть те героические черты советского характера, которые именно тогда проявились так пол^ но и так очевидно>. И далее Л. Лазарев приводит слова Льва Толстого: <Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений...>

Эти слова Толстого о 1812 годе верны и по отношению к 1941 году. И я думаю, что именно о толстовской традиции следует говорить в первую очередь, когда писатель выбирает в союзники свои правду.

Сейчас, в преддверии тридцатилетия со дня Победы, выходит много дневников, свидетельств очевидцев и участников Великой Отечественной войны. Среди них наряду с мемуарами полководцев, записками партизан, писательскими дневниками есть свидетельства, которые как-то даже язык не поворачивается вводить в привычные рамки жанра... Я говорю сейчас о публикациях журналов <Октябрь> (?? 9-10, 1974 г.) и <Неман> (?? 10-11, 1974 г.) под названием <Я -из огненной деревни...>. Авторы - белорусские писатели А. Адамович, Я. Брыль, В. Колесник - записали свидетельские показания стариков, женщин, детей белорусской деревни, сожженной немецко-фашистскими карателями, потрясающие в оголенном горе своем слова людей, спасшихся чудом... На их глазах все это было...

Зверства нацистов. Черное, страшное, труднопереводимое на язык нормальной речи и нормального понимания человеческого. Сверхчеловеческое, которому ты был свидетель. И которому станут теперь свидетели десятки и сотни тысяч читателей.

...Нельзя не вернуться потом к дневникам Константина Симонова. Хотя бы для того, чтобы измерить глубину народного горя, перед которым героический подвиг советского солдата на фронте воспринимается в подлинном свете, суровом величии.

Нет-нет, да и вспоминает в своих дневниках К. Симонов, как рождались те или иные строки его стихов... И не случайно, видимо, к публикации дневников 1941 года относит он недавно написанное, это:

Тот самый длинный день в году

С его безоблачной погодой

Нам выдал общую беду

На всех на все четыре года.

Она такой вдавила след

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы.

С этим чувством неоплатного долга живых перед памятью каждого погибшего от руки фашистов расстаемся мы с любым прочитанным произведением о тех годах.

<...Мне хочется напомнить, что оборванность людских судеб - одна из самых трагических черт войны>,- писал Константин Симонов в предисловии к очередной публикации дневников (лето и начало осени 1941 года), мотивируя свое намерение дать в комментариях дополнительные сведения о людях, даже мельком упомянутых во фронтовых записных книжках.

Желание проследить судьбу отдельной личности в несоизмеримых масштабах величайшей из войн истории не только благородно. В этом я вижу также мету времени - зрелое, истинное понимание гуманизма. И это, кстати, тоже толстовская традиция: масштабность видения и внимательность к человеку. В этом - искусство.

Дневники Константина Симонова во многих смыслах - знаменательное явление нашей литературы середины семидесятых годов. И, видимо, не только настоящее отечественной литературы будет обязанным им - ив будущем они еще сыграют свою роль.

Георгий КАПРАЛОВ

III

И ПОЙДУТ

Шолохов, Бондарчук и будущий фильм

Rаши представления об иных фактах и явлениях порой складываются на основе впечатлений односторонних, случайных, отрывоч. ных. Однако, раз сложившись, они держатся прочно, и, чтобы их изменить, нужно вес пересмотреть, проверить заново. В психологии это называется <установкой>, то есть некой предрасположенностью человека к определенному восприятию. Установка может сложиться под влиянием различных обстоятельств, но, возникнув, она уже определяет далее, как именно и что именно ты видишь и воспринимаешь в многообразии окружающих тебя вещей и событий. Получается, что твоим зрением и слухом правит уже сложившееся ранее мнение о предмете.

Я повел этот разговор в связи с тем, что у меня и, как я знаю, у ряда моих друзей впечатление о романе Михаила Шолохова <Они сражались за Родину> было некоторое время весьма зыбким, расплывчатым. Употребляя такие эпитеты, я имею в виду ие силу впечатления, которое оставило когда-то чтение отрывков, отдельных глав, а восприятие целого. Дело в том, что отдельные главы ромава публиковались с большим временным разрывом, иногда более десяти лет. И впечатление сложилось такое, что существуют удивительные, потрясающие своей проникновенной правдой зарисовки, отдельные раз-

Сергей Бондарчук в роли Звягинцева.

3980

розненные куски, которые в нечто целое Есе еще не складываются. Есть фрагменты картины, а вот составить ее из этих фрагментов еще нельзя: слишком заметны будут <недорисованные> места.

Поэтому когда стало известно, что Сергей Бондарчук готовится снимать художественный фнльм по роману <Они сражались за Родину>, многие искренне удивились: <А дают ли уже известные главы материал для создания завершенного кипопроизве-дения?> Не скрою, что вопрос этот возникал н у меня. Забегая несколько вперед, скажу, что, признавшись в этом при встрече с Бондарчуком, я увидел на его лице добрую, ио снисходительно-торжествующую улыбку. Он улыбался, как человек, радующийся тому, что смог открыть нечто хорошее людям, чего они сами в силу розных причин до сего дня, сколь это пи странно, не замечали.

- Знаете,- сказал Сергей Федорович,- в этом впечатлении вы не одиноки. Когда художественный совет <Мосфильма> обсуждал написанный сценарий, кто-то, кажется, Григорий Рошаль, воскликнул восхищенно: <Как это ты открыл такое сокровище?! Ведь мы же все тоже рядом ходили, а словно не видели>. Действительно, у многих возникло это ощущение открытия. Но я-то, как известно, ничего не открывал. Шолоховское произведение уже существовало. Однако случилось так, что оно представлялось некоторым из нас живущим лишь в набросках. Как вы, наверное, сами уже убедились, это совсем не так.

К моменту нашего разговора и я уже знал, что и мои ощущения были ошибочны. Я перечитал <Они сражались за Родину>. Да, написаны отдельные главы, но общее впечатление и сейчас (хотя известно, что Михаил Александрович продолжает работу над книгой) уже обширно-захватывающее, отдельные фабульные недоговоренности, частности, по сути дела, уже не имеют значения. Перед тобою - полотно народной жизни. А за ним шевелится громада всей страны, как она жила в ту суровую годину. За каждой фразой - целый мир. За каждым характером - пласты человеческих судеб.

Здесь, правда, надо сделать несколько замечаний по поводу современного понимания сюжета и вообще архитектоники произведения. Мы уже давно отошли от того, чтобы требовать, скажем, от романа или повести некой завершенной в своей событийной цепи истории, или, как когда-то говорили, анекдота. От художественного произведения мы ждем объяснения жизни не в ее внешних сцеплениях, а в ее глубинном историческом движении в непрерывно меняющемся мире. Здесь сцепление не внешнее, а внутреннее, здесь не цепочка, звено к звену, а широкий поток, процесс, в котором каждый атом хотя и связан с другими, но связь эта отнюдь не всегда и не везде выступает на поверхность. Ощущение же этой всеобщей связи и составляет самую суть современного повествования. И тут Шолохов предстает во всей огромности своего таланта.

У Бондарчука на столе лежит книга, в которой наряду с <Наукой ненависти>, <Судьбой человека> опубликованы и главы <Они сражались за Родину>. А на этой книге - надпись, сделанная рукой другого писателя, Анатолия Калинина. Вот что пишет Калинин: <Дорогой Сергей Федорович! Еще раз хочу сказать, что то, о чем так прекрасно и глубоко написано о войне и судьбе народа в опубликованных главах (а это 240 страниц) романа <Они сражались за Родину>, не только может, но должно столь же широко и страстпо разверпуться па экране. Не знаю, как об этом думает сам Михаил Александрович>. Запись датирована декабрем 1972 года.

Бондарчук вспоминает, что Шолохов длительное время не давал разрешения на экранизацию. Очевидно, он и сам думал, что написанное не дает материала для целостного фильма. При этом надо , учесть, что писатель продолжает работу и на исписанных ли уже листах бумаги нли в его воображении, но уже существуют какие-то картины, разговоры героев, дальнейшее развитие судеб, о которых мы, читатели, еще не знаем. Естественно, что в этих условиях самому писателю уже сделанное кажется то;тут, то там неполным, недостаточным. Но ведь у нас иное восприятие. Конечно, мы ие откажемся узнать и еще нечто о полюбившихся нам Стрельцове, Звягинцеве, Лопахиие, Некрасове и других. Их думы, переживания можно впитывать бесковечно. Ведь каждое слово романа, словно искра, возникающая от прикосновения огнива писательского сердца к судьбам людей, живущих рядом.

Михаил Александрович вначале разрешил лишь подготовку к экранизации романа. И то, строго говоря, не столько разрешил, сколько не стал противиться тому, чтобы режиссер занялся такой работой. При этом он спросил: <Сколько же времени она займет"> Бондарчук ответил, что примерно год.

- У меня создалось впечатление,- говорит Сергей Федорович,- что к этой экранизации Михаил Александрович проявляет какую-то особую отзывчивость. И любопытно, что он спрашивал у меня:

- Ну, а как же сюжет" А чем ты думаешь закончить"

- К этому времени,- уточняет Бондарчук,- у меня уже созрело решение целого и отдельных эпизодов, и начала и финала. При этом ничего не дописывалось. Все было найдено в самой книге.

Сергей Федорович рассказывает, что, готовясь к съемкам <Войны и мира>, а потом <Ватерлоо>, он перечитал гору книг военных деятелен и, конечно же, великих писателей, изображавших войну с Наполеоном, эту крупнейшую из войн прошлого столетия. Внимательно изучил он и замечательные страницы в <Отверженных> Гюго и в <Пармской обители> Стендаля. Последний роман, как известно, с этой точки зрения высоко ценил Лев Толстой.

- Гений Толстого,- говорит Бондарчук,- в описании батальных сцеи через мысли и чувства солдат на войне - это, конечно, вершина мировой литературы. И, готовясь к съемкам фильма <Они сражались за Родину>, я убедился в животворности толстовской традиции: я имею в виду глубину, многосторонность, могучую правду художественного постижения, развернутое, детальное и всеохватывающее изображение народа на войне Шолоховым. Ои дал еще не исследованные мировой классикой страницы человеческого бытия в горииле войны.

Михаил Александрович как-то сказал о своих героях: <Я их так всех люблю, каждая их конопатин-ка, щербинка мне дороги>.

- Как это ощутимо в каждой строке его книги,- продолжает Бондарчук.- Шолохов ничего не скрывает, ие утаивает и в то же время ничего не навязывает ни Стрельцову, ни Лопахину, ни Звягинцеву, ни Некрасову, ни кому-либо другому из своих героев. А у нас ведь как бывает у иного автора: он не колеблясь вкладывает в уста действующих лиц все.

что ему надо, не считаясь при этом ни с логикой характеров, ни с обстановкой действия. Он думает, что читатель не заметит. Но фальшь не замаскируешь. А у Шолохова - все правда.

Вместе с Сергеем Федоровичем мы, увлекшись, начинаем перечитывать отдельные строки, а потом и абзацы и страницы книги.

Как посеянное зерно напоено соками земли, так у Шолохова каждое слово налито человеческой страстью. Можно сказать, оно прорастает характером человека.

Бондарчук начинает разбирать сцену за сценой. Вот, например, описание состояния Звягинцева в окопе во время <ада> (Сергей Федорович так для себя обозначил этот эпизод и вспоминает нечто подобное, пережитое им самим в Грозном во время массированного налета фашистской авиации, когда с неба сыпались сотни, тысячи бомб и все, как казалось, летели именно на тебя; когда от копоти и дыма, от гарн пылающих нефтяных резервуаров день превратился в ночь). Звягинцев в момент жесточайшего артиллерийского обстрела беспомощен. Он не может остановить огненный вал, волны взрывов, содрогающуюся от снарядов землю. <Ему казалось,- пишет Шолохов,- что от громовых ударов вся земли под ним ходят ходуном и колотится, будто Б лихорадке, и он, сам охваченный безудержной дрожью, все плотнее прижимался к такой же дрожавшей от разрывов земле, ища и не находя у нее защиты.

безнадежно утеряв в эти минуты былую уверенность в том, что уж кого-кого, а его, Ивана Звягинцева, родная земля непременно укроет и оборонит от смерти...>

Только на миг мелькнула у него четко оформившаяся мысль: <Надо бы окоп поглубже отрыть>,- а потом уже не было ни связных мыслей, ии чувств, ничего, кроме жадно сосавшего сердце страха. Мокрый от пота, оглохший от свирепого грохота, Звягинцев закрыл глаза, безвольно уронил между колен большие руки, опустил низко голову, и, с трудом проглотив слюну, ставшую почему-то горькой, как желчь, беззвучно шевеля побелевшими губами, начал молиться.

В далеком детстве, еще когда учился в сельской церковноприходской школе, по праздникам ходил маленький Вайя Звягивцев с матерью в церковь, наизусть знал всякие молитвы, но с той поры в течение долгих лет никогда никакими просьбами не беспокоил бога, перезабыл все до одной молитвы - и теперь молился на свой лад, коротко н настойчиво шепча одно и то же: <Господи, спаси! Не дан меня в трату, господи!..>

Вражеская артиллерия переносит огонь в глубину нашей обороны, и писатель пишет далее о Звягинцеве так: <Вспомнив только что пережитый им страх и то, как молился, он с сожалепием, словно о ком-то постороннем, подумал: <Ведь вот до чего довели человека, сволочи!> ...Он испытывал какое-то внутрен-

Слева направо: Некрасов - Ю. Никулин. Попахнн - В. Шукшин. Поприщенко - И. Лапиков.

яее неудобство и стыд, вспоминая пережитое, но искать весомых самооправдании у него не было нн временя, ни охоты, и он мысленно отмахнулся от всего этого, конфузливо покряхтел, со злостью сказал про себя: <Эка беда-то какая, что помолился немножко, да я помолился-то самую малость... Небось, нужда заставят, еще и не такое коленце выкинешь! Смерть-то, она не родная тетка, она, стерва, всем одинаково страшна - и партийному, и беспартийному, н всякому иному прочему человеку...>

Закончив чтение, Сергей Федорович с волнением встает н прохаживается по комнате.

- Нет, нет, подобного нет нн у кого. Картнна страшная. Иснытанне нечеловеческое, а посмотрите, как велик этот простой солдат, все преодолевший и в самом аду выстоявший... Ведь они действительно святые - нашн солдаты. Не надо страшиться этого слова, для нас в нем нет никакой мистнкн, мы вкла*\ дываем в него свой смысл, высшую оценку нравственной высоты человека. Мы по праву н нашу великую войну нротнв фашизма называем священной.

Кинга снова н снова притягивает иас. И опять вспоминаются то отдельные реплики героев, то целые эпизоды, как, например, ночной разговор с подковыркой между Звягинцевым н Лснахнным, когда последний беззлобно подтрунивает пад товарищем, а тот сердится:

<- Балалайка ты, Лонахнн! Пустой человек. Не дай бог, под твонм командованием служить. От такой службы я бы на другой же день удавился. Ведь ты за день набрешешь столько, что и в неделю ие разберешь.

- А ну поаккуратней выражайся, а не то и в ординарцы не возьму.

- Горе у тебя когда-нибудь было, Лопахия? - помолчав, спросил Звягинцев.

Лопахнн протяжно зевнул, сказал:

- Оно у меня н сейчас есть, а что"

- Что-то не видно по тебе.

- А я свое горе на выставку не выставляю.

- А какое же у тебя, к примеру, горе?

- Обыкновенное по нынешним временам: Белоруссию у меня немцы временно оттяпали, Украину, Донбасс, а теперь н город мой, небось, заняли, а там у меня жена, отец-старик, шахта, на какой я с детства работал... Товарищей многих за войну я потерял навсегда... Понятно тебе?

- Вот видишь, какой ты человек! - воскликнул Звягипцев.- Этакое у тебя горе, а ты все шутки шутишь...>

Сергей Федорович совсем недавно там, иа Доиу, ставил эту сцену. Уже все как будто пережито, все волнения позади, а вот прикоснулся к книге и снова волнуется, потому что не может не волновать такое простое, правдивое, как будто бы безыскусное, а в действительности высочайшего мастерства художественное выражение подлинного героизма, глубочайшего патриотического духа великих рядовых Советской Армии.

- А возьмите проявления солдатской дружбы, как онн раскрыты у Шолохова,-говорит Сергей Федорович.- Отзывчивость, желанне помочь товарищам... Понщите-ка подобные по силе писательского слова картины в других произведениях литературы.

Разговор о Шолохове, размышления о его творчестве неизбежно ведут мысль к коренным проблемам человеческого бытия. Бондарчук ие раз подчеркивает, сколь волнует писателя мысль о том, как жизнь распоряжается человеком, о том, что человек смертен и уходит из мира. Но у Шолохова в каждой строке ощутима и неистребимая мощь жизни. Жизнь

М. Шолохов. 1943 год.

вечна, ее нельзя уничтожить. Землю можно расковырять бомбами, можно выжечь, но проходит время, и тянутся новые ростки

Затронув тему смерти, мы невольно вспоминаем одного из самых дорогих нам всем участников будущего фильма, безвременно ушедшего Василия Шукшина. Было в этом писателе и человеке что-то сродни Шолохову. Не случайно так близок оказался ему н шолоховский герой Лопахнн. Василий Макарович работал истово, другого слова тут, пожалуй, и ие найдешь, ибо истово относился он ко всему, что делал в жизни, к своему писательскому, актерскому, режиссерскому труду.

Сергей Федорович вспоминает о встрече с Шолоховым. Михаил Александрович по-особенному сердечно отнесся к Шукшину. Они оба как-то удивительно сразу отозвались друг на друга. Видимо, сказалось то глубинное, народное, что сближает этих мастеров.

В дни празднования 30-летия нашей великой Победы среди других новых кинокартин о минувшей войне появится и фильм <Они сражались за Родину>. И пойдут по экрану шолоховские герои, солдаты, родные каждому из нас. Они бессмертны - этн солдаты, сражавшиеся за Родину.

Георгин Риде> ЧНЮВЕК НА СЛУЖИ

Г"

I ТАКОЕ ФАНТАСТИКА" л

"juec'est fa scfe

* у1'

рТАГВЯНЙЧЕЕЛ

.^3

ЧЕЛОВЕК НА СЛУЖБЕ

Rюди стараются сделать жизнь лучше. Изобретают, волнуются, ищут. А кто-то не то чтобы против этого течения, а как нолода посредине ручья - ни туда, ни сюда. Вроде бы не протестует, не мешает делу, а вглядишься - именно в нем, спокойном и благодушном, и есть зло. Как же такого порой компетентного и всепонимающего человена лишить обывательского стремления спрятаться под бумажным ирылом отписки" Какие меры принять, чтобы нерешительность не создавала ему житейских удобств, а, наоборот, грозила неприятностями" Все эти вопросы не ради остроты сюжета, а с подлинной болью и заинтересованностью задает себе и читателю Георгий Радов в своей книге <Человек на службе> (<Советская Россия>, 1974). И не только спрашивает, но и отвечает.

Немало еще проблем не решенных. Вот автор размышляет о явлении, чуждом нам,- о силе инерции, привычке и устаревшему. <Не выражает оно,- пишет Г. Радов,- ни традиций, ни характера, ни того революционного духа нашего народа, о котором вот уже более полувека и знает и говорит просвещенный мир>. Тем не менее следы инерции видны даже там, где внедряется новое, где, иаэа-лось бы, и быть им невозможно.

Инерция ведомственности, инерция давно отжившего циркуляра, устаревшей инструкции, инерция ошибки, допущенной второпях, а потом повторяемой с непонятным упорством. И, наконец, инерция робости и безответственности... Обо всем этом размышляет автор.

Впрочем, <размышляет> - слишном спокойное и обстоятельное слово для определения новой работы писателя. Размышления Георгия Радова - это живое проникновение в жизнь,' страстное желание разобраться в проблеме, обстоятельствах, характере человена.

С таким же пристрастием - в лучшем значении этого слова - пишет Г. Радов о людях, которыми красна жизнь. Он не только восхищается их замечательным, подвижническим трудом, но и по складу своего писательского характера тут же <усматривает> проблему. Ни один человек на любой должности не должен быть обойден наградой, коль он того заслуживает. Ни один бракодел, волокитчик не должен иметь возможности спрятаться за спиной товарища или за бумажным листом отписки. От Человека на Службе в немалой степени зависят и наши успехи и разного рода неудачи. Об этом талантливо и доказательно пишет автор. Об этом книга.

Р. КОВАЛЕНКО

ЖИЗНЬ, ЗАДУМАННАЯ НАДОЛГО

cворческая жизнь Л. Татьяничевои начиналась с трудностей и высокой романтиии, с приезда на самую огненную точку первой пятилетни - Магнитострой, с барачного быта и изучения нлас-сиков, с ежедневных будней, забот о семье и кропотливого труда, с дружбы с людьми огненной профессии - с металлургами, с черновой газетной работы и с заочной учебы в Литературном институте. И во всем - ответственность, серьезность, жизнь, задуманная надолго.

...В 1946 году мы с Татьяничевои зашли на занятия литобъединения при <Молодой гвардии>. Выступал один молодой поэт (лет на 5 моложе нас). Говорил лихо... без оглядки... и бездумно... Татьяничева сиазала мне на ухо: <Как хорошо, что трудовая жизнь спасла нас от такой легковесности в суждениях...>

Настоящий поэт всегда бывает воспитан, выпестован серьезным временем, серьезными испытаниями, <углублен> большой народной судьбой. <Моей судьбы ты год за годом ченанил строгие черты>,- сказано в стихах Л. Татьяничевои об Урале.

<Десятки лет я ехала в Москву, в бараках и в брезентовых палатиах, в землянках, нагоняющих тоску, в узорных зданьях и домишках шатких Ветвистым был мой путь к тебе, Москва>. Об этом трудном, сложном жиз ненном пути повествует ее поэзия.

Легкий путь - ив жизни и в искусстве - самый опасный и почти всегда бесплодный.

Татьяничева умеет образно и живо передать портрет родной земли, нрасоту жизни и души. Хочется привести заключительную строфу из стихотворения о мартене: <Она бежит (речь идет о юной девушке.- М. Л.) смугла, легка, мартен, как верный Квазимодо, за ней следит издалена>.

<Виноватая нежность к друзьям дорогим, что в боях заслонили нас сердцем своим>. Накануне празднина 30-летия Великой Победы афористичные строки эти ощущаешь нак эпиграф.

Почти в каждом стихотворении нниги <Корабельный бор> (<Советская Россия>, 1974) немало жизненных и поэтических находок. Часто раздумья поэтессы выражены енромно-сурово, но нет-нет да и сверкнет какой-то крылатый ритм, живая песенная интонация.

В стихотворении <Мадонна> Татьяничева пишет:

Девичья красота незавершенна: в ней нет еще душевной глубины. Родив дитя, рождается мадонна, в ее чертах - миры отражены.

Глубокое и верное наблюдение! И Муза становится Музой, тольио испытав многое, пройдя нелегкий путь, воплотив в себе сложную и трудную судьбу человека своего времени.

М. ЛЬВОВ

ТАК ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ФАНТАСТИКА!

тназавшись от заманчивой, но, возможно, невыполнимой идеи дать определение научной фантастики, Ю. Кагарлицкий (<Что такое фантастика?>. <Советский писатель>, 1974) попытался выяснить, что именно таит в себе эта необычная, часто парадоксальная муза научно-техничесиой революции, иак помогает она отобразить человека в его неразрывных связях с природой, нак учит его трезво и оптимистично смотреть на бурно изменяющийся мир.

Герои фантастических произведений, подобно магам древности, способны творить чудеса, вполне объяснимые, однако, законами лишь воображаемых наук будущего. Причем на эти науни будущего наложены жесткие ограничения: методология их не должна противоречить современным представлениям. В противном случае собственно научная фантастика теряет резкие очертания и <размазывается> в безбрежном жанре <чистой фантастики>, столь же древней, как и сама история, проще говоря, возвращается в сказку. Вот почему фантастика, как правило, отражает сегодняшний день науки независимо от века, в котором протекает действие произведения.

Эти черты она унаследовала от своих далеких предшественников. В главах <Как попасть на Луну?> <Рабле, Свифт и Вольтер>, <Был ли Свифт научным фантастом?> автор не просто излагает предысторию фантастики, но ярно и убедительно венрывает ее неразрывные связи с необъятным миром общечеловеческой культуры. У ее нолыбели стояли утописты, романтики, сатирики. В свою очередь, фантаст и иэ сыграла большую роль в становлении современного реализма.

<Человеи перед лицом будущего, человек перед лицом природы, человек перед лицом техники, все более становящейся для него средой существования,- эти и многие другие вопросы пришли в современный реализм из фантастики - из той фантастики, иоторую сегодня называют <научной>.

Это, пожалуй, центральная мысль умной и увлекательной книги <Что такое фантастика?>.

Е. ПАРНОВ

<ТВЕРСКАЯ> ПУШКИНИАНА

1974 году было широко отмечено 175-летие со дня рождения в^чико-го руссного поэта. Среди изданий последних лет (<Одесский год Пушкина>, <Болдинская осень>, <Стихи, написанные в Михайловском>) работа А. Пьянова <Берег, милый для меня> (<Московский рабочий>, 1974) выделяется новизной собранного материала - предметом внимания становятся малоизвестные пушкинские места Верхневолжья. Автор перед тем кан взяться за перо, исколесил всю Калининскую область (бывшую Тверскую губернию), досконально проследил все пушкинские маршруты, изучил связи и взаимоотношения с тверяками, среди которых И. А. Крылов и И. И. Лажечников, Ф. Н. Глинна и О. А. Кипренский.

Отдельные главки посвящены находкам, совершенным за последние годы в Калининской области местными краеведами и по-новому осветившим малоизвестные факты жизни поэта. Описание тверсних памятников архитектуры, красочных картин верхневолжской природы, тогдашних литературных кругов органично завершается цветными репродукциями памятных пушкинских мест Твери, Торжка, Малинников, Бернова, Павловского и подборкой произведений, написанных Пушкиным в Тверской губернии,среди которых такие шедевры, как <Анчар>, <Цветок>, <Поэт и толпа>, строфы из <Евгения Онегина>.

Книга вообще хорошо продумана и изящно издана.

В кратком, ио представительном предисловии Ираклий Андроников с большой похвалой отозвался о рецензируемой книге: <Такой <тверской> книги в <Пушкиниане> до сих пор не было. Это отличный труд, порожденный Пушиии-ским праздником' и отражающий новую пушкинскую традицию>.

В. ШИРОКОВ

<год

ОГНЕННОЙ ЗМЕИ>

cкниге Цыден-Жа-ла Жимбиева <Год огненной змеи> нечетные главы называются <Днем>, а четные - <Ночью>. Днем герой книги, пятнадцатилетний бурятский мальчик Батожаб, учится, нянчится с маленьким братом, живет, как все пятнадцатилетние мальчишки. Но идет война с фашистами, все мужчины - на войне, и поэтому ночью Батожаб на правах взрослого заменяет отсутствующего табунщика и пасет лошадей далеко в степи. Днем идет обыкновенная жизнь, ночью творятся странные, необъяснимые вещи, ночью легко верится в чудеса и в сказки. По бурятскому иа-лендарю каждый год имеет свое название: год коровы, тигра, зайца, и это название предсказывает характер человека - рожденному в год зайца суждено быть трусом. Чудесное, непонятное поначалу почти полноправно царит в родном селе Батожаба: появляется <святой> конь, а обыкновенная почтальонша Хурла становится всевидящей предсказательницей судеб, знающей наперед, что случится с родственниками жителей села: кто попадет в плеи к фашистам, на кого придет похоронная,, а нто вернется с фронта домой, к родным. Она, женщина, злая волшебница"/ колдунья, приобретает в селе авторитет чуть лк ие больший, чем колхозный бригадир.

Но разгадываются загадки и не сбывается предсказанное.

Всеведение злобной почтальонши на самом деле объяснялось лишь тем, что она распечатывала письма задолго до того, каи вручала их адресатам; <святой> был конем прячущегося в лесу дезертира, брата этой же самой почтальонши, а рожденный в год зайца Батожаб, рискуя жизнью, помогает задержать таинственного дезертира и уходит на войну. Реальная, дневная трудная жизнь воюющего государства прогоняет все сказки и становится единственным законом, управляющим жизнью героя: <Но война нагнала меня. ...Я прошел через Польшу и Германию, и я брал Берлин. На одной из колонн рейхстага среди других надписей я оставил и свою: <Здесь был Батожаб Г о м-боев из Буряти и>. Так кончается <Год огненной змеи>.

Но в <Годе огненной змеи> описаны не столько военные подвиги ге-

Йоя (путь его через ольшу и Германию обозначен лишь последним абзацем), сколько путь от сказок и суеверий к суровой реальности. Выслеживая дезертира, которого все кругом принимают за божество. Хозяйка гор, Батожаб воюет ие только с преступником, но и с волшебной религиозной легендой. И побеждает ее.

Именно этот постоянно открывающийся читателю контраст сказки и реальной жизни делает книгу непохожей на ее многочисленных собрать-

В. МИЛЬЧИНА

ПИСАТЕЛЬ НА ФРОНТЕ

аршал В. И. Чуй-иов в книге <Бойцы нашей батареи> (<Детская литература>, 1974) в предисловии, озаглавленном <Слово к юиым читателям>, добром поминает труд писателей-фронтовиков - и таких известных, нак Шолохов, Фадеев, Эренбург, Сурков, Твардовский, Симонов, Кулешов, и <рядовых> <литературного пол-

на>, которые честно несли службу горячим патриотическим словом. В сборниие предоставлено слово пятидесяти писателям - фронтовикам многих национальностей нашей страны. Юный читатель, прочитай эту книгу обязательно!

_3L

ПУБЛИ-

цистик*

Валерий ПОВОЛЯЕВ

ПРОХОДЧИКИ

Rчередной участок метро-дорога, который строят слажяевская брягада,- это перегон от Пушкинской площади к Кузнецкому мосту. По телефону договорились со Слажяе-i вым о <свидании>. Место встречи выбрали приметное- у памятника великому поэту, напротив кинотеатра <Россяя>. Мы пришли вовремя, а Слажнев уже был там, сидел на поблескивающей яовой краской скамейке, читал свежяй номер <Комсомолки>. Заметил, сверяул газету, сунул в карман. - В новости разные вникал. А погода-то, а? Погода действительно была знатной: несмотря на начало ноября, солнце блистало по-июльски ярко, и плечи ощущаля, хотя уже и осенний, жар. Газоны у кинотеатра были зелены, раздавался усыпляющий шлен фонтана, то вскидывающего свою гриву на высоту лип, то медленно опускающего ее.

- Погодка на пять с плюсом. Давно не было такой.

Дворами, дворамн двинулись к конторке, к складу, где располагалась <резиденция> слажневской

На снимке: метростроевец Василий Слажнев.

Фото В. КРОХИНА,

бригады (как, впрочем, н других бригад седьмого СМУ). Вот я решетчатые ворота с буквой-эмблемой метрополитена <М>, приваренной к железным стоячкам. Знакомая эмблема. Ее можно увидеть в самых разных местах Москвы, куда тянут сейчас подземные дороги. Вахтер, здоровенный старнкан с носом-бульбой и живыми глазамн-бусннамн, взглянул на нас несколько искоса: откуда пришлые? Но, увидев Слажнева, махнул рукой - проходите!

Поднялись на второй этаж раздевалки - в <королевство> Веры Васильевны Усачевон.

- Баба Вера, принимай гостей!

- Под земь полезете? - спросила Вера Васильевна, заранее прикидывая опытным взглядом, кому какой комбннезон подойдет.

- Ага. Давай-ка спецовочки иа нас иа всех. Пригляди, чтобы и тесно не было и на плечах не болталось. В самый аккурат чтоб.

Слажнев первым сел на скамейку, начал расшнуровывать свон модные, с прнтемью, ботннкн. Мой спутннк - фотокорреспондент Ваднм Крохин - следом...

Комбннезоны были прохладными и мягкими на ощупь, видно, недавно выстираны; натянулн мы нх поверх брюк и рубашек, потом обулись в вызывающе хрусткие н посверкивающие резиновые <ботфорты>, предварительно закатав голенища.

Сборы наши походнли на некое таинство, подготовку к тому необычному, что предстояло увидеть под землей, в шахте,- таинство перед знакомством с тем, что царнт на далеких глубинных улицах, проложенных под домами н асфальтом Москвы.

- Готовы" Двинулись! - Слажнев встал, проверял амуницию.

- Баба Вер, определи наш гардероб куда-нибудь. Да недалеко, чтобы под рукою был - к пересменке вернемся.

- Хорошо, Григорич.- Усачева громыхнула складнем барьера, выходя в зал раздевалки, а мы по крутой лесенке направились в шахту.

- Вот тут душевые,- показал Слажнев на ходу.- Каждый день после смены будь добр пожаловать в душ. Все тут есть... Кроме, пожалуй, нарзанных ванн.

Он толкнул рукой дверь, к которой вместо пружины была прикреплена гнря-пятнкнлограммовка, пропущенная на длинном тросе через два колеснка-блока. Мы мнновалн гулкий деревянный настнл н очутились на довольно широкой площадке, огороженной перильцами. Из каптерки выглянула женщнна в брезентовой куртке.

- Добрый день, Грнгорич! Как дела?

- Как сажа бела... Заботы одолели.

- Без иих же скучно н снро жнть.

- Что да, то да. Пенсионная скука заест. "- С гостями" Вниз?

- Вннз.

Женщнна щелкнула рукоятью на высокой панелн, н нз многометровой глубины послышался подвывающий голос клети: <Гау-гау-гау-гау>...

- Пожал-те в <кадиллак>,- сказала она манерно, когда клеть, кончнв песню, остановилась. В подъемнике было темно, и только нз-под толстого листа, положенного на дно клетн, сочнлся слабый и очень далекни свет: в плите было прорезано небольшое отверстие; через него-то и проникал свет из забоя.

Лифтерша дала четыре звонка, н мы мягко покатили вниз.

- Почему звонков четыре?

- Условный сигнал. Означает: <В клети - людн>.

- Существует сигнализация?

- Без нее никак нельзя. Весь забой слышит звонки, всегда знаешь, что делается наверху, кого клеть возит...

- Один звонок...

- Это стоп! Два звонка - клеть идет наверх; три - спуск вннз, на ноль; четыре, я уже сказал,- люди; пять - клеть поднимает больного нли раненого; шесть звонков означают, что клеть оккупировали взрывннкн, везут аммонал, зерногранулит нлн какую-нибудь <адскую машинку>. Вот и все. Всего шесть звонков, седьмого нет...

В темноте голос Слажнева, чуть хрипловатый, с округлыми, растянутыми словами, действовал успокаивающе, и возникшее было ощущение непривычности, упрямой робости перед спуском на большую глубину, какого-то бытового смирения перед возможным падением, обрывом троса, крепящего клеть,- а при этой мысли в ушах особо буйио шумела кровь- исчезло. Свет становился все ярче и ближе, н вот мы опустились иа какую-то фантастическую солнечную поляну.

Тут только не хватало птичьего буйства, да говора деревьев с ветром, да сннее небо заменяли высокие ребристые своды, до горячен оплавленности залитые светом.

Едва мы вышли, как клеть со свонм <гау-гау> унеслась вверх. По узкой колее, которая, казалось, была отстегнута от шпал, прямо на нас двигался приземистый, своими угловатыми формами схожий с танком рудовоз, за ним целаи цепочка вагонов-опро-кидышей.

- Порода,- кивнул в сторону вагонов Слажиев.- Недавно взрыв сделали, теперь вот забой очищают, породу наверх подают.

Когда опрокидышн проходили мимо, он, сделав неторопливое движение, смахнул с одного осколок камня, сунул мне в руки.

- Известняк. На этом камне н стоят матушка Москва. Ты яе глядя, что оя иа вид такой мягкий, ковыряешь пальцем - сыплется, яа самом-то деле оя ого какой неподатливый: начнешь врубаться, семь потов сойдет, прежде чем справяшься!

- Какая категория твердости" - блеснул СБОЯМИ геологическими познаниями Ваднм Крохин.

- Шестая.

- Не гранит, но все-таки...

Было тепло и как-то уютно иа этой подземяой улице, глаза уже привыкля к свету. Мы иаходялясь на яеобычяом перекрестке - вправо тянулся длинный, заворачивающий куда-то вбок я яемяого вяяз тоннель, влево - тоже тоннель, а прямо, перед яамя, метрах в пятидесяти, виднелся идеально круглый пятак стены.

Зарницами вспыхивала сварка, сопровождаемая характерным яадсадяым треском генератора, гудели электромоторы, попискивал блязкяй к нам насос. Толстый ребристый рукав взбрыкивал после каждого писка.

Слажяев - и без того высокий, грузный, широкоплечий, похожий на докера н на старинного русского воина одновременно, здесь, в забое, вырос еще больше, распрямился. У него и лицо переменилось, едва он попал сюда, в подземное царство,-здесь Слажнев чувствовал себя как дома, все знакомо, все прнвычно - лицо его, мягкое в противовес твердой богатырской фигуре, помягчело еще больше, оно отогрелось и стало само излучать тепло.

- Пошли к эректору,- пригласил он и двинулся к кругляшу стены, где, отчетливо видимые на расстояния, работали люди...

Отступление первое

МОНОЛОГ НАШЕГО ГЕРОЯ

Rрасивым должно быть все - жилой дом где-нибудь иа Плющихе и каменная трансформаторная будка за заводским забором <Красного пролетария>, киоск <Союзпечати> и подземный переход через улнцу... Да-да... Но из всех архитектур самая, так сказать, близкая для сердца (прошу прощения - моего сердца, я со своей кочки, со своей колокольни рассуждаю, а иначе и нельзя) - это архитектура метро. Говоря казенным языком, специфическая она, эта архитектура, ио вот когда возьмет обида за горло, прихватит сердце какая-нибудь досада, лучший рецепт для того, чтобы справиться с душевной хлябью,- забраться в метро, в подземные залы. Красота этих залов всегда приводит в нормальное состояние, восстанавливает равновесие. Спокойнее делается там, внутри, где сердце... Может, я слишком выспренне говорю? Не слишком? И еще... Вы любите спускаться иа эскалаторе? Спускаться и одновременно смотреть на встречные лица?

Их много, этих лиц, и у каждого своя особинка, свой характер. У одного - беда, у другого - радость, в одних глазах - боль, в других - восторг, одни распахнуты настежь и глядят на мир без утайки, другие - вприщур.

Из всех станцнй метро я больше всего люблю <Маяковскую>. Как-то я взял книги, где есть кое-что о метрополитене (к слову, этих книг так немного!), и выскреб из них довольно скудные сведения об этой станцнн. Построена за три года до начала войны, в 1938 году, по проекту архитектора А. Душкина. Одна из первых станций глубокого заложения. В качестве отделки был взят материал, самый неожиданный для поры, когда с затратами не считались,-для отделки взяли сталь-нержавейку. Это была отличнейшая идея. И станция вой какой легкой и радостной получилась! Рифленую нержавейку облагородили мрамором <садахло> строгого каракулевого цвета; боковушки каждого столба облицевали пластинками уральского камня, именуемого <орлецом>. И-э-эх, какое диво создали! На облицовку путевых стен пошел мрамор <уфалей>... Говорят, что мальчишки, забавляясь, прижимают пятак к желобу столба-нержавейки н, круто замахнувшись, пускают монету вверх - пятак жужжит по всей арке и приземляется уже на противоположной стороне платформы. Вот ведь... Об этом даже писалн, я читал.

Эту станцию непременно показывают иностранцам, во все времена охочим до диковнн... А в первый год войны здесь жили москвичи. И госпиталь на станции был... <Маяковка>, <Маяковка>! Светлая, высокая станция. Как и человек, чьим именем названа...

...Мы двигались за Слажиевым след в след, осторожно переступая через толстые, закованные в броню электрические кабелн, через трубы подводок и плоские металлические шпалы, похожие на панцирные пластины, снятые с боевой одежды древнего богатыря. Сегодня Слажиев идет в забой как гость - третий раз в жизни - и никак не может смириться с этим. Всего трн дня назад его выбрали председателем шахткома. А эта должность, как известно, освобожденная.

Бнотокн, что ли: Слажнев вдруг замедлил шаг, остановился, проговорил унавшнм голосом:

- А брнгада моя сейчас не работает. Она в иочь...

- К-как?

- Бригаду я вам позже покажу... Не получилось, недосмотрел я, в ночь она вышла. Ну, в общем, бригаду я вам позже покажу, со всеми перезнакомлю... Так что не расстраивайтесь.

В нем на мгновение ослабло напряжение, будто где-то оборвался поводок, и Слажнев чуть сгорбился, подобрал нлечн, в голосе его прозвучала далекая затаенная горечь, так не вписывающаяся в общий мажорный настрой, н еще вместе с горечью - какая-то блеклая, бессильная усталость. Похоже, в нем происходила некая опустошающая внутренняя борьба - телом свонм он находился в забое, но вот реальная жизнь, течение ее, оторвало от бригады, от работы под землей. И ему было этого очень и очень жаль. Умом свонм, клетками мозга Слажнев понимал, что он нужнее сейчас наверху, в кресле руководителя большой профсоюзной организацин, а вот душа никак не могла с этнм смириться. Так, во всяком случае, мне показалось...

- Не расстраивайтесь,- повторил он машинально.-Материал для очерка все равно наскребете...

В воздухе еще внсела пресная гарь, когда мы подошли к лобзабою. В глубине землн, в ее могучей тверди что-то позванивало - похоже, забой сохранял ие только запах, но и звуки-тот же грохот взрыва, отчаянную барабанную дробь осколков, шипение запала, звяканье упругой стали. Кругляш стенки, которую мы внделн, когда стояли у клети, оказался огромным. Стенка пестрела, поражала своей цветастостью, будто ее завесили ситцевой портьерой; белые пЯтна перемежались рыжими полосами, огненными всплесками, но больше всего было белого - известняка, а рыжие полосы и огненные всплески - это глиняные прослойки, карбон.

- Куда поведет этот тоннель"

- Этот тоннель не главный - отводной, тянуть его осталось совсем немного. Лицом мы стоим к станции <Баррикадная>, она вот там, в глубипе... Сам перегон-то уже построен, а этот тоннель - из разряда доделок.

Слажнев нагнулся, выковырнул из черного пазового стыка камешек.

- Вншь, куда порода затесалась. Впрессовалась так, что не выколупнешь.

Когда взрывают породу, то забой зашторивают, чтобы осколки не вылетали в тоннель. Сверху забой закрывают тяжелыми металлическими воротцами, потому что основной удар взрыва приходится именно в верхнюю Часть, а снизу выпускают бахрому нз толстенных якорных цепей. Взрывчатку закладывают в щелн-шпуры, похожие на сусличьи норы, закупоривают нх глиняными пыжами - длинными, похожими на люля-кебаб фитилямн-катанцамн темно-серого, почти черного цвета, очень плотными и тяжелымн.

- Сколько же времени уходит на строительство отводного тоннеля?

- Примерно полгода.

- Грохот взрыва до верха не достает"

- Нет, грохот мы глушим; наверху, кроме шума машин да людского говора, ничего не слышно.

- Как с температурой в забое? Зимой, наверное, холодно"

- Вовсе нет, температура ничем не отличается от той, что царит на обычных станциях метро. Кстати, температура эта стабильная - зимой двенадцать - четырнадцать градусов тепла, летом - двадцать...

За сннной раздается шепоток:

- Слажнев.

Были сокрыты в этом шепотке удивление и восторг, уж очень обнаженные, мальчишеские. Я оглянулся - у опрокидыша действительно стоял мальчишка, худенький, в аккуратно подпоясанной брючным ремнем спецовке; видно было, что спецовка пареньку не по плечу, сделана навырост, из воротника комбинезона высовывалась цыплячья шея, обросшая слабым воздушным пухом, глаза, как две сливы. Слажнев тоже услышал шепоток н, похоже, смутился: до снх пор ие может привыкнуть к своей славе, к авторитету своему.

К парнишке придвинулся напарник, махнул рукавицей.

-" Что, иа Григорича засмотрелся? Давай-кась работать.

- Это он мировые рекорды в проходке ставил"

- Т-точно. В шестьдесят первом и, если не изменяет память, в шестьдесят третьем...

Отступление второе ВОСПОМИНАНИЯ

Rнтересно, космонавты ночью спят" - С какой полосы начинается зебра, с белой иля с черной"

- Почему вода мягкая, а стакан твердый"

Голос Лиды был тихнм и настойчивым, она ползала по коленям, торкалась головой куда-то под мышку, больно хватала рукой за волосы. Ручонка еще вон какая крохотная, пять прозрачных пальчиков, а сила есть. Откуда? Почему?

<Гляди-ка... Как н дочка, тоже стал задавать вопросы... Почемучкой сделался...>

- Почему звезды светятся?

- Как ходят часы"

- Где ночует Буратино"

- Кащен Бессмертный на самом деле жил или его выдумали"

<Воя и вопросы книжные пошлн... Образованной Лядка растет, уже отличает сказку от реального>.

Василий Слажяев не заметил, как дочка заснула - подложила его руку себе под голову и затяхла в один мяг - оя подумал, что яа минуту, а дочка уже спит второй час, спят я спят, а он боятся пошевелиться, боятся разбудять ее. Даже дышать в полную еялу, во все легкие, опасается, как бы <грохота> не наделать.

В окно звезды видны, зелеяые, острозубые, и сколько же их в этой летяей яочи! Будто кто из мешка сыпанул. Затяхля машины, ляшь поливалка тужнтся яа улице, шмелиный звук издает, никак ие утихомирится.

Это была яочь перед тем, как Василяй Слажиев я его товарящя пошля яа штурм рекорда в проходке подземных тояяелей. Через месяц будут до сантиметров, до малых малостей подсчитывать, сколько погонных метров выдала на-гора слажневская бригада, сколько - три другие, с которыми проходчики работаля бок о бок.

О завтрашнем дне оя яе думал, <рабочяе мысля> даже в голову яе шля,- наверное, устал, организм требовал паузы, психологического переключения, <антракта>. А потом я сам уснул - ткнулся головой в диванный валяк я, словно в омут, провалился,- сразу соя увидел, цветастый, радостный. Соя, пришедший нз детства>.

Есть в Тульской области деревяя Свобода. Небольшая, всех жятелей в охапку можно собрать. Главная достопримечательность Свободы - пыльная уляца, единственная в деревяе, покрытая густой травой, обочины сплошь в шелковистой мураве да в жестком осоте; яз зеленого гляяцевитого ковра выглядывают яахальяые глаза одуванчиков. Много-мяого.

У Вася Слажнева было два приятеля по детским играм - братья Колька и Санька Уткяяы, отчаянные кояопатые ребята; сколько раз в яочяое ездили, сколько рыбы выловили в крохотной, в полтора воробьиных скока, речушке, похожей яа хлипкий ручеек, у которой яз-за карликовых размеров даже яазваяяя не было.

Вот и снятся Слажяеву, что сидит сейчас ребятня вокруг костерка, глядит в пламя, а совсем рядом пофыркявают спутанные лошади, кося из темноты настороженными глазами. Ох, и незабываемые же это были ночи!

С этой детской поры я началась <сознательная> биография Василия Слажнева - та, которую он помнят сам, без рассказов <со стороны>. Вообще-то биография как биография; ничего в ней выдающегося - обычная для рабочего человека. Кончив семилетку, Василий поступил в шахтерскую школу ФЗО, потом <трубил> на предприятиях Тульского железорудного управлеяяя - был забойщиком - давал на-гора руду, был проходчиком - <нарезал> подземные штре-кя, а когда в 1955 году шахты стали закрывать, перебрался в Москву. И сразу же был зачислен в отряд метростроевцев, где проявил себя способным проходчиком и уже через год стал руководителем комсо-мольско-молодежяой бригады. Было тогда Слажяеву 23 года, и строил он станцию метро <ВДНХ>. А потом и вовсе пошел в рост...

Под утро ему приснилось море. Ленивое, полуденное, ояо шумно вздыхало, ворочалось с боку на бок, в изнеможении лизало осклизлые бока береговых камней, перекидывало яз ладони в ладонь голубых и оранжевых медуз, урчало от жары и где-то на горизонте пробовало дотянуться всем своим телом до раскаленного солнечного диска. Берег был белее белого, тени - ослепительно-синими, мшисто-кудрявые горы погружены в дрожащую фяолетовую дымку; воздух же - таким горячим, что обжигал легкие, было трудяо дышать.

Рядом оя увидел Татьяну. Улыбающееся лицо, глаза, защищенные темными очками. Жена прокричала Слажиеву что-то веселое, но оя яе услышал, потряс головой, удивляясь, почему же ничего яе слышит. Подумал, что заложило ушя. Неужели простудился?

Когда он открыл глаза, то яе сразу разглядел склоненное над яим лицо Татьяны, а когда разглядел, то поразился: где же темные очки" Ведь только что яа ней были темные очки с подложенной под дужку газетным треугольничком-нашлепкой, чтобы яе обгорел нос...

- Вставай, яа работу пора.

Только тут оя сообразял, что все виденное ям было сном.

Вскочил, прошлепал в ванную, забрался под ледяной душ - н тело вмиг налилось силой, посвежело, голова стала ясной. Потом иа кухню - <заправиться>. Выпил стакан чаю, съел два бутерброда.

Вот так будяячяо начался <месяц рекордов>. Бригада прокладывала тогда тупиковые тоннели, венчавшие станцию <Уннверснтетская>. Сеченне - огромное для станций метро грунт же самый раска-призный, самый опасный - песок. Когда в забое выключают все механизмы, все машины, то слышится вкрадчивый, первоначально ласкающнй слух, а потом выбивающий на коже мурашки шорох <Шр-шш-шр-р...> Это перемещается песок перед щитом, в лоб-забое, стекает куда-то вннз. Вот н ставь в такой породе рекорды. Куда лучше граннт илн твердый известняк; понятно хоть, как с ними обращаться; а песок.

6. <Юность Хо 4.

он хптрый, никогда не знаешь, какую штуку может выкинуть.

Чтобы не было обвалов, от песка отгораживались сплошными деревянными креплениями. И дорогостоящим был этот <забор>, н ненадежным, н трудоемким, что да, то да,- скорость же проходки все равно оставалась черепашьей - в час по сантиметру.

А что, если выбросить деревянные креплення ко всем чертям и заменить их полками - крест-накрест, а потом с помощью пресса вдавливать щит в забоя? Песок будет сквозь ячейки ссыпаться в ствол, тут его, миленького, по вагонеткам, да к бункеру, да на свет божий... А? Это же идея!

Слажнев тогда, в забое, ощутил какое-то странное, невнятное чувство, отчего во рту у него вдруг сделалось солоно и вроде бы язык обметало ржавчнной, словно столкнулся лицом к лнцу с опасностью, с болью, с собственными сомненяямн, наверное, именно это чувство ощущает солдат перед тем, как уйти в разведку, из которой почти не имеет шансов вернуться. Идея идеен, но надо все обдумать, крепко повозиться с цифирью, вычислить, насколько вероятен успех, н лишь потом приступать к делу.

Присел на сложенные штабелем тиранты - специальные бревна, приготовленные для подземных лесов, достал карандаш, бумагу н погрузился в расчеты. Казалось, время перестало для него существовать: секунды, минуты, часы потекли мнмо, избрав какое-то другое жизненное русло. Вскоре бумага кончилась, н он, не успев поднять головы, увндел, как чья-то рука сунула ему блокнотнк с затертой до черноты обложкой, тут же, на глазах, вырвав исписанные первые листки...

В этот день бригада слажиевцев даже не вытянула дневной нормы, а затем н вовсе остановила работу: надо было полиостью перемонтировать щит. Срочно. На выполнение этого <срочно> ушло несколько дней. А потом ношлн в атаку. Да так пошли, что только <ахи> начали раздаваться - дали невиданную скорость нроходкн. Мировая практика таких стремительных темпов еще не знала.

Новый способ получил название московского, слажневцы были награждены орденами н медалями, Василий Григорьевич удостоен ордена <Знак Почета> н звания заслуженного строителя РСФСР.

Через год слажиевцы - в составе четырех проходческих брнгад - поставили еще два рекорда: в июле прошлн 338 погонных метров тоннеля, в декабре того же года - 400.

В 1966 году метростроевцу Василию Григорьевичу Слажневу было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

...Подземный зал станции <Пушкинская> практически готов, хотя еще я не облицован, но если дать волю фантазия, то можно себе представить, какой эта станция будет, когда ее оденут в мрамор - с высокими потолками, стройными колоннами, - очень похожая иа ту, что так нравятся Васнляю Слажневу- <Маяковскую>. Вдоль боковин платформы, по стоике <смирно> тоже поднялись колонны, стремительно переходящие в ажурные своды.

Царство техники: чего тут только нет - и бетононасосы, и электровозы, и тележкн-опрокндышя, и породопогрузочные машины, и блокоукладчнкн! Все это вступает в строй я заводит свою песню буквально по одному взмаху руки, по одному движению.

Останавливаемся на поворотном пятачке, где стыкуются и тут же расходятся рельсы. Над головой поблескивает, тяпетсп вдаль медпая веревка - контактный препод. К нему и прилипает своей скобой рудовоз-толкач. Рядом пыхтят попискивают сразу три насоса; оси с дисками-муфтами прикрыты ярко-кра-снымн кожухами. Красный цвет здесь означает предостережение. Над головой тоже что-то полыхает рябиновым пламенем. Жестяной щнт, иа котором белым лаком выведено: <Берегнсь вагона!> Вагон может появиться с любой из четырех сторон -" перекресток ведь!

Я стараюсь запомнить, зарисовать в мыслях детали подземного интерьера. Все здесь непривычно Непривычно н необычно: стройка метро не похожа нн на какую другую.

Бок железного ящнчка вспыхивает неровными дырчатыми буквами <Тролей под напряжением>. Буквы выбиты вручную, потому они такие н неровные; в ящичке - лампочка, когда она загорается, то высвечивает надпись. Тролей - это и есть медный контактный провод, что внеят над самой головой. Отходим в сторону, к стенке. В деревянной бокастой коробке, прикрытой длинным козырьком, покоится на усах держателя телефонная трубка. Отдельно, на фанерке, прибнтой к сосновой стойке, выписаны номера: <74 - эстакада, 7S - столовая, 45 - механик, 71 - медпункт...>

- Заждались" - Слажнева, пока мы осматривали площадку, опять отвлекли по профсоюзным делам - он, подложив под бумаги метростроевскую каску, подписывал характеристики, распоряжение на премию гардеробщице, потом отвечал на вопросы - словом, работа находила его и на земле и под землей. Кончив дело, подошел, вытянул перед собой правую руку с укороченным указательным пальцем.

- Когда-то стукнуло, врачи отщипнули самый конец, н... вон сколько лет прошло, а привыкнуть ннкак не могу. Писать трудно-Мимо прогрохотал рудовоз с доверху нагруженными тележками - забой продолжали очнщать от породы.

Уберут взорванный грунт, блокоукладчнк своей огромной короткопалой рукой поможет окольцевать свежий участок тяжелыми тюбингами, каждый из которых весом больше тонны; тюбинги срастят друг с другом болтами; пазы под большим давлением заполнят бусом - специальным расширяющимся цементом, счеканят евннцом, чтобы, не дай бог, в тоннель не просочилась вода, н начнут <вырубать> новый кусок подземной дороги... Так, метр за метром, и строится метро...

- Не закнели" - спросил Слажнев, н вдруг лицо его неожиданно украсилось счастливейшей улыбкой.

Я теперь понял, почему он выбрал смену, в которой работали все бригады - все, кроме слажневской. Не привык еще Василий Григорьевич к <сидячей должности> председателя шахткома, его неодолимо тянуло назад, в забой, к бригаде, к ребятам, с которыми он столько лет трудился вместе. Ведь прошло всего три дня - три дня Слажнев пребывает в новом качестве, да он еще не привык; вот так, не сразу, привыкают, например, к новому костюму,- н его иссеченные породой руки тянулись к привычному инструменту проходчиков, отвергая шариковое перо н кабинетную тншнну. Два раза Слажнев был в забое, два раза он встречался с бригадой и возвращался назад с чувством внутренней боли, неуспокоенности. И поэтому не хотел лишний раз береднть, тревожить душу - тем более он знал, а вернее, ощущал, что наше свидание с брнгадой обязательно будет затяжным.

Отступление третье

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ

всякого мальчишки есть затаенная мечта - один собирается стать космонавтом, другой - капитаном атомохода, третий - строителем нового города; каждый хочет сделать что-то значительное в жизни, заметное. Была мечта н у Слажнева. Конечно, не столь <высокая>, что у мальчишек середины семидесятых годов двадцатого века, в детстве он думал об учительстве, еще хотелось стать, например, мотористом самолета на аэродроме, еще - шофером <полуторки> нлн матросом на рыболовецком сейнере. Но больше всего - археологом.

Романтическая эта профессия - отыскивать засыпанные песками н землей древние города, крепости, раскапывать удивительной красоты дворцы, песчинка за песчинкой разбнрать скнфскне могильники... Каждую весну рано-рано он складывал бы в рюкзак выгоревшие от солнца походные вещн, сверху пристраивал археологический нож и кисть и, расставшись с друзьями, шел бы в пустыню, в пески, в легендарную страну саков и массагетов, в места древнего Хорезма - туда, где расположены погибшие крепости Топрак-кала, Беркут-кала и десятки других, в места, где умершие тысячелетия назад дворцы вдруг начинают разговаривать, рассказывать о себе, приоткрывать завесу вад тайной веков.

Но не дано было деревенскому мальчишке стать археологом, не дано совершить путешествие в страну саков и массагетов - сделался Слажнев шахтером.

Забойщиком, проходчнком. Сейчас он уже не жалеет об этом. Ведь главное не то, кем ты стал, главное - какую пользу приносишь людям.

Да, важно, очень важно оставить после себя след, хорошую память. И Слажиев всю жизнь стремился, стремится н будет стремиться к этому.

...Два часа пролетели, как две минуты. Мы их даже не заметнлн. Под звуки <гау-гау> поднялись в клети наверх н поразнлнсь серой непрнбранностп солнечного дня: таким днссоиансом, такой противоположностью выглядела ноябрьская тусклота в сравнении с несметью света, заключенной под одной из самых популярных московских площадей.

В раздевалке Ваднм Крохин пробовал уговорить Слажнева, чтобы тот попозировал перед объективом с Золотой Звездой Героя.

- Напрасно уговариваете,- выглянула нз своей амбразуры Вера Васильевна Усачева.-Он награды только по праздникам надевает, не хочет чем-лнбо выделяться среди рабочих. Хорошая это черта или плохая, я не знаю. Вообще-то, раз наградили орденом нлн звездой - носи. А Грнгорич, видите лн, стесняется. А вообще популярнее человека на Метро-строе нет...

Слажнев молча улыбнулся словам Веры Васильевны, он сидел задумчивый, отрешенный, со стороны казалось, что он вннмательно прислушивается к самому себе, к бою сердца в груди, к току кровн, к мыслям своим. Потом он вздохнул, с сипотцой, потер пальцамн лоб, словно старался разгладить морщины.

- И-эх... Скорее бы назад.

- К-куда назад?

Слажнев чуть помедлил с ответом.

- Как куда? В бригаду. Кончится же срок, моих профсоюзных обязанностей. В бригаду надо. А то так и бессонница развиться может.

Он вытянул перед собой рукя, вывернул ладонями вверх, посмотрел на ннх внимательно...

Отступление четвертое

ОТ АВТОРА

меня дома хранятся камень-тот, снятый Слажневым с опрокндыша во время путешествия под землю - треугольный, с затупленными гранями, мучного цвета, тяжелый, с редкими порннамн, похожий на мел. Мне он так же дорог, как н зеленый, броский своей цветистостью свежнй скол лнствнннта, привезенный с Памира, пли обсыпанный черным пшеном гранит Низких Татр, нли хрустальная друза, найденная на Колыме. Камень этот - известняк. Берешь в руки - он кажется еще теплым после взрыва, н в ушах всплывает чуть хриплый, характерный говорок Васнлня Слажнева.

- На этом камне н стоит матушка Москва, на известняке. Ты не гляди, что он на вид такой мягкий, ковырнешь пальцем - сыплется, на самом деле он, ого, какой неподатливый! Начнешь врубаться - семь потов сойдет, прежде чем справишься.

Сколько тонн этого камня надо выбрать, чтобы пройти участок, на первый взгляд короткий, от Пушкинской площади до Кузнецкого моста? Всего 1 760 метров. Тысячн тонн. Плюс месяцы, годы беспокойного труда, плюс все прожитое н пережитое до сегодняшнего дня, плюс огромный трудовой опыт, плюс незыблемое чувство товарищества, рабочая спайка, плюс...

Да разве одни плюсы"! А сомнения, неудачи, неосуществленные замыслы. Мало ли нх, этих минусов! Так что же, счастливый он человек, Василий Слажнев" Спросите его, ничего, пожалуй, ие скажет. Не потому, что говорить не мастер, просто о себе, о личном не любят откровенничать.

Профессия Василия Слажнева не из самых распространенных. Да Васнлнй Григорьевич н не навязывает свою привязанность другим: думая сам, выбирай, кем быть. Только во всяком деле настоящий человек должен стремиться стать <проходчнком>, очнщая свою дорогу от <пустой> породы. Так говорят бригадир метропроходчнков Василий Слажнев.

Людмила ШМАТКОВА,

продавец ростовского универмага <Солнышко>

ХОРОШО, КОГДА ПОКУПАТЕЛЬ ДОВОЛЕН!

Фото

А. ШАРАФЕДИНОВА.

РАССКАЗЫ О

ПГЧУРЕССИЯХ

Фрнлавков в нашем магазине не увндншь. По этому поводу мне не раз приходилось вести дискуссия с покупателями. Как-то зимой заходит в секцию парень. Чернявый такой. Походил вдоль полок, повертел в руках ботинки, поморщился и сел на скамеечку. Прохожу, а он смотрит мимо меня и говорят куда-то в пространство:

- Девушка, импорт есть"

- Все, что есть, выставлено на полках...

- Такая молодая, а сказки рассказываешь, как столетняя бабка.- Он недовольпо шевелит усами.- Говорю тебе: нмпорт нужен, 41-й, желтый или красный...

- Перед вами внтрины, пожалуйста, выбирайте.

- Слушай, девушка, достань из-под прилавка. Я в долгу не останусь.

- Разве вы не видите, что у нас нет прилавка? Так что и доставать неоткуда.

Он покрутил своей кудрявой головой, похлопал глазищами и пошел. Я в тот день гордилась собой: как я его отчитала! Л потом сообразнла, что не так уж убедительны были мои слова. Ну, пет прилавка, ио разве нельзя прятать дефицит в подсобке? Конечно, можно. И все-таки открытый доступ к товарам, по-моему, ие только для удобства введен: честнее как-то относятся друг к другу и продавец и покупатель. Хотя <фонд иа забывчивость покупателя> существует, и покрывает он большей частью умышленно унесенные товары. Это с одной стороны. А с другой - кто сказал, что продавцы ие используют дефицит некоторых товаров для своего блага?

Встречаю подругу по школе. Обычные вопросы: где работаешь, как дела? Узнав, что я продавщица, подруга заискивающе смотрнт в глаза:

- Достань туфли брату...

- Да не могу я этого сделать. У нас в секции что на полках, то и в подсобке...

- Ах, Людочка, золотце, ие морочь голову. Я тебе пятерочку переп'шчу,- подмигивает подруга.

- Не могу,- решительно отвечаю я, и тогда подруга презрительно бросает:

- Ну, а что ж тогда толку в твоей работе? Тоже мне продавец - достать ничего ие может!

Я не обижаюсь, потому что уже не раз сталкивалась с подобной точкой зрення. Сначала я горячилась: а если ты на <Сельмаше> работаешь, так что, комбайны колхозам только за магарыч отгружаешь" Или на часовом заводе - всем друзьям наимоднейшие часы достаешь"

 - Ну, нашла с чем сравнивать,- обычно отвечали мне в таких случаях,- то завод, а то магазин. Усушка, утруска - торговля, одинм словом...

В том-то и беда, что честность в работе, в жнзии, честность, так сказать, вообще н честность в торговле понимаются по-разному. Не спорю, есть н среди продавцов нечистые на руку людн. И некоторые покупатели оправдывают подобных продавцов: <зарплата невелика, нужен <приварок>. На самом же деле у нас, например, в магазине прогрессивная форма оплаты: премия с каждой тысячи рублен, вырученной сверх плана. Сто двадцать у меня выходит.

Бывает, заворачиваю покупку, а мне пытаются сунуть мелочь в кармав халатика: <Возьмн, девушка, иа мороженое>. Все это делает покупатель, будь то старушка из деревни, молодая женщина или профессорского внда мужчина. Делают вроде бы из добрых побуждений: надо отблагодарить как-то. А получается-две честности. Одна для себя, другая для <торгашей>, как нас, случается, еще с нздевкой называют.

Вот интересно, из-за одного слова, из-за слухов и предубеждения отворачиваешься от дела, которому потом готова посвятить всю жизнь. Стать продавцом я не только не думала, но и боялась. Боялась, что моя честность будет браться под сомнение, как только узнают, что работаю в торговле. И, оказывается, не зря. Когда мы, абитуриенты, пришли на собеседование в торговое училище, Лариса Григорьевна, наш директор, сказала:

- Знаете что, девочки, если хоть маленький червячок нечестности в ком уже завелся, не ходите в торговлю. Здесь надо быть кристальным, иначе засосет...

Значит, мои страхи были обоснованны, значит, <общественное мнение> не замедлит <припечатать> меня, В первый месяц работы я, встречаясь со школьными подругами, скрывала свою профессию. Стеснялась. А потом мне стало стыдно этого стеснения. Как-то незаметно, само по себе мое мнение о профессии изменилось. Я нахожу удовольствие, пытаясь с первого взгляда оценить покупателя: кем он работает, живет в городе или в селе, каковы его вкусы, возраст, образование? В СБОЯХ наблюдениях я уже немного преуспела. Нередко покупатель только еще бросил беглый взгляд на полки с товаром, а я несу ему ботинки.

- Эти вам не подойдут"

- Как вы догадались" - оборачивается человек в запыленной одежде и начинает примеривать остроносые черные туфли.

Улыбаюсь и чувствую себя этаким Шерлоком Холмсом. И если б был у меня свой доктор Уотсон, то он бы услышал, как много дает элементарная наблюдательность. Во-первых, одежда моего покупателя могла пропылиться только от длительной езды по проселку. Во-вторых, в руках он держит перчатки с большими раструбами - такими пользуются мотоциклисты. В-третьих, загар совсем не пляжный, а степной. Итак, загорелый покупатель приехал на мотоцикле из какого-то отдаленного села или даже с хутора. Ему уже за тридцать, скорее всего он комбайнер. А то, что на наших донских хуторах тупоносая обувь не вошла еще в моду, так это всем известно. Все очень просто. Но доктора Уотсона у меня нет, и я рассказываю все Ирине.

Ирина живет в нашем доме. Мы с ней вместе занимаемся фотографией - сами снимаем стареньким <Зорким>, проявляем, печатаем. Ну, и, конечно, говорим обо всем на свете. Ирина меня и сагитировала поступить в торговое училище. Хотя к тому времени у меня уже был целый год производственного стажа и мне давали направление в институт. И вдруг - в торговлю...

В десятом, где я училась, аттестаты получили сорок человек. У меня только четыре четверки, остальные - пятерки. Что делать дальше? Вокруг все, кто учился более или менее сносно, готовились поступать в институты: ходили на дополнительные лекции, занимались с репетиторами, решали сверхтрудные задачки. Мама с папой очень хотели, чтобы я пошла учиться в университет. Ну, и и подала документы. В конце августа собрались классом - только шестеро стали студентами. Остальные начали устраиваться на работу. Меня папа пристроил в проектную организацию.

Ирина каждый день забегала: как дела? А как дела, я и сама тогда не знала. Из-за неудачи с университетом особенно не расстраивалась. На работе, хоть меня приняли секретарем, исполняла обязанности техника - чертила. С работой вроде справлялась неплохо, но как-то тоскливо было за кульманом. Линии, сечения, разрезы. Уткнешься в свою доску, целый день человека не видишь. Я понимаю, что для многих конструкторская работа очень интересна, но уж, видно, такой уродилась: скучно, когда работа не сталкивает каждую минуту с людьми.

Короче говоря, все это я Ирине выкладывала более или менее связно на ее <как дела>. Она к тому времени заканчивала торговое училище и так разрисовывала свою работу, что и мне захотелось попробовать.

Папа сказал <нет> и мама сказала <нет>. Папа - строитель, но высшее образование ему получить не удалось. А дочка!.. Дочка, конечно, должна быть <с ромбом>. И дело даже не столько в этом...

- Я понимаю - строить дома, ну в конце концов те же самые магазины,- сказал папа.- Серьезное, почетное дело. А стоять за прилавком... <Чего угод-но-с? Рупь пятьдесят с вас, дамочка! Одну минуту, сейчас заверну>. Да тут ни ума, ни образования не надо. Самый сложный прибор - счеты...

Папа гнул свою линию, Ирина каждый день добавляла мне новую каплю уверенности. Кончилось тем, что я написала заявление о приеме в Ростовское профессиональное торговое училище. Попасть туда несложно, но в группу <Солнышко> был конкурс аттестатов. Заманчиво было попасть в эту группу: впервые училище готовило три десятка продавцов целевым назначением - в наш ростовский <Детский мир>, стеклянный куб которого на улице Энгельса знаком не только ростовчанам, но и тысячам приезжих. Причем в ходе учебной практики приходится поработать в каждой секции универмага и выбрать себе место по душе.

Конкурс я выдержала. В группе все, как одна, подобрались из <обиженных>, то есть сдававших в вузы и не прошедших. Может, случайно подобралась такая группа, а может, потому, что аттестаты у нас покрепче оказались. Вывесили расписание занятий. Ого! Политэкономия, товароведение, торгвы-

Рисунки К БОРИСОВА.

числеиие. А началось все, как и предсказывал папа: учвлись считать на счетах.

И все равно я как-то сразу увлеклась. Больше всего мне нравилось товароведение: подробно изучали производство различных товаров - парфюмерии, трикотажа, обуви. Ходили на фабрики, смотрели, слушали специалистов, мастеров, рабочих. Я даже не представляла, как сложно изготовить, например, флакончик духов или сапоги на платформе. Сколько машин, приборов! Сколько специальностей на одной только обувной фабрике!

Потом с головой утонули в бумажках. Ведение счетов, оформление накладных. На кассовом аппарате учились работать с закрытыми глазами. Я била по клавишам по нескольку часов кряду. Старалась доказать, что я своими руками, головой могу чего-то добиться.

Некоторые девочки из группы считали, будто я делаю карьеру,- хорошо учусь, комсоргом выбрали. <Вот,- говорили,- выдвигается>. Когда мне передавали эти слова, ревела, как дурочка. Обидно было, когда учебу вполсилы считали нормой, хорошим тоном. Учишься совсем плохо-тупая, на <отлично>- карьеристка. Мол, не отставай и не рвись вперед, делай, как все. Теперь я и на работе замечаю такие настроения. <Не напрягайся>,- любит говорить одна продавщица из нашего универмага. Мне кажется, что подобный человек цросто не на своем месте. И надо поскорее уйти, куда влечет. Если же это не так, то просто страшно становится: работать <о-т> и <до>, работать из-под палки, ради стажа, из-за денег. Сколько раз начинала спорить с девчонками, горячилась, а получалось неубедительно. <А тебе разве деньги не нужны" -" говорили онн.- А стаж?> В общем, и стаж и деньги - без этого нельзя. Я даже очень рада, когда зарабатываю больше. Но дело не только в этом...

Две недели учились, две другие работали. Продавцы <Солнышка> вначале приняли нас в штыки: шутка ли, тридцать двух девчонок рассовали по всем секциям; торгуют, получают деньги, и материальной ответственности никакой. Потом страсти утихли. С сентября до июля мы обошли все секции. Где-то приходились ко двору, в другом месте конфликтовали. И, наконец, выбрали себе рабочие места. Я попросилась в секцию <Обувь для мальчиков>. Размеры от 19,5 до 29,5, или, по-старому, от тридцать первого до сорок шестого. Бывают и такие мальчики.

Первый свой рабочий день помню, как сейчас. Было это тринадцатого июля прошлого года. Счастливый для меня день-в книгу жалоб и предложений мне записали благодарность. Вообще у меня с приметами нелады. День рождения в мае, все говорили - маяться будешь, а вроде бы все устраивается. И родилась я как-то не по-людскн: в дороге, в кубанской стапипе Кагалышцкои. Мама поехала к бабушке, там хотела меня подарить человечеству, да вышло иначе. Так что я не донская казачка по рождению, а кубанская.

13 июля мы пришли к восьми часам в <Солнышко>. Народу собралось очень много, было торжественно и празднично. Нас посвящали в продавцы. Вручили дипломы об окончании училища и трудовые книжки. Сначала красные дипломы-отличникам, потом зеленые. Елена Ильинична Желенко, директор универмага, каждой из нас пожелала успешной работы. И еще нашла для каждой свои особенные слова. <Тебе, Люда,- это мне значит,- желаю заменить меня на директорском посту>.

Трудовая книжка у меня к тому времени уже была, но мне ее <перевручили>, и я почувствовала, будто впервые вступаю в трудовую жизнь. Потом нас вызывали в отдел кадров - было распределение. Заведующий отделом кадров представлял нас заведующим секциями. И хоть мы уже знали, где будем работать, знали своих заведующих, но все равно волновались. Меня наша зав. Анна Ивановна, взяла за руку и повела в секцию. Показала посменный график. Я попала в утреннюю смену.

Елена Ильинична была права, когда в своем поздравлении сказала, что мы благодаря целевой подготовке группы именно для этого магазина <органично вольемся в коллектив>. И, правда, я уже знала, где мне стоять, что делать, к каким вопросам быть готовой. День был летний, жара, а народу - видимо-невидимо. И тут появился тот самый мальчик с мамой. Покупали туфельки. Не знаю, почему, но я понравилась мальчику.

- Мама,- говорит он,- тетя хорошая, давай ев напишем благодарность.

Я даже удивилась: откуда такой малыш знает, что в магазинах можно записывать благодарности продавцам?

А закончился этот день пирогом. Мама испекла: ведь я родителей уже переубедила - я продавец. Поздравил меня и папа.

Пирог съели, и начались будни. Тут я чуть не взвыла. Приходила и с йог валилась. Ведь целый день на ногах. К вечеру гудят, только бы добраться до постели. Особенно устаешь, когда нет покупателей! Маешься.

Так продолжалось с месяц. Потом как-то неожиданно я заметила, что привыкла, втянулась. Теперь дома даже, когда можно сесть, я стою...

С утра до вечера четыре этажа нашего универмага (три этажа торговых, а на четвертом - склады, столовая, подсобки, машиносчетная станция) гудят, как муравейник. Пятьсот сотрудников, тысячи покупателей. Покупатели снуют взал-вперед, вверх-вниз. <Дайте, покажите, са^ерннте!> А мы должны показывать, аккуратно заворачивать и говорить <пожа-

луйста>. И еще делать план. План зависит от дня недели, от ассортимента и даже от погоды. А что вы думаете? Резкое похолодание, и народ повалил за теплой обувью. Потеплело - давай легкие туфли. Суббота - наплыв, среда - пустовато.

Иногда такой товар получим, что люди плюются. Люба Рыбакова, старший продавец, говорит, что есть модели-<рекордсмены>. Одиннадцать лет Ростовская фабрика выпускает одинаковую обувь: та же колодка, тот же фасон. А тут еще товароведы не всегда побеспокоятся. Мороз, а они нам сандалии поставляют. Летом - ботинки на меху.

Идет покупатель со своими претензиями, иногда и необоснованными, со своими жалобами и предложениями. Впрочем, старинное правило: <покупатель всегда прав> - и сегодня остается в силе. Даже если он неправ...

Женщина расставила пар десять мужских туфель и ходит вокруг них. Смотрит, стукает ногтем по подошве, заглядывает внутрь. Затем начинает примерять.

- Зачем вы меряете?

- Та, мужу беру. Его нога номера на четыре по-боле, так хоть приблизительно прикину.

Ну, что тут можно сказать" Проглатываю улыбку и помогаю ей примерять.

В другой раз дома какие-нибудь неприятности. И вдруг замечаешь, что говоришь с покупателем слишком резко. Одергиваешь себя.

- Барышня, какой это размер"-Высокая старуха в платочке показывает пальцем на войлочные ботинки.

- Двадцать два с половиной.

- А сколько это по-старому?

- Это соответствует тридцать пятому...

- Да нет. Это тридцать четвертый. Я и так вижу, а вам лишь бы продать.

Есть покупатели <от нечего делать>. На противоположной стороне улицы - кинотеатр. До начала сеанса - тридцать минут. Погода плохая, моросит дождик. А у нас светло, сухо. От покупателей в секции негде повернуться. Ходят, перебирают. Требуют то, это. Знаю точно, что никто из них копеечной покупки не сделает. Злюсь от этого. А что делать" Одергиваю себя.

Постоянные покупатели не часты в нашей секции. Но и такие случаются. Как правило, это родители мальчиков от девяти до тринадцати лет. Приходят, жалуются: пары ботинок хватает на неделю. Такие покупатели запоминаются, с ними раскланиваешься.

Вообще покупатель запоминается больше всего по рукам, особенно если стоишь на контроле. Заворачиваешь покупку и видишь руки. Если кто-то вернулся - забыл покупку или что еще - я вспоминаю, узнаю человека не по лицу, а по рукам. Лица сливаются в одно сплошное пятно.

Когда-нибудь каждый продавец оказывается в роли покупателя. Как тут себя вести" Подмигнуть: мол,

заверни, побыстрей, я сама работаю в торговле. Мне это неприятно. Стараюсь войти в положение продавщицы: задаю минимум вопросов. Может, потому, что я за день так устаю от вопросов, хочется избавить от этой участи других. Еще интересный момент. Когда покупатели в <чужом> магазине что-нибудь спрашивают у продавца, меня так и подмывает ответить. Привычка, наверное. Сама же я стараюсь не делать замечаний продавцам и не огрызаться даже в ответ на грубость. Жалею, что ли" По-моему, если я начну говорить им прописные истины вроде <будьте взаимно вежливы>, <покупатель всегда прав> или, того хуже, вздумаю тут же поделиться опытом-мол, у нас-так не делают,- толку будет мало.

Это ведь от общей культуры зависит, от того самого желания работать, о котором я уж говорила, от призвания, от умения. Для меня образец в этом смысле Елена Афанасьевна Бычихина, наш кассир-контролер. Прежде всего человек высокой культуры. И при этом за что ни возьмется, все горит уиее в руках. Я завидую, честное слово. Хотя кое-чему я все-таки научилась. Недавно прихожу домой и говорю маме: <Буду поступать в заочный институт советской торговли>. А мама спокойно отвечает: <Ну, что ж. С тех пор, как работаешь в торговле, ты стала более выдержанной>.

Как обычно, я просыпаюсь в шесть. Позавтракав, запихиваюсь в троллейбус. Ехать недалеко, но надо успеть к восьми часам: сделать подсортировку, достать обувь из подсобки, расставить и протереть. Оформить кассовый аппарат. Одним словом, часа до открытия еле-еле хватает, чтоб привести все в порядок, последний разок посмотреть на себя в зеркало и - вот он уже поднимается по лестнице, первый покупатель. Елена Афанасьевна сидит за кассовом аппаратом спиной к лестнице. Она слышит первые шаги направляющегося к нам в секцию человека, но не видит его. Взглядом спрашивает меня: что за человек? Такая уж у нас примета: как первый покупатель себя поведет, так и день сложится. Я чуть заметно киваю головой и улыбаюсь - все в порядке. По лестнице вслед за молодой мамой поднимаются близнецы лет десяти в одинаковых джинсах и зеленых футболках. Конечно, им нужны сандалии, размер двадцать два с половиной. Такие сандалии у нас есть и даже трех фасонов. Мальчишки еще не знают об этом, но все равно широко улыбаются, разевая щербатые рты.

Рассказ Л. ШМАТКОВОЙ записал М. ГРИГОРЬЕВ

Александр Хромов

о

В роще моей Пел соловей - Не давал покоя Теще моей.

Лихо свистел. Лихо ликовал - Взгляд туманный тещи К себе приковал.

Встала над рекою. Смотрит в поля...

- Что ж с тобой такое. Теща моя!

Ночь ли виновата. Скажи, не тая, Я ль не тароватый, Дочь ли твоя!

С мипой мы, как голуби. Сели на скамью. Наклонили головы. Вторим соловью.

- Слушай,- мне шепчет Жена опять,-

Что же наша мать Не ложится спать!

Тещина дочь, тебе мать Не понять,

Память ее, как полынь. Не помять.

Спит под березой В роще моей Погибший в войну - Ее соловей.

О

Едет Саненка

На саночках

С крутой-крутой горы.

В белых валеночках Санечка,

За спиною шарф горит.

Мчатся саночки. Как в сапочки Играют с ветерком.

Белы валеночки Санечки Торчат за бугорком: Или грудь в крестах, Голова ль в кустах, А, пожалуй,

всего лучше: Поцелуй на устах!

Али, лада. Ты не рада. Охладела от снежка! Охмелела от дружка: Для него,

коль надо.

Рада:

Хоть сережку из ушка.

О

Небольшая та деревня Очень длинною была... Придолинные деревья Снегом мыты до бела.

И стоят они белешеньки. Самой белой белизны - Под окошками Алешеньки, Что в наличниках резных.

По пороше чуть примятой Без повода и по поводу Ходит Надя виновато На колодец по воду.

Сколько ж, Надя, тебе надо Той колодезной воды! И сама она не рада - В сложных чувствах нелады.

В огороде воду выльет Машинально, как во сне. Неужели он не выйдет. Не поздравствуется с ней!

Как расстаться с этой мыслью. Что прилипчата с утра! И опять на коромысле Два качаются ведра.

Шевельнулась занавеска, И сказала мать, не злясь: - Лешка, встань, моя невестка Воду вычерпать взялась.

А деревья в той деревне Снегом мыты до бела. Небольшая та деревня Очень длинною была.

Ш хочу'

ЧТОБЫ РАЗГОВОР

письмо

Ш"" 1 БЫЛ ПРОДОЛЖЕН...

<Здравствуйте!

Когда я прочитал письма Люды Лапко, Аркадия Лесного и Виталия Раслова в прошлогоднем седьмом номере <Юности>, у меня остался какой-то неприятный осадок. Не мог сначала понять, почему, но прочитал статью Георгия Гулиа, и все стало ясно. Поэтому я не согласен с письмам Елены Щербаковой, опубликованным в десятом номере <Юности> за 1974 год под рубрикой <Письмо октября>.

Очень порадовался тому, что товарищ Гулиа, уже солидный человек, так прекрасно понимает молодежь. Сначала хотел сразу написать ему, поблагодарить за статью. Потом как-то замотался и, к своему стыду, забыл. Теперь, после письма Е. Щербаковой, пишу. Пишу потому, что не могу не писать. Ее письмо возмутило меня. <Автор статьи не совсем правильно понял, о чем идет речь в письмах>. Нет, Лена, это ты не совсем правильно поняла, о чем идет речь. Ты пишешь, что никто не сомневается в том, что процесс воспитания нельзя сводить к борьбе против косметики, танцев, моды. Но перечитан седьмой номер <Юности>. Авторы писем в этом номере поставили в прямую связь следование молодежной моде с безобразным поведением, хамством и хулиганством. Поэтому и возражал авторам писем Георгий Гулиа, совершенно четко заявив, что эти явления не следует смешивать.

Почему меня и других так взбудоражили эти письма и обрадовал ответ Георгия Гулиа? Именно потому, что по модным брюкам1, накрашенным глазам многие старшие и судят о моральных качествах юношей и девушек. И если ты, как ты пишешь, любишь одеваться модно и красиво, то, вероятно, не пользуешься большим авторитетом среди взрослых, особенно тех, которые мало тебя знают.

Я сам, как говорится, обжегся на этом деле. Сразу после окончания школы, да еще и в школе, модно одевался, носил длинные волосы. Мне идут длинные волосы. Работал я на заводе, и работал неплохо.

<Непутевый у тебя сын>,- говорили матери соседки. <Чучело!> - кричал какой-то жирный дядька в троллейбусе. Когда я поступил в университет, волосы заставили остричь. Как-то охладел к модным брюкам, к блайзерам. Теперь я действительно стал чучелом, совсем не слежу за собой, противно смотреть на себя в зеркало. А соседки говорят матери: <За ум взялся>. Никто не таращит глаза, не называет чучелом. Но я все тот же, только поменял одежду, остриг волосы.

Ты пишешь, Лена, что неумение по-настоящему модио одеваться, неумение в меру пользоваться косметикой заключается именно в невоспитанности. Но в основном не умеют хорошо одеваться и правильно пользоваться косметикой очень молоденькие ребята и девчонки. Со временем это проходит, особенно если им помогает умелый человек со вкусом. Те, кто интересуется модой, в конце концов научатся и одеваться со вкусом и косметикой пользоваться в меру,' если не будут пасовать перед сплетнями, как это сделал я, и не забросят свою внешность. Но нельзя осуждать, оскорблять, <укрощать физически> тех, кто еще не научился этому.

Связи между модой, даже преувеличенной, и хулиганством не вижу никакой. Почему иные взрослые определяют модно одетую молодежь как легкомысленную и пустую? Не жестоко ли, что девчонку в короткой юбке, с пусть неумело накрашенными глазами может оскорбить совсем незнакомый человек ни за что. А она, по сути, еще совсем чистая душа, будет плакать в подушку, будет страдать, ожесточаться? Если человеку все время твердить, что он балбес и ни на что не годится, он и в самом деле может таким стать.

По мнению ханжей, чем парень короче острижен, тем он умнее, чем у девушки старомоднее юбка, тем она чище, скромнее. Не правда ли, так часто судят"

Очень глупо бороться с хулиганством тем, что парнишек стригут <под ежик>, а девчонкам не разрешают носить брюки.

О борьбе с хулиганством должен быть совсем другой разговор. Думаю, на страницах <Юности> он еще будет.

На письмо Е. Щербаковой, я уверен, придет не только мое письмо. Хочу, чтобы разговор был продолжен! Нельзя его на этом оставить. Надо за ребят заступиться еще раз.

Может быть, в чем-то я и ошибаюсь, но писал откровенно.

Павел НОВАК

г. Киев.

Разговор, начатый еще в седьмом номере <Юности> за 1974 год в письмах Люды Лапко, Аркадия Лесного, Виталия Раслова и в ответе им Георгия Гулиа, а потом в письме Елены Щербаковой в десятом номере, в самом деле требует продолжения.

Редакция получила такое огромное количество писем по поводу этих публикаций, что стало ясно: проблемы, затронутые в них, волнуют читателей всех возрастов. Внешний вид - одежда, прическа, обувь, даже косметика молодых - стал предметом горячих споров.

Письма на эту тему четко делятся на две части. Большая и, к слову, старшая часть читателей выступает против современной молодежной моды, считая, что она безнравственна, свидетельствует о пустоте, хамстве, хулиганстве ее носителей; авторы этих писем требуют самых жестких мер пресечения. i

Один из наиболее яростных выразителей этого настроения, Петр Иванович Перепелицын из Балашова, Саратовской области, прямо так и пишет: <Модники и сверхмодники всегда были, есть н, наверное, будут, так же, как существуют и будут существовать всякого рода подонки, жулики, воры и убийцы. Но с ними всегда вели, ведут и будут вести борьбу так же, как и со сверхмодниками, потому что этот мусор не нужен людям...>

Есть и другие письма, в которых с полным одобрением вспоминают о том, как Петр Первый собственноручно стриг бороды, а тот, кто сопротивлялся, вместе с бородой мог потерять и голову...

Подобные письма позволяют представить, что терпят от ревнителей приличий бедные <сверхмодники>.

Среди авторов писем, поддерживающих точку зрения Георгия Дмитриевича Гулиа, нет ни одного,- который писал бы, что хулиганство и хамство допустимы Наоборот! Но все как один пишут, что нельзя модно и даже сверхмодно одетую и причесанную молодежь причислять к людям пустым, хулиганам и хамам, как делают Раслов и Лесной, и даже к предателям Родины, как считает тот же Петр Иванович Перепелиный из Балашова.

Вот несколько писем в защиту <пострадавших>.

<Здравствуй, дорогая <Юность>!

Я просто не могу, не в состоянии сейчас не написать тебе. Дело в том, что, перечитывая седьмой номер журнала, я вновь встретил письмо солдат А. Лесного и В. Раслова. И сейчас уже не могу сдержать себя.

Да это, по-моему, плевок в сторону нашей молодежи!!! Эти товарищи прямо заявляют, что <ненавидят> длинноволосых и <широкобрючных>! Как это так <танцы закрыть>?! Как это <трудно найти человека для серьезного разговора>?

Неужели мы, нынешняя молодежь-курящая, длинноволосая и <расклешенная>,- только этим и входим в историю?!

Откройте глаза, товарищи Аркадий и Виталий, послушайте радиопередачу, посмотрите телевизор, почитайте ежедневную прессу!! Неужели не они, вами заклейменные, ныне прославляют Родину Набережными Челнами и БАМом?! Неужели в вынужденных условиях они не сменят короткие юбки на халаты сестер милосердия, магнитофон на винтовку?! Неужели вместо танцев они не пойдут в атаку, не полезут под огонь за ранеными" Если вы так думаете, то вы просто совершенно не знаете ничего о тех, кого пытаетесь критиковать.

Я сам служу на Краснознаменном Северном Флоте уже два с половиной года. Те, кто до службы носнл длинные волосы и брюки с цепочками, теперь носят всевозможные знаки отличия. Сам был таким.

А в Сибирь бежать от моды бесполезно. И там, я уверен, вас встретят длинные волосы под рабочей каской и те же <безобразные танцы> после тяжелого трудового дня. Ведь они помогают размять уставшее после работы тело. Очень прошу вас - приглядеться получше к нынешней молодежи.

Гвардии старшина II статьи Владимир ИСАТ>. <Дорогая <Юность>!

Как-то на досуге мы прочитали в твоем журнале за июль 1974 года письмо А. Лесного и В. Раслова и статью Георгия Гулиа <О вкусах и прочем...>.

Хотя мы полтора года не видели новинок моды, мы согласны с мнением автора статьи и в корне не согласны с письмом А. Лесного и В. Раслова, а также с письмом Елены Щербаковой. Мы не представляем, как могли молодые люди, наши коллеги по службе, написать такое письмо о нашей молодежи. Мы устроили по этому поводу диспут и пришли к единому мнению, что авторы письма глубоко заблуждаются, утверждая, что нынешняя молодежь внутренне пуста. Это совсем не так. Не будем спорить о том, что молодежь 30-40-х годов была сильна духом,- мы с этим вполне согласны. А возьмем примеры из жизни молодежи 70-х годов. И что мы видим? Видим, что молодежь носит длинные волосы, брюки клеш, минн-юбки, увлекается поп-музыкой, словом, не отстает от мировой моды - и в то же время эта длинноволосая, <внутренне пустая>, по словам Раслова н Лесного, молодежь едет на строительство БАМа, навстречу трудностям и лишениям.

Авторы письма А. Лесной и В. Раслов пишут о том, что сильная молодежь, то есть настоящая, может быть только на диком Севере. Ну, так откуда ж она там берется? Ведь не может так быть, чтобы для каждой большой стройки вырастала отдельная молодежь, которая носит только спецодежду н только строит, не интересуясь ничем другим. А по письму А. Лесного и В. Раслова выходит, что так оно и есть.

По нашему мнению, авторы этого письма страдают близорукостью, они ие видят среди окружающей их <модной> молодежи настоящую, сильную нашу молодежь, а она сплошь наша, настоящая и сильная.

В заключение хотим сказать, что среди нас есть единицы слабых, безразличных, равнодушных ко всему - в семье не без урода. И задача заключается в том, чтобы по-товарищески помочь им исправить свои недостатки и встать в ряды по-настоящему современных молодых людей, а не бежать в поисках идеальной молодежи на дальний Север.

С уважением военнослужащие: Александр ГВОЗДИК - 20 лет, Вадим ИВАЩУК- 20 лет, Юрий ПЕДЧЕНКО - 20 лет, Михаил ВАСИЛЬЕВ - 20 лет, Иван МАРТЫНОВ - 20 лет, Александр ШЕСТОВ, Василий ГРУШИН и многие

другие>.

<Здравствуй, дорогая <Юность>!

Я пишу мое первое письмо в редакцию. Передайте его Лесному и Раслову. Мне двенадцать лет. Не знаю, имею ли право спорить с людьми, которые старше меня почти вдвое, но все же берусь.

Живу я в Сибири, о которой вы, Аркадий и Виталий, пишете с таким восторгом. Молодежь у нас действительно хорошая, работящая, веселая. Но должна вас огорчить: большинство наших парней носят длинные волосы н брюки чуть не в полметра шириной, а девушки употребляют косметику.

Очень странно, что современная мода вызвала у вас такое ожесточение. Обычно такая реакция на моду бывает у стариков. И тогда они говорят: <А вот когда мы с дедом были молодыми...> Им, естественно, нравится время нх собственной молодости. А вам".,. Вы завидуете кому-то!

<Дурная часть>, которая вам видна <на каждом шагу>, очень мала. Широкие брюки, короткие юбки, длинные волосы - это и не дурная часть и, конечно, не малая. Очень часто вижу здесь, в Сибири, модно одетых парней и девушек, которые с интересом читают книги, рассматривают музейные экспонаты и картинные галереи, с увлечением спорят о музыке и спорте, стихах и рассказах, а главное - работают, работают и работают очень хорошо.

И насчет пустоты вы неправы. Во всех людях есть что-нибудь свое, особенное. Один пишет стихи, другой играет на гитаре, третья хорошо шьет, вяжет и т. д. А у которых ничего за душой нет... о тех не стоит писать. Это люди убогие... Но ведь таких единицы из многих тысяч, и одежда у них не обязательно модная. Бывает и наоборот.

Извините за резкий тон.

Женя Э.

г. Новосибирск

Думается, что и Павел Новак, и Владимир Исат, и военнослужащие из Забайкальского военного округа, и маленькая Женя из Новосибирска правы, отвергая попытки несправедливо обвинить современную молодежь во всех смертных грехах за то. что она следует моде. Их протест естествен и находит горячую поддержку у тех, кто непосредственно работает с молодежью.

Вот письмо Л. К Якимовой из Усмани, Липецкой области В нем сказано много справедливого:

<Прочитала я в седьмом номере статью <О вкусах и прочем...> и решила тоже написать, так как эти вопросы мне очень близки, мне с ними часто приходится сталкиваться. Я веду при Доме пионеров и школьников клуб старшеклассников. С ребятами мы часто обсуждаем эти вопросы. В общем-то в журнале все правильно: и тревожные письма и довольно спокойный ответ. Моды меняются, приходят и уходят, не они являются основой формирования духовного мира человека, и все же...

Ту тревогу, которая прозвучала в письмах Люды Лапко и военных, нельзя свести только к вопросам моды.

В обоих письмах, по-моему не только осуждается современная мода. Это не стоило бы спора, ибо очевидно, что с модой воевать нелепо. Здесь авторы писем неправы. Но у них звучит тревога за падение духовности, нравственности среди молодежи. Люда Лапко осуждает курящих девушек. Товарищ Гулиа оправдывает их, ссылаясь на своего отца. Пусть это шутка, но правильно ли так спокойно говорить об этом? Я тоже знаю множество прекрасных людей, которые курят, и не считаю, что сигарета в руках девушки - это признак аморальности или бездуховности. Но я знаю и множество курящих женщин, которые с удовольствием бросили бы курить, но уже не могут. Я хочу коснуться этого вопроса поглубже, так как курящая девушка становится обычным явлением. Хорошо было курить отцу Г. Гулиа - ему не нужно было рожать и кормить детей. Но ведь любая девушка в конце концов обязательно станет матерью, и эта привычка отнюдь не способствует нормальному развитию ребенка во время беременности и его кормления.

В этом вопросе мне очень понятна тревога Люды. Но вот она пишет и такое: <Им нет и шестнадцати, а они теряют свою девичью красоту, свежесть, естественность...> Есть общепринятый эталон красоты, хотя он и условен. Большие глаза, длинные темные ресницы, темные бровн, блестящие красивые волосы, чистая, гладкая кожа. Ну, а если природа не дала этого" На все сетования молодых по поводу их внешности обычно и учителя и врачи-косметологи отвечают: <Молодость хороша сама по себе>. Старикам-то, вероятно, приятно смотреть на любое молодое личико. Но поскольку все молодые обладают этим достоянием, то они его не ценят. А девушке хочется нравиться не дедушке, а парню. И если у нее бесцветные брови и ресницы и она подкрашивает их, то что в этом противоестественного" Она только восполняет пробелы в естественной своей красоте, которые допустила природа, приближает свою внешность к эталону естественной красоты. Вот если бы она выкрасила брови в красный цвет - тогда другое дело. Тут она действительно потеряла бы свою естественность. Правда, как говорит в своем фельетоне и Г. Д. Гулиа, во всем должна быть мера. Но этому учить надо очень тагаично. И не наша ли вина, взрослых - родителей, педагогов - в том, что часто рядом с модными нарядами наших детей соседствует грубость" Ну представьте себе: весна, солнце, первая зелень. Уже одно это настраивает человека лирически, хочется быть красивым, чтоб не выпадать из общей гармонии природы. Пусть девушка собирается на занятия, не на свидание. Но... Мало ли какие у нее мотивы: может, <он> учится в том же училище, может, <он> сегодня встретится, да н вообще хочется быть красивой. Одевается и красится так, как умеет, как ей нравится. А ее при всем честном народе ведут умываться, как это делают педагоги Днепропетровского торгового училища. Как девушка может это воспринять" Не будет же она спасибо говорить за то, что ее унизили, опозорили в глазах всего училища?

У нее ведь, вероятно, сложился свой взгляд на красоту. И сложился не только под влиянием Маши или Веры. Этому способствует ну хотя бы кино. Что гре* ха таить, очень трудно оспаривать, что <Анжелика- маркиза ангелов> или даже любая дикторша телевидения с подведенными глазами куда красивее естественной Марии Ивановны-завуча, которой за сорок и которая заставляет студенток смывать накрашенные ресницы и веки. Ученицы, наверное, и не будут отрицать, что Мария Ивановна - прекрасный человек, хороший учитель, но... им больше хочется походить на Анжелику...

Духовный мир подростков очень хрупок. Тем более, что в этн годы происходит становление личности. Они стремятся утвердить себя, а тут, нате вам, взяли, как слепого щенка, и под кран. И как самозащита против грубости старших поднимается грубость, поднимается на самый верх, закрывая собой все остальное.

Однажды я слышала на улице такой диалог. Пожилой мужчина говорит молоденькой девушке в пальто

<макси>:

- И не стыдно тебе в твоем возрасте носить такое длинное пальто"

И получает ответ:

- А вам в вашем возрасте не стыдно быть дураком?

Девушка была школьницей, причем хорошей ученицей, активной комсомолкой. Потом я ей сказала: <Ведь, по сути дела, ты оскорбила пожилого человека>. Она возмутилась: <Сам идет небритый, в мятых брюках, со мной незнаком, а указывает, как мне одеваться>.

<Но он-то тебя ничем не оскорбил, а ты его назвала дураком>.

<А вы считаете, что умный человек будет тыкать пальцем на улице в незнакомую девушку, если она не в его вкусе одета?>

Нельзя, конечно, оправдать грубый опыт девушки. Но и взрослому человеку есть о чем тут задуматься.

Наверно и <физически укрощенный>, <король танцев> не будет в угоду Раслову и Лесному танцевать по-другому. И здесь уже дело не в том, что иначе он просто не умеет танцевать. Он будет, танцуя по-своему, утверждать свою независимость.

Проблема поведения на танцах, культуры в обращении с девушкой, умение пригласить ее, умение веселиться и трезвым, а не только подогрев себя вином, эта проблема должна разрешаться иначе. Что же делать" Надо учить ребят. Учить добрым примером, вниманием, вежливостью, доброжелательностью, приветливостью.

Аркадий Лесной и Виталий Раслов вообще собираются уехать куда подальше от <королей> и <королев>, не поддающихся <физическому укрощению>. Это, конечно, не выход. Вы комсомольцы, вы строители жизни. Какой вы ее построите, такой она и будет. Так стройте! Воспитывайте своих товарищей, не оскорбляя их, будьте сами культурны, не считайте себя выше других, и дело пойдет.

Конечно, всего сразу не сделаешь, начинайте с малого, показывайте пример в танцах, станьте сами об-

<ЮНОСТИ

разцом для подражания. Для этого надо поработать, но ведь вы завидуете комсомольцам 30-х годов. А они умели преодолевать трудности. До свидания.

С уважением

Л. ЯКИМОВА

Липецкая обл.. Г- Уемань>.

На этом хотелось бы закончить разговор о взаимосвязи нравственности и моды.

Люди невысокой культуры всегда считают свой собственный вкус эталоном, образцом, следовать которому они готовы принудить все человечество. Между тем деликатный человек никогда не позволит себе хвалиться своей одеждой и тем более осуждать чужую порицать кого бы го ни было за одежду. Возможности у людей разные, и обижать человека за то, что у него не ваш вкус, оскорблять и наказывать за это неблагородно. Пересуды о чужих юбках и брюках всегда были достоянием мещанства.

В фельетоне Георгия Дмитриевича Гулиа - известного писателя, лауреата Государственной премии, заслуженного деятеля искусств Грузии и Абхазии, художника и инженера по образованию - о собственном вкусе автора говорится так скромно и деликатно, что воинствующие его критики предпочитают не замечать этих высказываний вовсе.

Между тем в фельетоне прямо сказано, что <все дело во вкусе и мере>. Автор считает, что юности косметика ни к чему. И, конечно, в этом его полностью поддерживает редакция нашего журнала. Другое дело, что и употребление косметики и увлечение модой, пусть самое неудачное, нельзя смешивать с аморальностью - этому и посвящен фельетон. Так же говорит Георгий Гулиа и о курении. Да, известно, что курить вредно, но, как и употребление косметики, курение не является преступлением и тоже не может служить признаком аморальности.

Моральный облик человека складывается из его поступков, из отношения к труду и гражданским обязанностям, из уважения к людям. Пока мы спорим, мода начала меняться. Уже не модны мини-юбки. Они спустились почти до пола; не модны начесы - модные девушки гладко причесываются, глаза освобождаются от синьки, <платформы> уходят в область преданий, похоже, что и женские брюки останутся только как рабочая одежда, а мужские вернутся к нормальной классической ширине.

Стоило ли так воинственно спорить"

Правда, танцы и танцевальная музыка остаются в тех же энергичных ритмах.

Но невозможно заставить современного молодого человека, за несколько часов перелетающего с экватора на полюс, возводящего многоэтажные дома за считанные недели, живущего кипучей напряженной жизнью, танцевать чинный гавот или падекатр. Между тем,-эти танцы пытаются почему-то пропагандировать руководители танцевальных кружков, сонные танцы, которые нам иногда показывают на экранах телевизоров под ультрасовременными названиями. Танцы эти создавались при королевских дворах двести, триста лет назад для придворных, живших совсем другой жизнью, чем мы. Каждая эпоха выражает себя в живописи, костюмах, прическах, музыке и танцах по-своему. Каждая эпоха выражает себя и в моде. Нам всем надо научиться лучше управлять ею. Надо уметь разумно выбрать из того, что предлагает мода, именно то, что подходит человеку лично, без особых преувеличений.

Как сказал Георгий Дмитриевич Гулиа, все дело в мере и вкусе...

Юрий РЫТХЭУ

ЛИЦО СОВРЕМЕННОЙ ЧУКОТКИ

едавно иа арктической речке Пегтымель, в ее береговых скалах, магаданские археологи нашли древние рисунки. Видимо, они представляют свой, особый интерес для науки. Но меня они поразили необыкновенной выразительностью, впечатляющей метафоричностью, какая и сегодня, в век, гордящийся разными техническими достижениями, не всегда встречается.

При всей своей условности и схематичности рисунки древних художников отличались полнотой жизни, насыщенностью чувствамя. ' Я знаю, что ученые часто объясняют такие изображения тем, что, мол, первобытный человек подобным образом выражал свои мистические умонастроения, пытался соперничать с неведомыми силами, вдохновлялся перед охотой на бизона, или мамонта, или доледникового оленя... И так может быть.

Но для меня прежде всего эти рисунки объясняются неутоленными, глубокими движениями человеческой души, когда тебе мало собственного восприятия прекрасного и ты хочешь эту радость разделить с другими людьми. А не этим ли руководствуется всякий честный и непредубежденный художник всех времен и народов, независимо от рода искусства, который он избирает"

Изобразительное искусство имеет точную датировку своего древнего происхождения и зримые образцы этого искусства. Человек, даже в самых глубоких истоках своей истории уже был наделен способностью художественного мышления. И очень возможно, что во времена наскальных рисунков существовала и музыка, и устная литера-тУРа, дошедшая до нас легендами и сказками, увы, уже позднего периода, ибо память человеческая пе так крепка, как скалы, образующие берега реки Пегтымель.

Эти мысли пришли мне, когда я познакомился с выставкой художника Виталия Петрова в журнале <Юность>.

Вот ведь как получается: техника с давних времен соревнуется с художниками в способности

В. ПЕТРОВ.

во всей полноте и точности отразить видимый мир, н все же, победа остается за художником, ибо он смотрит на окружающий мнр глазами своего собрата-человека, а не через разного рода оптические приспособления. Взгляд человека, его восприятие, его чувства, обращенные к изображаемому,- ценности, которые непосильны ни одному прибору.

Большинство произведений посвящено моей Чукотке, тем местам, которые мне знакомы с детства, тем людям, которые живы в моей памяти, потому что я с ними разговаривал только вчера...

<Остров Ратманова> в Беринговом проливе. Он встает из воды громадой неожиданной, грозя в тумане проходящим судам, воскрешая древнюю легенду о том давнем времени, когда берега Азии и Америки соединялись галечной косой, на которой стояли высокие горы, впоследствии ставшие островамя.

Современный человек, видимо, больше не воспринимает суровые места нашей планеты как чужие, враждебные человеку. Увиденный нз космоса сыном Земли голубой шарик дорог нам всем - и тропическими джунглями, и лиственными уютными лесами, тихимн лугами, и арктическими просторами. И нынешний пейзаж художника стал как бы теплее, отражая эту всеобщую тенденцию восприятия современного человека.

Любящими сыновьями Земли предстают перед нами жители стойбищ и поселков нынешней Чукотки. Вот они стоят у домнка, вглядываясь в морскую даль, откуда к родному берегу идут охотники. Вечная картина, которая дорога каждому, кто знает опасности морского промысла на дрейфующем льду пролива.

На выставке Виталия Петрова заметное число произведений посвящено моему родному селению Уэлен, самому северо-восточному населенному пункту нашей большой страны. Это примечательное место многократно описано, снято в кино, на черно-белых и цветных снимках.

Глядя на Уэлен, изображенный Петровым, я вспомнил еще одну работу, по-настоящему взволновавшую меня. Ее сделала молодая художница знаменитой уэленской косторезной мастерской Таня Печетегина. Она изобразила Уэлен на сторонах большого моржового клыка. Вытянутый на длинной косе, Уэлен сам кажется изображенным на моржовом клыке.

Таня Печетегина удивительно просто и лаконично совместила в одном произведении как бы всю историю родного селения, нарисовав, с одной стороны, Уэлен тридцатых годов, времен Челюскинской эпопеи, со старой школой и приземисто-круглыми домиками-ярангами, и современное село - строго выстроившееся с востока на запад и смотрящее навстречу восходящему солнцу широкими окнами.

В Уэленском цикле Виталия Петрова я вижу далекое арктическое селение со всей его самобытностью. Там соседствуют теплое дерево и мягкий снег.

В этом смысле Уэлен Виталия Петрова в моей душе, в моем восприятии как бы перекликается с Уэле-ном Тани Печетегиной, с той землей, с которой на-' чинается родина для каждого чукотского человека.

Вообще должен заметить, что во многих произведениях Виталия Петрова я находил внутреннее, как бы

Думы об Уэлене,

смысловое сходство с лучшими рисунками на моржовых клыках уэленских мастеров.

Портретов на выставке Виталия Петрова нет. Точнее, нет изображений конкретных людей. Но есть Человек, который сильнее этого прекрасного сурового мира. Спокойной силой веет на нас от <Охотника>, добрыми мыслями делится с нами немолодая женщина с лицом, испещренным татуировкой. Лицо ?fee - это и есть современная Чукотка, облик которой хранит черты древности и в то же время уверенно смотрит вперед.

Знакомясь с выставкой Виталия Петрова, я как бы совершал путешествие в собственную жизнь, оказываясь то на берегах прекрасной бухты Провидения, где в окна моей комнаты смотрят небо и залатанные пятнами нетающего снега склоны гор, то уходил в ТУНАРУ и сквозь разноцветье летних трав и кустарников наблюдал за приготовлениями к промыслу морских охотников, снаряжающих вельбот, разделывал китовые туши у прибойной черты, оттаскивая в сторону кубы светло-желтого китового жира, окаймленные черной полоской кожи, возил звонкий от стужи снег в баню, вытаскивал суда на песчаный берег, впрягаясь в толстый канат...

Я снова ощущал всю полноту жизни, следуя руке художника, который скупыми и точными линиями иа непрочном листе бумаги воссоздавал многомерный окружающий мир, многоголосие чувств, сомнений и откровений.

Мои заметки о выставке Виталия Петрова не были бы полными, если бы я не сказал хотя бы коротко о сериях <Берлин>, о своеобразной <Лениниане>, о камчатской серии, где проявилась широта мышления художника и разносторонность его дарования.

<ЭТО НАША ЖИЗНЬ>

cретий год подряд приезжают в гости к <Юности> молодые передовики подшефной стройки железнодорожной магистрали Тюмень - Сургут - Нижневартовск. В этом году одиннадцать ребят (среди них - три девушки) были приглашены редакцией в Москву. Программа посещения столицы включала экскурсии в музеи, просмотр спектаклей, встречи с работниками редакции, ее авторским активом, пресс-конференцию с участием иностранных и советских журналистов... Как раз в это время в <Юности> демонстрировалась выставка молодых художников, побывавших на стройке. При обсуждении выставки мы показали тюменцам рисунки московского художника Олега Андреева, недавно вернувшегося из Тюмени. Спросили ребят: <О чем напомнили вам эти наброски с натуры"> И они рассказали. Они - это Владимир Лейтланд, главный инженер СУ - 909, кавалер Почетного знака ВЛКСМ, возглавляющий строительство сети бетонных дорог на Самотлоре; Юрий Гладких, шофер мехколОн-ны - 80, выполнивший еще в прошлом году свою личную пятилетку; Петр Вишняков, монтажник-верхолаз, участник возведения моста через Юганскую Обь, и Люба Макарова, рабочая мехко-лонны - 5, отвечающая за важный участок работ - отсыпку полотна для железной дороги на Нижневартовск.

Владимир Лейтланд. Рисунок с вертолетом для меня - как открытка с работы. Нет, серьезно! Ведь часто приходится оставлять свой <газон> на приколе и облетать на вертолете участки. Их у нас сейчас множество, и разбросаны они по всему Самотлору. Говорят, дороги-лицо экономики края. Мы сейчас это <лицо> приводим в порядок, многое уже сделано, но 300-400 типометров дневного пробега моему ГАЗу пока дорого обходятся, хоть он и железный. Так что вертолет сейчас - главный помощник.

А вот на этом рисунке, на заднем плане, видны стотридцатые ЗИЛы. Значит, к буровой уже проложена трасса. Значит, здесь уже поработали мы, дорожники-строители!..

Юрий Гладких. А тут нарисован плетееоз - мы его меж собой называем <хозяином дороги>. Почему <хозяином>? Главное богатство Тюмени - нефть. Для ее перекачки нужны трубы, а возят их плетевозы. И надо понять, что это такое - плеть! Поясню на примере. Еду недавно на своем КрАЗе - везу оборудование для нашей мехколонны. Зимник узкий - в ширину ножа бульдозера. Навстречу он - <хозяин дороги>. Ситуация такая: если я сверну на обочину - просижу часа два-три по самые борта в снегу, пока не придет тягач и не вытащит меня на дорогу. Если съедет он - может сбросить плеть (а это три сшитые сваркой трубы), на нее труда угрохано уйма1 Вот почему он <хозяин>, а я сворачиваю и курю четыре часа.

Вообще у нас на тюменских дорогах закон такой есть шоферский: у кого груз важней, тому уступают путь...

Петр Вишняков. Вертолет на рисунке мне вот какой случай напомнил. В 71-м году забиваем первую опору под мост через Пу-

чип. И треснул наголовник для забивки свай! Наголовников у нас не было запасных, не было их и на базе, <а Юганской Оби. И это - летом! Дорог никаких. Откуда и когда ждаггь" И, главное, сколько ждать" Сроки горят, мы злимся. . Выручили вертолетчики. Притащили по воздуху наголовник аж с Новосибирска! Без них бы зря дни потеряли, немало дней...

А р.исуно< вот этот, на котором колонна за бульдозером движется, я бы назвал <Пробиваемся...>. У нас, мостовиков, так часто бывает - на точку, где небольшой свайный мост ставим, едем по зимникам. Вся бригада разом, все оборудование, все сваи - не больше десяти если - на машины, и в путь. Впереди бульдозер, сзади мы - на малом газу, тихим ходом. Это и есть наша работа. Это наша жизнь. Она вот такая.

Любовь Макарова. Это потому, что бураны у нас часты, без бульдозеристов не жизнь.

В прошлом году, в феврале, пошли сильные снегопады, ,и несколько машин нашей литой .мех-колонны, >ксторые тянули жилые вагончики из-под Салыма в Мз-гион, застряли. У шофэров кончилось горючее, продукты были на исходе. И еще -среди шоферов был там наш лучший, Витя Гзрнага. Так вот ему надо было позарез добраться домой - у него свадьба должна быть, два дня до нее оставалось! Свадьба, понимаете" Мы, девчата, страшно за него переживали! Мехколонна послала к застрявшим два бульдозера и лучших механизаторов на них - Мазоватова Мишу и Вдо-В'Знко Ивана Кондратьееича. И, конечно, запас топлива, продукты. КрАЗ повез. Ну, выручили. Свадьба была веселая!..

Честное слово, -смотришь на рисунки, и назад хочется... На работу. Хотя Москва, конечно, очень нравится!

Эдуард ГРАФОВ

СТРАННЫЕ ЛЮДИ

Уважаемая редакция! Среди моих подруг и одноклассниц немало любительниц собирать и коллекционировать марки,1 этикетки, пуговицы и прочее. Знаю, что и взрослые часто грешат подобным. Есть собиратели самоваров, запонок, ученических перьев и перочинных ножей... По-моему, все это - расточительство общественного богатства - времени. В самом деле, какая польза обществу от того, что некто собирает марки, а его сосед убивает часы и дни, прививая к шиповнику черенки чайной розы" Говорят: <Странные люди!>

А я их приверженность к тому или другому <хобби> объяснила бы неумением распоряжаться самым драгоценным в наши дни - временем и, конечно же, эгоистическим стремлением: <Выло бы мне интересно и хорошо, а другие пусть устраиваются,

как хотят!> Думаю, я права. Лена ЕРШОВА, ученица 10-го класса, г. Златоуст,

Rнаю немало людей, которые собирают корни, запонки, перочинные ножи, необкурен-ные трубки. А недавно слышал о человеке - он копит термосы. Дело забавное, дело приятное. И ничего в нем предосудительного. Скажите, Леиа, зачем вдруг человеку в часы отдыха баловаться экскаватором на карьере?

И все-таки мои симпатии больше склоняются к людям, в страсти своей приверженным к Пользе - к тем, кто прививает, как вы пишете, к шиповнику черенки чайной розы. Разница между ними и собирателями иеобкуреииых трубок очевидна.

Итак, <полезное хобби>. Возможно ли оио" И есть ли тут предмет для спора с вами, Леиа? Есть ли тут предмет для размышлений" Думаю, что есть. Расскажу о нескольких своих встречах. И пусть оии даже кому-то ничего не докажут...

- Петя тогда еще совсем молодой был, лет 25- 30,- сказала Вера Никаидровна и деликатно указала пальчиком Петру Ивановичу.- Сними, очки-то мои.

Петр Иванович снял очки, внимательно их изучил, возвратил обратно иа и ос и назидательно сказал:

- Нет, Верочка, это очки мои.

И ссориться не стали. Зато стали подробно расспрашивать о моем самочувствии, о том, как доехал до челябинских краев. Вера Никаидровна спросила: ие иа велосипеде ли я? Я сказал, нет, ие иа велосипеде - иа самолете. Вера Никаидровна спросила: проездом куда я к ним заглянул" Я сказал, что приехал специально. Признательно помолчали.

- Петр Иванович, а почему вы решили этим заниматься?

Ответ был сокрушающе прост:

- Из любви к искусству.

И плоды этой любви лежат передо мной на столе - шесть огромных рукописных томов. Огромнейших. И буковкам этим полвека. А тому, о чем оии рассказывают, десятки таких полувеков. Лежит передо мной иа столе <Сибирская старина>.

Петру.. Ивановичу - 78 лет. Вере Никандровие - 70 лет. ,По образованию и по профессии - учителя. Тогда, в 20-21-м.году, как вспоминает супруга, <Петя был совсем молодой, лет 25-30>. Занесло тогда белоруса в Сибирь, к кержакам. По тем годам испытание серьезное. Я бывал в тех местах. Там и сейчас народ ие простой. Сдержанный. Со . своим внутренним молчаливым миром. Хлебосольны. Но спокойно хлебосольны. Мудры. Но ие спешат распахивать амбары души. А тогда и вовсе по старой вере жили. Волосы под,горшок, на губах молчок.

А ведь. Петр-Иванович приехал ие голод здесь перебедовать. <И 'ие "только учительствовать, как положено емуг профессией. Ои задумал собрать историю этого края'- описать - быт, записать песий, притчи. Честно говоря, ие совсем я представляю, как бродил ои в те опасные годы по этим дремучим местам, где убить человека - не такая уж была редкость. Бродил непонятно для людей, зачем. И вот как-то уж находил слова.

То ли ласковым взглядом брал, который и сейчас в сохранности. Чем-то брал же человек.

И кержаки оттаивали, говорили, рассказывали, и даже старики пели ему песни. Загадка, для меня это загадка!

Представляете, двадцать первый год, глубокая Сибирь. Очень ие хватает гигантских гидроэлектростанций, точно так же ие хватает простых керосиновых ламп. И вот в потемках сндят старики с восковыми лицами и пепельными бородами и поют песий. Поют истово, тихо. А им подыгрывает иа скрипочке какой-то неизвестный учитель. Подыгрывает, закрыв глаза и, видимо, испытывая счастье. И, видимо, совсем забыв, как шептал ему секретарь сельсовета: <Когда к нам приезжали спектакль показывать, у иас по окнам стреляли, после больше ие приезжали>.

А песий ему пели прекрасные. Старики, женщины, дети. Даже сейчас, просто на бумаге, за сердце берет <Причитание невесты на могиле матери накануне свадьбы>. И после короткая приписка: <Невеста иа могиле заревиивается и кончить причет ие может, так как собравшимся становится невыносимо тяжко, и оии ее уводят, поднявши с земли>. А вот послушайте: <Баюшки, бай, бай! Пойди, бука, под сарай. Пойди, бука, под сарай, коиям сеиа надавай. Коии сена ие едят, все иа Ванечку глядят>. Вот ведь ои какой, Ванечка. И коии, что за коии! Удивительно! И вот еще: <Байки-побайки, матери китайки, отцу сапоги, братцу коня, золотая голова. Сестре леиточки, прозумеиточки>. Слово-то какое колокольцевое - прозумеиточки. Не придуманное, не найденное. Так пропелось.

Ну что, все ие перескажешь - таких песен огромнейшая книга. Причем Петр Иванович ие просто записал слова. Он с помощью своей скрипочки записал ноты этих песеи (благо, у самого голос хороший). Кержаки удивлялись: голос виден на бумаге. И сами ие подозревали, насколько близки к истине. Дело в том, что Петр Иванович записал, как поются эти песий. Нет, речь не о том, где петь тише, а где шире. Именно - как.

Можно иметь и слова и ноты, и все-таки песня не останется в своей доподлиниости. Это трудно объяснить, это надо прочитать самому. Тут начинается магия таланта, поддающаяся пониманию, ио ие толкованию и тем более ие описавию.

Рисунки И. СУСЛОВА.

Я попытался передать хоть как-то смысл и происхождение всего одного лишь тома. А таких ведь шесть - полвека труда.

Если бы вы моглв прочитать, скажем, том о быте сибиряков. Это - такое пиршество красок, традиций, нравов!

7. <Юность> ЛЬ 4.

А последний том - <Знахарство>. Вот уж поистине удивительно. Ведь все записано со слов знахарок-староверок. Пойдите из них хоть слово вытащите, ведь все передавалось, как великая тайна, от колена к колену.

А ему говорили.

Я читал том за томом и краешком глаза видел, как ликует Петр Иванович, как он весь светится от радости - вот ведь кто-то читает его записи, кто-то не может оторваться. Ои тихо говорил: <Вот, Вера, Верочка, вот видишь!>.Я стал упрашивать Петра Ивановича прилечь, ио ои возмущенно всплеснул большими, в гречишных пятнышках руками. А потом умиротворенно улыбнулся.

Какая восхитительная страсть через всю жизнь! Не келейная, тешащая свои малые прихоти. А огромная, я бы даже сказал, монументальная. Да просто ТРУА.1 огромный труд, а ие .тихое развлечение после работы, вместо работы. Труд ие по чьему-то велению, не ради заработка, не в силу избранной специальности.

И пусть эту страсть тоже можно отнести к <хобби>. Но у нее есть одна возвышенная черта - это <хобби> ради людей. Не от скуки.

Я далек от мысли, что Петр Иванович выбирал себе <хобби>, а выбирая, наметил эпохальную цель, чтоб было полезно обществу. В том-то и дело, что ничего-то ои не выбирал, не от ума шел, а от внутреннего веления. Оттого и полезным оказался. А уж потом, на старости лет, выяснилось, что, оказывается, это еще и <хобби>.

Разные бывают люди. Один собирают, чтобы собрать. Другие собирают, чтобы отдать. А иные и вовсе собирают имущество определенной ценности, как деньги в сберкассу помещают. Своего рода подвижная <недвижимость>. Кем владеет страсть, кем страстишка. И ие такая уж это тайна за семью печатями. Вся-то она как на ладони: каков человек, такая и страсть.

Это было иа Горном Алтае. Необычайный край. Цветы те же, что и у нас внизу, только крупнее и красками ярче. Так и подмывает написать: и люди там крупнее н ярче. Во всяком случае, к Смирнову это имеет прямое отношение.

Николай Павлович приехал из Ленинграда иа Телецкое озеро в 1926 году. Врачи сказали: нужно сменить климат, иужио спасать здоровье. В единственном (пожалуй, иа сотни километров) домике жил алтаец. Была у него красавица дочь Дора. Со временем Николай Павлович сделал предложение и получил согласие. С тех пор эта семья здесь н живет.

Поклонники экзотики любят рассказывать о Смирнове демографическую легенду. У Николая Павловича действительно девятнадцать детей. Дети удивительной красоты. Пошли в родителей.

Огромная семья многое говорит о Смирнове. Но ие она поразила меии более всего.

Рядом с домом Смирнова пологий берег - скала. В этой скале ои вырубил террасы и уложил их слоем земли. Землю ои привозил десятки лет на лодке с того берега. А берег за шесть километров, и грести надо по <низовке>. Я греб и зиаю, что это за адский ТРУД - идти по мелкой ряби, которая почти держит тебя иа месте. И вот иа этой земле ои вырастил яблоневый сад. На скале!

Чем объяснить этот сад? Трудолюбием? Да. Талантом творца, о котором уже шла речь" Безусловно. Но я бы хотел добавить еще - и интеллектом. Не

97 просто заложенным в нем природой, но и взлелеянным в самом себе. Глубоким почтением к уму человека, к этому вожаку его жизни. К уму, усовершенствованному знаниями. Впрочем, Николай Павлович ие очень любит говорить о премудростях, до которых дошел сам, которые узнал от стариков- Он предпочитает беседовать о том, что заложено в толстых журналах, которые лежат у него иа столе. Надо ли подчеркивать, что он скромен, но мичуринская медаль - предмет его откровенной гордости. Меньше всего он хочет прослыть самородком-чудаком. Он просвещенный преобразователь.

Иному трудно понять такое <увлечение> (кавычки ставлю от имени этого непонимающего). Зачем? То ли дело выйти с лейкой, с грабельками, потрудиться иа свежем воздухе. Но такое! Это же ие радость, а самоистязание. Зачем? В том-то и дело, что собирателю термосов сама постановка вопроса <зачем?> кажется дикой. А уж ответ иа него н вовсе непосильным.

Впрочем, одни гражданин и ответ иашел. И было в нем ие только непонимание, но даже и враждебность:

- Он же яблоки-то продает!

Вот и вся философия. Вот н извлечен корень из человека.

Смирнов часть яблок действительно продает. Но ведь по государственной цене. Яблоки для него не доход. И вообще не о том же речь!

Речь о смысле существования человека. Речь о его взаимосвязи с природой. Речь о его добровольной, осененной талантом плодоносности. Яблоко для Смирнова ие рыночный продукт, а плод. И примите, пожалуйста, это слово в высшем его смысле. Как плод,

который утверждает собой жизиь. Только так должен осмысливать его человек.

Тайга предоставляет обширнейшие возможности для <хобби>. Можно собирать причудливые корни, шишки, цветочки. Можно посидеть с удочкой, ио проще прямо острогой бить хариуса. Можно до упаду увлекаться туризмом. В общем, чего-чего, ио <хобби> тут хватает. А ои вот избрал каторжную страсть - сад иа скале, которого вроде и быть-то не могло.

Тут стоит обратить внимание иа одну деталь. Когда люди <ищут> себе <хобби>, они отправляются обычно в некий дальний поиск - подальше от своей профессии, то есть от своего жизненного призвания.

Бывает такой горький случай, когда работа опостылела. Тут можно только посочувствовать. У Смирнова же страсть продиктовалась, и в этом его счастье, всей его жизнью, в самой плоти его жизни, а не на ее обочиие. И отсюда цельность его страсти, ее плодоносность.

И тут как не рассказать еще об одном человеке, удивительно счастливом человеке.

Шли мы в Севастополь. Красные, зеленые прожекторы полосуют сумерки. Бесшумно мечутся иад луииой дорожкой чайки. Лайнер <Иван Франко> большой белой рыбиной скользит в черной воде, покидая гавань.

Город остался на берегу. Впереди, где кончается море и начинается небо, горсть огией.

- Что это"

- <Феликс Дзержинский>,- не оборачиваясь, говорит капитан корабля Михаил Иванович Григор,- идет тоже в Севастополь.- Он задумчиво смотрит иа далекие огни.- Прибавить ход,- тихо говорит капитан.- Догоним.

- Далеко,- усомнился я.

- Достанем. Осмотрите пока наш корабль. Хороший лайнер идет в Севастополь - первенец

из серии, которую строят для иас в ГДР.

19 тысяч тонн - н ни грамма дерева, кроме панелей и капитанской каюты. Алюминий, пластик, стекло. Лайнер гостеприимен и красив. Его полюбили люди. Позже, в Севастополе, произошел такой эпизод. Мы сидели в салоне и беседовали с Михаилом Ивановичем. Раздался стук в дверь. Вошли два моряка. Они передали Григору цветные фотографии <Ивана Франко> и сказали:

- Есть у нас в Севастополе фотограф Георгий Степанович Мыс. Печатался еще в <Ниве> в 1913 году. Ои просил передать вам четыре снимка <Ивана Франков и сказать, что у вас великолепный корабль.

Действительно, большая радость для моряка - плавать на таком лайнере.

Мы вышли с одним из штурманов иа верхнюю палубу к подножию белоствольной мачты.

- Красавица,- сказал он, медленно проследив всю мачту до самой верхушки.- Верно"

- Верно.

- Знаете, есть такая шутка: нарисуем дом и будем жить. Вот Михаил Иванович нарисовал корабль и поплыл на нем.

У этой непонятной для меня фразы оказалась романтичная история.

На верфи имени Матиаса Тезена в ГДР понимали, что строят для Советского Союза корабль - огромный, как город, и изящный, как чайка. Для него специально расширили стапель. Для него научились сваривать алюминий. Для него создавали негорючие материалы. А рядом с немецкими товарищами неустанно трудился немолодой, седой человек - Михаил Иванович Григор. Им нравились его вдумчивость, корректность, хладнокровная ярость в работе. И они ие сердились, когда он придирался к каждому шву, требовал переделок. Они зиали, что этот человек поведет их детище по морям. Но потом им показалось, что <герр капитан> начал чудить - подолгу оставался у себя в комнате, что-то рисовал, задумчиво точил карандаш...

А причина на то была вот какая. Кем бы мы ни были - геологами, моряками, шахтерами,- все мы рыцари пятого океана. Каждому нз нас снился сои - расправил руки и полетел в звенящее небо. Человек сызмальства мечтает о полете. В главном салоне я

увидел огромное панно - юноша, устремившийся ввысь. И от него через весь зал на стеклолнте - космос. Все это родилось из эскиза Григора. Поднялись на самый верх, в бар <Фрегат>. И здесь снова почерк капитана: на плитах палисандрового дерева - старинные русские парусники <Орел> и <Полтава>. И, наконец, как мемориал русскому флоту: иа большой цветного дерева карте Земли армада кораблей - от судна Дежнева до атомохода <Ленин>. Барельеф каждого судна сделал сам Михаил Иванович. И сделал так талантливо, что кажется, будто ветер и в самом деле рвет сиасти. Вот ведь какова причуда <герра капитана>.

Мы вернулись на капитанский мостик. Огии <Феликса Дзержинского> придвинулись к нам от горизонта. Но ои еще далеко.

- Немного потерпите. Обойдем его, как иа крыльях,- говорит Григор.- Вы ие улыбайтесь. Море тихое, поэтому скорости ие чувствуете. Как иа крыльях пройдем. Во всем блеске.- И резко командует: - Свет иа трубу и мачту!

Выхожу иа крыло мостика. Мгновение - и из темноты выплывают изящные конструкции <Ивана фраико>.

- На первоначальном эскизе судно было выдающимся уродом,- говорит капитан. Показывает мне снимок. Действительно, обрубок вместо трубы н голая палка вместо мачты.

Увидев этот <выдающийся эскиз>, капитан поехал в Москву. Целую ночь сидел в номере гостиницы, рисовал. Утром пошел в министерство. Моряк понимает моряка. И теперь ходит по морям корабль, силуэт которому подарил его капитан.

Спокоен капитан. Руки в косых карманах. По черному воротнику ремешок бинокля. Он, наверное, устает, этот немолодой человек. Иногда веки опускаются. Чуть откидывается голова. А когда сидишь с ним в светлой каюте, ои тихо трогает пальцами горячий стакан чая, говорит вдумчиво, округлыми русскими фразами. Удивительная чистота и покой исходят от этого человека.

Матово блестят стекла рубки. Резко звонит телеграф. Второй час мы догоняем <Феликса Дзержинского>. Два огромных корабля, напрягая двигатели, мчатся по морю. Странная, непонятная гоика. И вместе с тем по голосу капитана чувствую: для него это важно, серьезно.

- Сколько до <Феликса Дзержинского>? - спрашивает Григор у старпома.

- Три мили.

- Когда достанем?

- Через тридцать пять минут.

- Добро.

Тихо переговариваются старпом с рулевым. Гудит рация. Мигают огии приборов.

- Кто вас научил рисовать"

- Сам. Рано начал. А вообще-то Надюша. Оиа знала, что я ленивый, и заставляла рисовать. А сейчас Наденька маленькая. Внучка. А Надюша умерла в тридцать восьмом...

Простите, капитан..

Видел ли я корабль красивей <Ивана Фраико>? Нет. Встречал ли моряка большего душевного богатства? Нет. Святое искусство - делать жизнь красивой. Не украшать ее, а делать красивой. Есть люди, отдающие свободное время садоводству, альпинизму, филателии. Завидуешь им, их страстной увлеченности. Но когда думаешь о Григоре, зависть проникается уважением. Перед цельностью его устремлений. Все, что есть в этом человеке, отдано морю. Можно рисовать картины, радуя себя и друзей. А можно нарисовать корабль и поплыть на нем. Можно, по-

верьте, коллекционировать дни жизии. Чтобы каждый час в них был драгоценностью, сверкал всеми гранями.

Талант капитана и талант художника служат главному в жизии Григора.

...В полночь <Иван Франко> прошел мимо лайнера <Феликс Дзержинский>.

- Зачем мы его обгоняли" - спросил я. Михаил Иванович выводит меня на крыло мостика и пристально смотрит иа уходящий назад лайвер.

- Там, на корабле, много людей. Такое зрелище, как <Иван Франко> ночью на море, не каждому в жизии выпадает. Пусть посмотрят. Пусть им радость. Вы знаете, он ведь ночью на море, как бриллиант.

Вот ведь оно какое может быть счастье - изрисовать корабль, построить его и повести его по морям. Если вам удобней, называйте это <хобби>.

Я думаю, ие обидится на меня бесчисленная рать коллекционеров, люден, увлеченных тем, что им нравится. Все это не в упрек нм сказано. Просто мие хотелось рассказать девушке-десятиклассиице о людях, увлеченность которых достигает пленительных высот. О людях огромной страсти, цельной и неделимой. Одни мой двадцатипятилетний товарищ защищал докторскую диссертацию. Старшие коллеги не удержались от вопроса: <Как вы сподобились к двадцати пяти годам опубликовать столько работ, защитить кандидатскую диссертацию, докторскую?> Младой коллега улыбнулся (видимо, некстати) и сказал:

- Это - мое <хобби>.

Несколько пожилых профессоров укоризненно обиделись. А напрасно.

Александр ЧАПКОВСКИЙ

ПЕРВОМАЙСК: ИДЕИ,

КОНФЛИКТЫ, УРОКИ

НАУКА

II

ТЕХНИКА

Рисунки

К- БОРИСОВА.

...Если бы мы сейчас или когда-либо научились реализовывать свой замысел в чистом виде, достигнув методической точности творения, если бы сказав <Да будет свет!>, получалив виде конечного продукта сеетозарность без всяких нежелательных примесей...

С. ЛЕМ <Сумма технологии>.

Rозволим себе немного развить мысль, высказанную в этом эпиграфе. Если верить библии, то в первый же день творения был подписан самый первый в мире акт о сдаче-приемке завершенного объекта. Принимал работу сам господь бог. А поскольку ои же был и проектировщиком и исполнителем, то никаких недостатков цли недоделок, естественно, обнаружено ие было: <И увидел бог, что это хорошо>.

Как ии печально, ио современная технология пока еще ие научилась реализовывать свои замыслы с такой точностью и чистотой. Всякая выбитая рукой человека медаль имеет оборотную сторону, всякая техническая новинка может иметь неожиданные и ие всегда для нас приятные последствия.

Одна из самых неприятных сторон технологической деятельности человечества - ее невероятная расточительность. Девяносто восемь процентов с великими трудами добываемого сырья современная промышленность превращает в отходы, и лишь двум процентам суждено стать полезной продукцией.

Отходы промышленности - это ие просто потраченные впустую природные богатства. Это горы самых различных веществ, которые оказались вырваны из тысячелетиями отлаженного природного круговорота и иасильио втиснуты в другие звенья того же круговорота, совершенно для этого ие приспособленные. Оии приносят здесь такой же вред, как поставленная ие на свое место шестеренка н тонком часовом механизме.

На редкость безотраден нид иных современных заводов. Серые, запыленные здания. Окутанное густым дымом небо. За оградой - бесплодные пустыри, заваленные грудами мусора и ржавого железа. Желтеющие, больные деревья. Речки с безжизиеиио-чер-иой водой. Заповедники мертвой природы...

С загрязнением среды у нас в стране ведется постоянная и планомерная борьба. В последние годы были приняты специальные постановления, цель которых-отвести угрозу от ряда районов, таких, как Байкал, Каспий, бассейн Волги и реки Урал. Есть закон об охране природы, по которому ни одно предприятие не может вступить в строй без законченных очистных сооружений. Да и сами методы очистки год от года становятся все сложнее, все изощреннее.

Но сколько труда приходится расходовать, чтобы хоть как-то ослабить влияние отходов иа окружающую среду!

Растут мощности предприятий - растет и количество отходов. Больше отходов - обширнее очистные сооружения. К каждому химическому заводу приходится пристраивать такой же, если не больше, завод, который занимается только очисткой. И даже это ие всегда помогает: полностью избавиться от вредных отбросов иногда просто не удается. Как правило, даже н самом лучшем случае несь длительный и трудоемкий процесс очистки заканчивается сбросом в ближайшую речку или озеро <условно чистых> стоков. <Условно> - это значит, что мы только условились считать их чистыми. Мы просто решили закрыть глаза на то, что это еще далеко ие ключевая вода -,так же, как условно осужденный преступник

хоть и ие сидит в тюрьме, но вовсе ие оправдай по невиновности...

А теперь попробуем задаться одним, иа первый взгляд несколько диковатым вопросом: а что если вообще ие очищать стоки и газовые выбросы" Ведь все эти гигантские очистные сооружения и заводские трубы высотой с Эйфелеву башию ие что иное, как отлитая в бетой и сталь вчерашняя техническая мысль.

Что же может прийти на смену нынешним песчаным фильтрам, нефтеловушкам и отстойникам, которые пока что как-никак спасают нас от затопления сточными нодами" Новые, еще более совершенные, еще огромнее и мощнее?

Нет. Заводы завтрашнего дия представляются совсем иными. Это должны быть заводы без труб, без очистных сооружений. Заводы без отходов.

Биологическая эволюция и развитие техники сопоставимы во многих отношениях. Природа давным-давно перешла на <безотходное производство>. Живые организмы усваивают большую часть поглощенных продуктов, а отходы одних живых существ становятся полезными продуктами для других.

Но и сама природа пришла к таким оптимальным решениям ие сразу. Пищеварительный аппарат обитателей древнего океана находился ие внутри, а снаружи их организма. Пищеварительные соки выделялись в воду, где и <переваривали> пищу, и только потом полуфабрикат поступал внутрь организма. Количество отходов при этом оказывалось довольно большим, а коэффициент полезного действия - очень скромным. И только много тысяч лет спустя появились существа привычного нам облика, которые сначала поглощают пищу, а потом уж ее переваривают.

Не пора ли и промышленности последовать примеру природы - запрятать внутрь свои очистные сооружения? Тем более что наладить <пищеварение> промышленности было бы совсем неплохо. Ее нынешние отбросы - целая кладовая ценнейшего сырья! В отходах некоторых производств содержится серебра в 20 раз больше, чем в ином месторождении, молибдена - в 50 раз, мышьяка - в 250 раз. А ведь все это ценнейшие элементы. С громадным трудом удается их добывать из земной коры.

Не отстают от промышленных и бытовые стоки. В иих неисчислимое количество биогенных элементов - фосфора и азота. Для почвы эти элементы - полезнейшее удобрение, способное значительно повысить плодородие земли. Сырье, содержащее такие элементы, добывают миллионами тонн, перерабатывают, обогащают, развозят по полям, затрачивая иа это уйму труда и средств. И в то же время огромные количества азота и фосфора утекают в канализацию, сбрасываются в реки, где ими кормятся лишь водоросли, которые поглощают растворенный в воде кислород и лишают тем самым жизии всех остальных полезных обитателей водоемов...

Примерно то же самое происходит с газовыми выбросами. Академик И. В. Петряиов-Соколов приводит такой пример. В процессе получения алюминия выделяется большое количество фтора. Фтор ядовит; чтобы уберечь рабочих, в цехах ставят мощную вентиляцию. В результате в самих цехах удается создать нормальные условия работы, зато вокруг заводов возникает пустыня. Но если для металлургов фтор - вредный газ, от которого необходимо избавляться любыми средствами, то для химиков это дефицитный продукт. Соединить эти производства - и проб

лема фториых выбросов перестала бы существовать!

Вспоминается не потерявшее актуальность изречение, высказанное еще в прошлом веке: <В химии нет грязи, грязь - это химическое соединение в неподходящем для него месте>. Проблему отходов может решить только комплексное производство, где отходам одного процесса будет найдено <подходящее место> - в другом.

Первые шаги в этом направлении уже делаются.

В СССР строится крупное бессточное предприятие. Первое н стране и, по-вндимому, первое в мире.

Это Первомайский химический комбинат иа Украине.

Вблизи Харькова, где строится Первомайский комбинат, рядом расположены два главных источника сырья - огромные, практически неисчерпаемые залежи каменной соли и столь же крупное месторождение природного газа, дающее самый дешевый газ в стране.

Но для химической промышленности необходим еще третий ингредиент - нода. Обыкновенная вода - она служит здесь реагентом и растворителем, охлаждает агрегаты и транспортирует вещества. Много воды: по предварительным расчетам, предприятие такого масштаба, как Первомайский комбинат, каждые сутки потребовало бы не меньше 175 ООО кубометров свежей воды.

И, как чаще всего бывает в жизии, воды-то в нужном месте оказалось мало. Рядом с площадкой, где строится комбинат, протекает только одна крупная река - Северский Донец. Вокруг - лесостепь с пересохшими руслами рек и оживающими только весной оврагами. Небогатая водой река уже питает огромный промышленный район: по подсчетам гидрологов, потребление ноды здесь вчетверо превышает ее ресурсы.

Это значит, что каждая капля, каждый кубометр донецкой воды четырежды пропускается через системы водоснабжения и канализации промышленных предприятий! И чище от этого вода, естественно, не становится.

<Посадить> иа Донец еще и химкомбинат означало бы загубить реку окончательно - это было ясно с самого начала.

- Труднее всего было вообще убедить Госплан дать разрешение иа строительство комбината,- сказал мне руководитель проекта В. Н. Евстратов.- Даже то, что его продукция позарез необходима украинской промышленности, не помогало. Нам говорили: раз в районе водный дефицит, строить химкомбинат нецелесообразно.

Да не только в Госплане было дело. Проектировщики п сами понимали: придется что то придумы вать...

А вслед за первой трудноразрешимой задачей вставала другая. Ну, допустим, удастся найти где-нибудь эти ежесуточные 175 ООО кубометров. Но, пройдя через комбинат, они превратятся в ядовитые отходы: ведь химическая промышленность - один из самых опасных загрязнителей природных вод.

Куда девать 140 ООО кубометров стоков, которые каждые сутки будет давать комбинат"

Сбрасывать в Донец? Но расчеты показали, что каждый такой кубометр принесет здесь почти иа 3 рубля ущерба. Это если стоки сбрасывать как есть. Но даже если очищать их до максимальной практически возможной степени - превращать в так называемую <условно чистую воду>,- и то ежесуточный вред от комбината будет оцениваться в тысячи рублей.

К слову сказать, посчитать такой ущерб - дело совсем не  легкое. Очевидно, что пострадает рыбное хозяйство, очевидно, что при использовании загрязненной воды для питьевого водоснабжения и промышленности, особенно пищевой, придется пойти иа дополнительные расходы. Но как оценить вред, причиняемый зонам отдыха? Как оценить в рублях испорченное воскресенье рабочих, плохое настроение? А ведь производительность труда от этого падает! Ущерб, наносимый всей экологической системе, н его последствия пока невозможно даже прогнозировать.

Долго ломали голову киевляне-проектировщики. В конце концов утвердились в решении, как будто самом прогрессивном из всех общепринятых: не сбрасывать стоки в реку, а пустить их иа орошение полей. Казалось бы, все хорошо: вместо вреда получится польза, а для комбината проблема будет решена. Но что делать со стоками зимой или осенью, когда орошать поля, мягко говоря, бессмысленно" А в дождливые годы" А во время уборки урожая? И вообще годятся ли на орошение такие стоки" Не обернется ли все это в целом невыгодой для общества, для государства?

И экспертная комиссия Госплана в составе виднейших ученых и инженеров, привлеченных к решению судьбы i омбивата, предложила проектировщикам: сначала с^гольте доказать, что иа орошеииых сточными водами комбината полях будет что-нибудь расти н что снятым с них урожаем можно будет питаться без вреда для здоровья. А вообще не лучше ли вам подумать о том, чтобы стоки после очистки совсем никуда не сбрасывать - вернуть их в производство"

Так впервые появилась идея - сделать Первомайский комбинат бессточным. С этого момента проектировщики работали на два фронта: с одной стороны, тщательно изучали пригодность стоков для орошения, а с другой - размышляли о том, как бы заново использовать возможно большую долю тех же стоков на самом комбинате.

И хотя несколько лет спустя эксперименты убедительно показали, что орошение полей сточными водами повышает урожай и ие создает никакой опасности для людей и животных, хотя этот вариант проекта был уже полиостью обоснован, согласован и даже утвержден, от него все-таки отказались. Нехоженый, но перспективный путь одержал верх над сиюминутной выгодой. И вместо этого проекта приняли другой - проект комплексной ОЧИСТКИ сточ пых вод с повторным их использованием в производстве.

Пожалуй, только проектировщик может до конца оценить такой шаг: отказаться от готового и утвержденного проекта. Взять и зачеркнуть долгие годы труда - расчеты, эксперименты, решения, споры. А может, только так и возможно, если создаешь что-то HOEOC?

И если способен вес, что стало Тебе припычным. выложить на стол. Все проиграть и пповь начать сначала. Не пожалей того, что приобрел...

И если будешь мерить расстоянье Секундами, пускаясь в дальний бег. Земля - твое, мой мальчик, достоянье, И более того, ты - человек...

Это - знаменитое <Если...> Киплинга. Даром, что <поэт империализма>, а как точно!

- Все это отлично! - скажет искушенный читатель.- Но почему только теперь схватились за голову? О чем раньше думали" Выходит, что кто-то был против бессточных систем и, может быть, остался при своем мнении до сих пор. В чем заключается конфликт"

Что же, читатель прав. Конфликт есть. Ои виден не столь ясно, как в случаях, когда речь заходит о войнах или географических открытиях. Ои глубже. Он в нас самих. Это конфликт идей.

Со времен школьного учебника нам привита мысль: <Человек - властелин природы>. Такова непреложная истина учебника, своего рода постулат. И бесчисленные книги, детские и взрослые, живописали каждая иа свой лад борьбу (покорение, овладение, сражение) человека и природы.

Не отставало и кино. Здоровенный парень, который в распахнутой телогрейке валит лес,- таков расхожий образ романтики. Это - покорение природы. А вот старший научный сотрудник рассказывает, поблескивая очками, об охране заповедников. Это защита природы. И то вроде хорошо и другое.

Парень в телогрейке и очкастый ученый - две стороны одной медали: нашего отношения к природе Вот он, подлинный конфликт: очень трудно усвоить одну простую истину: с природой не надо бороться, и тогда ее ие придется защищать. Потому что человек не властелин природы, а часть ее.

Борьба с природой - идея устаревшая. Точно так же устарела и идея очистки. Всякая очистка - это попытка идти напролом. По сравнению с регулированием самого процесса возникновения отходов это то же самое, что смертоносное опрыскивание всего жиного химическими препаратами по сравнению с тонким регулированием численности сельскохозяйственных вредителей естественным биологическим путем.

Все это стало понятно сравнительно недавно. И у всех, кто проектировал Первомайку, оказался серьезный враг - инерция мышления, а попросту привычка. Привычка к готовым техническим решениям, не требующим особых размышлений. Привычка к старым, сраниительио дешевым методам очистки. Привычка к классической схеме: производство - стоки - очистка - река. Наконец, привычка к долготерпению хозяйственных органов, безропотно разрешающих сброс стоков и ставящих свои подписи иа актах о приемке заводов с недоделанными очистными системами.

Молодая идея решалась молодыми силами. В личных делах большинства сотрудников, решавших вопросы водоснабжения и очистки комбината, копии дипломов помечены совсем недавними годами. А главному специалисту по очистке сточных вод кандидату технических иаук М. И. Киевскому едва перевалило за сорок.

Создать новую схему - тут требовались не только моральная самоотверженность, но и физическая выносливость молодости. Проектировщикам приходилось зачастую задержаться вечером, прихватить выходной. А когда делали основную установку доочист-ки, то вся группа в полном составе пошла в отпуск только после того, как на комбинат был отправлен последний лист проекта.

Когда академика А. Н. Несмеянова спросили: <Как вы относитесь к проблеме очистки воды и воздуха?>- ои ответил: <Отрицательно. Не надо чистить воду и воздух, надо их ие загрязнять>.

На бессточном комбинате никто охраной среды ие занят - здесь ие охраняют природу, а разумно ее используют.

Чтобы обстоятельно объяснить все технологические процессы бессточного производства, понадобилась бы целая книга. Пришлось бы пройтись по всем многочисленным, переплетающимся технологическим цепочкам сложного современного химического производства, проследить судьбу каждой капли воды, многократно пробегающей по кровеносным сосудам замкнутой системы водоснабжения.

Попытаемся выделить главное. Обычно сточные воды всех цехов и производств сбрасывались в один общий коллектор, ведущий на очистные сооружения. Но поди раздели такой фантастический коктейль, содержащий чуть лн не всю таблицу Менделеева во всевозможных сочетаниях! Стоки разных производств, встречаясь в коллекторе, вступают в новые реакции, не предусмотренные никакими технологическими регламентами, и на свет появляются самые неожиданные соединения. Стоки разбавляют друг друга, и многие вещества в этой зловещей смеси оказываются в столь малых концентрациях, что выделить их практически невозможно. Кому это - кажется. Золушке было велено рассортировать мешок мака с песком?

В бессточной системе к каждому источнику загрязнения свой подход. Слабо загрязненные воды сразу идут иа обычную очистку. Сильно минерализованные сначала опресняются. Отходы технологических процессов, уносимые стоками, сразу же извлекаются. Главное - ие смешивать все в одну кучу. Ведь если стоки всего комбината в целом годятся разве иа то,

чтобы морнть клопов, то отходы каждого отдельного процесса не так сложны, их состав известен, а значит, их легче очистить, извлечь содержащиеся в них вещества. А раз уж эти вещества извлечены, то можно подумать и о том, чтобы их куда-то приспособить.

Так отдельный подход к сточным водам каждого цеха, необходимый для создания бессточного производства, сам собой приводит к утилизации отходов, к безотходностн. Список побочных продуктов комбината включает, например, облицовочные плитки из поливииилхлорида, азотные удобрения и кормовой белково-витамиииый концентрат для скота. В результате в дело идет почти все. Это и есть новое технологическое мировоззрение - утилизация вместо очистки.

И оказалось, что никак нельзя использовать только ничтожную часть отходов - самые зловредные, ядовитые, высококоицентрироваииые. Их решено закачивать глубоко" под землю. Отходы, -захороненные в подземном хранилище, уже не принесут никакого вреда - для. иих найден такой пласт-коллектор, что до места выхода его на поверхность захороненные стоки просочатся только через пять с половиной тысяч лет! Можно надеяться, что к тому времени наши потомки придумают какой-нибудь немыслимый сейчас способ обезвреживать самые ядовитые отходы. А может быть, даже извлекать из иих пользу: добываем же мы сейчас медь из скопившихся 200-300 лет назад отвалов старых медеплавильных заводов.

Вместо 150 000 кубометров свежей речной воды комбинат будет в сутки забирать из Донца всего 4 500 кубометров - в 30 с лишним раз меньше! А сброс сточных вод в открытые водоемы вместо 140 000 кубометров в сутки будет равен нулю.

- Конечно, разработать такую схему было нелегко,- говорит М. И. Киевский.- Тут понадобилась психологическая ломка. Надо было заставить людей поверить, что создание бессточных систем возможно, необходимо и, главное, выгодно. Выгодно прежде всего ие столько самому комбинату, сколько обществу. Да и иепосредствеииая выгода есть, только она ие так бросается в глаза. Действительно, кубометр воды обходится нам на Первомайском комбинате в 12 копеек, а при обычной, стаидартиой схеме - в пятачок. Но ведь общее потребление свежей воды у нас намного меньше, значит, общие затраты сократились...

Принципиальных противников бессточной системы не было нигде - ни в одном институте, ии в одном министерстве. Но этого мало, нужно было еще найти союзников. Нужно было иайти такие организации, соединить их усилия и направить иа скорейшее достижение поставленной цели.

Честь и хвала киевлянам - оии сумели добиться своего. Был создай специальный координационный совет, который возглавил руководитель проекта В. Н. Евстратов. Совет стремился привлечь к проектированию бессточной системы комбината как можно больше людей и институтов. В работе над проектом принимало участие великое множество организаций: Академия иаук СССР, Академия наук Украины, семь союзных министерств и ведомств. Больше четырех десятков институтов и организаций разрабатывали отдельные узлы и- блоки комбината.

Многие отдельные схемы и установки,-разработанные для Первомайска, прошли испытания и сейчас работают на десятках заводов. Можно сказать, что уже сегодня, задолго до официального пуска комби-вата, его схема по частям в разных местах уже вступила н строй.

Идеи Первомайска закладываются в проекты предприятий ие только химической, но и металлургической, пищевой, медицинской промышленности. По комплексной схеме, близкой к первомайской, уже проектируются целые предприятия - например, Оренбургский химкомбинат и Лисичанский нефтеперерабатывающий завод. И уже идут вполне реальные разговоры о превращении в бессточную всей химической промышленности страны...

Конечно, нельзя механически втискивать в рамки Первомайска всякий завод, всякое производство. Принцип принципом, но в каждом отдельном случае нужно подумать: необходимо ли это" А может быть, сделать как-то иначе? Когда мы беседовали иа эту тему с одним из видных авторитетов по очистке стоков - членом комиссии АН СССР по проблеме охраны природных вод И. Д. Родзиллером, тот всячески предостерегал против попытки изобразить опыт Первомайска как универсальный и обязательный для всех рецепт.

- Вы спрашиваете, можно ли сделать это везде? Не знаю... Конечно, бессточная система - это хорошо. Но в каждом отдельном случае надо подходить индивидуально. Украина вообще бедна водой, здесь такая система очень выгодна. А вот в Сибири, например, водные запасы громадны и реки способны сами переработать часть загрязнений. Там создавать бессточные системы, наверное, еще рановато...

Казалось бы, эти слова противоречат многому из того, что говорилось выше? Но это ие так. Главная заслуга создателей Первомайска в том, что они отказались от общепринятых, привычных решений.

Всем приезжающим из Первомайска обычно задают одни и тот же вопрос:

- Скажите, что же там все-таки происходит" Комбинат еще только проектируют" Строят" Или он уже работает"

И то, и другое, и третье. Некоторые цеха .уже выпускают готовую продукцию. Другие еше строятся. Проекты третьих иа ходу дорабатываются и совершенствуются. Наверное, это неизбежно: комбииат-то все-таки первый...

На новом комбинате возникают новые для производства проблемы. Система водоснабжения должна отличаться высочайшей надежностью; раньше при аварии на станции очистки страдала только река, куда сбрасывались стоки, а теперь может остановиться все производство - от качества воды в замкнутом цикле зависит качество продукции. Меняются и технологические требования к воде - надо точно определить, какая нода нужна тому или иному цеху. Ненужное улучшение, чрезмерно высокое качество здесь ни к чему хорошему не приводит - это чистый убыток государству.

И еще одна совсем новая задача: как уберечь рабочих от технической воды" Ведь даже брызги такой воды, вполне устраивающей производство, могут оказаться вредными для людей. Задач миото. И, наверное, с пуском всего предприятия возникнут какие-то новые трудности, придут новые решения. Да так и должно быть. Без этого невозможен прогресс.

А пока комбинат налаживает выпуск самой крупнотоннажной своей продукции - воды. Вода превратилась в продукцию - вот как! Проектировщики и строители не хотят повторять ошибку многих своих предшественников, которые сдавали и пускали заводы с недоделанными очистными сооружениями: авось как-нибудь потом... Впрочем, здесь это просто невозможно. Водоочистка должна войти н строй первой: ведь без воды невозможно пустить производство. И вот монтируются фильтры для доочистки стоков активным углем, закладываются фундаменты полигона подземного захоронении, строится цех хим-водоочистки ТЭЦ.

А экономисты уже подсчитывают многомиллионную экономию, которую принесет внедрение на комбинате бессточной системы. Это прямая выгода от снижения капитальных затрат и выпуска дополнительной продукции. И предотвращение ущерба, который причинил бы сброс стоков в водоемы. И еще - нетронутые тысячи гектаров плодородных земель, которые пришлось бы затопить, создавая водохранилища, нужные для водоснабжения комбината по старой схеме. И еще - лучшие условия жизни людей, которые поселятся поблизости от комбината.

И есть еще одна выгода. Правда, ее ие оценить в рублях и не втиснуть в статьи финансовых отчетов. И все-таки эта выгода, может быть, даже самая главная.

- Надо было заставить людей поверить, что это возможно и необходимо,- говорили проектировщики.

Люди поверили. Психологический барьер сломай. Первый бессточный комбинат уже строится. Ему недолго оставаться единственным...

Дмитрий УРНОВ

Рисунок

А. ШТОРХА.

РУКОПИСЬ

В СЕДЕЛЬНОМ

ЯЩИКЕ

ИЛИ ИСТОРИЯ

одной

ОПЕЧАТКИ

Литературовед по профессии, кандидат филологических наук, а в спорте - конник, Дмитрий Ур-нов вел до сих пор <двойную жизнь>, выступая то как автор исследовательских работ об английских и американских писателях, то как автор очерков из <жизни замечательных лошадей>. У него есть книги о Шекспире, Дефо, Льюисе Кэрролле, есть <По словам лошади> и <Железный посыл> - о конном спорте. Сейчас Дмитрий Урнов работает над книгой <Момент истины>, где никакой <двойственности> уже нет. Но как можно соединить литературоведение и лошадей"

ногому научил меня случай с леди Вентворт.

Был и тогда студентом, занимался также F конным спортом, и вот приезжает англичанин конеторговец. Это был первый крупный представитель зарубежного скакового мира, посетивший иашу страну. А для меня, филолога третьего курса, которому предложили быть у него переводчиком, это был первый случай разговорной практики с настоящим англичанином.

Беседуя изо дня в день с мистером Форбсом, старался я проверить все, что к тому времени успел узнать из английской истории, литературы и языка. Мистер Форбс сразу предупредил, что давно уже ничего, кроме каталогов конных аукционов, не читал. Но если советскому студенту угодно рассказать ему что-нибудь о Шекспире, что ж, пожалуйста, он охотио послушает.

О Шекспире мистер Форбс слушал спокойно. Однако стоило сказать <Байрон>, как мистер Форбс сразу начинал говорить о леди Вентнорт. Я ему: <Байрон>,- а ои: <Как же! Я прекрасно знаком с леди Вентворт и, если хотите, могу и вас с ней познакомить в порядке переписки>. Но к чему мне переписка с леди Вентнорт, когда речь идет о Байроне? Имя леди Вентворт я пропускал мимо ушей.

Прошло несколько лет. Форбс давно уехал. Я уже работал в Институте мировой литературы Академии наук, как вдруг в очередном номере английского журнала <Поэтическое обозрение> вижу в черной рамке: <Скончалась леди Вентворт>. Литературным журнал сообщает о кончине хорошей знакомой моего знакомого - коиеторговца. В чем дело" Прочел я некролог и ие мог найти слов, чтобы достойно обругать себя самого. Да, она была знакомой мистера Форбса. Но мало того, она была внучкой Байрона!

Этой мыслью несколько оглушенный, шел я к себе в институт, и встретился мне зоотехник из Глав-конупра.

<Гланиое ведь ие ездить на лошади, а говорить о ней>,- сказано в старинной книге <Академия нерхо-вой езды>. И мне конюшенные беседы удивительно помогали, в особенности после дискуссий научных. Но в тот раз...

- Подумаешь, Байрон! В седле сидел по-любительски,- сказал зоотехник.- Куда направляетесь"

Когда я ответил, лицо его осветилось улыбкой:

- Стало быть, вы служите и Управлении Государственного коннозаводства!

- Нет, говорю вам - в Институте литературы.

- Но прежде там помещалось Управление коннозаводства. И, между прочим, там жила Марья Александровна...

- Какая Марья Александровна?

- Дочь Пушкина. Она ведь была замужем за уп-равляющим государственного коннозаводства и занимала все в том же доме служебную квартиру.

Это было что-то вроде: <Вот тебе справа, а вот тебе и слева!>

- С нее, с Марьи Алексапдровны,- подливал зоотехник масла в огонь, хотя и без предумышленности,- Лев Николаевич Анну Каренину писал. Вот был коиник!

- Кто был коиник? - спросил я просто по инерции.

- Лев Николаевич. Понимал в лошадях, хотя племенного дела не знал и на скачках, можете себе представить, ии разу в жизни не был!

Внучка Байрона, дочь Пушкина, Лев Николаевич - и все, как нарочно, вокруг коней и конюший. Граница между мирами литературным и лошадиным исчезла.

Подобно тому, как институт оказался преемником Управления коннозаводства, так конюшня сделалась продолжением книжной полки.

Висит на деннике табличка:

Сын Гильденца сер. жер. Тульского кон. з.

Раньше, после научных текстов п примечаний, после <см. и стр.>, это - <сер. жер.> - воспринималось как освежающая музыка. А теперь каждая кличка сделалась чем-то вроде подстрочного примечания. Все иа коиюшне стало звучать с подтекстом, с продолжением: <кон. з.> - это конный завод Тульский, тот самый, которым когда-то нладел человек, описанный Куприным в <Изумруде>.

После случая с леди Вентворт нее на конюшне стало превращаться н литературу. В результате написал я книжку <По словам лошади>, которая среди разных читательских мнений вызвала одно единодушное: старик писал!

- А мы думали, вы пожилой человек! - говорили читатели, если приходилось нам встретиться.

- Почему же пожилой" Я еще гм-гм...

- А что вы на каждом шагу говорите: <Помню, было...>?

Это у меня чисто конюшенное. Беседы на конюшие состоят преимущественно из воспоминаний: <Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились оии>...

Помню, например, как однажды классные коииики-спортсмеиы устроили между собой <гамбургский счет>,- показывали друг другу свое искусство при закрытых дверях манежа, без публики: такие встречи когда-то проводили цирковые борцы в Гамбурге. А тут, иа манеже, чемпионы мира по выездке, немец Неккермаи и наша Елена Петушкоаа, смотрели, а олимпиец Сергей Филатов и еще один всадник международного класса, Александр Второв, жали мыло из своих крэков.

На соревнованиях влияет и публика и приговоры судей. Случается, несравненные мастера путают маршрут, забывают программу, не соблюдают порядок фигур.

Прямого отношения к посадке в седле такие дефекты не имеют. <Столб>, то есть финиш, отвечает на вопрос, кто выиграл, а здесь между собой - <по-гамбургски> - решали элитные всадники, кто же из иих лучше владеет конем.

Те, кто наблюдал за ездой, говорили, ие стесняясь:

- Я так не умею.

Тот, кто сидел в седле, призианал прямо:

- Не получается!

За этим ристанием наблюдали еще одни глаза, выцветшие, почти потухшие, смотревшие на современную езду совсем из другого времени. Это был всадиик-ветеран, закончивший в свои <златые дни> Высшую кавалерийскую школу н выпускной экзамен сдававший самому Брусилову.

И вот, когда с манежа мимо нас проехал иа взмокшей лошади взмокший Второв, патриарх произнес:

- Разве это езда?

По сравнению с пируэтами, которые выделывал он на коне когда-то, нынешний стнль выездки представлялся ему вовсе не существующим.

Под впечатлением от этого эпизода обдумывал я книгу <Железный посыл, или Жизнь в седле мастера-жокея Николая Насибова, рассказанная им самим...>.

Жизнь у жокея метеорская: р-раз, и ты уже <старик>! Как в балете. Жокей, даже мастер, быстро уходит в прошлое, оставаясь молодым, современным, действующим. Насибов Николай Насибович, один из лучших жокеев мира, троекратный победитель приза Европы, призер Вашингтонского кубка и Триумфальной арки,- я помню, он был еще Колей, а по списку побед, количеству наград и весу регалий можно было подумать, что это ходячая летопись.

Век всякого спортсмена сравнительно короток, но в конном деле контраст между возрастом личным и историческим особенно разителен. Это спорт-ветеран, и имя жокея, нашего с вами современника и соотечественника, заносится на такие скрижали, которые в Англии, например, существуют со времен Робинзона Крузо.

С каким же чувством, думал я, произнесет Насибов <помню>?

Однако Насибов поставил вопрос совершенно иначе.

- Надо, чтобы читатель почувствовал себя в седле,- сказал он.

И вот, когда книжка вышла, в ней иа странице пятьдесят девятой обнаружилась опечатка. Заметил ее читатель-знаток из Горького и написал иам. Смотрели мы и глазам не верили - хлыст перепутан с хвостом: <Ничего не скажешь, ошибка, если к тому же иметь в виду, что задачей была-достоверность, полнота ощущения -<в седле>.

Вообще говоря, никаких особенных знаний и не требовалось, чтобы не допустить такой чепухи. <Я поднимаю хвост>,- сказано от лица жокея, участвующего в скачке. И это - в последнем повороте, в решительном посыле. А через несколько строк, на финишной прямой, еще повторено: <Тут уж я не шутя поднимаю хвост!>

Но как в самом деле возникла эта бессмыслица? Автор привыкает к своему тексту, не видит отдельных слов и фраз, ои воспринимает рукопись какими-то мазками. Вживается в будущую книгу и редактор. Но ведь прежде чем рукопись попадет в печать, множество глаз читает ее отчужденно и даже придирчиво.

- Как вам не стыдно! - возмущался, например, видный специалист-коневод, приглашенный издательством рецензировать рукопись.- В трагический момент кончины жеребца-производителя упоминается кино!

Ничего плохого под этим <кнно> в книжке не подразумевалось. Скакун-старик умирал, в это же самое время рождался его сын-жеребенок, и, чтобы, не получилось чересчур символично, было сказано: <Как в кино>.

- Какое кино"! - не мог, однако, успокоиться специалист.- Это величайшая трагедия, какая только может развернуться на глазах у конника! Гибель выдающегося ипподромного бойца... Урон целой породе... И вы смеете это сравнивать с киио! Просто кощунство!

<Кино> было убрано. Было исключено еще несколько мест, резавших глаз и слух специалиста.

Потом за нашу рукопись взялся уже не коневод, а главный редактор, н были мы приглашены в кабинет для серьезного разговора.

- Что это у вас написано" - спросил главный редактор с доброжелательной улыбкой, потому что вообще относился он к нашей работе доброжелательно.

Но тут ему, видно, что-то совсем не понравилось: половина страницы отчеркнута была красным карандашом, и на полях стоял внушительный вопрос.

А там ничего такого не было. Рассказывалось, как холостят жеребцов, которые в производители не годятся. Коневоду это описание понравилось. <Правда! - так и сказал он.- Сущая правда и никакого кино>. Но главный редактор на тот же эпизод взглянул иначе.

Так, пока двигалась наша рукопись к типографскому станку, разные люди читали и говорили нам: <Не то, не так!> Знатоки говорили: <Неверно!> Читатели, никогда не переступавшие порога конюшни, говорили: <Непонятно!> А мы по мере сил вносили поправки н разъяснения.

Но вот после всех согласований рукопись надо было перепечатать начисто, и ее отправили, как положено, в машбюро. И тут совершился важпый для нас поворот дела.

Машинистки прочли рукопись. Издательские машинистки-мастера, печатающие что угодно не глядя, вслепую, заинтересовались судьбой коней и всадников.

После этого мы дали себе клятву, что не исправим больше нн единого слова, даже если целая конная академия станет убеждать нас, что так не бывает. Нет, бывает, именно так и должно быть в книге, если читатель прочел - и такой читатель, которому чтение вовсе не развлечение, а повседневная механическая обязанность.

Но должно быть где-то там, в машинописном бюро, <хвост> вместо <хлыста> и проскочил как ошибка из старой рукописи.

- А что" - удивилось машбюро в ответ на мой вопрос.- Мы думали, это конюшенный язык. Ведь у вас говорится: <Язык конюшни понимать надо! Если лошадь <зарубил>, это не топором, а всего-навсего ссадина на ноге>. Или: <бедна костью>, <богатая почка>... Вот мы и решили, что, делая этот... как его... посыл, жокей поднимает хвост.

Чей хвост" Почему хвост" Но вопросами они не задавались, они читали и верили. На пятидесятой странице они уже всему готовы были поверить.

О том, как и почему, при каких условиях читатель верит автору, я и решил написать новую книжку <Момент истины>. У нас была опечатка, ошибка, оказавшаяся парадоксально правдоподобной в глазах читателя, но ведь на том уровне, с которым мы не можем сравниться, писатели создавали целую систему сознательных уловок, которые Дефо, автор Робинзона, так и называл <правдивой ложью>. Сам он никаких дальних плаваний не совершал, хотя бы потому, что страдал <морской болезнью> и ему даже в лодке на реке становилось плохо. А море в Робинзоне просто плещется между строк. Толстой, как оказалось, действительно не видел скачек, но я видел своими глазами, как наш выдающийся конкурйст, победитель Приза наций по преодолению препятствий Андрей Фаворский, садясь в седло, говорил:

- Привычным жестом разобрав поводья, Вронский опустился на седло... Помнишь у Толстого" Как правдиво!

Этот маг езды скачет по маршруту с мыслью о Толстом, который не только таких прыжкон не видел, ио н описал в знаменитом эпизоде с гибелью Фру-Фру такое, чего решительно не бывает,- не может конская спина так легко переломиться...

Куприн, как известно, конюшенный мир знал изнутри. Мало этого, он лошадь прямо у себя в комнате одно время держал, чтобы в совершенстве постичь <конскую психологию>. А в <Изумруде> у него множестно ошибок по специальной части! Кажется, он делал эти ошибки нарочно, в силу тою закона, который был обоснован еще Сервантесом. Автор <Дон Кихота> допускал разные мелкие нелепости в романе и тут же говорил, что это неважно, главное - ни на один шаг не отдаляться от истины.

Работая над этой книгой, я постоянно вспоминаю своих учителей, но уже не конников, а китов науки, на авторитете которых держался наш институт. Мне посчастливилось попасть со студенческой скамьи в отдел к этим китам, которые составляли так называемую <Группу Возрождения>,- писали соответствующий том в <Истории Всемирной литературы>. Море ныходило из берегов, когда киты схватывались между собой. Потом, обессиленные борьбой друг с другом, обращались они к нам, новичкам: <А что вы на этот счет думаете, молодой человек?>

А что я мог думать" Академик Тацит утверждал, что истоки Возрождения нужно искать чуть ли не в Гималаях. Профессор Воронцов-Дашков говорил: <Все началось с Копе'гиика>. А доктор наук Скобелев рубил: <Буржуазность!> О наших китах, видя скопление старинных фамилий (которые я слегка изменил здесь), иногда спрашивали: <У вас там с Тацитом да со Скобелевым группа возрождения чего"> Напрасно, однако, подозревали в нас чуть ли не.заговорщиков. Единодушия в нашей группе как раз и не было. Однажды споры достигли такого градуса, что я не в силах ничего придумать в ответ на вопрос <А что вы думаете, молодой человек?> бежал на конюшню с рукописью Воронцова-Дашкова <Насущные проблемы барокко>.

- Началось ба'гокко с Копе'гника,- предупредил меня профессор, подавая рукопись.

Высказаться нужно было на другой день, и утром в поисках вдохновения я, как обычно, отправился поговорить о лошадях.

- Ба-барокко,- прочел тренер-наездник и, строго нзглянув на меня, спрятал рукопись и сундук со сбруей.

Тут было не до рукописи. Это был тот самый случай, когда надо было холостить жеребцов, предназначавшихся исключительно для спорта.

- Вовремя пришел,- добавил тренер,- нам руки нужны. Держи да крепче, бар-рокко!

Смешались в кучу кони, люди. Обычное время казалось выключенным до срока, пока мы не упоа-вимся. И только глубокой ночью я вспомнил: <Насущные проблемы!> Но было уже поздно, поистине поздно, и давно спал наездник, спрятавший рукопись в ящике со сбруей.

На заседание <Группы Возрождения> явился я без опозданий, но без рукописи и без какого бы то ни было своего мнения. Однако во всем, что не касалось Возрождения, наши киты отличались крайним добродушием.

- Поскольку моя гукопись находится в настоящее в'гемя в седельном ящике и не может быть обсуждена непос'гедственно, я позволю себе сделать несколько п'гедва'гительных замечании.

Вот и все, что сказал на мой счет Воронцов-Дашков. Ему говорили: <А рукопись"> Он отвечал:

- П'гостите, но я и сам был молод. Я понимаю п'гек'гасно, как это бывает!

Так это и осталось в летописях Института миро-нои литературы: <Еще профессор Воронцов-Дашков указал в той рукописи, что побывала в седельном ящике...> <Рукопись из седельного ящика явилась новым вкладом в науку>...

А лично для меня эта рукопись, как и самая возможность оказаться причастным к спорам, в которых наши киты сокрушали друг друга, оказалась школой, давшей один урок. Смысл его я поясню на языке конюшенном, поскольку уж речь вдет в ос-нониом о лошадях.

В седле сидеть нужно прямо и в то же время с полнейшей естественностью. Но, когда вы садитесь прямо, тренер вас спрашивает: <Аршин проглотили"> Стараетесь сесть как можно естественнее, вам говорят: <Перестаньте горбиться, как кот на заборе!> Выхода, кажется, нет, а между тем всадником становится лишь тот, кто добьется, сидя в седле, такой диалектики: струна в сочетании с непринужденностью.

Киты спорили в принципе о том же самом, пытаясь установить, когда и как соединяется в искусстве расчет с вдохновением, знание с интуицией, когда через сознательное мастерство искусство подходит, по словам Шекспира, к <рубежам естественности>.

Об этом спорили между собой киты, енрашивая затем: <А вы что думаете, молодой человек?> О том же говорили на манеже тренеры, требуя: <Держи крепче!> или <Перестань корчиться, как кот!> Те и другие учили, как достичь в своем деле <момента истины>.

РЕКОРДЫ 1980 ГОДА

спомните - 8,90 Боба Би-мона и 17,39 Виктора Санее-ва в Мехико, 640 Василия Алексеева и 8 454 Николая Авилова в Мюнхене. За этими цифрами целая эпоха в развитии спорта.

Каких же рекордов можно ожидать на Московской олимпиаде? Вычисляя результаты, которые покажут лучшие атлеты в 1980 году, ученые положили в основу своих расчетов всесторонний математический анализ спортивных результатов, зафиксированных на протяжении последних десятилетий, данные о возможностях и неиспользованных резервах организма спортсмена, учли достижения современной науки.

9,75 секунды - такой результат, по утверждению специалистов, будет показан в беге на 100 метров. На то, чтобы сбросить хотя бы одну десятую секунды с мирового рекорда, спринтеры тратят много лет (рекорд мира был равен 10,2 в 1936 году, 10,1 - в 1956 году, 10,0 - в 1960 году, 9,9- в 1968 году и остается таким по сей день). Высшее достижение в беге на самой короткой дистанции, естественно, находится ближе к пределу человеческих возможностей, нежели на длинных дистанциях, но беговые дорожки с синтетическим покрытием должны помочь спринтерам.

В беге на 200 метров <запрограммирован> результат 19,45 секунды (сегодняшний рекорд равен 19,8 секунды), на 400 метров - 43,1 секунды (43,8), на 800 метров - 1 минута 42,50 секунды (1.43,7), на 1 500 метров - 3 минуты 25,6 секунды (3.32,2), на 5 000 метров - 12 минут 57,0 секунды (13.13,0), на 10 000 метров - 26 минут 49,6 секунды (27.30,8). На длинных дистанциях бега улучшение результатов связывается главным образом с повышением выносливости спортсменов.

Велики неиспользованные возможности у прыгунов. Тренировавший Валерия Брумеля В. М. Дьячков считает, что его ученика природа наделила не самыми совершенными качествами прыгуна. Его потолок находился примерно на высоте 2 метров 35 сантиметров (напомню, что Брумель поднял рекорд мира до 22В сантиметров). Вообще же атлет ростом около двух метров с идеальными прыжковыми данными может перейти планку на высоте 250 сантиметров. Однако на 1980 год запланирован прыжок <лишь> на 2,36 метра. От прыгунов с шестом ожидается результат 5,75 метра.

А вот рекорд в прыжках в длину, установленный американцем Бобом Бимоном в Мехико, надо думать, в Москве перекрыт не будет. Недаром В,90 Бимона специалисты назвали <прыжком в двадцать первый век>.

Атлетам-метателям наряду с совершенствованием техники должно помочь и улучшение аэродинамических свойств снарядов. Диск может улететь в 1980 году за 74 метра, молот - за 79 метров, копье - за 98 метров. Толкателям ядра запланирован результат 22,5 метра. Реальны ли эти цифры" Ведь метателям молота надо прибавить к рекордному полету снаряда около 3 метров, копьеметателям - около 4 метров, дискоболам- более 5 метров. Но за последние 10-12 лет рекорд мира в метании молота вырос на 6 метров, в метании диска и копья - на 7 метров, в толкании ядра - более чем на 1,5 метра...

В 1946 году американский штангист Джон Дэвис установил мировой рекорд в сумме трех движений (жим, рывок и толчок), равный 435 килограммам. А сегодня Василий Алексеев близок к этому достижению, выступая лишь в двух движениях - рывке и толчке. На Олимпиаде-80 штангисты второго тяжелого веса будут штурмовать рубеж 450 килограммов, первого тяжелого веса - 430 килограммов, а на сумму 400 килограммов посягнут полутяжеловесы.

В последние годы бурно штурмуют мировые рекорды пловцы. Как ни в одном другом виде спорта, в плавании сказался резкий рост акселерации - дети и подростки, приходящие в бассейн, стали выше, шире в плечах, сильнее, нежели их предшественники. А ведь среди рекордсменов-пловцов немало 15-16-летних школьников. На дистанции 1 500 метров вольным стилем например, мировой рекорд за последние пять лет улучшен более чем на 32 секунды! Поэтому не стоит удивляться тому, что на 1980 год запланированы результаты 50,1 секунды на дистанции 100 метров, 3 минуты 51,8 секунды на 400 метров, 15 минут 19 секунд на 1 500 метров вольным стилем.

Сегодня спортсменка из ГДР Корнелия Эндер проплывает стометровку кролем за 59,96 секунды. А на Олимпийских играх 1980 года в Москве женщины посягнут на 55 секунд.

Таковы некоторые цифры, которые в Москве восьмидесятого года укажут путь к олимпийской победе.

Б. ХАВИН.

Рисунки И. ОФФЕНГЕНДЕНА.

лен-корреспондент, профессор и завкафедрой Сергеи Иванович Крайнев, человек молодой еще и сухопарый, утром с портфелем пересекал тротуар совсем налегке, чтобы сесть в дожидавшийся его автомобиль. Ученый торопился к себе на кафедру, а тут еще сеял сверху не то дождь, не то сиег.

Неожиданно иа Сергей Иваныча со всего маху налетел крепкий, розовощекий толстяк в болгарском дубленом тулупе, яркой пыжиковой шапке, в отличном настроении, которое бывает у люден после хорошего завтрака н проверенной шашлычной.

- Ба! - завопил полный в пыжике.- Серега! Вот встреча! Сколько лет! Да постой ты минуту на месте, чертова перечница! Дай я тебя хоть поцелую, что ли!

- Извините,- ученый хотел было вывернуться, но толстяк крепко держал его поперек, мял и целовал в обе щеки. От этих приветствий и от промозглого утра член-корреспоидеит растерялся вконец, уронил портфель и чихнул, вызвав одобрительные улыб' ки прохожих.

- Будь здоров, дохляк несчастный! - загремел человек в тулупе.- Все такой же дохляк, ну что ты с ним будешь делать" Как был в школе мокрой курицей, так и остался!

- Извините, ио я ие припомню, где мы с вами...- Ученый подобрал портфель, запахнул ворот плаща,- Где мы с вами имели честь...

- Ои не припомнит"! - расхохотался толстяк, обращаясь к окружающим.- Ха! Люди добрые, вы только гляиьте! Восемь лет штаны протирали иа одной парте, а ои ие <припомнит>!

- Штаиы" Простите, но я...- вокруг собрался кое-какои народ, ученый начинал чувствовать себя неловко, к тому же он действительно опаздывал иа кафедру.- Простите, ио я решительно вас не помню. И какие такие штаны"

- Ты надень, иадеиь очки, может, тогда расчухаешь! - колотил его толстяк от души.- Я ведь забыл: ты без очков с третьей парты уже ничего не видел!

- Извольте! - Сергей Иваныч Крайнев достал из футляра очки и добросовестно рассмотрел толстяка с йог до головы. Потом он посмотрел иа окружающих *и, окончательно смутившись, пожал плечами: - Я не знаю этого человека! Клянусь!

- А в профиль" Ну? - Толстяка заело, ои повернул ученому свой профиль.- Ну, напряги ос-

татки серого вещества, может, в профиль припомнишь"

- А не обознались, вы все-таки, товарищ! - заступился кто-то из толпы за ученого, который от неловкости просто вспотел на глазах у всех.

- Да ни в жисть! Спорить могу! Вот, пусть все будут свидетелями! Дай-ка, Серега, шапку. Сы-ми иа минутку! Видели вы когда-нибудь такие уши" Он! А шапка? Ну кто, кроме него, может такую шапку на голове еще иосить" Скажите? - Шапка пошла по рукам, член-корреспондент с тревогой следил за ней в полной растерянности.- Ты ее не с живого Гоголя Николай Василича снимал" Признавайся! А плащ? Ну кто еще способен такую мантилью надеть" На подержи, а я на себя все это иацеплю! - Толстяк всучил н руки профессору свой тулуп и пыжик, облачился в его плащ и шапку и прошелся перед публикой.

- <С одесского кичмана бежали три уркана...>- запел он.- Ну что, граждане, можно с меня кинофильм снимать под названием <Конец Хитрова рынка>?

Народ заулыбался.

- Верните мне мои вещи,- рассердился профессор.

- Да постой, Серега! Я всем сейчас докажу, что не обознался! Ему, товарищи, просто стыдно признаваться! И не мудрено: в такой одежонке по такой погоде скачет! И так здоровья никогда не было, все носом шмыгал, а в таких бобрах ему теперь и вовсе загнуться - раз чихнуть! Ну не стесняйся, Серега, народ тебя поймет: семья, дети, теща, старики родители,- на одном нысшем образовании далеко не ускачешь!

Знаем! Да не красней ты! Вон иос какой стал пунцовый! А чего краснеть" Жисть, это ж все понимают: хочешь жить, умей вертеться! А ты никогда ие умел.

- Собственно, смотря какой смысл ны вкладываете и это слово -<жить>,- пробормотал ученый, нызвав у публики приступ самого искреннего веселья.

- Вот! Вот! Видите? Все время кому-то что-то хочет доказать! Да всем. Серега, кроме тебя, известно, что дважды два - четыре! Проснись! Вы будете опять смеяться, граждане, но он, этот самый Серега, до пятого класса пытался доказать, например, что он сильнее меня! Смехота! Вон какой я здоровый, все видят, верно" А на него взгляните? Года три, помню, упирался, все хотел меня одолеть. Пока однажды я ему на глазах у всего класса нос крышкой парты ие прищемил! Честно! С тех пор в ученье и подался. Подтверди, Серега, насчет носа!

- Нос".,. - Сергей Иваныч наморщил лоб, припоминая что-то, а народ смеялся уже вслух, но безо всякого умысла, от души.

- Гляньте, товарищи, вон нос у него до сих пор набок смотрит!

- Точно! Косоват!

- Сейчас-то ты на меня не сердишься, а? Глупо же, Серега! Ну? Прощаешь" Все ж так и детство золотое, как говорится,- толстяк погрозил ученому пальцем,- а то, гляди, при всем честном народе опять оттаскаю!

- Нет, что вы!- поспешил отмахнуться ученый.- Нисколько не сержусь: вы же сказали <детство>. Однако я...

- Опять будет врать, что не помнит! А вот я тебя сейчас поймаю! Хочешь, я тебе скажу, как мы после того случая стали тебя дразнить в школе. А?

- Скажите, скажите, любопытно! - оживился завкафедрой.

- <Червяк заморенный>! А? Разве нет" Ну, признаешься?

- Позвольте, <червяк>? Так, так, так, одну минуточку...

- Ну вот, то-то же! Вспомнил! Он, знаете, с пятого класса червяками всякими да букашками заинтересовался шибко, пауками разными да тараканами, вот я его и прозвал! Что" Или опять будешь отрицать" Молчит! Сейчас-то ты чем хоть занимаешься?

- Да все ими же,-ученый стал еще внимательнее всматриваться в черты незнакомца.- Постойте, постойте... <Червяк заморенный>... минуточку...

- Вспомнил все-таки! Склеротик! Каротин надо в пищу употреблять, морковку! Ну ладно, иди уж. Я тебя и так задержал, как бы ты к себе в коптору ие опоздал, а у тебя начальник, наверное, строгий, заругает, а то и уволит, чего доброго. На вот тебе на такси на всякий случай! Бери, не стесняйся! Из-за меня ж опоздал, сам-то я в порядке: видишь - и одет, и ноги в тепле, и отделом сбыта руковожу, бери! Чего там!- Толстяк помог ученому одеться, оделся сам, похлопал его на прощание по спине, сунул незаметно в карман плаща ему трешницу под одобрительный гул толпы и даже крикнул стоявшей у тротуара машине: <Эй, шеф!>

- Вспомнил!- вдруг хлопнул себя по лбу ученый.- Ну, конечно! Вспомнил! Вы Рогов! Мы с вами учились вместе! Точно!-Всеобщему ликованию ие было границ.- Рогов, Рогов! Ну как же!

- Рогов я и есть,-толстяк помог Сергею Иванычу залезть в машину.- Поезжай! Отвези его, шеф, куда скажет, - покровительственно напутствовал толстяк шофера.- Эх, сколько еще талантов вот так зря пропадает,-сказал на прощание толстяк публике,- а вот такие посредственности, как я, в люди пробиваются.- И Рогов захлопнул дверь персональной машины Крайнова.

Ученый молча проехал квартал. На лице его блуждали отсветы воспоминаний.

- Товарищ детства"- осторожно поинтересовался шофер Край-нова.- Чудной... <Вези, куда скажет, шеф>...- Шофер покрутил головой и улыбнулся, и ему во всей этой истории почудилось веселое, смешное.

- Да, Николай, товарищ детства,-вернулся в сегодняшний день Крайнов. - Учились вместе. Однако неловко получилось: никак не мог его узнать! Он бог весть что подумал, наверное... Надо, наверное, было предложить его довезти. Нет, правда, неловко...

- Бывает,-не переставал улыбаться шофер.

- Я, между прочим, многим обязан этому человеку. Я не шучу, Николай. В самом деле. Не прищеми он мне нос крышкой парты тогда в пятом классе, кем бы я сейчас был, кто знает" Все бы с ним силой мерился...

Ученый вновь задумался, шофер наддал, машина заскользила быстрее, жизнь снова разнесла однокашников. Теперь, наверное, уже навсегда.

А. ЯКОВЛЕВ

Рисунок О. КОКИНА.

^gfc, тудент третьего курса Вася IBB был отзывчивым человеком.

Он помогал всем и всюду. И на занятиях в институте в последний месяц побывал ровно два часа. Сейчас студент Вася сидел в кабинете декана и маялся. Стоял вопрос об отчислении его из института

- Отзывчивость - это хорошо,- говорил декан,- но не надо перебирать в этом направлении. За последний месяц ты встречал и провожал тридцать девять тетей и дядьев... Откуда у человека может быть столько родственников"

- Так я из села,- глянул Вася на декана прозрачно-синими глазами.- У нас в семье детей не сосчитаешь. И потом - человек человеку - брат, даже если по справкам он и не родственник

- Что скажет общественность" - обратился декан к общественности.

- Конечно, его поведение заслуживает осуждения,- осторожно начал ответственный за культработу.- Но Вася - человек крайней отзывчивости. Когда лотерейные билеты ему распространять поручили, он от каждого часами не отходил и все до единого среди нас распространил. Нам за это премию дали - духовой оркестр. Тогда Вася на всех инструментах играть научился, на случаи, если товарища заменить потребуется.

- После дезинфекции тысячу матрацев требовалось выбить, занести в общежитие, ио коечкам разложить,- сообщил председатель студсовета.- Кто трн дня на это убил" Вася! А вы его, как плохого студента, из списка на поселение в общежитие вычеркнули. Как поручение какое, других не допросишься, а он никогда не откажет, всю душу вложит. За всех все сделает.

- Не выгоняйте его, пусть помогает.- попросил председатель стипендиальной комиссии,- а мы ему курсовой сделаем, лаборатор-ки...

Когда дверь за институтской общественностью закрылась, декан положил Васе руку на плечо

- - Правда, они говорят, что ты никому ни в чем отказать не можешь"

- Правда,- покраснел Вася.

- Тогда знаешь что,- замялся декан.- Плоскостопие у меня... Завтра дома во дворе воскресник, надо деревья сажать. Ты - из села, у тебя это здорово получится. Сходи за меня, а? Я распоряжусь, тебе пропуски занятий не отметят...

г. Харьков.

Виктор ЗАВАДСКИЙ

Ж Л ТО 2) UА

В ЖИЗНЬ ИНУЮ

Лает собака с балкона, С девятого этажа. Странно и беспокойно Вдруг встрепенулась душа.

Что ты там лаешь, собака" Что ты мне хочешь сказать".,.

Анатолий ЖИГУЛИН

Лает собака с балкона, Надо ее поддержать. Нету такого закона, Чтобы собак обижать!

Тошно ей там. Надоело. Кошку куснуть - не моги... И даже малое дело Делать ей там не с ноги.

Пес! Как мне это знакомо! Близок по духу ты мне. Кто-то привязан к балкону, Кто-то, напротив, к жене...

Друг! Совмещенные блага Не для возвышенных душ! Как я мечтаю, собака, О выселении в глушь!

Все! Два билета достану, Сядем с тобою в вагон. Весело будет и странно Видеть пошедший перрон.

...Если ж, здоровьем рискуя, Я на ходу соскочу, Знай: это жизнь городскую Допрезирать я хочу!..

миш-юм

Не рой яму другому - используй ту, которую он вырыл для тебя.

Вундеркинд: от чтения по слогам сразу перешел к чтению между строк.

Беда дальтонику с душой хамелеона.

А. ФЮРСТЕНБЕРГ

Люди начали лучше одеваться, и очереди стали выглядеть привлекательнее.

Комментарии:

Добавить комментарий