Журнал "Юность" № 4 1975 год / Часть I

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ЮНОСТЬ

1239|

АПРЕЛЬ

1975

Журнал

основан

в

1955 году

ИЗДАТЕЛЬСТВО <ПРАВД А> МОСКВА

Свои двадцать с немногим лет он ничего не успел. Не успел окончить строительно-архитектурный техникум, вырасти в архитектора. Наслушаться всласть музыки. Написать роман. Изобрести что-то <ракетное>...

В холодных болотах под Ленинградом, затем в военном училище, снова на фронте - думал, мечтал об этом, согревал себя. И близких согревал - мать, сестру, <дядьку Гурика> '. Он не успел ничего... Успел лишь - вместе со всем советским народом-постоять за Родину в самую страшную годину ее истории и спасти человечество, будущее людей от фашистского ига, от вырождения.

И еще успел в свои двадцать умереть. Вместе с миллионами соотечественников, которые за победу над фашизмом заплатили самым дорогим...

Это он успел - двадцатилетний солдат Великой Отечественной войны Леонид Горецкий.

И еще - написать вот эти письма. Сколько таких ниточек, протянутых с фронта в тыл - от бойца к матери, от матери к сыну, от человека к человеку,- крепили души людей, помогали держаться потому, что ты должен, обязан еще поддержать и другого...

Вы даже не почувствуете, читая письма молодого бойца Леонида Горецкого, что посылает их <дистрофик>, которого самого едва выходили. И еще деньги посылает - систематически. Чтобы

1 Гаврила Иванович Горецкий выдающийся белорусский советский ученый-геолог.

Леонид ГОРЕЦКИЙ

ПИСЬМА С ФРОНТА

c Издательство <Правда>. <Юность>. 1075 г.

поверили, что у него <все хорошо>, <превосходно>.

Держался потому, что умел поддержать других.

Понимая, что смерть подстерегает на каждом шагу, каждую минуту тем не менее готовил себя, свой характер к жизни - мирной, такой далекой. Которой сейчас живете вы, мы живем.

За всем, что делал, о чем писал, к чему стремился и готовил себя солдат Великой Отечественной войны Леонид Горецкий, стоит многое. Стоит само время. Предвоенное поколение. Семья (и прежде всего - отец).

Отец автора публикуемых писем - выдающийся писатель, классик белорусской литературы Максим Горецкий. Который, между прочим, тоже в двадцать с немногим лет и тоже на фронте создал правдивейший художественный документ <На империалистической войне>.

Такое продолжение отца в сыне - ума, таланта, преданности высокому делу и людям - нравственное продолжение, какое мы ощущаем здесь, обещало многое. И осуществилось многое пусть в недолгой жизни юноши. Такую же прожили - пробежали под пулями, под разрывами мин, снарядов - тысячи и тысячи одногодков Леонида Горецкого.

Их голосом - ясным, честным, чистым - звучат эти письма.

Не хочется говорить о литературе, когда перед тобой реальные люди, материнская мука. И сейчас живет в Ленинграде мать Лени Горецкого - Леонила Усти-новна Чернявская-Горецкая. И с нею его сестра - Галина Максимовна...

И все же отметим и это: сама жизнь выстроила письма бойца к родным в правдивейшую повесть.

Так могло быт ь у тысяч и тысяч сыновей и матерей.

И так было - все, до последней запятой - в этой семье, с этими людьми...

30.8.41.

Здравствуй, мама1

Сегодня я получил новый адрес. Напиши мне, что нового у вас, как только получишь письмо, потому что мы можем в любое время сменить место. Это время я прожил, не встречая больших трудностей, здоров. Видел много интересного, связанного с войной, хотя на линии фронта не был...

Порой вспоминаешь Ленинград, учебу, хочется опять поспать в квартире. Вспоминается Песочня - лето в Кирове кажется мне одними из лучших дней в жизни, хотя и грустных. Здесь все время сталкиваешься с фактами, которые заставляют понимать жизнь так, как она есть. Я могу теперь многое тебе рассказать. Ведь в Ленинграде я не видел фактов, а только о них читал-

В Ленинграде у тети Саши моя кастрюля; если Галя там, пусть вышлет мне воинскую посылку. Если есть у тебя не больше одного литра, пошли; заодно пошли любую кружку. У вас, наверное, сейчвс туго с продуктами.

Сегодня мы будем первый раз спать в доме, а не под открытым небом. Первое время было холодно, теперь привык: спишь хоть бы что...

3.12.41 Здравствуй, мама!

Я наконец остановился на месте и думаю здесь постоять подольше...

Я живу сейчас не плохо. Здоров. Нету валенок, и мерзнут ноги, поэтому я попрошу тебя выслать мне теплые носки...

Судьба - интересная штука. Вместе со мной призвали одного студента, с которым я вместе жил в общежитии, и вот его недавно для переформирования отправили в Киров, а я вот не попал. Когда я с тобой увижусь, неизвестно. Письма будут идти долго, поэтому пиши почаще. Что бы ты ни написала, мне будет приятно почитать. Пусть пишет и Галя. Пишите без марки, экономьте деньги.

Очень, мама, я хочу пережить это время и зажить настоящей жизнью... Я бы сейчас целый день слушал Моцарта, Бородина, Глинку, Визе, Бетховена - да ведь очень много замечательных произведений и у других композиторов: Штрауса, Вагнера, Листа, Чайковского,- а какое счастье читать газеты, журналы по архитектуре. Я бы сейчас набросился на все: на литературные, технические журналы для широких масс и отражающие все новое в музыкальном, театральном, литературном мире, все новое в технике, строительстве, быту.

Иногда думаешь, как много вы старались и страдали, трудились ради меня, как надеялась ты с татой сделать из меня человека, похожего, например, на дядю Гурика. Помнишь, как вы не жалели для меня ничего, как бегала, ты в мороз, нося передачу, когда я болел скарлатиной" В глазах у меня всплывают картины всей хорошо прожитой вместе с отцом жизни. Помню, как встречали вы меня из пионерлагерей, помню, когда в последний раз тата взглянул на меня, в глазах его была любовь и надежда. А сколько заботы и затрат было со стороны Гурика и Лары! И, наконец, последние мои посещения Кирова- я не забуду этого времени. Я замечательно жил и мог бы жить лучше...

Мы не знаем, что будет с нами впереди, но я хочу, чтобы ты не падала духом и верила в лучшее время, когда окончится война и мы будем жить вместе.

Алесь АДАМОВИЧ

г. Киров, областной, ул. Свободы, д. 109, кв. 2. Чернявской Леонипе Устиновне. Здравствуй, мама!

Сейчас я уезжаю из Ленинграда в часть РККА. С Галей 1 я не виделся с начала войны...

...Я знал, что на днях буду отправлен в часть, но техникум все же посещал. Жалею, что не смог поступить в военное училище, но нельзя говорить о том, что будет впереди...

Л. Горецкий.

Геле обязательно нужно сдать экзамены; я не доучился, пусть доучится она. Напиши, взяла ли она у Саши перед отъездом из моего чемодана мои документы.

До свидания.

Леонид.

7.12.41.

Здравствуй, мама!

Кончились часы работы. Сходил в деревенскую баню, получил чистое белье, и настроение сейчас у меня спокойное и довольное. На столе керосиновая лампа. Хозяйская девочка учится писать буквы. Хозяйка отдыхает на русской печи. В маленькой печурке варится наша картошка. Скоро и ужин пойдем получать с котелками. На дворе мороз 30 °, а в избе тепло, хорошо. Самое лучшее время для нас - вечер, читаем, что есть, пишем письма, шьем. Затем часов в 8 ложимся спать на полати. На полатях очень хорошо спать. Ложимся рано: хозяйка экономит керосин. Живет нас, бойцов, трое. Хозяйка неплохая, но очень скупая. Живут хорошо, муж мельник, корова, овцы, поросенок, а картошки не продает: дорого взять совестно, дать так - жалко. Картошка здесь 25 рублей пуд. Вообще дела у меня неплохие. Боюсь только за ноги. Еще недавно начались морозы, а пальцы на ногах уже одеревенели и ничего не чувствуют. Нет теплых портянок, и ноги сразу мерзнут. О валенках думать нечего. Здесь новые стоят 250 р. Я бы мог достать и за 200, но таких денег, сама знаешь, у меня нет. Нет и у тебя.

До свидания. Бывай здорова.

Пиши как можно чаще.

Леонид.

Поздравляю всех родных с наступающим Новым, решающим годом!

15.12.41.

Здравствуй, мама!

Живу я на старом месте, здоров. От тебя, а также от родных и из Ленинграда писем пока не получал. Достал валенки, сравнительно выгодно...

Морозы теперь поменьше, но здешние жители говорят, что скоро начнутся сорокаградусные. За ноги я теперь спокоен, за руки тоже не боюсь, когда работаешь - не холодно.

Жаль, что так далеко Гурик! Его письма всегда действовали на меня ободряюще, вносили радость в жизнь. Пиши, мама, чаще, обо всем, что можешь. Не жалей бумаги.

Скоро мы вступаем в новый год. На него большие надежды у всех нас. Может быть, опять будет время, когда мы с Гуриком будем слушать концерт в Ленинградской филармонии. Этот час остался в моей памяти навсегда. Одинаково ярко в глазах вижу Гурика, а звуки Шестой симфонии Чайковского плывут в памяти

Всего хорошего. До свидания.

Леня.

29.1.42.

Здравствуй, мама!

...Большое спасибо вам за то, что вы так беспокоитесь обо мне. Я уже давно ношу теплые хорошие валенки, а здесь мы получили и остальное теплое белье, ватные брюки, ватники, шапки, рукавицы. Теперь мне не страшен холод, и вчера, например, в глороз 42° на работе мне было жарко - вернее я не чувствовал никакого холода. Жаль, что пропала посылочка, но что ж будешь делать, в лучшем случае она придет обратно к вам. В дальнейшем мне не нужно ничего высылать: ни денег, ни посылок. Здесь нечего покупать на деньги, и даже моя мизерная получка остается у меня. В почете здесь не деньги, а товары: махорка, песок, спички, мыло, соль, нитки - на них можно достать и картошки и хлеба. Керосину нет, и утром одеваться приходится в темноте. Даже кофе нет ни в одном магазине, а за 1,5 кг соли дают до пуда картошки. Написал письмо Гурику, рад буду получить и от него; к счастью, он близко от меня. Из Ленинграда писем я не получал, но как там живут знаю: слыхал от многих.

Всего вам хорошего, пишите чаще!

До свидания.

Л.

12.2.42.

Здравствуй, мама!

Вчера у меня был интересный день. Днем, как лучший работник, я получил премию: блок-книжку, карандаши, 50 конвертов, тетрадь, блокнот, пачку почтовой бумаги и 10 руб. Вечером же узнал, что мне есть посылка, посланная тобой на Тихвин. По правде сказать, я не ожидал ее получить. И тем больше была моя радость, когда я распаковал ее и увидел вещи, заботливо приготовленные твоими руками. Все-кастрюлька, рукавицы, ножик, открытки 10 штук, носки, тетрадь и карандаши - дошли совсем новыми. Все эти вещи ранее очень нужны были мне, но и теперь я им очень рад... Недавно я приобрел себе теплые рукавицы и носки и купил много бумаги, конвертов, карандашей. Так что мне теперь только писать и писать письма.

И лучше всего этого было бы повидаться с тобой. У нас на редкость теплая погода-6-ЮС. После жестоких морозов она особенно приятна. Она заставляет вспоминать прожитые зимы в Смоленской области, на Беларуси. Как рад бы я был побывать там...

Всего хорошего вам. До свидания.

Леонид.

1 мая 1942 г.

Здравствуйте, дорогие мама и Галя!

Еще одно Первое мая проводим мы. Сейчас день на исходе, пишу письмо, сидя под деревом на сухом месте. Ласково греет заходящее над лесами и болотами северное солнце... Сказать хочется о многом, о том, как живу сейчас, и о том, что давно прошло, что было еще недавно и что все же наводит на сердце теплящую грусть...

Я здорово изменился: возьмем меня на залитом солнцем асфальтовом дворе института Герцена, О чем я думал, идя к Гале тогда, 3 года назад? Я думал о том, что жизнь у меня впереди, и дорого мне было только мое здоровье и солнце, синее небо, чистый воздух. Об остальном я думал равнодушно, то есть оно не вызывало во мне волнующих чувств. Больно было только оттого, что нет отца. Но боль эта была глубоко. Еще давнее, в Вятке, я еще больше радовался жизни, и как хотел бы я невозможного - повторить эти деньки вместе с отцом, вместе с тобой: сырое утро, был дождь, но так приятно, когда, к моему удивлению, тата кладет коробку мармелада на стол, есть печенье, вещи еще редкие... А вот майский вечер в Кирове. Сверкают часы на Вятской почте под лучами заходящего майского солнца. Тепло, сухо на улицах. Дома ласковый тата играет на балалайке замечательные мелодии. Не буду больше вспоминать, я задел в своей душе нерв. И тогда я желал быть на Беларуси. А теперь я желаю быть в Вятке, а затем на Беларуси, но только освобожденной. Раем кажется она мне по сравнению со здешними болотами и лесами. Вчера я замерз ночью на посту. Стоял в фуфайке, шинели. А у нас там цветет сирень. И теперь меня как-то не волнует больше ни солнце, ни сирень, ни зеленый лес, теперь для меня не это уж дорого, дорог мне сейчас близкий человек. Нет рядом родного человека.

2 месяца назад я не думал о том, что буду жить именно так, как теперь. Так же никак нельзя сказать, что будет со мной даже завтра. А сегодня живу я так. Чувствую себя здоровым... кругом лес и чистый воздух. Спать приходится в хижине. Сейчас выпиваю очень много березового сока. Водку пью редко и по-прежнему не курю. Снег уже стаял, но воды хоть отбавляй, хоть и дождей нет, и мороз ночью, и солнце днем.

Завтра напишу еще письмо. Сейчас очень хочу спать, и почтальон скоро унесет письма.

До свидания.

4.5.42.

Здравствуйте, мама и Галя!

...Вам, наверно, приходится нелегко. Что касается меня, то я на жизнь жаловаться не могу... Продуктами, махоркой, газетами снабжают нас хорошо. Место здесь лесное, болотистое. До сих пор нет зелени. Дороги представляют жидкую грязь, по ночам морозит. Немцы не предпринимают активных действий, засели в деревнях, изредка обстреливают из минометов. Наша авиация бомбит их ночью. Видно, как бьют они по самолетам трассирующими пулями из автоматов. Днем появляются их <мессершмитты>. Блиндажи сейчас залиты водой, и жить в них нельзя...

Перед праздниками я выслал на твой адрес 600 руб. сообщи, когда получишь...

До свидания.

7.5.42.

Здравствуй, мама!

...Все наши бойцы и командиры убеждены, что ближайшие 2-3 месяца решат исход войны. Я был бы очень рад этому, хотя я взят по призыву и мне предстоит еще много служить...

В Действующей армии я чувствую себя бодрее, чем раньше, когда был в тылу. Мирных мы здесь давно уже не видим. Неизвестно и нельзя предположить, долго ли мы пробудем на этом месте. Но адрес у меня изменяться пока не будет. Пишите чаще...

До свидания.

Л.

3.6.42.

Здравствуй, Галя!

Получил сегодня от тебя письмо. Оно показалось мне веселым и полным надежд. Оно и меня порадовало. Я рад, Галя, что ты хорошо сдаешь госэкзамены и скоро получишь диплом. Я вижу и знаю то, о чем вы узнаете после войны. Многое меня радует, радует меня наша артиллерия, но кое-что меня и огорчает. Во всяком случае рано ждать меня к осени ...если я останусь живой, то домой приду гораздо позже, чем вы думаете. Я призыва младших возрастов, 22-24 г. р. а это значит, что мне еще порядочно служить. V меня сейчас нет звания даже младшего командира, то есть мне служить еще 1-1,5 года. Все вышеописанное относительно, так же, как и все в жизни. Неожиданные перемены в личной жизни, следствие перемен в жизни государства, случаются часто, а особенно в период войн. Я уверен в победе СССР, но путь к победе нелегкий, и вместо того, чтобы думать, когда я приду домой, надо думать о том, что каждому придется идти по этому пути. И чем серьезнее и умело будет каждый боец относиться к тому, что предстоит ему проделать, тем быстрее будет пройден путь к победе, к миру, к нашей встрече. Война надоедает. Как ни старается Гитлер оболванить и подбодрить своих молодчиков, как бы хорошо ни ставил он пропаганду,- человеку, желающему домой, она покажется чуждой и далекой от собственных интересов. Его интересы связаны с жизнью, с удовлетворением потребностей, данных природой с рождением. Он хочет есть, спать, ходить чисто, легко, с удобствами, так, как он ходил в Германии, а не так, как приходится в болотах Ленинградской области. И его тянет домой, он сдается в плен, он идет на смерть безразлично, ибо голос природы сильнее самой хитрой пропаганды... Он отупевает, ему уже все равно: и мины и снаряды. Он становится безразличным...

Наш учебный батальон встретился в болотистом лесу с группой автоматчиков. Немцы прорвались через оборону и крались в кустах. Недолго думая, мы открыли винтовочно-пулеметный огонь. Несколько упало, остальные отползли и притаились. Там, где кто-либо из нас шевелился, взметывала пыль куча автоматных пуль. Мы дали по ним несколько залпов, очередей, и они отошли. У них осталось искусство воевать - то, чему они долго обучались,- но у них навсегда исчез боевой порыв. Немцы держатся техникой, авиацией. То, что приготовлено для войны, даже бытовые вещи, продумано и хорошо сделано.

В одном месте взвод из ребят 24-го года рождения с гранатами бросился в атаку на немцев. Немцы бежали. На траве остались трупы здоровенных парней. Из взятых в плен я, однако, особо здоровых не видал, все молодежь моего возраста, отборные с политической стороны части.

До свидания.

11.6.42.

г. Уфа. До востребования. Г. Горецкому. Здравствуйте, дядя Гурик!

...Я рад, что у вас кончились надоевшие вам болезни. Желаю вам окрепнуть за лето под уральским солнцем. У нас погода уже с месяц солнечная. Наступает лето: зеленеют лесные поляны, цветет земляника. Ландыши покрыли всю почву в лиственных рощах на берегу широкой, плавной реки. Тихо в лесу, не видно ни одного гражданского человека, только частые воронки, обрубленные минами ветки и стволы деревьев говорят о зимних боях. Встречаются столбики с надписями о погибших. Блиндажи залиты водой. За рекой и по берегам ухают разрывы мин, стрекочут автоматы, переговариваются очередями пулеметы. Это было в конце мая.

Теперь я в более спокойном месте. Стаи пикировщиков и <мессершмитты> бомбят рядом. Ни одной бомбы не бросили к нам пока. Пролетит разве что ослабевший осколок, да землей засыплет столик. Также и мины ложатся не ближе 200-300 метров. Проведут порой группу пленных: равнодушные, угрюмые лица, офицеры оглядываются по-волчьи. Наш писарь говорил с одним немцем раненым. Жалею, что я не научился немецкому языку; даже и перевести напечатанное не в состоянии.

Хотелось бы в свободное время почитать, но не дают комары. Сейчас ветер - их меньше, а в теплый, спокойный день так и отмахивайся, над тобой целая туча. Книг, правда, немного, их прислали нам в первомайских посылках трудящиеся Хабаровска и Дальнего Востока.

Странно мне теперь, когда думаешь, что люди раздеваются на ночь, умываются под краном. Вода-то у нас тоже чистая, течет откуда-то из болота, но не так близко, приходится мыться из лужи.

Я здоров, весел, настроение прекрасное. По вечерам играет гармонь, поем песни. Рассказываем друг другу, вспоминаем. Питаюсь я сейчас прекрасно. Обмундирование получили новое, летнее. Читаем газеты, рад я налетам англичан. Жду, когда они и десант высадят на побережье. Вы верите в нашу победу. Я рад, я тоже верю и еще больше хочу, чтобы скорее она была. Но я вижу: перед нами большая задача. Решать ее будем в будущих многочисленных и упорных боях... Наша часть содействует общей задаче нашего фронта- освободить Ленинград и Ленобласть.

Пишите, каждое письмо ваше поднимает во мне настроение, вселяет бодрость и радость жизни. В той открытке вы мечтаете о нашей общей встрече. Не скоро будет эта встреча, и многих не будет на ней.

Желаю вам и вашей семье здоровья, мирной жизни. В детстве в книгах война казалась мне забавой. Это, черт возьми, такая забава, от которой можно любую минуту отправиться в преисподнюю.

До свидания.

20.6.42.

Здравствуй, мама!

...Хорошее лето в Кирове. Я считаю, что самые лучшие дни в моей жизни, после смерти отца, были именно там, когда я вот в такое же лето ходил купаться на Вятку, дни проводил среди нетронутых кировских лесов, пользуясь, сколько хочу, солнцем, воздухом, зеленым лугом.

Тишина стоит сейчас. Не слышно воя летящих мин, и даже нет выстрелов. Сейчас 8 часов утра. Небо чистое, синее, лишь местами подернутое высокими неподвижными облаками. Начинается июньский солнечный день. Когда не слышишь звуков войны, забываешься немного, и мирным кажется наш лагерь, окруженный зелеными полянами, лесами, кустами. Хочется идти куда-то вдаль, за тот старый лес, что полосой вытянулся на горизонте, чтобы, пройдя тысячу километров такого леса, увидеть синеющую ленту Вятки и около нее близкий мне город Киров. Но когда трезво скажет рассудок, что жизнь у вас совсем не та, чем когда я жил у вас в гостях, то и неохота никуда уезжать. Я хочу опять увидеть жизнь такой, какая была она, когда ке пахло войной. Неизвестно, доживу ли я до этого момента.

До свидания.

Л.

23.6.42.

Здравствуй, мама!

Я здоров и бодр, как всегда летом - моей любимой порой года. Главная неприятность - это комары. Спастись от осколков просто - лезь в блиндаж. От комаров спасает только непрерывный дым в блиндаже днем и плащ-палатка ночью. Многие ребята подоставали в виде трофеев у убитых немцев сетки на лицо. Я же пока обхожусь простым полотенцем.

Жизнь хороша. Скоро мне будет 20 лет... В этот день, глядя на леса, зеленеющие под летним небом, раскинувшимся голубым далеким океаном, я радовался жизни, чувствуя, как можно хорошо жить. Жить без водки, без матерщины, весело любя зеленую панораму лесов, лугов, озер, городов, заводов, широких полей и прямых железных дорог, жить, любя науку и искусство, жить, учась жизненной мудрости. Жить, чувствуя, что ты силен, свободен, приносишь пользу, жить, чувствуя, что ты прав. Так хотел я жить в этот день...

Сейчас я жду победы, конца войны, встречи с тобой. Что ж, кое-кто узнает и этот час, когда мои мечты превратятся в реальность. Так или иначе впереди надо будет строить. Опять замолодеют обугленные деревни. Вихрь войны пронесется скорэ ли не скоро ли, но это впереди, несомненно...

До свидания.

Л.

25.6.42.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Прошел год войны. Всем нам она предстала на жизненной дороге. Много трудностей пришлось перенести всем нам. Но сейчас я уже забыл о том, что перенес. Сегодня светит солнце, сегодня я спокоен ...я смотрю в будущее, мне интересно, что будет со мной в новом году войны, что принесет она вам.

Я комсомолец, я обещал быть преданным до конца Советскому Союзу. Смерти я не боюсь. И если случится, что нас окружат, в плен возьмут только мой труп. Я теперь связан с сильными людьми - они очень хорошие люди и уввжают тех, кто им предан. Но горе тем, кто не выдержит, кого сломят трудности и невзгоды...

11.7.42.

Здравствуйте, дядя Гурик и тетя Лара!

...Больше года прошло, как я был у вас в Боро-вичах, но до сих пор помню, как я у вас отдыхал. Насколько верно вы определили будущее. Все, о чем мы тогда беседовали, подтверждается. В конце концов война кончится. Мало-помалу забудут о ней оставшиеся в живых ее участники, а дети узнают о ней по книгам. Кто-нибудь ведь напишет книгу. Написан же Шолоховым <Тихий Дон>, а Толстым- <Война и мир>. Я бы сейчас с удовольствием перечитал обе эти книги, сначала первую, она современней. Сегодня идет дождь, везде сыро. Я вспоминаю, что в это вот время я любил ходить по лесам, я любил солнце, зелень, синюю гладь озер и рек. Затем я уезжал в Ленинград. На площади Московского вокзала встречал я панораму огней, шум трамваев, снующую толпу людей. Какой же мощный был ты, Ленинград! Как кипел ты, полный жизни. Что ты пережил и как изменился! Я, твой житель, тоже пережил немало, но не изменился, только спокойнее стал, и, может быть, я еще буду залечивать твои раны, ведь я строитель.

Сейчас я ношу в голове идею создания ракетного миномета-скорострельного орудия, бросающего ракетные мины с Урала в Германию. Смешным кажется это, но мне ясен принцип действия, нужен только расчет по эскизным чертежам. А расчет я сделать не в силах. Вы прочитаете и подумаете: жалко, убьют его там, мечтателя. Но это не мечта и не чудачество. Это мысль о новом оружии, уже выраженная кое в чем на бумаге.

Получил от мамы вчера открытку; жаль, что получаю мало денег, а то бы выслал им, живут они неважно. Я сейчас рядовой боец, скоро, может быть, буду сержантом...

До свидания.

12.8.42.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Я 'В одном из писем писал вам, что думаю о ракете-мине, но 'потом сам устыдился и пожалел, что написал вам. Действительно, я разработал и начертил схемы некоторых систем, исходя из одной механики. То есть я допускал, что все детали абсолютно прочны и <е повлияют на взаимодействие частей. Однако это не труд, а мысль, выраженная на бумаге в виде, понятном лишь мне одному. Не говоря о том, что разработать конструкцию может только человек, имеющий достаточные знания. Он в моих условиях тоже рассчитать ее не мог бы.

Почему же я занимаюсь этим? У меня было свободное время. Я люблю жизнь, а жизнь - это некоторый промежуток времени. И если ты любишь жизнь, то используй все свободное время, оно не безгранично.

Мышление - высшее качество человека. Человек должен любить мыслить, чем лучше он мыслит, тем выше он стоит над другими...

...Много моих товарищей полегло уже, защищая родную землю. Они были едины в своих мыслях. И они сделали немало.

Если борются равные по силе и умению противники, то победит тот, у кого в массах одно стремление. У которого каждый из массы для будущего жертвует собой.

Потеря своей жизни... Это вызывает в душе страх. Убежденность в правоте своих действий изгоняет из души страх и делает ее отважной. Если армия сплочена и едина, она победит...

Я по-прежнему нахожусь около большой сравнительно реки. Дожди стали идти реже, и последние дни были даже солнечными. Ночи стали темными, холодными. И комаров стало мало. Недавно в такую ночь выехал я верхом с пакетом в штаб дивизии. Дорога грязная. В некоторых местах целые ручьи текут через нее. Впереди на передовой висят в небе яркие немецкие ракеты. Беспрерывно озаряют они подступы к своей траншее. Перед ней ровное место на 2-3 км. Топкой грязью, по пояс человеку, залито оно; множество наших орудий ведут огонь по укрепленному логову. Вспыхивает красным заревом небо. Вверх летят земля, дерево, камни. Это ночной бомбардировщик пустил туда тяжелую бомбу. Там, в разбитом заводе и поселках перед мостом, среди печных труб, притаились немецкие снайперы; чуть высунулся, пуля бьет тебя наверняка. Из тяжелых минометов бьет с того берега немец; стоит сплошной гул. Пошли вперед наши танки. Забили по ним противотанковые пушки, застрочили пулеметы. Но танки идут вперед, вперед движется рота курсантов. Летят ручные гранаты.

Немцы не выдержали танков и бросились бежать; так была занята траншея...

А в лесу нет <и души. Темнота в лесу на болоте. Возвращаясь, я спутал дороги, заехал куда-то в лес к черту на кулички, выбирался оттуда целый день. Лошадь не пошла, пришлось ее вести на поводу, пересекать вброд лесные речки. Вот что значит не иметь компаса и карты, уезжать ночью в незнакомый лесной болотистый район...

До свидания.

Л.

14.9.42.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Итак, наступила осень. Как хороша эта пора года, пора осыпающегося красного листа, пора яблок, мяса, овощей, пора начала учебы; после летнего зноя гуляют свежие ветерки, и мысль становится более легкой. Мне всегда осенью было отчего-то скучно, чего-то жаль. Жаль того, что было уже прожито.

А как хорош осенью Ленинград! В это время вечера еще теплые. Огромной грудью дышал залитый

Здравствуй, мама!

...Здесь непрерывно идут дожди. Сыроежки выросли около самого нашего шалаша. Все время бьют расположенные рядом тяжелые орудия. В промежутки между дождями, когда небо синеет, налетают стаи немецких бомбардировщиков. Они пикируют на позиции наших войск возле одного укрепленного немцами пункта на восточном берегу реки; борьба за овладение им идет еще с зимы, но немцы сидят в бетонных блиндажах и дотах, и выбить их не удалось до сих пор. Наши истребители отгоняют авиацию, идут воздушные бои. В отличие от других фронтов здесь немцам невозможно применять большие группы танков - непроходимые болота лежат там и тут. Много рек разной величины, кругом все зелено, леса хорошо маскируют нашу артиллерию и пехоту. На одном из участков этого фронта немцы поставили в оборону поляков. Поляки стали переходить в плен, и немцы должны были их снять. Несмотря на все вышеприведенное, время от времени идут бои. А в обычные дни обстрел из орудий и минометов. Пулеметный огонь постов. До свидания.

Л.

28.7.42

Здравствуй, мама!

Сегодня такой же, как и все в июле, серый дождливый день. Вода залила луга. Болота стали еще глубже. Я пока по-прежнему в учбате. Жду изменений в жизни и перевода в другую часть. Ночью стою часовым, днем сплю. Время, несмотря на такую погоду, идет быстро. Скоро год со дня моего призыва в армию. Война идет: бьют орудия, лдут бои. До зимы я, может быть, буду ранен или убит, так как теперь мне предстоит участие в наступательных боях против укрепленных населенных пунктов. Эти маленькие деревушки войдут в историю из-за масштаба и продолжительности ведущихся против них операций...

Пиши чаще! До свидания.

Л.

30.7.42.

г. Чусовой. До востребования. Горецкому. Здравствуйте, дядя Гурик!

...Сейчас конец июля. Через неделю, 7 августа, будет год, как я нахожусь в рядах РККА. Сколько мне придется еще служить, время скажет. Я не думаю сейчас, что придется снова побыть в Кирове, повидаться с вами. ...Но побывать в белорусских садах, может быть, и придется, и об этом я осмеливаюсь мечтать. ...Время придет, и в здешних местах от немцев останутся лишь утонувшие в болоте танки, пушки, оставленные в хатах котелки и складные ложки. Вспашут заросшие сорной травой поля, вырывая плугом кости и черепа. И, сощурившись от яркого солнца, какой-нибудь дед, посмотрев на них, вспомнит о днях большой войны.

До свидания.

Л.

светом разноголосый вечерний Ленинград. Вверх/ громоздятся осенние облака, моросит дождик, тепло. Мокрый асфальт, как тихая река, отражает огни фонарей, витрин, реклам. Шурша, проносятся и кричат гудками машины М-1. Они исчезают там, где прямизна улицы пропадает в сливающемся множестве огней, над которым, темно-синее, висит ленинградское осеннее небо. А по краям проспекта, вдоль бесконечных громад жилых домов, где вверху таинственно светятся задернутые занавеской окна, а внизу ярко освещенные большие окна магазинов кричат об изобилии колбас, масла, самых разнообразных булок и конфет, вин и папирос, мимо множества ларьков с пивом, водами, мороженым-эскимо, папиросами, журналами, мимо длинных очередей за газэтами,- льется шумная, бесконечная лента разодетых, веселых людей. Люди всюду: в проносящихся со звоном и скрежетом освещенных трамваях, за витринами у касс и прилавков, люди вливаются и толпятся у дверей фойе кино и театров, парков, на остановках троллейбусов и трамваев...

Осенью я часто ходил с отцом по грибы. Я полюбил на всю жизнь ярко-оранжевые лиственные леса Западной области. Золотую осень лучше всех запечатлел на своих картинах художник Левитан. Осенью произошли наибольшие изменения и события в моей жизни. Осенью я простился с отцом. В другую осень - с матерью. Осенью вступил в семью студентов, и осенью я попал в армию. И вот наступила осень 1942 г. Обыкновенная осень, но как она отличается от осени мирной. Как изменилась жизнь. Только недавно я чудом остался жив и здоров, а таких часов и дней сколько еще впереди... Эта осень для многих тяжела. Но я чувствую, что в войне через несколько месяцев будет резкий перелом, и вслед за этим всем будет видно ясное ее движение к концу. И придет время, не останется здесь больше ни одного человека е сером френче. Им в Германии есть предел. А у вас они уменьшаются с каждым днем. И кое-кто из тех, кто, зарывшись среди болотистых лесов Ленобласти, их истреблял, снова заживет в теплом дому, снова услышит по радио музыку великих мастеров. Война имеет конец. Музыка бессмертна, в ней жизнь, а жизнь продлится еще долгие века.

До свидания.

Л.

16.9.42.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Рядом передовая. Ночью там бесконечный треск пулеметов, частые разрывы мин, гудение танков, вытаскивающих своих сгоревших собратьев. Прилетают и кружатся, как жуки, обстреливают сверху очередями трассирующих пуль самолеты У-2. Приползет бронепоезд, а немецкие бомбардировщики ищут его, бросают над ним ракеты на парашютах. Они повисают, и в лесу становится светло, а на наши траншеи одна за другой падают, смердя и потухая, взлетающие белые, красные, зеленые ракеты, неистовствуют немецкие пулеметы, автоматы, минометы. Они палят во все стороны, и потоки трассирующих пуль несутся над передовой. Огонь стихает к раннему утру, и только одиночная пуля дзинькнет в лесу...

Вот уже 5 месяцев, как я веду странную, но неплохую жизнь. Я и топограф, и связной, и писарь, и часовой. Получаю 20 руб. и выполняю все, что прикажут. Но чувствую, что скоро у меня в жизни перемена; интересно, какая же".,.

До свидания.

Л.

15.10.42.

Здравствуй, мама!

Несколько дней тому назад получил твою открытку, но до сих пор не удавалось выбрать время для ответа.

Я здоров, нового ничего нот. Осень в расцвете. Установились ясные, свежие дни. Здесь уже холодновато, особенно по ночам. Вот в такую же пору я приехал в Песочню, то была самая лучшая осень из всех мной прожитых. В Западной области в октябре осень прекрасна, и я никогда не забуду прожитые там дни.

Пишите, как живете, как дела у Гали.

Л.

21.10.42.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Дней пять тому назад получил от вас письмо. Как и все ваши письма, оно меня обрадовало, подбодрило... Сегодня получил и открытку с Косьвы.

На далекой Косьве нет войны, и она поэтому для меня дорога и желанна. Там вы ведете работу, нужную для страны. И Косьва у меня рисуется в мозгу. Я чувствую ее простор, ее каменистые горы, поросшие лесом берега, осенний ветер и первый снег. Все это - кусочек жизни, которая года через два-три начнется и здесь, когда не услышишь уже пулемета и разрывающихся <и летящих мин...

Каждый день кто-то уходит из нашей семьи, но приходят новые, и война идет ожесточенная, война на уничтожение... Люди терпеливо переносят все.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Большое спасибо за ваши письма. В них столько слышится настоящей культуры, доброты, искренних пожеланий, что мне становится неловко. Но всему, что вы мне желаете, я очень рад. Да, я сейчас здоров, и мне не так ясно представляется, насколько надоедает быть прикованным к постели, когда тебя зовут в <багрец и золото одетые леса>, осенняя земля, такая близкая, разнообразная земля. Вы постигли науку о строении земли, значит, вы любите ее и ее изменчивое строение. А на Урале такой простор для геоработы! Как не любить землю, на которой раскинулась пшеница. И ветры шумят в зеленых садах. Выросли новые школы, растут новые люди. Везде был виден труд и мир. Немцы решили: <Мы будем господа, и мир будет наш>. И ворвался вихрь войны. С лязгом, пожаром, разрушая, убивая, прошла мощная армия по нашей зеленой родной земле, прошла далеко вглубь и застряла... Русским ясна цель немцев. И это принесет им разгром. Никто не хочет, чтоб немец был господином. Это зло, саранча, она погибнет, и опять зацветут поля.

...Недавно немцы открыли такой огонь, что разрывы сливались в общий гул. затем пошли в атаку, но сыграла <Катюша>, и немцы закрылись огнем и дымом, а когда дым сошел, то немцев уже не оказалось. А большей частью немец сидит тихо, сунет в миномет сотню мин, куда летят, ему, видно, все равно, чаще всего в лес, в болото. Окружил себя зенитками, чуть увидят У-2, заквакают, как лягушки весной, как на току при молотьбе.

Получил письмо и от Гали. Рад, что она все сдала и теперь имеет высшее образование.

Всего вам хорошего, прежде всего выздоровления.

Л.

иногда это прямой героизм, скромный, забывающийся на другой же день. Легко хотеть и говорить о геройском поступке, но настоящее геройство стоит человеку многих часов, на которые у него хватит воли, чтобы подавлять страдания и чувства... До свидания.

30.11.42.

Здравствуй, мама!

...Сегодня у меня впервые выдалась свободная минута написать, ночью я свободен, но нету свету.

Одели нас хорошо, в валенки, шубы, меховые рукавицы, шапки и теплое белье. Нового у меня нет ничего. Я здоров, бодр. Вчера ходили в баню, позавчера - в кино. Живу в теплом помещении под землей, спать в шинели жарко,' но без белья не спал скоро год. Пишите мне чаще, сам факт получения письма независимо от важности написанного уже радует.

До свидания.

Л.

...Пусть пишет Галя, она всегда искусно создает впечатление, что живет хорошо и не трудно, но я знаю. Мы живем гораздо лучше вас, мы сыты и одеты...

31.12.42.

Здравствуйте, дядя Гурик и тетя Лара!

Сейчас без пятнадцати 12 часов. Последние минуты 42-го года. Это был нелегкий год, в частности, зима его (январь, февраль) была самая тяжелая в моей жизни. 42-й год я встретил в вологодской деревне в семье эвакуированного. 43-й год я встречаю за выпуском <боевого листка> в блиндаже у командира роты. Ну и ребята у нас - золотой народ! Многие не встретят больше Новый год, но кто" Сейчас неизвестно. Ночь выдалась на редкость темная. Слышны раскаты - зто фриц где-то бьет. Изредка плюется и наша пушка.

Итак, через пять минут наступит Новый год. Скромно мы его встречаем. Нет ни водки, ни закуски. Но это и не тревожит. Была б в 12 часов получена новая сводка-это веселей всего.

У меня нового ничего нет, здоров.

Пишите.

Л.

5.1.43.

Здравствуйте, мама и Галя!

Получил ваше поздравление с Новым годом. Однако начался он не легко. Не сплю и на ногах вот уже четвертые сутки, хотя никуда не уехал.

Вчера и ужинать не хотел. Сидел в хате-шалаше, откуда ни возьмись мина, от хаты шагах в десяти разорвалась. У нас в батальоне девушка была красавица, окончила институт киноактеров на <отлично>. Осколок ей голову пробил. Вышел я, смотрю: лежит у порога, кровь, снег кругом почернел от взрыва, гарью пахнет и хвоей, которую срезали с елок осколки.

Прожила она, без сознания, до ночи.

Погода у нас теплая, нового у меня нет ничего, чувствую, что больше и больше укрепляется мой командирский авторитет, работаю много, живем мы весело, но неспокойно.

До свидания.

Л.

23.1.43.

Здравствуйте, дядя Гурик и тетя Лара!

На днях я получил ваше новогоднее письмо. Спасибо за ваши наилучшие пожелания. Было бы очень хорошо, если б все пошло так, как вы желаете.

Каждый день несет нам радостные вести, каждый день приближает конец. Он еще далек. Он таится в душе, как мечта. Но к нему идут под твердым руководством, по-русски, и никакие трудности не могут помешать тем, кто хочет осуществить свое желание жить без всего того, что связано с немцами, их политикой и действиями.

Немцы понимают, что их ждет, отсюда характер их сопротивления. Их мощная, организованная, совершенная военная машина износилась, части ее расшатались...

Слава нашим артиллеристам, создающим огневой вал! Слава рядовым пехотинцам, самым большим героям из всех людей нашей страны!

14.2.43.

Здравствуйте, мама и Галя!

Эти дни я жил спокойно. Как бывает перед бурей, тихо. Может, с перепиской у нас случится задержка, но вы не волнуйтесь, у меня скоро будет новый адрес. Кончились метели и ветры, подошла оттепель. Снег в лесу глубокий, по пояс. Недавно я впервые от светла до светла был на марше. С непривычки падал в сугроб, засыпая на ходу. Пока у меня жизнь легкая.

Л.

15.2.43.

Здравствуйте, дядя Гурик и тетя Лара!

Скоро у меня будет новый адрес. Возможно, что будет некоторый перерыв и задержка в получении моих писем.

...Снегу здесь много, проваливаешься по пояс. Утихли метели, и наступила оттепель. Валенки промокли насквозь. Ночью удалось посушить валенки у железной печки. Ее сделал днем один наш боец, а ночью от нее было жарко, как в бане. Эти дни я жил в рубленом домике в лесу. Воду берем из ручья, подогреем немного и пьем. Вода болотистая, цветом похожа на чай. Пусть в лесу нет ничего. Если есть лопаты, пилы, топоры- за день будет сделан блин

Здравствуйте, дядя Гурик и тетя Лара!

Несколько дней назад получил открытку с видом из вашего окна - дикое место. Я живу по-старому... 13-го мне усмехнулась судьба. С утра мне сказали: <Ты, Горецкий, едешь на курсы!> Рекомендовали меня и комроты и начальник штаба. Голова моя наполнилась мечтами, надеждами. Я собрал вещи и был готов. Но стал наш комбат утверждать список кандидатов и меня вычеркнул: Горецкий - чертежник, он нужен батальону.

Вечером ребята собрались, скучно и грустно мне стало. 6 месяцев жизни в Москве, затем лейтенант, а я как был погруженным в будни, так и должен быть им до конца.

Но я пойду вперед, смерть может вырвать меня из зпохи, но пока я жив, моих стремлений не подавит никакой недалекий человечек, будь он майор или же генерал. Я знаю свои возможности и верю в них...

Пишите.

Л.

даж, если есть железо - будет печка. Здесь есть все мастера. Парикмахер бреет при свете лучин в блиндаже. Я в феврале опять попрощался с <Максимом> и взял в руки компас.

23.2.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Эти дни пришлось много ходить. Погода резко меняется: то идет дождь, то заморозит, то дует ветер со снегом, то тихо и ясно, как сейчас. Эти дни ходил в сирых валенках и мерз ночью. Ночь на 23 встретил по-праздничному: в теплой хате, хорошо поел, высушил валенки и посмотрел кино <Котовский>. После долгого перерыва утром умылся не снегом, а водой. Вычистил свой автомат и вот могу писать.

Подумалось мне вчера на кино: воевали люди с 14-го года в мировую войну, многие пропали, затем в гражданскую войну многих скосил, кроме пуль, еще и сыпняк, были и газы, а очень многие вынесли все это и встретили мир. Огненные были, неспокойные годы. Очень много больших и малых событий, перемен тогда произошло, и мало-помалу утихла война.

Сейчас я уже чую отдаленные зачатки весны. Весной думается о будущем... Я вижу и ожидаю весну, предвестницу многих боев, многих перемен в войне. Я хочу встретить весну, но где я буду, не скажу, буду доволен, если буду здоров, в лучшем случае буду в госпитале, может быть, примет меня земля, где древние славяне ели мед и жгли леса под житные поля. Еще вчера видел я древние церкви Александра Невского, белые здания без стекол, немецкие машины мчались по шоссе, немцы ходят по переднему краю. Здорово здесь все разбито. Вот на карте деревня, но в действительности голое место, даже кирпичей не видно.

Сегодня ясный день, гудят в небе самолеты, тихо все.

Пока. До свидания.

13.3.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Я сейчас сержант-разведчик, но этого я достиг умелой борьбой за жизнь, завоевав себе доверие и авторитет. Сейчас я живу хорошо. С лучшими ребятами. Условия быта хорошие. Живем в шалаше. Погода здесь теплая, днем уже тает.

До свидания.

1.4.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

В последние дни жизнь моя переменилась. Я попал в красивый городишко. Он мало изменился за два года. Но тогда, 1 Мая, он мне показался более свежим. Война везде положила печать.

Пришлось проехаться в пассажирском вагоне. На базаре купил за 100 руб. один литр молока.

Последние дни пользуюсь давно невиданными удобствам*!: электросвет, водопровод, канализация. Даже ходить по лестнице на 3-й этаж непривычно.

Как когда-то в Ленинграде, звенит звонок: это подъем - одеяло в сторону, одеваешься, бежишь под кран.

Я здесь недолго, а уже видел в настоящем клубе две кинокартины, радовался радио. Нас прислали на курсы младших лейтенантов, но рано говорить пока о дальнейшем.

Погода ясная, солнце уже заливает площадь теплом. Снег на ней стаял, и песок желтеет по-летне-

му. Но сильны еще морозы по ночам, чисты снега в поле.

Зиму мы пережили - скоро весна...

Несмотря на то, что немцы взяли Харьков, положение их улучшилось мало. Они заняли Донбасс и Украину, но плацдарм под Москвой из рук упустили. Волга свободна, а в Великих Луках они видят грядущий момент быстрого продвижения Красной Армии на Запад с применением их же котлов, обходоз и ДР-

Растет число немецких крестов. Когда смотришь фотоснимки пленных, все больше видишь лысых интеллигентов- это плохие вояки, но и их небогато... И не будет следующей весной в Германии фашистов.

До свидания.

8.4.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Каждый день бегаю смотреть, нет ли среди почты и ваших писем.

Живу я по расписанию: подымаюсь, умываюсь, занимаюсь много и серьезно.

То, что сначала было необыкновенно - водопровод, классы, звонок, чистая постель,- стало обычным. Но хороший порядок, серьезная учеба, хорошие товарищи, замечательные командиры, частые лекции, концерты, кино, возможность писать, читать так, как в Ленинграде, радуют меня до сих пор...

Город не тронут войной, только обычная печать наложена ею на город. Мало мужчин в гражданском, закрыты магазины. Я смотрю на омывшуюся булыжную мостовую, на песчаные холмы вдали, на быструю реку, еще покрытую льдом. И вспоминаются первомайские дни, дом на Красном. В тон моему настроению хорошо б почитать лирику Пушкина. Жизнь переменилась и идет не так, как того хотел я два года назад, будучи здесь же у вас. Удар по семье, когда не стало тэты, я сумел захоронить в далекий угол души. Тата заложил во мне качества, оказавшиеся сильнее удара...

Люблю я жизнь, люблю и вспоминаю: много солнечных дней я видел в жизни и еще больше б увидал в дальнейшем, если б не война.

Незаметная, серая северная весна согнала снег. На пороге стоит теплая пора, долго жданная солдатом.

7.5.43.

Здравствуй, мама!

Вот уже и май. Немного потеплело в этих краях. Солнце греет, но ветер и тучи несут холод. Я здесь окреп и поздоровел. Люблю я весну и лето, его тепло, солнце, голубое небо и зеленую траву. Куда милей для меня, чем мороз, лед, снега и метели. Я как вспомню про них, и сейчас холодно, хоть я и одет был куда еще лучше. Сейчас много занимаемся по всем видам военного искусства, и я уже много постиг в этом деле.

Вообще жизнь у меня хороша, если сравнивать ее с недавней, но нельзя сравнить ее, конечно, с золотыми днями кировского лета сорокового года, днями учебы ленинградской весны, или вспомнить уже будто бы чужое, замечательное мое детство в БССР и затем юность в Песочне. Песочня была в моей жизни самым счастливым моментом. Если я буду жив к началу мира, то во что бы то ни стало побуду в тех красивых лесами, озерами и грустных для меня на всю жизнь местах. Там наиболее полной, захватывающей, радостной была моя жизнь. Кем бы я был, если б она нормально продолжалась" Я уверен, что был бы я человеком высоким. Я б мог быть композитором... или архитектором... или конструктором...

Развитие это оборвалось, но здорово мне пригодилось и спасло жизнь до сего дня. Я, если увижу тебя, много интересного тебе расскажу.

Но то, что я любил, я люблю и сейчас. Люблю я разнообразную нашу природу, ее. просторы, приволье, красоту, люблю кипучую жизнь страны, ее здоровых и честных людей и все искусство, созданное человеком. Полноту жизни определяет для человека не только возможность хорошо есть, спать и в меру работать, нет, человеку еще нужны культура и наука - это обширное понятие. Мозг просит жизни культурной. Он интересуется наукой. Чем больше он ее постигнет, тем жаднее к ней становится, наука делает жизнь ясной, радостной, целеустремленной. Жизнь учит человека: без конца, век живи, век учись, и в успехе этого ученья весь интерес. Как важно знать людей. Как важно сознавать правоту своего дела, иметь уверенность, силу воли, уметь сразу отличать недостатки, преступления от всего хорошего, честного, умного. Вот такую жизнь люблю я. Изгоним немцев - этой жизнью заживут многие, может быть, и я.

9.5.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Начались теплые дни. Уже крепко спится на земле в летней форме. Зазеленела земля. Маленькие листочки видны на кустах... и ветер несет молодой, свежий запах. Эх, хорошо ходить в одних гимнастерках, легко дышать!

Тепло, поют птицы, а вверху синее небо и горячее солнце. Люблю я лето. Не забыть мне лета западных областей, двух-трех незабываемых годов настоящей жизни, когда был отец. Кипевшая жизнь СССР и весь мир 'интересовали меня каждым своим вопросом. А их было волнующее море. Кроме жизни,' окружающей меня, была в душе и личная жизнь... Я жестоко боролся, чтобы выработать в себе хладнокровие, волю, напролом проводившую решения, в справедливости которых был я убежден. Как раз то, чего мне так не хватало. Кино, газеты, журналы, книги, музыка и спорт радовали и волновали меня, но больше всего волновала меня природа. Больше, чем искусство и литература. Я тогда находил, что они лишь подчинены ей, а она выше всего своей чистотой. В общем, я ненавидел тогда всякую поддельность, крашение губ и всяких там символистов и футуристов. Только лирика Пушкина была моей настольной книгой. Она отвечала природе. Года через три такой книгой стал <Тихий Дон>. Мысли о семье иногда проходили тревожно и быстро. Я жил своей жизнью. Все мысли мои тогда были с эгоистическим оттенком.

...Помню лето на Беларуси. Жаркий, тихий день. Синее небо надо мной. Зеленый сад кругом. Дышишь запахом яблок-медуничек, лип, трав и думаешь: <Хораша ж беларускае лета>. Глянешь вдаль: дубы одиноко стоят среди полей. Раскинулись просторы жита, ветер пробежит волною по его желтому морю, дойдет до темного леса. Зашумят вверху высокие сосны, затрепещут осины, колыхнутся зеленые березы, а внизу в лесу свежая зеленая травица, тихо, чисто, сухо. Глянешь вдаль - поля тянутся к горизонту квадратами - зелеными, светло-желтыми, розовыми; то овес, бульба, жито, лен или гречиха цветет и пахнет медом. Далекие леса темно-синими полосами окаймляют небо...

Когда смотришь вдаль на родную холмистую местность, пересеченную лесами, лугами, полями, речками и дорогами, с многими деревнями, издали похожими на отдельные сады,- волнуется душа моя. Природа, красота и величие твое рождают во мне музыку. Только музыка передает радость и грусть прожитой жизни. Нет радости без тебя, природа, глядя на тебя, воспоминания рождают грусть. Хорошо жил мой народ... Можно без конца говорить о чудесной белорусской земле, ее трудолюбивом народе, здоровом и жизнерадостном и веселом.

Но пока.

30.5.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...О жизни здесь за один месяц можно написать большую книгу и очень интересную, но в письме писать сейчас о многом нельзя.

Больше мы живем в лесу и поле и все таскаем на себе. Народ у нас почти что всё с фронта, видавший и Синявино, и Сталинград, и просторы Украины и БССР, грамотный и не раз проливший свою кровь.

Каждый день я читаю центральные газеты и отмечаю, что буря не началась, и когда в один из теплых летних дней раздастся гром на зеленых просторах, мы не знаем. Но я думаю, что через зеленые просторы пахнущих молодой березой лесов, через луга, по мостам через реки, через поля, станции и города, где под голубым, теплым небом приходящего лета кипит большая старательная работа,- идет поток грозной технинГи и людей, обученных по новому уставу, которым суждено выполнить благородные и труднейшие задачи войны: наступательные бои и уничтожение вражеской армии. Сейчас Черчилль находится у Рузвельта, Дэвис-в СССР, и сегодня еще не ясно, кто первый начнет летом канонаду. Немцы ли, союзники или мы. Или немцы, а затем сразу союзники и мы. Но, переходя к личному, ясно, что воевать еще придется долго, многим, конечно, валенки надевать не придется, но я бы не хотел быть в их числе, особенно летом, когда у меня кипит жажда жизни, радость от того, что я ощущаю мир...

Пишите.

Л.

31.5.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Учусь я, легко все схватывая, но отличником не смог стать - не хватает смелости и решительности.

Сегодня встал до подъема. Утро солнечное, тихое, хорошее было 6 утро, если б был мир...

В теплый день, когда голубой чашей простирается небо над погруженными в дремотную теплоту лесом и травой, пахнущими непередаваемым запахом свежести и молодости, в этот день особенно часто вспоминается Беларусь и тата, когда-то прожитые счастливые дни. Мало пришлось мне пожить в родных любимых местах, но любовь не остыла. Она живет и будет жить, она в воспоминаниях рождает печаль, надежду. Я убежден, что несправедливости и подлости, сделанные человеку, отмщаются со временем. После всякого горя, тяжести положения, неудачи - впереди и радость и не одна удача.

Быть человеком, действительно человеком-значит ценить хорошее в людях и в жизни, не падать духом от ударов судьбы, от сознания своих больших ошибок.

...И я не пойму, почему же судьба нанесла отцу смертельный удар. За что она отмстила человеку, справедливей, честней которого я не видал. Человеку с открытой и прямой душой, лишенной всяких мелких чувств и заполненной большими чувствами любви и заботы к своей Родине и народу. Может быть, за то, что много правды и ласки говорил он, забыв, что души черствы...

Но прошли года. Забылось многое. Мысли заняты тем, что есть сегодня и было вчера. А сегодня и вчера жизнь идет своим порядком, заботы приходят и уходят, отгоняя воспоминания печальных дней.

Несмотря на все, жизнь хороша и жить хорошо, особенно ранним летом. Когда-нибудь же кончится война... В Синявинских и Волховских болотах не найдешь теперь многих могил, но память о бойцах Отечественной войны живет и будет жить навеки в духе народа-До свидания.

Л.

3.6.43.

Здравствуйте, мама и Галя!

Сегодня ждал писем, но, к сожалению, мне нет. Наступили жаркие, ясные дни. Занимаемся много, но летом занятия проходят легче, интереснее, веселей.

Что-то давно уж я спокойно живу, и иногда вечером тревожно бывает на душе. Может быть, оттого, что никуда нельзя уйти, не только что в город, но даже во двор; вернее, это можно легко сделать, но поплатишься гауптвахтой или мытьем полов, а спать и так приходится мало: с 12-ти до 5-ти.

Скорей бы прогнать проклятых немцев. Вступить опять на землю Белоруссии и дальше, преследуя, радуясь краху немецкой армии.

Утром рано природа, залитая солнцем, особенно красива. И, кажется, недавно такое утро встречал мирно, по-гражданскому свободно, и грустно от таких воспоминаний.

Сейчас я живу во много раз лучше, чем три месяца назад. С благоговением отношусь к солнцу и теплу, и все же на запад тянет. Вперед на запад, где я родился и провел детство, полюбил белорусскую природу, где отец приучил меня любить литературу и музыку и таких людей, как он и Гурик!

...Крепко обрадовался бы я хорошему удару по немцам и очень радовался бы, если б ехал к вам!

До свидания.

Л.

19.6.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Вчера весь день я был в городе. Дни пошли жаркие, летние. Я их давно уже ждал. Посмотрел я вволю на народ, то есть на женщин, пацанов, стариков, побывал на базаре, там всего много, но мне захотелось уйти оттуда.

Яйцо стоит 35 руб. Буханка хлеба 300 руб. Где ж заиметь такие деньги" Ну, я вволю попил квасу. Вечером был в кино. Вечером неожиданно столкнулся с одним приятелем, из госпиталя он шел куда-то гулять. С ним я был на передовой до последней минуты. Он мне рассказал, что после того, как я ушел, через несколько часов началось наступление и многих моих товарищей ранило или убило. Был ранен и он и приехал сюда в одно время со мной.

Я доволен своей теперешней жизнью... я каждый день узнаю много нового, нужно хорошо работать головой, но это получение знаний направлено не к тому, скажем, чтоб строить хорошие дома или растить пшеницу... Мысли о том, что есть любовь, кажутся странными, они ни к чему. И все же жаловаться на жизнь было бы бессовестно. Я могу гордиться даже только тем, что нахожусь среди людей, передовых и делающих из меня руководителя. Каждый военный должен гордиться своей четкостью, выправкой, точностью м простотой, своей выдержкой, силой, чистотой.. Мой закон - дисциплина. Мое убеждение - смерть фашистам. ...До свидания.

Л.

4.7.43.

Здравствуй, мама! Что-то давно нет от тебя писем. Пришло лето. Нет дня, чтоб тучи не закрывали небо, и такая погода тянется две недели. Часто становится холодно и идут дожди. В Кирове лето в тысячу раз лучше, чем здесь. Я как вспомню солнечный жаркий кировский июль, свою свободу и далекое детство, тебя и тату, всю нашу тогдашнюю, полную надежд и утешений жизнь. А когда я приезжал из Ленинграда, эти месяцы самые лучшие в моей безотцовской жизни. После Богатьковки лучше я не жил нигде. Не потому, что я не работал, нет, уставал я порядочно, бродяжничая по лесам целыми днями. Я чувствовал полную свободу...

А сейчас с какой бы я радостью взялся за любую работу, чтобы работать в пиджаке, а после приходить домой. Война очень многому научила, а главное - она научила беречь время и труд. Раньше у меня была тоска оттого, что свободное время негде было провести весело и интересно. Теперь же я рад каждой свободной минуте, и она всегда для меня пройдет весело и интересно. Раньше я оставлял не-доедки и бросал хлеб. Вот уже два года, как я не бросил ни кусочка, если даже он мне был не нужен.

И вот пришел июль. Неясность грядущих событий, тишина на фронте, спокойная моя жизнь - все за то, что скоро большие события...

3.9.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Сегодня серый день, идет дождь... В Пе-сочне такими днями ходил я по угрюмым, тихим лесам, собирая самые лучшие, крепкие белые грибы. Почему мне так нравилось ходить по тихому лесу, чувствовать его простор, свободу, находить грибы и орехи-я не знаю. Но эти дни я не забыл, и хоть мне уже 21 год, у меня есть слабые надежды повторить их. Тогда мысли у меня становились чистыми, спокойными. Хотелось жить, видеть золотую осень, этот краснеющий лес, стада, бродящие по скошенному жнивью.

Но я вспоминал 1 октября 1935 г. в Москве. Было тепло. Высоко вверху синева неба. Ясный, солнечный день. Звенят трамваи, блестит чистотой асфальт. Сверкают магазины. Кругом чистота, простор, свежесть осени. Как ясно помню я памятник Пушкину, маленького москвича на велосипеде около него... Со мной тогда был отец. То было чудесное время. Я был в метро. Мы ходили в магазины, купили тетрадей, карандашей, прошли по Красной площади. Я видел громаду гостиницы <Москва>... Наутро солнечная осенняя Москва осталась позади, гудели самолеты в синем небе, и поезд мчал нас уже через Бородино на запад, на Вязьму. Думал ли тата, что здесь будут такие битвы, но свидетелем их ему не пришлось быть. Он вложил в меня много своих качеств, он передавал мне их настойчиво, и кое-что от него у меня есть.

...С радостью слышу я сообщения радио. Вечером захожу я в темный зал, где никого нет, сажусь у репродуктора. Москва музыкой радуется победам. Я тоже рад им. Я рад каждой новой деревне. Я подхожу к большой карте 1: 100 000, я вижу обозначенные Курманово и Мстиславль, смотрю, много ли до них. И вместе с тем я нетерпеливо жду, когда радио сообщит нам о начале операции в Западной Европе. Я знаю, какой ценой достается сейчас каждый метр отвоеванной земли. Мне хочется, чтоб немцы бежали, бежали так, как бежали они в восемнадцатом году. У них уже не те солдаты. Лучшие солдаты погибли. Теперь много людей, которых природа создала вовсе не для войны, но которые воюют, сдаются в плен, гибнут, не понимая, в чем дело, на чужой земле. Черчилль обещал что-то до начала листопада. Скоро листопад. Посмотрим, что принесет он нам. Во всяком случае, у нас неплохие надежды на будущее и успехи настоящего.

Моя жизнь связана с этим фронтом. Это тяжелый фронт. Вы многое не знаете о том, что здесь было и есть. Оно станет известно после войны. Но здесь еще много тяжелой работы...

24.10.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Дней 10 был я в лесах около Кончанского на заготовке дров. Научился пилить и валить здоровенные деревья. Норму - 4 м3 в штабели мы выполняли до 3-х часов. Затем ходили в деревню, сидели, беседовали у костров. Хорошо жить в лесу. В палатках было тепло спать. На наше счастье, весь октябрь стоит сухая, солнечная погода, удивительно теплые дни, без ветра и дождей...

...Весной 42 г. врачи признали у меня острое истощение и порок сердца, и я попал в госпиталь, где был до конца апреля и откуда попал под Кири-ши. Я находился там около года. Почти вся их история прошла на моих глазах. Будучи работником штаба, я знал очень многое о расположении и составе частей, об обороне и боевых действиях. Кири-ши- для меня, например, ярчайшая страница из истории Отечественной войны. Ценой крови усвоена была истина, что без дисциплины, организованности, без связи, а главное, без взаимодействия, без руководства командиров - от дивизии и до командира взвода - слово <наступление> - пустой звук, разбитая техника и переполненный медсанбат... Но на моих глазах великие приказы о дисциплине, о боевых порядках претворялись в жизнь. Они изменили многое...

В общем, я на линии фронта, а не в чтении книг увидел, как жизнь родила условия победы, жестокие, непреодолимые условия, точно изложенные в новом Боевом уставе пехоты. Затем я увидел, что соблюдение этих условий действительно принесло блестящие победы-До свидания.

Л.

27.11.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Недавно почувствовал в себе я нехорошую болезнь: стало отхаркиваться много мокроты, нельзя было глотать: глотка болела где-то внутри, везде мне было холодно, но хуже всего то, что в голове была пустота. Что бы я ни взялся читать, она ничего не соображала. Я думал, уж не туберкулез ли.

Но какой может быть сейчас туберкулез у меня! Я был уверен, что болезнь скоро пройдет. Иначе не должно быть. Я перенес столько голодных, холодных, тяжелых дней войны. В 1941 г. я ел одну капусту, спал 4 часа и работал 20 часов. В 1942 г. я не спал иногда подряд 7 суток, смерть висела надо мной под Киришами много дней. Летом 43-го года на курсах, когда мы день и ночь наступали по болоту, неся на себе пулемет, я увидал, что я стал здоровее и выносливее, чем до войны, во много раз, только редко когда мне не хотелось есть. Мне казалось: дайте мне вволю поесть, и я сокрушу горы. Такой человек не может болеть. Так я был уверен. Я не обращал на болезнь внимания, я ждал, когда она пройдет. Каждым утром в одной летней нательной рубашке спускался я по скользкому -снегу ко Мете. До чего хорошая сейчас вода в ней. Умоешься, сон слетает сразу, чувствуешь себя крепким, здоровым. Очень хорошо. С утра уходим мы в лес на тактику. От стояния на снегу мерзнут ноги, номы организуем костер, вытягиваем к нему сапоги, огонь весело горит, течет наш веселый, солдатский разговор о былом житье... Один расскажет, как он летал бомбить немецкие аэродромы, другой - как партизанил он в родной Полесской области. Сегодня взяли ему близко знакомый город Гомель. Так идет время до обеда.

Болезнь моя исчезла... Опять чувствую я в себе здоровье, радость жизни. Не холодно мне в одной гимнастерке бегать по первому снегу...

31.12.43.

Здравствуйте, дядя Гурик!

...Большое спасибо за ваши теплые, полные наилучших пожеланий, уверенности в том, что все будет хорошо, частые, радующие меня открытки.

Не верится мне, что придется когда-либо побыть в Богатьковке, да еще увидеться. Это мечта. Не верится, что будут еще у нас спокойные дни жизни.

...Новогодний вечер, тепло и тихо. Идет снег. Сколько таких чудных вечеров встречали мы, радуясь Новому году. Я смотрю на белизну падающего снега, на зеленые ели, неподвижные, заснеженные, и думаю о жизни. Последний вечер старого года, вот он какой, и что впереди. Сколько их, таких вечеров, тихих, снежных, и веселых, и грустных видели мы, и всегда надежда на лучшее имела место в сердце.

Мне стал ясен смысл жизни. Только вам я поведаю его при встрече. Он ясен и правдив, но главное - предельно ясен. Сейчас я мечтаю о том, чтоб время мне принесло возможность писать...

...Теплая и тихая погода. Скоро надвинется вечер... А комнату украшают елками, цветами и флажками. Как в детском саду.

А где-то идут бои, и Москва шлет в наш болотный край сквозь просторы снегов, лесов, замерших рек радостные, замечательные вести: взят Казатин, Ко ростень, Сквира.

Крикнем ура Новому году!

До свидания.

Л.

6.2.44.

Здравствуйте, дядя ГурикГ

...Я еще 4-го начал писать письмо. Суматоха отправки не дала мне его кончить.

...Вчера и сегодня я пробираюсь вперед, пешком, поездом, на машинах...

Сегодня уже деревень не видать - сожжены.

Пока все.

Л.

9.2.44.

13.2.44.

Здравствуйте, дядя Гурик!

Позавчера ночевал я в Новгороде, а сегодня в деревеньке, недавно брошенной немцами. Она хоть и целая, но все ее дома загажены, и резкий февральский ветер проникает в каждую щель.

Рядом с нами ночевали пленные фрицы... Их партии одетых в нелепые белые ватники, в шубы, в шинели, обутых кто в чем, больше в сапогах и ботинках идут в тыл.

Советская авиация стая за стаей, круглые сутки наполняя небо грозным гулом, проходит во всех направлениях: пикирующие бомбардировщики, штурмовики, истребители и тихие У-2 не покидают неба, и ни одного немецкого самолета не видел я за эти дни. На дорогах машины проносятся с приглушенным шумом. Идет пехота, не такая, как на картинках, но как раз она и заставила немцев полками бежать по шоссе из Новгорода.

Сейчас в одном из десятка целых домов устроен обогревательный пункт. На закоптелых стенах еще не стерты немецкие надписи и стрелки, но уже голоса солдат, заботящихся о кипятке, месте на нарах, делящих сало и сухари, производят впечатление, что эти мертвые стрелки давным-давно неизвестно кем были начертаны на этих стенах. Новгород не уступит Сталинграду развалинами. Из-под всех мостов день за днем на подводах вывозят пакеты тола. Некоторые мосты взорваны до основания, но уже бабы в ватниках и'валенках, не утерявшие, однако, женской отличительности, махают топорами, строят новые мосты. Эх, бабы, бабы, сколько горя принесла вам эта война! Больше, чем мужчинам.

Всего хорошего!

Л.

Здравствуйте, дядя Гурик!

После больших переходов попал я наконец на фронт, и сейчас стоим в лесу. Позавчера весь день занимались и сразу сделали большой переход, так что я проспал сегодня всю ночь у костра. Погода теплая, и снег неглубокий в лесу - это нам на руку. Хуже всего, если ты мокрый и нельзя разводить костры. Чувствую себя хорошо. Время бежит. Уж давно не слышал я немецких пулеметов и мин.

Желаю вам, тете Ларе и Радику здоровья и- удачи.

Л.

21.4.44.

Галя! Убит наш Леня! Одна ты у меня осталась. Береги себя. Потом напишу более подробно. Он убит 18 февраля, любый мой сыночек.

Целую тебя и обнимаю крепко. Не можем мы и поплакать вместе.

Мама.

21.5.44.

Многоуважаемый т. Горецкий!

Сообщаю на ваш запрос в отношении Леонида Максимовича Горецкого. Он погиб в бою под дер. Костково на восточном берегу реки Шелонь Шим-ского района Ленинградской области. Похоронен на том же берегу в братской могиле.

В отношении близких ему, то они у него были, но часть также пали на поле брани, а часть выбыли в госпиталя. В общем остался только один я, почему и пишу вам второе уже письмо, ваш Леонид был хорошим командиром для нас, очень тоже сожалею.

С приветом

А. Хлющев

из

ФРОНТОВОГО АЛЬБОМА А. КОКОРИНА,

заслуженного художника РСФСР

Микаэле

Рашид

Я сегодня увидел Ленина

Я сегодня увидел Ленина

И в торжественной тишине

Вдруг подумал, что с ним и раньше

Доводилось встречаться мне.

Я подумал, что шли мы рядом Много лет навстречу ветрам, И беду на двоих делили, И делили хлеб пополам.

Даже в самую горькую пору Он умел, как никто из людей, И чужой посмеятьсв шутке И других рассмешить своей.

Я сегодня увидел Ленина;

На усталом лице его

Вечный след прочертило время

Острием резца своего.

Боль народа и гнев народа, Через сердце его пройдя. Стали кипенью Грозового

Очистительного дождя.

И дракон задрожал от страха, И ударил живой родник, И отец мой расправил плечи И к тому роднику приник.

Я сегодня увидел Ленина. Был он дорог и близок мне. Как высокое солнце, что к людям Возвращается по весне.

И ничем от других не отличный - Та же сила и та же стать,- Взял я сердца его частицу. Чтобы вровень с эпохой встать

И, покуда зло на планете

Не нашло могилы себе.

Быть причастным к страданьям мира

И к великой его борьбе.

Я сегодня увидел Ленина - И увидел рядом отца: Он припал к роднику, и сразу Стали мягче черты лица.

Сладкий вкус счастливого смеха Он почувствовал в первый раз. Когда утром за руку сына Вел к мечте. Что школой звалась.

И земная моя тропинка - Как полоска зари, светла - От вчерашнего дня в грядущий Через грамоту пролегла.

Я сегодня увидел Ленина,- В голубом рассветном дыму По бессонным путям .отовсюду Человечество шло к нему.

Чтоб увидеть того, кто сердцу

С каждым днем все нужней и родней.

Кто удачи тебе желает

И следит за судьбой твоей.

Все дороги планеты нашей К Мавзолею людей ведут. Потому что взошедшее солнце Никогда не погаснет тут.

Все дороги планеты нашей К дому солнца людей ведут.

Осень

Желтеют листья,

улетая вдаль, В долинах умирает

цвет багряный, И моросит

осенняя печаль На темный лес

и тихие поляны.

Длиннее стали ночи над селом

В туманной дымке,

под безлунным небом. Ладони женщин

пахнут теплым хлебом, И запах сада

входит в каждый дом. Умолкли птицы,

нива улеглась, И отдыхают

землепашцев руки. И только ветер,

не смыкая глаз. Поджарым волком

бродит по округе.

Перевел с курдского Я. СЕРПИН.

Ереван

О тебе вспоминаю вновь и вновь

И под небом чужим, в чужих краях.

Ты мне близок, нужен как плоть и кровь

В дальней дали, в сирых туманных днях.

Мудрый, вечный Масис меня зовет,

И влечет густой, словно мед, наш зной,

И звезды опаленный зноем рот

Жаждет лишь студеной воды родной.

А в ушах бессонных Зангу шумит.

Словно вместе со мной сбегая с гор.

Плодоносной осени дивный вид

Точно тысяча солнц ласкает взор.

Розоватый туф твой со всех сторон,

Новых улиц объятия - мой приют.

Звонким голосом я твоим пленен.

Все дороги сердца к тебе ведут.

Перевела В. ЗВЯГИНЦЕВА.

Лев

Смирнов

Июньская ночь

Как ни странно, но блещет роса,

как ни странно - цветет земляника

и светлеют у женщин глаза

от любви и от птичьего крика.

Тишина среди трав и дерев,

словно беды двадцатого века

пролетели, почти не задев

ни растения, ни человека.

Но ведь пепел водой не размыт,

но ведь кровь не ушла из оврага,

и порой невзначай прозвенит

под ногою солдатская фляга.

Тишина тяжела, как гроза,

свет зарницы качается смутно,

и темнеют у женщин глаза,

как ни странно, под самое утро...

И а мосту

В небесах тяжелы облаков клубы. Крик прощальный высок, холодны губы. Так предсмертно горчит над землей воздух. Не к добру поворот шестерен звездных. Ты любила меня, расплескав руки... Но сорвалась звезда на седьмом круге. Раскрутил Зодиак колесо злое... И стоим мы без слов на мосту двое.

О

Как видно, я родился не в рубашке.

Зажегся не от божьего огня...

Но песенку подслушал я у пташки.

Но травы надоумили меня

Встать до зари; но звезды освещали

Мой путь, лишь сердцу видимый едва;

Но паашие навеки завещали

Таинственные, древние слова...

О

- Всадник, куда ты летишь сквозь мрак,

телом припав к коню!

- Мчусь я к далекой земле моей -

к полю, к звезде, к огню.

- Всадник, ты веришь во что-нибудь,

в кровь изодрав ладонь!

- Верю я, верю, как никогда,- в поле,

в звезду, в огонь.

- Всадник, а в чем же удача твоя

после всех бед на войне!

- А золотая-удача моя -

в поле, в звезде, в огне.

- Всадник, чем станешь ты под конец,

с верным простясь конем! <- О неужели не понял ты!

Полем, звездой, огнем...

Любовь

Я строил здание любви - ив это дело

молодое

Шли травы, звезды, соловьи и даже песня

козодоя.

Признанья жалкие свои лепил из грохота

прибоя.

Какой губительный размах! Какое зыбкое

строенье!

На пролетевших облаках построено в одно

мгновенье.

А держится, на удивленье. Как мир - на четырех китах!

О

Когда ты внезапно замрешь

среди уличных шествий И прядь молодую отбросишь

рукою прекрасной,- Он думает тайно о женском твоем

совершенстве. Но слов не находит и шепчет привычное:-

Здравствуй! Когда ты проходишь, ловя удивленные

взгляды,

Иль долго стоишь у высоких колонн

Эрмитажа,- Он думает тайно о гордых богинях

Эллады,

Но бедный язык лишь лепечет:

- Наташа, Наташа...

Память

На Куликовом, века поправ, С крылом багровым лежу меж трав. Была пичуга - теперь молва. Была кольчуга - теперь трава. Над отчим домом гремит гроза... А в горле комом стоит слеза. Солдат, оратай, я не убит - Стрелой крылатой к земле прибит.

? ?

1 Е ВТ

ПРОЗА

Мария ПРИЛЕЖАЕВА

ЗЕЛЕНАЯ

ВЕТКА

МАЯ

Часть третья

ЧТО ВПЕРЕДИ?

34

cпосле бумаги из техникума Катя не сразу распрощалась с Иваньковом. Петр Игнатьевич повез ее на разъезд на своем рыжем Лыцаре, когда выпал свободный денек... А он выпал не сразу.

Рано утром у школы собралась толпа. Растолкав ребятишек и баб, вперед вышла Варвара. Сдвинула угольные брови, молчала.

- Говори, что же ты, сказывай речь, не робей,- поощрил Петр Игнатьевич.

- А ну вас с речами! Вам только бы митинговать, как языки не отсохнут" Катерина Платоновна, эх, милка-а!..

И махнула рукой. - Высказалась,- усмехнулся председатель.- Дальше кто"

Авдотья мычала, смеялась и всхлипывала, сморкаясь в конец платка. Катя оставила ей в память о бабе-Коке швейную машинку. Такой щедрый дар все сельцо разволновал и привел в изумление. Обсуждали: <Кабы не убожество, подходящей невестой стала б Авдотья с машинкой-то>.

Ученики таращили на учительницу испуганные, жалеющие глаза. Шмыгали носами. Носы облупленные, кожа слезла от солнца.

<Прощайте, мои младшие, средние, старшие. Спасибо вам. Спасибо всем. Сельцу Иванькову с широкой улицей, неторопливо ведущей в ржаные и засеянные викой поля. Реке Голубице. Старой иве, склонившей ветки к воде, Прощай на погосте могила...>

Лыцарь вынес тарантас за околицу.

- Жмет, небось, сердце? - рассуждал Петр Игнатьевич, когда сельцо, поле, иваньковский лес остались позади и навсегда кончилось что-то, а впереди неизвестное.

Петр Игнатьевич тихонько пошевелил еожжами, давая тем Лыцарю знать, что спешить некуда, доедем без спешки, тишь осенняя обнимает тебя, нежит душу, и хочется поделиться с хорошим человеком-пускай человек тот девчонка,- хочется поделиться заветными мыслями.

- Жмет, небось, сердце, а ты, Катерина Платоновна, в будущее гляди без боязни. Жизнь пугливых не любит. Про себя скажу, хотя маленько по годам припоздал, а об науке задумываюсь. Чем дальше, то больше. Рабоче-крестьян-

Рисунки

П. ПИНКИСЕВИЧА. Окончание. Начало см. в Ms 2 и - 3 за 1975 год.

2. <Юность> - 4.

екая власть это что" Ежели товарищ Ленин говорит, кухарка, учись управлять государством, нам, мужикам, как об себе понимать" Оставайся до конца века с двумя классами церковноприходской" Не выйдет! Погожу, поокрепнет иваньковское крестьянское общество, троих ребятишек временно подруге жизни доверю - идейную сознательность к той поре воспитаю в ней на все сто - и махну за тобой следом, Катерина Платоновна. Намечу подходящие курсы для повышения квалификации предназначенной мне специальности. Н-да, значит, так...

Показался разъезд. И вдруг над лесной пелоеей вдоль желе>нодовожных путей завиднелась волнистая лента белого с проседью дыма, клубилась ближе, ближе к разъезду, и вот уже слышно шумное дыхание и острый свисток паровоза, вот уже видны мелькающие окна вагонов.

Петр Игнатьевич гикнул, как былинный удалой молодец, с размаху стегнул Лыцаря кнутом. Льщарь понес, кидая тарантас на ухабах, но белый дым паровоза, недолго задержавшись у разъезда, тянулся уже по ту сторону его, над лесом, все дальше и таял.

Они опоздали на пассажирский поезд. Следующий - через сутки.

- Дурная башка, разиня! - ругал себя Петр Игнатьевич. И картуз бросил о землю, когда прискакали к разъезду,- так горевал.- Обратно ворочаться вроде нельзя. Бабы говорят, примета дурная, а, Катерина Платоновна?

Кате не хотелось возвращаться обратно, хотя околачиваться на разъезде целые сутки в ожидании поезда куда как невесело.

Они уныло сидели на платформе на лавочке. Петр Игнатьевич курил, похлестывая веткой свои щегольские сапоги, раздумывая, что предпринять, не бросать же девчонку.

Между тем долго ли, коротко ли, как говорят в сказках, а в действительности меньше чем через час вдалеке над путями вновь закачался белый хвост дыма, и к разъезду прибыл товарный, длинный, вагонов в тридцать, состав. На разъезде товарному останавливаться не полагалось, а э"тот стал. Поспешно вышел на платформу начальник разъезда с красным флажком, забегал вдоль состава сцепщик с инструментами; два задних вагона отцепили, погнали на запасный путь, а паровоз шумно, отрывисто дышал, готовый тронуться, когда начальник разъезда даст отправление.

- Катерина Платоновна, глянь! - радостно вскрикнул председатель.

На площадках между вагонами ехали пассажирами люди. Кто сидел, свесив на ступеньки ноги. Кто стоя. Не тессо, поскольку с новым урожаем в конце лета тысяча девятьсот двадцать второго голод понемногу стихал и мешочников заметно убавилось.

Петр Игнатьевич подхватил два Катиных узла с пожитками, и они побежали вдоль поезда, ища не слишком набитую народом площадку. Петр Игнатьевич подсадил Катю, подал узлы, сорвал с головы картуз и, размахивая им, зашагал рядом с вагоном, поспешая за товарным, набиравшим скорость, и что-то кричал, но за стуком колес было не слышно, и Катя грустно и нежно улыбалась ему.

Петр Игнатьевич был ее первой основательной встречей с Советской властью. До свидания, товарищ предсельсовета! Спасибо.

Поезд громыхал, вагоны качало, свежий ветер обдувал разгоряченное волнением лицо и наносил запахи вянущих трав, поздно скошенных по насыпи вдоль рельсов.

Катя стояла крайней на площадке и долго не оглядывалась на попутчиков. Смотрела, смотрела на бегущие мимо сжатые поля и изумрудные озими, осиновые и березовые рощи с начальной, легкой осенней желтизной, сизую каемку речки в луговых берегах. Как просто все это, как мирно и мило...

На площадке, кроме нее, ехало трое. Видимо, муж и жена, средних лет; истомленные и будто чем-то напуганные, они сидели рядышком на мешках и, не переставая, озабоченно и тихо шептались.

Отдельно от них - женщина. Молодая, пышноте-лая, с меленькими белыми кудряшками, выпущенными на лоб из-под цветной косынки. Одетая -по-городскому, в синем жакете и высоких, почти до колен башмаках на шнурках, она везла не мешок, а фибровый чемодан и сидела на нем и, когда Катя обернулась, сразу вступила с ней в разговор.

Кто" Откуда? Куда? Зачем?

- И все твое имущество тута"-сочувствуя Кате, восклицала кудрявая пышка.- Беднота-то! И шуба и наряды - все тута? Э, не горюй, девушка, выучишься, на хорошее место определишься, добра наживешь.

И с той же охотой, как спрашивала, принялась подробно выкладывать собственную жизнь, все свои обстоятельства. Что навещала в деревне родню, свезла гостинцев и себе кой-чего запасла деревенского. А едет в Москву. Пассажирский из-под носу ушел, сунула начальнику станции, чтобы пустил на товарник. А в Москве муж швейцаром служит в ресторане <Ампир>, в самом центре, Тверская - рукой подать. Петровка еще того ближе, тут тебе и Мюр-Мерилиз и чего душа пожелает.

Все, о чем она сообщала - Тверская, Петровка, Мюр-Мерилиз, швейцар, ресторан <Ампир> и что <сунула> начальнику станции,- все это было так далеко от жизненного опыта Кати, она слушала, полна удивления.

За разговором время летело незаметно, и вскоре увидела Катя знакомые белые стены, белую строгую колокольню - гулкий колокольный звон разливался когда-то далеко по окрестностям.

Странное, бедное, милое и трудное отрочество ее за монастырскими стенами встало перед Катей. Все, кого Катя любила, где они" Вася? Баба-Кока? Ах, на минутку увидеть бы Фросю с Васюней! Может, сойти" Увидеться с Фросей! Рискнуть" Нет, не рискнула. А Лина Савельева где? И ее потеряла из виду...

Поезд постоял на станции Александров и с третьим ударом колокола тронулся в путь. Муж и жена, взвалив на плечи мешки, сошли в Александрове. Катя осталась вдвоем с кудрявой болтушкой.

- Боялась-снимут, не сняли. Я уж и сунуть припасла,- откровенно признавалась та.

Вообще Катина попутчица была откровенна. Ей нравилось поражать Катю. Взахлеб рассказывать о нэпманских кутежах в ресторанах, <врать не буду, самой бывать не случалось, а от мужа наслушалась досыта. А муженек башковит. Сквозь землю увидит. Только дверь посетитель открыл, мой с одного взгляда знает, кто сколько даст. Разно в Москве люди живут. Тот спозаранку на биржу труда, безработным. Другой на завод поднимать производство. А тот в собственную лавку хозяином. А вечерами на глухие улицы не показывай носу, попрыгунчики на ходулях в белых халатах, чисто привидения, стерегут налететь - рта не успеешь разинуть, догола оберут, да на Сухаревку. На той Сухаревке все равно, как в старое время, покупай-продавай, всякому товару покупатель сыщется. А кушанья в <Ампире>-индейка под соусом, а то рябчик в сметане, слыхала".,.>

Сидя на узле, обхватив коленки. Катя слушала рассеянно, ей уже надоели однообразные рассказы неумолкавшей попутчицы. Но она так добродушно делилась, встряхивая кудряшками, удачливостью своей была так довольна, что Катя не перебивала, а, напротив,- одобрительно кивала и хмыкала.

Пролетел мимо домик стрелочника об одном оконце. Сам стрелочник с зеленым флажком у переезда. Деревянные домишки городской окраины, с разноцветными флоксами, пышно цветущими в палисадниках. Поплыла мимо платформа, одноэтажное здание станции с высокими полукружьями окон и вывеской над входом <Город Сергиев>, платформа и начальник станции в форменной фуражке, станционные постройки, водокачка, поленница дров проплывают мимо, и дома и сады противоположной окраины города медленно-медленно уходят назад.

- Не остановились! Что они делают" - в ужасе закричала Катя.

Куда ее везут" Что с ней будет"

Товарник не спеша погромыхивал на стыках рельсов. За городом, где рельсы делают некрутой поворот, поезд пошел еще тише, словно бы раздумывал, не стать ли" Или без остановки так и громыхать до Москвы"

- Прыгай, прыгай! -тоже вскочив со своего фибрового чемодана, возбужденно кричала толстуха.- Не то в Москву отвезут. Куда тебе деться в Москве?

Прыгай, пока скорости паровоз не набрал. По ходу вперед. Ай, останавливается?

Поезд, верно, вроде бы решил остановиться, вагоны еле ползли. Тише, тише. И стали.

- Прыгай, а я вслед узлы кину! - почти выталкивала Катю с площадки кучерявая толстуха в синем жакете и высоких башмаках на шнурках.

Катя прыгнула и кубарем покатилась с крутого откоса. Здорово ушибла левый бок и коленку. Не чуя боли, вскочила, полезла на откос. Паровоз озорно, тонко свистнул, словно дразнясь, плюнулся паром и пошел, не спеша, качая из стороны в сторону вагоны.

- Стойте! Куда вы" Стойте! - бессмысленно звала Катя, карабкаясь на откос.

Над головой грохотало, стук колес больно отдавался в ушах.

Грохот тише, гром глуше. Поезд ушел.

Катя взобралась на насыпь. Пустые рельсы. Блестящие, прямые, пустые, бегущие вдаль. Где узлы" Ведь она сказала, что кинет.

Где узлы со всеми ее пожитками и подорожниками- пирогами, ватрушками, вареными яйцами, что насовали на прощание иваньковские бабы"

Катя пошла вдоль рельсов. Пыталась бежать, постанывая от боли в коленке. Рельсы видны далеко вперед, прямые, пустые. Узлов нет. Пошла обратно. Она не приметила то место, где спрыгнула с подножки, и теперь искала его. Наверное, узлы валяются там или скатились где-нибудь под откос. Ходила, ходила. Слезала под откос, снова карабкалась вверх. Все еще не верила, что ее обокрали. Ни смены белья, ни кофтенки, ни зимнего пальто, наследства бабы-Коки. На ней темно-лиловое платье, с серым газовым шарфиком, как впервые почти год назад она вошла в класс, летнее пальтишко да в кармане две бумаги с печатями.

Одна о сокращении тов. К. П. Бектышевой.

Другая - приглашение Сергиевского педагогического техникума.

А толстуха с кудряшками".,. Такая откровенная, выкладывает, выкладывает ласковым голоском всю свою жизнь! Неужели завтра понесет на Сухаревку Катины узлы продавать" Сыта, довольна. Зачем ей это" И после будет слушать мужнины рассказы о ресторане <Ампир>...

А ты" Ты ее слушала? Да. И кивала...

Поделом тебе. Не кивай.

35

рата - глубокий свод внутри древних стен, когда-то крепостных, с боевыми башнями и уз. кими щелями бойниц. Тяжелый, увенчанный как бы шлемом собор; пятиярусная, устремленная ввысь колокольня; храмы, часовни; келейный корпус с шатровыми крыльцами; обнесенное просторной галереей, по-старинному гульбищем, все в затейливой лепке и росписи, двухэтажное здание из кирпича и белого камня, как после узнается - трапезная. Троице-Сергиевский монастырь.

Как? Опять монастырь" Это уж слишком! Выдумки. Никто не поверит.

Между тем это были не выдумки, а истинная правда. Опять монастырь, Троице-Сергиевская лавра.

Катя изумленно рассматривала храмы, церковки и разные здания, расписанные, убранные лепкой, фронтонами, арками. Подавленная происшедшим в дороге, с тяжелым сердцем вступала она в тесно застроенный монастырский двор. Неужели и здесь было то же, что узнано в Александровском <Первоклассном Девичьем>: деспотизм монастырских властей, смиренность и потаенный разврат лицемерных монахов и монашек и искалеченные жизни, как Фро-сина".,.

Скоро Катя заметила в монастырском дворе тут и там следы разоренности: поваленную садовую решетку вокруг бывшего когда-то цветника, неподме-тенные дорожки, кучи хлама и мусора.

Она поискала скамейку и, не найдя, села на темную, заросшую плюшевым мхом надгробную плиту возле храма.

Здесь, в лавре, общежитие педагогического техникума. Она у цели.

Болела нога. Чулок на разбитой коленке взмок от крови. Надо бы перевязать. Хочется пить. Пересохло во рту, так хочется пить...

Быстро опускался августовский вечер. Не опускался, а подползал от косматых кустов меж могилами, от мраморных плит и надгробий под раскидистыми кронами лип, от кладбищенской, не просыхающей за лето холодной земли.

Сама не заметив того. Катя забрела на кладбище. Небольшое монастырское кладбище возле храма, где когда-то, наверное, погребались высокие духовные лица да посадские именитые граждане за порядочный вклад в монастырскую кассу.

Небо над шатрами деревьев еще не погасло, еще светлело сквозь ветви, а кладбище уже окутывал осенний, сумрачный вечер.

Мимо невысокой кладбищенской оградки, глуха топая коваными сапогами по каменным плитам мостовой, промаршировал отряд, человек двадцать в военных шинелях.

Откуда-то, с другой стороны храма, донеслись девичьи голоса. Катя пошла на голоса, кусая губу от боли. Распухшая коленка горела, словно ее пекли на раскаленных углях.

Голоса доносились из трапезной. Девушки вышли оттуда гурьбой и сбегали во двор по широкой лестнице; несколько смешливых, беспечно болтающих девушек, видно, жизнь их ничем не была омрачена. Так представилось Кате, бедной Кате, издали с завистью глядящей на них. Вот рассеются сейчас, как появились, и бросят ее, беспризорную, посреди разрисованных, как игрушки, церквей.

Но тут произошло нечто столь поразительное, что иначе как чудом нельзя назвать. Бывает, в самые наши тяжкие и горькие дни негаданно привалит удача. Ты тонешь, идешь ко дну, истаяли последние силы, и в эту-то именно роковую минуту тебе нежданно кидают спасательный круг.

- Катя! Катька Бектышева! Катя!! - разнеслось на весь монастырь, и из девичьей стаи вынесло Лину Савельеву. Она! Крепкая, плотная, с толстой русой косой, не знающая сомнений командирша Лина Савельева, верховод их недавних школьных затей, тлава всех ответственных мероприятий.

- Катька, ты к нам? Ура! Девочки, новенькая, свойская, нашаь я ее насквозь знаю, ручаюсь. Ой, да какая ты. Катя... вся перемазанная, где ты так извозилась"- Катин вид на секунду Лину смутил. Но не дольше секунды.- Ладно, идем.

И через пять минут они очутились в маленькой комнатке бывшего келейного корпуса, теперь общежития Сергиевского педагогического техникума. Здесь изголовьями к стене стояли в ряд три железные койки; две со взбитыми подушками, опрятно застеленные вместо пикейных одеял простынями, одна незастеленная, с голым, из мешковины матрацем.

- Тебя дожидается,- сказала Лина.- Мы с Клавкой пока вдвоем, ты будешь третьей, устраивайся. Будто предчувствовала, место для тебя сберегла! Мы с Клавкой Пирожковой комнату эту боем отбили, у других окна в стену уперлись, а наши во двор глядят, красота! Сокращенная? Ясно. И мы. Нас в январе сократили, а мы, не будь дуры, тут же сюда, на подготовительные курсы и без экзаменов в техникум. Выкладывай! - приказала она.- Да не прячься. Все, без утайки.

И по-бабьи поджала щеку ладонью, другой подперла локоток, жалостливо слушая Катин невеселый рассказ.

- Великомученица ты, Катерина. Когда я тебя жить научу? Спекулянтку не распознала! Их за версту видно, если не вовсе слепа. А в школе сидела зачем, когда сократили" Приглашения ждала? Товарищ Бектышева, окажите милость, мечтаем просветить вашу непросвещенную голову, да?

Так язвительно отчитывала Катю Лина Савельева, а сама между тем доставала из тумбочки оловянную тарелку с ячневой размазней на воде, кусок черствого хлеба.

- Держу про запас. На случай незваного гостя. Ешь.

И понеслась с жестяной кружкой за кипятком в кубовую.

- Катька, Катька! Видела бы, как я культуру на селе у себя в красном уголке подняла! <Бориса Годунова> представляли. Я и режиссер и суфлер. Тустеп показала девчатам, революционные песни хором разучивали. За полгода дел наворочала - другая в две зимы не осилит. А под сокращение подвели. Ладно, государственная политика, смиримся. Против Совнаркома не попрешь, тем более папаня секретарь партячейки, лишнего покритиковать не даст, за косу оттаскает, пожалуй. Я и сама комсомолка. А ты думала! Не представляю, как жить безыдейной.

Некоторое время она пытливо вглядывалась в Катю, соображая, должно быть, насчет ее, Катиной идейности.

- Втянем. Не вдруг. Проявишь себя на деле, тогда... А еще новость, ахнешь!

И она достала >из укладки, где хранилось белье, заверенную сельским Советом справку, официально и неоспоримо удостоверяющую год и место рождения Лины Савельевой.

- И что" - не поняла Катя.

- Как что"! Читай: Лина! Добилась. Теперь законно, не придерешься. Навек. Про Акулину забудем. Ну все. С моим личным вопросом покончено. Займемся твоим. Твоя задача-экзамены. Для опоздавших последний срок послезавтра. Садись и зубри.

Лина слетала куда-то, раздобыла толстенный учебник - <Историю педагогики>.

- Полистай, кое-что схватишь, а вызовут отвечать, пуще всего жми на пролетарский подход. Мы пролетарские учителя и так далее...

Лина исчезла - она уже успела стать здесь членом студкома: <дел по горло, хоть кричи караул, каждый день заседаем>,- а Катя уселась зубрить.

Профессор, с благородной сединой, глубокими бороздами морщин на щеках и набрякшими под глазами мешками, в белом накрахмаленном воротничке, подпиравшем бритый старческий подбородок, протянул на столе худые, жилистые руки с тонкими музыкальными пальцами.

<Спросите об Ушинском. Ушинском. Ушинском>,- мысленно внушала Катя.

- Итак, что есть предмет педагогики"

- Педагогика есть... есть... наука о воспитании... пролетарском.

- Гм.- Профессор пошевелил музыкальными пальцами, как бы перебирая клавиши.- Гм1 Что вам известно о системе Фребелевских игр?

Молчание. Безнадежное, не нарушаемое ни наводящим вопросом, ни ободряющим взглядом.

Булыжник какой-то этот профессор! Классически дореволюционный тип.

- Что вам известно о педагогических взглядах Руссо"

О Руссо кое-что случайно было Кате известно, ответила более или менее связно. И даже более или менее к месту ввернула эпитет <пролетарский>. После чего профессор снова перебрал воображаемые клавиши, помолчал и, безусловно, с недобрым умыслом, наверняка для провала пожелал узнать, представителем какого направления педагогической мысли является выдающийся ученый Наторп. За сутки Катя, пусть бегло, перелистала все триста страниц <Истории педагогики> и не нашла никакого Наторпа. Что еще за Наторп?

С выражением застарелого утомления в лице, не переставая скучно перебирать пальцами, профессор сообщил Кате, что Наторп является ярким представителем современной философской педагогики. Что философская педагогика, пострчзяемая путем отвлеченных умозрений, утопична...

- Зачем в таком случае мне о ней знать"

- Гм...- Профессор оправил жесткие белые манжеты в рукавах пиджака, помедлил и холодно отпустил Катю.- Вы намереваетесь поступить на четвертый, специальный для учителей-практиков курс, не имея ни педагогических знаний, ни взглядов.

В каких-нибудь четверть часа выяснилась полная непригодность Кати учиться в педтехникуме. Но ее не отчислили тут же. Ей дали лист бумаги и предложили написать сочинение.

Экзаменовались опоздавшие - несколько девиц и один парень, некрасивый, с красным мясистым носом, к тому же косой на один глаз: правый глядел прямо, а левый бежал куда-то вбок.

Все они, не лучше Кати, на педагогике провалились. Подвел представитель философской педагогики Наторп. Заодно и Дьюи, и Локк, и Руссо....

- Будет ли это сочинение или отчет, как вам угодно. Вы можете рассказать случай из вашей школьной практики. Кто что хочет.

Дав такое задание, преподаватель заложил руки за спину и не спеша стал прохаживаться по классу, погруженный в свои мысли. Подойдет к окну, постоит. За окном старый сад, листья клена на восток зарумянились, а на север еще по-летнему зелены. Слышен дятел. Осенний дятел. Неуловимым чем-то, какой-то грустноватой голубизной напоминает и небо о близости осени.

Преподаватель постоял у окна и сел за стол, погрузился в книгу, не взглянув на класс, будто и дела ему нет до экзаменов.

<Отчего вы все так равнодушны"> - подумала Катя.

Чистый лист дешевенькой, сероватой бумаги лежал перед ней на парте. Она погладила лист. Она любила бумагу. Вид бумаги вызывал в ней неясную радость.

<О чем написать" Ведь им все равно. Да, он сказал, можно описать какой-нибудь случай...>

Кате помнились и, наверное, во всю жизнь не забудутся зимние вечера, когда в сельце, вокруг, на полях, во всем мире такое безмолвие, такая чуткая морозная тишина, что на версту слышен тонкий хруст снега под ногами прохожего. Когда в небе, как фонари, зажгутся яркие звезды, ученики, до изнеможения и счастья накатавшись на салазках и деревянных коньках, со всех ног летят к ней, в ее школьную кухню. Щеки морозом нажгло докрасна. Глаза горят, как те фонари.

Они усаживаются на полу вокруг лоханки с водой, куда время от времени отвалится из светца конец обгоревшей лучины. За лучиной надо следить. На эту должность назначается самый ответственный ученик, может быть, будущий великий математик, может быть, второй Лобачевский, а пока Федя Мамаев, из старших. Случалось, и он зазевается, упустит вовремя сменить лучину, лучина шлепнется в лоханку, шипя, погаснет, а лишнюю спичку жаль тратить, и они слушают впотьмах Катин рассказ о принце и нищем Марка Твена. Конечно, Катя не могла знать наизусть всего Марка Твена и приключения принца и нищего отчасти придумывала. Они оба были отважны и благородны, ее принц и нищий, и испытания их никак не кончались. Из вечера в вечер собирались Катины ученики у лучины. А потом...

Тут Катя оставила на минуту перо и громко прыснула. Да, прыснула со смеху в кулак, да громко, на весь класс. Когда на нее нападал смех, она не могла удержаться. Чем неуместнее и неприличнее в данный момент был смех, тем больше ее забирало.

Преподаватель поднял от книги глаза и в недоумении глядел на нее. Без слов. Видимо, очень уж был удивлен. Это ее отрезвило.

Он моложе профессора, едва ли больше сорока. Наверное, тоже из бывших. Высокий, открытый лоб. Пышные, с коричневым отливом, небрежно откинутые назад и свисающие на виски волосы. Усы, тоже каштановые и пышные, над тонкими нервными губами. Белого воротничка и накрахмаленных манжет не видать, и пиджак довольно потертый. Но все равно, наверное, из бывших. Хотя что-то проглядывает в нем добролюбовское...

Да, так вот... Жаль, но приключения принца и нищего рано или поздно окончились. Алеха Смородин опечаленно хлопал ресницами. Канючил: <Катерина Платоновна, а дальше-то что">

Все ребята канючили: <Катерина Платоновна, дальше давайте>.

Но она уже всю себя исчерпала, приключения нищего и принца окончились.

Однажды под вечер, в тот час, когда у них с бабой-Кокой в комнате уютно топилась голландка, явился председатель. Ничего в том особого не было, он нередко захаживал, но нынче был какой-то особенный, на себя не похожий. Ноябрьской тучи хмурее.

- Здравствуйте,- еле буркнул. Присел у печки на корточки, курит.

- Изволите гневаться? - полушуткой спросила Ксения Васильевна.

У нее с сельсоветом отношения были свободные. С Петром Игнатьевичем держалась, как говорится, на равных.

- В точку, Ксения Васильевна. Гневаюсь.- И рявкнул, буквально рявкнул, раскрывая тем весь свой необузданный нрав: - Ты чему их, Катерина Платоновна, учишь"

Катя смешалась, не понимала, молчала.

Он вытащил из-за пазухи что-то похожее на колпак из газеты, с круглым отверстием посередке, клиньями вкруг отверстия.

- Это что"

- Что-о" - не понимая, хором повторили Катя и Ксения Васильевна.

- Ишь, непонятливые! Невиновны ни в чем. Как есть, ни за что не в ответе! Глядите в таком разе, любуйтесь.

И надел на голову колпак из газеты.

- Ты, Катерина Платоновна, ребятам старорежимные сказки плетешь, а о последствиях думаешь" Что мы видим перед собой" Царскую видим корону. Алеха мой из газеты <Беднота> смастерил. Из нашей рабоче-крестьянской газеты корону вырезал, напялил и ходит. <Я принц>. Это Алеха-то мой - принц? В короне! А? Ты, Катерина Платоновна, чего в башки им вколачиваешь" Ты куда их ведешь, распрекрасный педагог наш советский"

36

Rатерина Платоновна Бектышева! Преподаватель назвал ее не первой, но по алфавиту она всегда получалась близко к первой.

Студентов четвертого курса преподаватель называл полным именем - здесь учились <практики>, с педагогическим стажем в год, два, даже три.

- Бектышева Екатерина Платоновна!

Он держал лист, исписанный меленькими буквами. Вообще-то у нее был размашистый почерк, но она экономила бумагу и писала мелко, лепила строку к строке.

- Ваше сочинение... Завязка. Событие. Даже намек на характер... почти рассказ. Неуклюже, но что-то обещает...

- Федор Филиппович! - завопила Лина Савельева.- Она у нас, когда во второй ступени учились, повести писала.

Федор Филиппович приподнял каштановые брови, сгоняя на широченном лбине нити морщин. Тонкие губы покривились в усмешке.

- Повести - преимущественно дамский жанр. Большая проза - роман и рассказ.

- А Чехов" <Степь> Чехова? - осмелилась Катя.

- Гению все подвластно. Под пером Чехова или Тургенева все единственно и неповторимо. Но перейдем к предмету наших занятий. Наш предмет - психология.

Из туго набитого, изрядно потрепанного, когда-то желтого, а сейчас пятнисто-рыжего портфеля он вынул несколько книжек.

- Уилльям Джемс. Беседы с учителями о психологии. Перевод с английского. Петроград. 1919 год.

Довольно тощая книжица, далеко до Истории педагогики. Популярные беседы с американскими учителями <начальных школ ученого-психолога Уилль-яма Джемса, приглашенного Гарвардским университетом. Ого!..

- Получайте по -одному экземпляру на комнату. Некоторое время в аудитории стоял гам, как в

заурядном школьном классе или вечернем круже нии галок вокруг колокольни,- распределяли учебники. Естественно, руководила распределением Лина.

- Итак, Уилльям Джемс. Передовой педагог. Не материалист. Будем держать это в уме и в некоторых случаях спорить. Однако обширность знаний и блеск изложения так пленительны, что психология как наука, надеюсь, заинтересует вас... если вы способны мыслить не по шаблону и не только о каждодневных практических делах и заботах, но и об отвлеченных понятиях.

Федор Филиппович произносил вступительное слово, расхаживая по классу, заложив за спину руки и то ли насмешливо, то ли нервно кривя тонкие губы под каштановыми усами.

Может быть, он не возлагал на своих слушателей особых надежд. Предмет разговора был интересен ему прежде всего для себя самого. Он как бы беседовал с ученым-психологом Уилльямом Джемсом.

- Вы утверждаете, коллега, что организация воспитательного дела в США лучше, чем во всех остальных странах. Через несколько поколений, утверждаете вы, Америка будет способна принять на себя руководительство в воспитании мира... Какие же основания для столь оптимистических взлетов фантазии" Разве что богатство".,. Да, Америка прочно и несравненно богата. А мы бедны. Были и есть... Но вот Белинский... <Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 году, стоящею во главе образованного мира, дающею законы и науке и искусству и принимающею благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества>. Эти слова, коллега Джемс, сказаны были в прошлом веке. В рабской России. Когда русский крепостной народ, не знающий грамоты, не подозревал, что есть просвещение. Могучая мечта! Вы пожимаете плечами: <Может ли этакое сбыться?> Не знаю, коллега Джемс. Наша школа в состоянии разрушений и поисков. Мы мастера разрушать. Что касается поисков... будем учиться. Кто ищет, находит. Относительно же первенства Америки в воспитании мира... вы слишком практичны, господа американцы, слишком дорожите материальными ценностями, вам не хватает духовности... Впрочем, я говорю не о народе. Народ - это что-то большое, загадочное.. Не решаюсь судить о народе.

Без малейшего сопротивления со стороны Лины и Клавы Катя завладела выданным на их комнату учебником. Обе ее подружки после лекций вмиг улетучились заниматься общественной деятельностью. Клава - член кухонной комиссии. Что бы ни толковал, кривя тонкие губы, Федор Филиппович о практических делах и заботах, именно ими была каждодневно занята ее голова. В течение лекции она не отвела от преподавателя глаз, прилежно слушая и почти ни слова не слыша, ибо весь урок раскидывала мозгами относительно обеда: завтра, послезавтра, особенно нынче. Особенно нынче! Первый учебный день. Порядочно прибыло новеньких. Не просчитаться бы с. порциями.

Понятно поэтому, что, несмотря на старания Федора Филипповича, представление об ученом психологе Уилльяме Джемсе у Клавы составилось довольно расплывчатое. Правду сказать, всего и запомнилось - Джемс.

Катя между тем бодро шагала в общежитие с Джемсом под мышкой. Занимательный день! Занимательный тип Федор Филиппович. Почему-то кажется Кате, он и сам впервые знакомится с Джемсом, вместе с ними входит в новую область. Говорит, будто думает вслух...

Катя спешила. Учебный корпус - двухэтажный особняк, реквизированный у купца, разбогатевшего в старое время на скупке костей для мыловарения,- стоял на зеленой улочке в получасе ходьбы от лавры. Катя спешила, почти бежала. Давно не испытывала она такого подъема, интереса к жизни, возбуждения ума!

Может быть, в ней сидит дар ученого" Был спрятан, глубоко где-то зарыт, неблагоприятные условия жизни не давали раскрыться. Да, вероятно, так и бывает. Все случается вдруг. Где-то таится и вдруг...

Он догнал ее возле трапезной. Он - это тот, экзаменовавшийся вместе с Катей некрасивый парень, у которого один глаз глядел прямо, а другой косил вбок.

- Ух! - громко выдохнул он, косясь на нее.- Ну и несетесь! Насилу догнал.

- Зачем?

- Здрасте! Затем, что учимся на одном курсе. Вас знаю, Эф-Эф разрекламировал. А я без рекламы, просто Григорий Конырев. Будем знакомы. Мой девиз - равноправие, но для вас в виде исключения обед получу.

И он зашагал в очередь к оконцу фанерной, кое-как сколоченной перегородки, делившей бывшую монастырскую трапезную на теперешнюю студенческую столовку и кухню.

- Браво, постные щи!-возвестил он, неся оловянные тарелки с жиденьким варевом из листьев капусты.

- Мясные бы лучше,- возразила Катя.

- Толстовец, и никого живого не ем.- Он жадно хлебал щи, успевая между двумя ложками озадачить Катю >новым сообщением: - Не убиваю. Борюсь со злом непротивлением злу. Из-за толстовских убеждений меня и в армию не взяли.

- А не потому".,.- Катя вовремя спохватилась, прикусила язык.

- ...Что кривоглаз? - спокойно продолжил он. - Нет. Я им доказал, что спасти мир может только толстовство. Вам я тоже докажу. Вы, мне кажется, соображаете.

После обеда Катя все-таки от него улизнула. Постные щи и полполовешки ячневой каши только раздразнили аппетит, есть еще больше хотелось, но дома ни черствой корки не сыщешь.

Она сбросила туфли и с ногами забралась на кровать.

Что же есть психология? Наука. А преподавание что" Искусство. Прекрасно, прекрасно! Хорошему учителю мало знать, говорит Джемс, необходимо нужны <особое дарование, тонкий такт, понимание положения каждой минуты>.

Положение каждой минуты" А помните, Катерина Платоновна, одну минуту на первом вашем уроке, когда вы встали в тупик перед задачкой на четыре арифметические правила и провалились сквозь землю?

Молодчина Уилльям Джемс! Катя читала его беседы, не отрываясь, увлекаясь все больше. Пока не спорила. Пусть он не материалист, пусть, бог с ним, пока незаметно, но Катя, читая его, исполнялась уважением к себе за то, что была и будет учительницей. Так почтительно, влюбленно и так понятно говорит ученый с учителями о замечательном учительском деле. Так свободно...

Нет, не всегда понятно. Поток размышлений, ассоциаций, отступлений в различные области обрушивается на Катю. Она изо всех сил напрягает волю и голову, чтобы следить за мыслью, ухватить суть доказательств.

Юмор освежает ее. Да, представьте, оказывается, можно и об ученых предметах иногда рассказывать с юмором и массой жизненных случаев. Такие страницы легко и интересно читать. Запоминаешь мгновенно. Но вот снова теория. Стоп. Вернемся назад. Перечитаем. Еще, еще, еще раз. Подумаем.

- К следующему занятию вы сделаете конспект первой лекции,- сказал Федор Филиппович.- Каждую неделю вы будете конспектировать главу одну за другой. Вы будете учиться самостоятельно думать, анализировать и излагать... хотя бы грамотно. Я имею в виду логику рассуждений и выводов.

Лина и Клава задание Федора Филипповича встретили кисло. А Кате, хотя она, как и все ее однокурсники, никогда не писала конспектов, даже водить по бумаге пером доставляло удовольствие.

С чего же начать" Психология - наука, преподавание- искусство. Это мы поняли. Дальше мы поняли: важно знать 'психологию детства, но не убивайтесь, если вы не ученый-психолог. Вы им можете стать. Можете стать им, оставаясь учителем.

Здорово забирает этот Джемс за живое!

Громкий стук в дверь прервал размышления Кати о воспитании воли, врожденных и приобретенных реакциях и законах привычки.

Стучали, вернее сказать дубасили в дверь кулаком.

- Делегация!

37

Rубасил парень ростом с каланчу, в синей косоворотке, туго подпоясанный узеньким ремешком, в сандалиях на босу ногу. Распахнул дверь, отступил. Вперед вышли Лина и Клава, что-то белое, пестрое, сиренево-розовое неся на вытянутых руках, как в опере вносят золоченые блюда с лебедями к государеву столу.

- Коля Камушкин, секретарь комсомольской ячейки,- кивнула Лина на парня.- Не задавайся, Камушкин, всего неделя, как выбрали.- И важно, будто открывая собрание: - Товарищ Бектышева, да встань же| Говорят тебе, делегация!

Катя вскочила, сунув ноги в растоптанные туфли, поправляя упавшие по плечам волосы. <Не говорите! Все поняла. Не произносите речей!>

Но разве могла Лина Савельева, активистка, член студкома, разве могла при ее выдающемся положении в техникуме не произнести подходящей к случаю речи"

Так по инициативе студкома, при поддержке бюро комсомольской ячейки студентке техникума Екатерине Бектышевой, бесстыдно ограбленной классовым врагом на пути ее следования к пролетарской учебе, было выделено из фондов горсовета и торжественно вручено одно ситцевое платье, две смены белья, один ордер на зимнее пальто.

- Теперь можешь забыть о нужде и полностью отдавать умственные силы учебе,- подвел итоги секретарь комсомольской ячейки Коля Камушкин.

Лина запустила глаз в Катину тетрадку.

- Батюшки-светы, она уж и конспект накатала. Катерина! Непостижимая личность, светлый луч...

- Неуместное сравнение, если продолжить анализ пьесы Островского,- строго возразил секретарь ячейки Коля Камушкин.- Она светлый луч, а мы" Темное царство"

- Ну, пошел принципиальничать. Знай: Катерина Бектышева - украшение четвертого курса.

И как-то само собой получилось, спустя день Катя писала для Лины конспект главы из <Бесед с учителями>.

- Понимаешь, топливный кризис,- горестно делилась Лина, искренне чувствуя себя в ответе за топливный кризис, нехватку крупы и капусты и все остальные нехватки.- Оглянуться не успеешь, как зима катит в глаза, а у нас ни поленца. Абсолютно нечем топить. Заведующий бросил призыв: все общественные организации на помощь!

Понятно, в такой напряженной ситуации члену студкома не до психологии.

И Катя засела писать второй вариант конспекта. И... увлеклась. Нужно этот второй вариант построить так, чтобы нисколько не походил на первый. В первом сначала рассуждаем, доказываем, а затем делаем вывод. А можно наоборот. Можно по-разному строить дом. Без затей, как ее Иваньковская школка, или с затеями, в деревянных кружевах и резьбе, как бывшая пятистенка Силы Мартыныча, теперь сельсовет, или с мезонином, балконом, колоннами, как усадьба матери в Заборье.

Интересно искать другие примеры, другие слова. Короче говоря, эта работа Кате была не скучна. Напротив, фантазия разыгралась, второй вариант получился вольнее, может быть, даже и лишку подпустила она в новое сочинение вольностей. Так или иначе, второй вариант писался с охотой.

Но когда дело дошло до третьего...

В их девичьей комнате у каждой кровати по тумбочке. Катино имущество из фондов горсовета все умещалось в тумбочке. Лина побогаче. У Лины под кроватью берестовый короб. У Клавы и вовсе кованый сундучок на замке, не очень великий, но под койку не лезет, приютился у печки.

Клава сидела на кованом сундуке с <Беседами> 1 ученого Уилльяма Джемса на коленях, и ее светленькие глазки жалобно и кротко молили:

- Катенька, выручи... И я когда пригожусь. Третий вариант писать уже не интересно. И трудно. Все погасло, гладенько, аккуратно.

Клава без критики переписала в свою тетрадку конспект.

- Катька, хвалю, во! Руку набила. Спасибо, Катя, истинный друг, вся на деле.

Пригладила перед зеркальцем уложенные на ушах кренделями косички и - до свидания.

Так и пошло. Катя писала по три варианта каждой главы, а Федор Филиппович похваливал серьезно работающую троицу савельевской комнаты.

вельесской комнату называли по Лине. Лина выступала на собраниях. Лину выбирали в президиум. Лину назначали в разные комиссии и подкомиссии, и удивительно, как только техникум целых два года со дня открытия сумел продержаться без Лины Савельевой.

Разумеется, подруги ценили Катин бескорыстный труд на общую пользу и старались отплатить чем могли, так что в конечном счете труд получался не совсем бескорыстным. Вот, засидевшись в читальне, Катя на всех парусах несется домой - ее очередь мыть в комнате пол. Прибегает - и что же? Пол вымыт.

- Ладно, ты уж конспекты пиши,- снисходительно бросит Клава Пирожкова.

Что касается Лины, раза два в месяц она закатывала пир на весь мир. Пиры устраивались, когда в воскресный день кто-нибудь из деревенских, а то и отец, приезжали на базар. Привозили Лине из дома гостинцы - четвертную бутыль топленого жирного молока темно-желтого цвета, пяток ржаных сдобных лепешек, пяток круто сваренных яиц.

Поджидая с базара земляков или отца, Лина выпроваживала Катю с Клавой из комнаты.

- Девчонки, поболтайтесь где-нибудь, покамест тятя кипяточком побалуется.

Они уходили, а она молнией неслась в кубовую, до краев наливала жестяную кружку, доставала из тумбочки несколько сбереженных для этого случая лан-дринок из студенческого пайка и, подперев щеку ладонью, жадно слушала деревенские новости, какие рассказывал тятя, прихлебывая маленькими глотками кипяток, обжигаясь о горячую жесть.

- Ситуация у нас в деревне, Акулька, таковская... Из-за этой Акулъки (привязалось постылое имя, и

справка казенная есть, а нет, не отвяжется!), по этой самой причине выпроваживала Лина подружек, не показывала им своего партийного, боевого отца. Весь фронт гражданской войны прошел, крестьянскую жизнь ставит на новые рельсы, а она прячет такого геройского отца! И ведь идейная комсомолка, а вся погрязла в предрассудке. Наедине с собой она без пощады критиковала и бичевала себя, но не в силах была побороть предрассудок.

Зато вечером, когда с базара разъедутся, опасность минует, Лина во всю ширь своей размашистой натуры выставляла деревенские гостинцы на стол.

- Ешьте, подруженьки, наедайтесь до другого базара, молочко пейте топленое.

Кроме девчат, приходил еще один гость. Более всего перед ним не хотелось ей быть Акулькой. Хотелось, чтобы он ее знал не деревенщиной, вчера из лаптей, а культурной горожанкой Линой Савельевой.

Гость был курсантом Военной электротехнической школы, или, как ее называли кратко - ВЭШ.

Все знали, и Катя знала: ВЭШ - дитя революции. Юное, еще не исполнилось года, как явилось на свет. Суждено было начаться существованию ВЭШ в той же Сергиевской лавре, по соседству с общежитием педагогического техникума.

Катя Бектышева с подругами из своих окон наблюдала, как в положенный час маршируют красноармейцы, вернувшиеся с гражданской войны. Отвоевали. Теперь усваивают науку, в первую очередь нужную Советской стране.

Из окон савельевской комнаты видны Чертоги. В прежние времена им было название - Царские. Фасад в богатом разноцветье изразцов, сдвоенные окна, как бы в рамах из пестрого камня, под цветными кокошниками, другие затейливые архитектурные украшения придавали Чертогам праздничный вид.

Теперь над главным входом в Чертоги на красном полотнище едва не аршинными буквами выведено: <Коммунизм - это есть Советская власть плюс электрификация всей страны. Ленин>.

Призыв и приказ: электрификация всей страны!

Давно ли ты, Катя, читала Толстого и Чехова при тощем огонечке лучины" Горько ело дымом глаза, ты вытирала слезы, сморкалась, за вечер платок вымокнет насквозь, нос от копоти прочернится.

И вот - электрификация. И рядом с тобою люди, мобилизованные Советской властью открывать и устраивать новый этап хозяйства и жизни страны. Катя думала об этом другими, простыми словами, но смысл был именно такой, высокий, небудничный.

Между тем, судя по Лининому гостю, курсанты ВЭШ, которым предназначалось в будущем осиять электрическим светом всю Советскую землю, были довольно обыкновенными людьми.

Лининого гостя звали Степан Бирюков. Лина его называла Степанчик или чаще Бирюк.

- Бирюк, здорово! - с притворной небрежностью встречала она.

А он хоть и большой, неловкий и увалень, а совсем не бирюк, не угрюм. Но стеснителен. Все как будто боится помешать.

Лина насмешничала:

- Как только ты. Бирюк, воевал" С тебя апостола святого писать.

Он молча улыбался добродушной улыбкой, снимал со стены гитару и тихонько наигрывал, подбирая мелодию.

Версты, как дни, пролетают. Конь подо мною кипит. Юность моя удалая - Цоканье звонких копыт.

- Жаров. Александр Жаров, наш комсомольский поэт.

Самые боевые мотивы у Бирюка звучали задумчиво, даже грустновато.

Савельевская комната выделялась в общежитии. У них гитара. Правдами или неправдами Лина раздобыла ее, когда оборудовала у себя на селе красный уголок. Красный уголок то ли временно, то ли навов-се закрылся, и гитара перекочевала в общежитие техникума. На гитару вечерами сойдутся девчата из соседних комнат. Три койки, три табуретки, Клавин сундук - не хватало сидений, так тесно набьется народу. Вечерами под гитару поют. Или спорят. О чем? Самые животрепещущие вопросы до хрипоты обсуждались в савельевской комнате.

Когда наступит мировой коммунизм" Может ли комсомолец полюбить кулацкую дочь - Надолго ли нэп? Как мы относимся к нэпу?

Нужно не забывать, что староста комнаты Лина Савельева была ведущим общественным деятелем техникума. Оттого и темы разговоров бывали почти всегда злободневными. А может быть, сказывалось влияние курсанта ВЭШ Бирюкова, постоянного гостя савельевской комнаты.

38

Rн и затащип Катю в клуб ВЭШ на субботние танцы. - Ваши педагогички все по субботам у нас, таких, как ты, улиток немного.

- Зря агитируешь, потерпишь поражение, Бирюк,- скептически пожимала плечами Лина.- Мы с Клавой уж как старались, не вышло. Вся в науке. С лекций в читальню, из читальни на лекции.

- Не а одних читальнях и лекциях жизнь. Айда,' Катя, на танцы. Познакомлю тебя там с одним...

Напрасно он это сказал. В том же духе агитировала и Лина: <Познакомлю с одним>; А Клава и вовсе напрямик: <Дурочка, зима пролетит, и ты полетишь .на край света, в деревенскую темь. Досидеться до старой девы охота? Здесь шанс - женихов целый полк. Лови счастье за хвост... если, конечно, сумеешь>.

Катя обливалась огнем. Ее дикая стыдливость противилась. Она обливалась огнем, представляя - входит, зал полон, все взгляды обращены на нее: <Не стерпела, пришла-таки ловить за хвост жениха>.

Но Бирюков не отступал и уговорил в конце концов.

- Никто тебя там не съест. У нас духовой оркестр <е какой-нибудь, военный. И клуб не какой-нибудь, в церкви. И церковь не простая, в прежние времена была домовой государевой, на случай царских приездов в Чертоги. Памятник архитектуры. Посмотришь.

И Катя пошла с единственной целью посмотреть памятник архитектуры, бывшую домовую государеву церковь, где теперь оборудован клуб. Впрочем, может быть, и потанцует.

- Без пары не оставим. Кавалеры на вальс и тустеп обеспечены,- улыбался добрый Бирюк.

Она поднималась с подругами железной узорчатой лестницей. Навстречу из бывшей домовой церкви Чертогов неслись звуки вельса <Дунайские волны>. И скованная Катина душа расковалась. Глупая улитка, чего ты пряталась" Этого парадного зала со сводчатым потолком, сиянием гранёных люстр, фресками и тончайшей лепкой на стенах, золочеными перилами высоких хоров, откуда льется нежная музыка, томящая сердце, качающая, как на волнах.

Лина исчезла. Вон плавно движется в танце, запрокинула голову и как-то ново и кротко глядит в глаза своему Бирюку. И Клавы нет. Где она? Зал наполнялся танцующими. Одна за другой вступали в круг пары. Катя стояла у стены. Возле стояла незнакомая девушка, курносенькая, довольно миловидная, Катя увидела какое-то ищущее и стыдящееся выражение ее лица и со страхом подумала: <Неужели и я такая жалкая?>

В это время раздалось спасительное, отчего шумно забилось Катино сердце:

- Разрешите?

Не видя, кто он, Катя подняла руку положить ему на плечо и тут же услышала:

- Она приглашена.

Ее приглашали сразу двое. Тот, другой, отстранил лервого, обнял ее, как обнимают в вальсе, ввел в круг й закружил, летящую, легкую, не смевшую на него поглядеть. Все в ней ликовало, и она мигом забыла курносенькую у стены, с ее ищущим взглядом. Она радовалась, все люди радовались, всем хорошо.

- Долго я тебя дожидался, Катя.

Она промолчала. Что он говорит" Наверное, ей послышалось. Что с ней" Кружится голова... Как приятно танцевать, как чудесно, как весело!

Он танцевал ловко, у него сильные руки, он на голову выше ее, Катя слышала над ухом его голос.

- Я давно тебя знаю. Бирюков звал к вам в общежитие, а мне что-то как поперек: дождусь своего случая, по-другому встретимся. Я тебя почти каждый день вижу, то на лекции идешь, то обедать в трапезную. Сколько раз встречал во дворе, а ты и не заметила.

Музыка на хорах умолкла. Иные курсанты, оставив девушек, отходили покурить на лестничную площадку, а девушки, столпившись группками, разгорячившиеся и возбужденные, шептались, оправляя платья и обмахиваясь платочками; а иные кавалеры прохаживались под руку с дамами в ожидании следующего танца.

- Как вас зовут" - спросила Катя.

- Максим.

Они стояли посреди зала на виду у всех, он с ласковым любопытством глядел на нее.

- Я из Нижнего. Максимом в честь Горького назван.

- И я родилась на Волге, как вы...

- Значит, будем на ты. Во-первых, земляки, во-вторых, комсомольцы не выкают.

- Я не комсомолка.

- Будешь,- спокойно возразил он.- А я через комсомолию перешагнул, сразу в партию, на фронте, девятнадцати лет. Хочешь, выйдем на волю, поговорим. Или танцевать будешь"

- Как хочешь.

Он взял ее за руку и повел к выходу сквозь тесную и душную толпу, чьи-то глаза ярко блестели, пахло дешевыми духами и потом.

- Гляди, уже и уводит, не терпится,- услышала Катя позади мужской негромко ухмыляющийся голос.

Она рванулась из его руки. Максим быстро оглянулся на голос, но не задержался и крепко вел ее, сдвинув брови, плотно сжав рот.

- Как ты мог? - задыхаясь, шептала она, когда они спускались со второго этажа железной узорчатой лестницей в просторный пустой вестибюль.

- Дай номерок,- сказал он.

Взял на вешалке ее пальто, они вышли на улицу.

- Мог? Смел промолчать" - в отчаянии говорила она.

- Вызвать на дуэль" - усмехнулся он.- В ВЭШ такой моды нет. Не положено.

- Не положено! Значит, пошлость, гадость - все мимо ушей. Валяйте, хамите. Мы в стороне, у нас не положено.

- Потолкую с ним после. Вправлю мозги. Не сейчас же.

- Я-то думала, вы, красноармейцы, курсанты ВЭШ...

- Думала, ангелы без крыльев, в курсантских гимнастерках"

Был темный вечер, с черным небом, усеянным 'звездами. Под ногами хрустко шуршали опавшие листья кленов и лип. Изредка цокнет спросонок галка в ветвях. Черной молнией мелькнет в черноте ночи летучая мышь.

- Я его знаю,- говорил Максим.- Неплохой парень, да трепач, язык - мельница, без разбору мелет. Потолкую с ним после, разъясню, что к чему,- спокойно говорил Максим.

Его спокойствие возмущало и оскорбляло ее. Нет, он не тот. Он не так должен был себя повести. Предал с первой же встречи! Катя старалась высвободиться из его руки, он не пускал-у него железная рука, держит, как тиски. Впрочем, она плохо представляет, что такое тиски. Книжное сравнение, пусть. Все кончено, кончено. Что" Разве что-нибудь начиналось"

- Не одни стихи да музыкальные мелодии в жизни. Всякие словеса услышишь,- продолжал он.

- Неужели не соображаешь, разве в нем дело" В тебе... Ты смолчал. Меня оскорбили, а ты смолчал.

- А ты не соображаешь: полез бы объясняться при всех на танцульке, сразу выставил бы тебя напоказ. Тут же заработали бы язычки на все ваше педагогическое общежитие. Тебя от длинных языков оберегал, поняла?

Может быть, он прав. Может быть, его молчание и рассуждения справедливы и благоразумны, но то веселое и легкое, что возникло в ней во время танца,

оборвалось. Она чувствовала себя напряженно. Чужой человек ведет ее под руку. Кто он"Максим" Что за Максим?

Они вошли на то запущенное кладбище возле храма, где в первый день прихода в лавру Катя сидела на старом надгробье, поросшем бархатным мхом. Тогда мимо промаршировал красноармейский отряд. Катя не знала тогда, что это курсанты ВЭШ.

- Хочешь, посидим,- предложил Максим.

- Все равно.

Они сели на старое надгробье. Как глупо и плохо все получилось.

Светят сквозь деревья высокие звезды, играют лиловыми и голубыми лучами, а внизу, на земле, во все стороны глушь, тишина. Глушь.

- Не вышло у нас сегодня знакомства,- сказал Максим.- А, между прочим, отчасти и вышло. Земляками оказались, оба волжане, вот уж и близит.

- Никакая я не волжанка,- сухо возразила Катя.- Давно это было, в детстве, на Волгу и не пускали без няни.

- С нянями росла?

- Да. Мне пора. До свидания.

Катя поднялась, сделала шаг и споткнулась, едва не упала, он нечаянно...- конечно, нечаянно! - неловко подхватил ее за грудь, на миг она почувствовала на груди его жесткую руку.

Она резко выпрямилась и тотчас нагнулась к земле.

- Что это" На что я налетела?

Она трудно дышала, в темноте не видны были гневные красные пятна и смятение у нее на лице.

- Крест подгнил, повалился наземь.

- Нам нечем топить, возьми,- хмуро приказала она.

Максим пнул ногой крест, вывернул перекладины и понес на плече. И говорил, стараясь не замолчать.

- У нас в Сормове в гражданскую все заборы истопили, ни щепки не сыщешь. Голодуха, от голодухи еще пуще мерзли, терпения нет. Мы с отцом вместе на гражданскую ушли, а вернулся один. Отец слесарем был. Развитой был, по культуре не уступит другому учителю.

- Да? - равнодушно уронила Катя.

Максим донес до комнаты разрушенный крест. Сложил у порога. В комнате пусто, Лина и Клава танцуют в клубе, бывшей домовой государевой церкви. Духовой оркестр играет <Дунайские волны>.

- Завтра приду, напилю вам дров,- сказал Максим.

Она молча кивнула.

И он помолчал и сказал:

- Ты гордая. Я и представлял тебя гордой.

Он глядел на нее открыто и ясно. У него серые, переменчивые глаза - то темней, то светлей,- глядят, не мигая. Прямо. В упор.

39

все же, и все же... Больше я никогда с ним не встречусь! Почему? Не знаю. Как было хорошо поначалу! Чудный вальс <Дунайские волны>, давно когда-то я слушала перед сном, как Вася играет <Дунайские волны>. Маме не нравилось: <После <Лунной сонаты>" Мещанская музыка!> А я слушала, пока не усну. Зачем я вчера ушла с ним из клуба? Позвал, и сразу пошла, и меня оскорбили, и, хоть он говорит, что вправит тому нахалу мозги, не смоешь... А после? Ну, что" Ну, что после".,. Катя Бектышева, ты улитка, ты недотрога, нетерпимая, неотходчивая, непростая. Рассказать Лине, исхохочется... А я? Куда мне уйти" Нет, больше я с ним не увижусь. И хватит думать об этом. Оглянись! Слепая, увидь эту прозрачную осень, золотой свет, разлитый по лугу и полю. Вон вьется дорога среди белой стерни овсов, вон подбежала к холму, на холме оранжевый лес, темными свечами высятся ели между березок. И тишина... но вот...

- Слышите? - спросил Федор Филиппович.

Все остановились, запрокинули голову к небу и глядели в голубую бездонную глубь, стараясь поймать, что он слышит. Тишина. Но вот... Печальный звук долетел откуда-то издали, едва уловимо. И умолкнул. И снова. Ближе, печальней.

- Глядите, глядите!

Высоко на горизонте, над лесом, зачернел вычерченный штрихами на голубизне неба клин.

- Журавли.

Они летели стороной, но уже можно было различить вожака во главе клина, и видны были медленные, редкие взмахи крыльев, и временами доносилось то особенное осеннее курлыканье - то ли зов, то ли прощание,- от которого сердце заноет тоскливо и сладко.

- Из-за одних журавлей стоило сюда прийти,- сказала Катя.- А дали! Ни обрывов, ни крутизны - волнисто, плавно кругом...

- Вы умеете видеть,- сказал Федор Филиппович. Несколько дней в вестибюле курсового здания

техникума на доске объявлений можно было читать: <Кто любит видеть и узнавать искусство и природу, собирайтесь в поход по нестеровским местам>,- приглашал Федор Филиппович.

Ухватили для похода славный октябрьский денек, ясный, холодный. Впрочем, после полудня солнышко разыгралось, стало даже припекать. В молодом лесочке на холме запылали листья осин; струилась по ветру, текла, кипя блеском, у подножия холме изумрудная озимь. Разноцветными полосами разрисованы сжатые, озимые и под .паром поля. Неглубокий овражек развалил надвое давно скошенный луг. Ивы свесили длинные плети ветвей, задумались над сонным прудом, и не движется в ограде острой осоки беззвучная речка. Тихая осень. Нестеровская равнинная Русь.

Катя отстала, шла одна. Никто не знал, что вспомнилось ей, отчего кровь в тревоженно застучала в висках. Никто не знал, как однажды назвали Катю нестеровской девушкой...

Федор Филиппович крупно шагал впереди группы, как странник, опираясь на сучковатую палку. Здесь, на природе, он казался проще, чем за преподавательским столиком. Нервная гримаса не кривила губы. Он был без шляпы.

По бокам его степенно шагали два мальчика, сыновья-погодки, двен дцати-тринадцати лет, молчаливые и серьезные, старший в очках с тоненькой металлической оправой. Оба несли картонные папки с тесемками, завязанными бантиком.

Группа, за исключением двух первокурсников и толстовца с четвертого курса, состояла из девиц, как воробьи, не смолкая о чем-то болтавших.

- Девчата, споем боевую, подъемную! - предложила Лина, привыкшая всегда что-нибудь организовывать.

Как родная меня мать провожала, Так тут вся моя родня набежала,-

грянул девичий хор.

Катя увидела: оба мальчика с беспокойством поглядели на отца. Федор Филиппович впереди группы стал, опираясь на палку.

- Товарищи студенты!

Песня смолкла, оборванная строгим тоном учителя.

- Ваша песня хороша и подъемна, но не для нашего случая. Мы идем слушать нестеровскую тишину, глядеть нестеровские краски, испытать его чувства.

Он взял у младшего сына папку, развязал, вынул лист. Стройные, вытянувшиеся ввысь стволы весенних березок. Деревянные древние кресты меж березок. И девушка. В темном одеянии до земли, наподобие сарафана, но необычном, не <мирском>, с белыми длинными рукавами. Белый широкий плат, мантией опущенный с головы на плечи. В руках высокая горящая свеча. И скорбный лик... Да. Не лицо, а лик тихий, безысходно-кручинный. Вот она какая, нестеровская девушка.

- Этюд к картине <Великий постриг>,- сказал Федор Филиппович.- Не вникайте в название, его внешний религиозный смысл. Вглядитесь вглубь. Вглядитесь в русскую девушку. Целомудренность, чистоту, поэтичность увидел в ней и написал художник.

- Со свечкой, в монашеском,- растерянно бор-мотнула Лина.

- Я вам сказал, это внешне, или вы глухи"-нервно кривя губы, отрезал Федор Филиппович.- Впрочем, это - мое толкование Нестерова.

Он крупно зашагал вперед. Серьезный мальчик в очках, видимо, смущенный резкостью отца, желая смягчить, обещал доверительно:

- Главное дальше.

Дальше наши странники пошли молчаливее и тише, слова Федора Филипповича и картина разбудили что-то, отчего болтовня утихала. Только Лина шепотом делилась с Катей:

- А он чудноватый. Ни от кого таких призывов не слышала. Ты что" - запнулась она.

Потемневшие, казалось, выросшие глаза на бледном лице Кати смотрели мимо, не отвечая.

- А!.. - досадливо отмахнулась Лина.- Кругом загадки, голову с вами сломаешь.

<Так вот какая нестеровская девушка,- думала Катя.- И я такая? Нет. Как прелестна! Но зачем же она отказалась от жизни" Жаль ее. А я хочу жить. Не хочу покоряться, смиряться. Я не знала тогда, что нестеровская девушка - покорность несчастью. А баба-Кока сказапа: в ней - во мне - и тишина есть и буря...>

К обеду они добрались до деревни Комякино. Здесь, в обычной, даже невзрачной, темноватой, с маленькими оконцами крестьянской избе, Нестеров писал свою дорогую картину с утра до ночи. День за днем. Наспех поест, кое-как, не замечая что. Снова за кисть. С утра до ночи. День за днем. Щеки ввалились, лихорадочно горели глаза. К вечеру, разогнув спину, выходил на крыльцо и сидел на ступеньке, пока не спустится осенняя ночь или не примется до утра сыпать нудный, меленький дождик. И не уснуть, и перед глазами все одно, все одно.

Федору Филипповичу тогда шел десятый год. Он был Федей, пытливым, мечтательным мальчиком. Детство так далеко, бесконечно далеко! Совсем иной мир, лучезарный, полный даров и загадок. Федя приходил сюда, в Комякино, с соседней деревенской дачки и тайком, не дыша от участия, любопытства, восторга, следил за рождением картины. Вот выросла сосенка, всего из нескольких веток. Как дитя, возле крестьянского мальчика.

Иногда художник спрашивал:

- Он тебе люб? А вот тот осенний лес тебе люб?

Федор Филиппович подозвал старшего сына в очках. Мальчик заспешил развязать тесемку на папке, затянул в узелок, долго не мог справиться с узелком, смущался, краснел; отец терпеливо выжидал, не подгоняя. Вынул лист. Держа за углы, поднял лист высоко. <Видение отроку Варфоломею>. И то, что видели они, два с лишним часа шагая из Сергиевской лавры в деревню Комякино,- тихие осенние поля и луга, янтарный свет березовых рощ, пламенеющий багрянец осин и бледное прохладное небо, услышавшее запоздалый прощальный полет журавлей,- все с новой силой открылось им в картине.

<Я это видела. Нет, не видела. Видела, но по-дэу-гому как-то, не так. Все знакомо и незнакомо. Что это" Как он сумел".,.> - думала Катя.

- Это искусство,- отвечал Федор Филиппович.- Глядите, запоминайте, любите родную землю. Она говорит, поет, мечтает, полна мыслей, чувств. Это наша земля. Это Нестеров. А что вы не спросите о мальчике Варфоломее, как трогательно он поднял худенькие ручки, сплетя пальцы".,.

- Будто молится,- заметила Лина.

- Мнение не ново,- сдержанно возразил Федор Филиппович.- Нашлись и среди художников, крупных художников, кто отвернулся от картины Нестерова: мистика, святость. А было так. Крестьянский Мальчик, обыкновенный крестьянский мальчик, только ясный, как хрустальный день осени, взял оброть и пошел искать в лес лошадь. И видит под дубом, старца с сиянием над головой. Не молитва,- строго повел Федор Филиппович взглядом в сторону Лины,- а встреча с чудесным. Вся душа - порыв к правде и красоте... Вот что хотел сказать Нестеров. Глядите, запоминайте: наша задумчивая, наша родная природа. Запоминайте, волнуйтесь: для нас нет в мире больше такой единственной, бессмертной, как наша природа. А нежные краски, тонкие, нестеровские... Я видел, как он писал...- неожиданно строго заключил Федор Филиппович и оборвал свою сумбурную речь.

На обратном пути день переменился. Задул ветер с севера, срывая с деревьев листья и кидая охапками наземь. Быстро, на глазах рощи становились полунагими, октябрьскими, и не золотыми, а ржавыми, небо низким, мутным, но пережитое не остывало в Кате, и она тайно чему-то все улыбалась.

- Рад, что вы поняли,- заметил Федор Филиппович.- Один великий художник сказал: искусство выводит человека из одиночества.

- Вы...- удивилась и смутилась Катя. Взглянула на мальчиков.

Они шли в нескольких шагах, сосредоточенные и молчаливые, не было в них мальчишеской резвости.

- Федор Филиппович, какой был чудесный день!- сказала Катя.

- Знаете что,- решил он. Несколько мгновений глядел на нее, как бы вчитываясь в лицо и как бы уверившись в чем-то, позвал:-Мальчишки, сюда!

Они подошли.

- Развяжи-ка,- велел он старшему, тому, что в очках.

Сын, не спрашивая, не удивляясь, развязал папку.

Там было несколько репродукций Варфоломея. Федор Филиппович выбрал одну, тоже в красках, но меньше размером, отчего она казалась еще теплее, прелестней. Федор Филиппович откинул руку с листом, полюбовался, прищурив глаз, -и отдал Кате:

- На память!

40

cешение пришло в тог же вечер нестеровского дня. Внезапно. Не очень самой Кате понятно. Но без колебаний. Надо объявить Лине и Клаве тотчас.

Инстинкт подсказал: нельзя об этом одновременно обеим. Надо врозь.

И после ужина она пошла из трапезной в общежитие с Линой, что обычно означало - в шумной компании общественных деятелей, руководящих и организующих жизнь всего техникума.

На сей раз Лину сопровождал один Коля Камушкин. Зато мероприятие обсуждали они замечательное! Представьте, надумали выпускать литературный журнал. Не стенную газету, задачи которой - политическая информация, лозунги, пропаганда советской идеологии и образа жизни,- стенная газета давно выпускалась, дважды в месяц вывешивалась в учебном корпусе техникума. Был задуман журнал. Та же цель, а средства иные - ли-те-ра-тур-ные! Они будут выпускать рукописный литературно-художественный журнал под названием <Красный педагог>, с поэ. тичным эпиграфом <Сейте разумное, доброе, веч ное...>

- Николай, находка! Открытие! - восклицала воодушевленная новым мероприятием Лина.- Мы нащупали дремлющие духовные запросы ребят. Есть ребята, что пишут. Стихи, повести, дневники. Возьми Бектышеву. Не тушуйся, Катя. Знал бы ты, какие повести она раньше писала! Недалеко до Тургенева, честное слово! Дура я, не сберегла, готовый материал, хоть сейчас в <Красный педагог>, в отдел прозы.

Увлеченный не меньше Лины идеей журнала, Камушкин был готов продолжить обсуждение за полночь, но Катя тихонько подтолкнула Лину:

- Ведь мы условились...

- Да, правда. До завтра, Камушкин! Ты создан быть секретарем комсомольской ячейки. Я с тобой согласна во всем. А главное, у тебя нешаблонное мышление и вот уж нисколько нет формализма. До завтра, Камушкин. У Кати личное дело...

Она включила в комнате свет, скупую, с самым малым количеством свечей электрическую лампочку, сбросила пальто, плюхнулась на койку.

- Ну? Делись.

Оптимизм и здоровая энергия бушевали в ней. Мучительный самоанализ Лине был чужд. Она считала нытьем и буржуазными предрассудками переживания вроде тех, что знала за Катей, и со вздохом приготовилась слушать очередную интеллигентскую исповедь, разочарования, сомнения...

- Выкладывай.

Спотыкаясь, Катя выложила, что не станет больше писать за Лину конспекты, не станет, не хочет, не может.

- С ума сойти| - ахнула Лина.- Катька, да ведь я по горло, буквально по горло в работе! Не представляешь масштаба! Топливо, писчебумажные принадлежности, пайки, политучеба, морально-идейный уровень - все на мне. А совещания, совещания, совещания! Сегодня в гороно, завтра в райкоме, студ-ком, профком... Ка-а-тя! Пойми!

- Понимаю. Но писать за тебя конспекты не буду,

- Федор Филиппович догадался?

- Линочка, не проси, не буду.

- Да хоть объясни, отчего, какая причина?

- Что ж объяснять. Без объяснений понятно.

- Худы мои дела! - пригорюнилась Лина.

Стукнула кулаком по тумбочке - крестьянский кулачок увесистый - в тумбочке звякнула оловянная миска.

- За каким чертом он нам нужен, этот тип из Америки, Уилльям Джемс!

- Если вникнуть, он интересен и довольно понятен, если вникнуть...- сказала Катя.

- Не было печали, черти накачали! Катька, неколебимо стоишь"

- Неколебимо,- вздохнула Катя.

Некоторое время обе молчали. Лина осваивалась с неожиданной новостью, что-то обдумывала.

- Та-ак. Слушай, Катерина Бектышева. А ведь пора мне для тебя общественную нагрузку подыскать. Рано или поздно уколют: живет под крылом безыдейная.

- Почему же безыдейная? - кротко возразила Катя.

- От комсомола в стороне, общественной нагрузки нет, уткнулась в своего Джемса..,

Клаву, чтобы не говорить с ней о том же при Лине, Катя пошла встретить во дворе.

Осенний вечер, задернутый тучами, непроглядно темнел. Только бледно светились окна в келейном корпусе, общежитии педагогического техникума, и маняще - в просторных палатах бывшего чертога, где теперь учились и жили будущие командиры электропромышленности. Невдалеке от трапезной уныло покачивался под ветром фонарь на высоком столбе. Сорванные осенью бесприютные листья шарили по плитам мостовой.

Клавы нет. Кухонная комиссия - не шутки.

Но вот деревянные каблуки самосшитых башмаков застучали по каменным ступеням, и член кухонной комиссии с оловянной тарелкой, полной овсяной каши, с разбегу едва не налетела на Катю.

- Ты здесь зачем?

Без предисловия, торопясь покончить с неприятным вопросом, Катя выложила и Клаве, что не будет больше писать за нее конспекты, не хочет, не может. Все.

- С ума сойти! - точно, как Лина, ахнула Клава. Дальше пошли аргументы индивидуальные. Клава

не упрашивала. Клава наступала. Катина неблагодарность- вот что ее возмутило!

- Забыла, что я за тебя полы мою, дежурства по общежитию и кухне несу! Добавки в обед и ужин забыла? Все поблажки забыла? Не помнишь"

- Помню и больше поблажек не хочу.

- Какая муха тебя укусила?

- Совестно Федора Филипповича обманывать.

- Батюшки-матушки, праведница объявилась! Катька, не дури. Много потеряешь.

- Клава, а ты пойми, стыдно обманывать. Все равно, что воруешь. И тебе не стыдно, что за тебя другие твою работу делают"

- А тебе не стыдно, что я к полам тебя не допускала? Вот где барская-то косточка сказывается, дворянская-то кровь! Ладно. Избаловали мы тебя. Точка. Знай, теперь полы за тобой, попотеешь, погнешься. И дрова за тобой, добывай. Испытаешь, что такое физический труд, испробуешь. А-а-а! - вскрикнула она, с каким-то злым изумлением выкатывая светлые бусинки.- А-а-а, вон отчего ты во двор выскочила, чем бы дома меня погодить!

Катя оглянулась - бежать, бежать, скрыться! В стороне, где качался под ветром фонарь, стоял Максим.

- Вон что тебя на волю-то выманило,- хихикала Клава, и глазки ее зло веселились и прыгали.- Предлог уважительный, хи! Не воронь, а то из-под носа уведут, останешься ни с чем, как была. Ступай, закрепляй позиции. А завтра твой черед полы мыть, побарствовала, хватит!

Какой выход? Возвращаться с Клавой домой, весь вечер сносить ее ехидные стрелы" Катя подошла к Максиму.

- Здравствуй.

- Здравствуй. Проворонил, когда ты из трапезной возвращалась. А предчувствие велит: дожидайся. Внутри словно звоночек: выйдет, выйдет. И жду.

- Я не для тебя вышла..

- А получилось, что для меня. Я везучий. Этот вечерний час, попомни, у нас увольнительный. Сами себе хозяева, отдых. А нынче и вовсе выходной. Вас к Нестерову водили, знаю, рассказывай.

Что рассказывать" О чем? О том, что журавлиный клекот в прохладном небе поднял что-то неясное в сердце. Что-то томило. Куда-то влекло. И даже вчерашнее, нехорошее позабылось.

Впрочем, Максим всего лишь из вежливости осведомился о художнике Нестерове. Он был полон своими мыслями, чем-то необычным, только что пережитым, из ряда вон выходящим.

У него простое лицо, черты не классические, нос толстоватый, заурядное лицо, но когда, как сейчас, озарится улыбкой - все светлеет, преображается. Совершенно другой человек! Какое милое, хорошее у тебя лицо, Максим, когда ты улыбаешься! Толстой сказал о красоте: если человека украшает улыбка... Максим, тебя украшает улыбка.

Он рассказывал:

- ...Прибывает из Москвы человек, знаменитый ученый. Воскресный день, никто не ждет, без эоэа прикатил познакомиться, как нас здесь обучают, готовят к выполнению на практике главной задачи...

- А из себя каков" Как говорит" Как одет"-перебила Катя.

- По виду спец. По наружности в бывшие, пожалуй, запишешь. При манжетах, при галстуке, бородка остренькая, как у них заведено. Что еще? И речь не простецкая, не нашего класса. А на деле большевик, да из первых! Самого Ленина знает, с Лениным планы ГОЭЛРО обсуждал. Нас повзводно собрали на встречу с ним в актовый зал, а он к нам по старинке: <Коллеги!> Будущими коллегами нас называет. Да как взялся рассказывать! По всем вопросам вводить в курс. До революции, рассказывает, они с товарищами сколько лет боролись, чтобы создать гидростанцию! Чертежами, цифрой доказывали громадную пользу гидростанции для государства. Сил ухлопали! А царское правительство по своей косности на все их доводы: нет.

- Категорически нет"

- Категорически нет. А мы" При нашем-то голоде, разрухе, едва из войны, мы - Волховстрой, мы - план ГОЭЛРО... Катя, ты в тысяча девятьсот двадцатом году где была?

- Во второй ступени училась.

- Так знай, тогда, в том девятьсот двадцатом, крестьяне деревни Кашино, Московской губернии, своими силами оборудовали электростанцию. Вникни: русские мужики, полуграмотные. То бывало: <Эх, дубинушка, ухнем!> - а тут, на тебе - электростанция. Еще ГОЭЛРО не утвердили, а они своими руками! Не гигантская электростанция - на гигантские сил не хватило, их мы будем строить,- а как-никак лампочки Ильича вон еще когда загорелись по избам. <Благодаря революции,- выступает на митинге один активист,- наука забила <неестественный свет> в стеклянный пузырек и преподнесла нам на радость. Благодаря революции>. А Ленин - он к ним, "з Кашино, на митинг приехал. Ленин-то слушает, вовсю от радости хлопает. Катя, чувствуешь"

- Очень!

Ей ли, Кате, не почувствовать, не понять эту радость, когда из стеклянного пузырька льется на всю комнату свет, разгоняя мрак из угрюмых углов, гася косматые тени на стенах, и не дымит, шлепаясь с шипением в лоханку, обгоревший конец лучины. Слишком недавно это было: едкий до слез чад лучины, горькая копоть коптилки, нескончаемо долгие осенние вечера, тоскливые ночи; на сотни верст вокруг непроглядная темь, потонувшие в сугробах городишки с черными улицами, без фонарей.

А жаль, что электростанцию первыми построили кашинцы, а не в нашем Иванькове. В нашем Иванькове мужики тоже толковые, и предсельсовета с головой, что бы догадаться, то-то повеселело бы в избах!

- В первую очередь для оживления заводов и фабрик предназначены стеклянные пузырьки с <неестественным светом>, я имею в виду электрификацию,- прилежно разъяснял Кате Максим, как недавно она сама втолковывала азбуку на ликбезе иваньковским бабам.- Электрификация-самая большая ленинская мечта и забота. И всем рабочим и крестьянам наказ. Слышала, какие Ленин делегатам Восьмого съезда на прощанье распоряжения дал"

- Не-ет.

- План ГОЭЛРО принят: Россию светом залить, заводы и фабрики на электрические рельсы поставить. Для делегатов выпущена книга под названием <План Электрификации>. Двести ученых над планом работали, все предусмотрено, взвешено - книжища почти в семьсот страниц получилась, а Ленин <томиком> ее называет. В шутку, конечно, уж очень дорог этот <томик> ему, верит Ленин в силу электричества. Без электричества темнота, прозябание, где уж там коммунизм. И объявляет Владимир Ильич делегатам приказ: когда изучите, каждый тотчас передайте <План Электрификации> в ближнюю библиотеку, чтобы по этой книге могли рабочие и крестьяне учиться. Поняла?

- Очень!

- Дальше время прошло, Ленин требует отчет, как исполнен приказ. У него по каждому делу непременно отчет. Так и здесь. Если кто по халатности ту книгу про электрификацию не передал, того человека Ленин объявляет негодным для партии. Того из партии вон, с ответственного поста вон! И даже тюрьмой угрожает.

- Неужели" Так сурово" Я думала... Мне говорили, Ленин добрый.

- Для народа и трудящихся людей очень даже добрый! Но ежели ты враг революции или челове-чишко-дрянь, доброты не жди. Милости не жди. К врагам революции Ленин без снисхождения суров.

- Максим, и ты такой"

- Сравнила! Кого с кем сравнила! - в удивлении воскликнул Максим.- Меня с Лениным! Как язык повернулся".,. Ленин, это... это... Без него и я был бы не я, без него ни твоего техникума, ни нашей Военной электротехнической школы для отвоевавших красноармейцев... Кто перед народом задачу новой жизни поставил" Он. А кто будет новую жизнь поднимать" Не кто иной - мы.

<Счастливые,- подумала Катя.- А я?>

- И ты,- будто угадал ее мысли Максим.- Твое дело тоже государственным можно назвать.,.

- Да? - улыбнулась Катя.

Воодушевление Максима заражало ее. Какой большой сегодня и значительный день!

41

Rдравствуйте, Катерина Платоновна! Крепкого Вам здоровья и доброго благополучия на каждый час. Может статься, в шумной городской жизни Вы позабыли сельцо Иваньково, председателя сельсовета Петра Игнатьевича с супругой Варварой и сыном Алехой, а меня, нынешнего иваньковского учителя, Тихона Андреевича, и подавно.

Не верю! Ежели бы кто и сказал, не поверю. Иной год десяти стоит. Думается, многое Вы за год у нас пережили, что до конца след на сердце оставит.

Мы Вас очень даже помним, Катерина Платоновна! Подруга моя, Нина Ивановна, со слезами о Вас говорит, потому что Вы, сама того не зная, проблеск надежды в ней разбудили. После встречи с Вами на донышке, а загорелась хоть слабая искра... Испытано моей Ниной Ивановной самое горькое, что есть в судьбе человеческой, но не будем про то вспоминать - минуло.

У Вас все ново, Катерина Платоновна, и наша жизнь тоже на месте не стоит. Да только не одно хорошее в нашей жизни, а напротив - случилось злодеяние, про которое близкому человеку нельзя умолчать. Вы нам близкая и родная, оттого сообщаю о случившемся горе.

Началось при Вас. Началось, когда Петр Игнатьич, следуя своей коммунистической совести, допытался и разоблачил врага Советского государства, кулака Силу Мартыныча. Того кулака еще при Вас увезли, и Вы, покинувши Иваньково, наверное, спокойно думаете, что на этом все кончилось. Не кончилось, Катерина Платоновна!

Председатель наш ума быстрого, неуемного. Точит его: может ли стать, чтобы Сила Мартыныч, хоть и за десятерых башковит, в одиночку у Советской власти пуды уворовывал! Мою бедную Нину Ивановну страхом, как цепями, сковал, а главные-то пособнички где? Допытался! Где догадкой, где хитростью выведал про свата в деревне Дерюжкино, в двенадцати верстах от нас: свату своему наш Сила мешки и сплавлял. Вы еще невольно свидетельницей стали, когда один раз во вьюгу он Вас на санях обогнал, тот случай Нина Ивановна в подробностях мне описала.

Свата забрали. А Петру Игнатьевичу подметные письма подкидывать начали. Грозят: уймись, не то всего спалим до трубы, а тебе пуля в затылок.

Варвара, председателя супруга, слезами изошла: <Петенька, не твое это дело-розыск вести. Отступи в сторону. На то есть чекисты>. А чекисты и вправду к нам чуть не каждый день. В сельсовет да в ячейку. В ячейке меня секретарем избрали. Пред-сельсовета да секретарь вдвоем, значит, в ответе за всеХ, должность такая. Долго ли, коротко ли, начинает ясней проясняться: не в одиночку и не с одним сватом в компании Сила орудовал, целая шайка их. Чекисты дотошные: чем дальше, тем глубже докапываются. А мы с Петром Игнатьевичем, как на войне: в любой час из-за угла пули жди.

Так и вышло. Однажды под вечер прибежала Варвара, лицо белей снега, руки ломает, выговорить слова не может. Мы с Ниной Ивановной вмиг к Смородиным. У ворот конь, запряженный в телегу, бока в мыле от пота, дышит, как паровоз, предсе-дателев Лыцарь. Уж как его Петр Игнатьич выхаживал! В голодное время сам куска недоест. Лыца-рю скормит. Добрый конь, добром отплатил.

Председатель из города возвращался. В лесочке, не так чтобы вдалеке от дома, засада. Лыцарь, словно сердцем учуял, вынес из пропасти. Примчал, не догнали. От казни хозяина спас, изувечили бы Петра. Озверело окрест кулачье, из мести свирепствует, случаи были - послушаешь, мороз по коже дерет.

Петр Игнатьич без чувства. А парок изо рта чуть дымится, на ниточке, а живой. Мы с Варварой коня повернули и в районную больницу. Плечо Петруше прострелили навылет и легкое. В легком пуля застряла. Крови в телеге до ужаса много натекло! Варвара как свезла мужа, так в больнице при нем и осталась. А я домой. Жутковато ночью в лесу одному. Вот до чего дожили, дедовскими дорогами ездить стало опасно! Истинная классовая борьба, как товарищ Ленин нас учит, а мы постигаем на практике.

Катерина Платоновна, Ваш любимый ученик Алеха Смородин в этом великом несчастье держится молодцом, достоин похвалы. Старший в доме, без матери, без отца, с двоими младшенькими. Он им и мать и отец. Печь истопит, похлебку сварит, ребятишек обстирает, корову подоит, скотине корму задаст. Естественно, мы с Ниной Ивановной поможем, но в основном воз везет сам Алеха Смородин, мужичок с ноготок, вот каков молодец! А мечтает о чем? О Чека! То раньше собирался стать машинистом, а теперь одна Чека на уме: <Буду чекистом - беляков и контрреволюционных гадов бить>.

Сообщаю я обо всех наших событиях, Катерина Платоновна, оттого, что считаю Вас нашей, иваньковской. В унаробразе дали знать, есть законные основания расширить штаты Иваньковской школы, пристегнули к нам для обучения ребятишек из двух соседних деревень, одному учителю не справиться. С будущей осени, полагаю, назначат второго. От своего имени, Катерина Платоновна, и ото всего Иваньковского общества просим: имейте в виду, что, мы Вас ожидаем, и Вы, как окончите курс обучения, проситесь на родное место в Иваньковскую школу.

И еще убедительно прошу, как можно внимательнее осваивайте все науки, какие преподаются в. Сергиевском педагогическом техникуме. Слава у вашего техникума хорошая, многие наши уездные учителя стремятся повысить в нем свою педагогическую квалификацию. А Вы, Катерина Платоновна, если уж выпала удача, не пропускайте ни единого

3. <Юность> - 4.

слова на лекциях, впитывайте, учитесь, записывайте все, что ни скажут, и везите научный багаж в наши отдаленные деревенские школы, куда лучи науки не столь глубоко проникают.

Все шлют Вам поклоны, а ребятишки ждут не дождутся, когда возвратитесь. Беспокоимся сильно мы о Петре Игнатьевиче! Третья неделя, все не легче. Доктор опасается заражения крови. Прислали из города для консультации самого главного. Раскололись мнения надвое, чего ждать, не знаем.

Варвара извелась, прежняя румяная красота ее увяла, жалость глядеть.

До свидания, Катерина Платоновна, будьте здоровы, набирайтесь науки.

Дорогую Вам могилку бережем, весной посадим цветочков.

С уважением и добросердечием к Вам, учитель школы сельца Иванькова

Тихон Андреевич>.

12

дея! Катерина, выступишь на открытом комсомольском собрании с докладом. - О-чем?

- Как о чем? Да это же наглядный урок современной жизни со всеми ее противоречиями! Соображай! Что пишет учитель" Классовая борьба бушует. А ты" .Живой свидетель. Не имеешь права молчать. Обязана рассказать агитационно и красочно, пробудить в комсомольских сердцах еще сильнее ненависть к старому строю. Катька! - вдохновлялась Лина, размахивая письмом.- Этот документ из Иванькова для агитатора клад. Кстати, и ты представишься комсомольским и беспартийным массам в выгодном свете.

- Хи! Вот она, главная цель,- хихикнула Клава.

Тощая, несмотря на деятельность в кухонной комиссии, с осиной талией (чем немало гордилась), она укладывала перед зеркальцем жиденькие косицы в эдакие фигурные кренделя над ушами, безучастная к разговору, между тем не пропуская ни слова.

- Спиной повернулась, а слушаешь... Что за цель"

- Ясная. Бектышеву представить в выгодном свете.

- На положительных примерах учимся,- хладнокровно отбила Лина атаку.- И в чем ценность, Катя, ставим вопрос нешаблонно. Ищем творческий подход к воспитанию комсомольской идейности.

- И чем тебе Бектышева так уж нужна, что больно тянешь наверх" Кумовство"

- Ой, язва! Ой, белобрысая язва!

Лина кинулась с явным намерением залепить белобрысой язве пощечину или вцепиться в кренделя над ушами. Впрочем, до потасовки едва ли дошло бы - девицы ведь комсомолки, не кто-нибудь,- но все же Клава схватила пальто в охапку и пулей из комнаты. Гнаться коридором за язвой Лина не рискнула, помня свое общественное положение: член студкома как-никак и так далее.

Постояла у двери, раздувая щеки.

- У-уф! С этой дубовиной шагай в социализм, а? Живи в одной комнате, спи рядом на койке. Катерина, о письме договорились. Подбери побольше художественно сильных деталей к докладу. Да втягивайся ты в общественную жизнь наконец, Кате< рина! Вон Клавка, и та актив. Да! Надо лоэффект-

33 нее тему собрания объявить: <Сельцо Иваньково как типичный пример мужественной борьбы коммуниста за светлое будущее>, или <Сельцо Иваньково как типичный пример... как пример...> Ладно, Придумаем.

И с Максимом обсуждали письмо из Иванькова.

Холодная, неуютная осень никак не кончалась, давно пора снегу, а все дождило, сырые туманы вязко кутали монастырские скверы, клочьями свисали между голых ветвей.

В любую погоду, в дождь и слякоть, Максим поджидал Катю под крышей широкого гульбища- галереи, по-нашему, тянувшейся вдоль трапезной. Катя прибегала без опозданий, зная, что час есть час и ни секундой дольше.

Гульбище безлюдно, безмолвно выстроились опорные столбы, держа крышу; тихо, сумрачно, и невольно Катя с Максимом вели разговоры полушепотом. Впрочем, когда вспыхнет спор, голоса повышались. Разговоры об Иванькове, как ни странно, почти всегда были спорами, Спорили о Петре Игнатьевиче. Для Кати он живой человек. Вспыльчивый, резкий, но справедливый, но добрый. Для Кати Петр Игнатьевич впервые узнанный ею живой большевик. И разве забыть его дружбу с бабой-Кокой" А Максим Петра Игнатьевича без снисхождения судил.

- Председатель Совета, а возле себя вора и кулака проглядел! Хорош руководитель! Не заметил, как кулак богатеет. Не заметил, как жена учителя, пропавшего без вести, прибитой ходит. Чего боится? Кого прячется? Задуматься можно бы. А комсомольская ячейка где у вас на сельце? Не успели" Отсталое ваше Иваньково, к социализму не семиверстными шагами идет, а на обе ноги хромает.

- Значит, ошибся, сразу тебе и конец? - спорила Катя.- Петр Игнатьевич проглядел расхитителя, но сам и исправил ошибку, сам признался на сходе.

- Признаваться да каяться мы умеем,- спорил Максим.- А ты, если ты руководитель...

- По-твоему, руководитель святой"

- Если ты руководитель, не поспи, не доешь, гляди в оба глаза.

- Он и глядел в оба глаза.

- Слепые глаза у него: что надо, не видят.

- Не смей о Петре Игнатьевиче так судить! Не известно еще, будет ли жив...

Максим смущенно умолк. Они молча шагали по гульбищу из конца в конец. Где-то вдали отдавалось эхо шагов.

Зима стала вдруг. <Проснувшись рано, в окно увидела Татьяна...>

В окно видны побелевший за ночь двор, изразцовое убранство Чертогов, растопыренные сучья деревьев, задумчиво одинокая елочка возле собора - все бело, бело, бело и чуть синевато, потому что заря еще не поднялась за стеной и не поднимется: стена высока, в монастырском дворе не видно утренней зари, сразу солнце.

Прочь одеяло! Раз-два-три, небольшая гимнастика.

- Лина, просыпайся! Зима!

- Ну и что"

Лина села в кровати, сладко зевнула во весь рот, хрустнув челюстями, протерла глаза. Клавы нет, испарилась. После той ссоры она старалась.

пораньше испаряться. На лекциях держит дистанцию, разрыв отношений.

...Бывает ли что на свете праздничнее первого зимнего утра? И блеск, и свет, и чистота, и даже неловко ступать на эту легкую воздушную белизну и оставлять влажные следы разношенных туфель, не совсем подходящих для зимы, но других нет, спасибо за эти.

Очухавшись после сна, досыта назевавшись, Лина тоже впала в лирическое настроение.

- Эх, Катя, пролетит незаметно зима, и снова рассеемся в разные стороны. Но теперь не то... Я тебе откроюсь, только, чур, ты мне тоже. Катька, любовь у меня! Пролетит зима, к окончанию курса поженимся. Решено и подписано. Знала бы, какие он мне слова говорит! <Ласточка...>

Катя покосилась. <Ласточка!> Крепкая, складная, с большими крестьянскими руками, решительным шагом, активистка, член студкома... Ласточка!.. Но она расцвела. Ты заметила, Катя, она расцвела? Круглый румянец на щеках, сущие розы. А брови" Ты заметила, брови потемнели, как два темных крыла.

Они шли вдвоем на лекцию обычной дорогой, от лавры через базарную площадь, под гору, затем Московской улицей, затем в переулок - словом, ежедневным путем, мимо деревянных в три окна по фасаду домов, вовсю дымящих из печных труб. Обычно, как всегда. Но снег, снег...

- Еще, Катя... да разве все передашь" И откуда он слова такие дорогие берет" Университетов не проходил. А обнимет... Нет, про это не буду. Я его слушать люблю, как он клянется в вечной любви. Твой тебе клялся, а, Катя?

<Снег, снег. Белый, блестящий, усыпанный блестками с детской рождественской елки. Вон едет мужик на телеге. Санями в первый день рано, а овчинный полушубок надел. Как весело горит на солнце новенькая желтизна полушубка! Чудесное время - зима! Наверное, скоро прилетят и снегири. Мои снегири с красными грудками, зимние цветы на голых ветвях...>

- Кончим курс, Катя, и будем с тобой женами командиров, советских специалистов-электриков,- продолжала строить планы Лина.- Только я не очень-то над собой командовать дам. Он свое дело знай, а в семейной жизни я командирша. Катя, твой красиво тебе в любви признается? Поделись. Из дружбы поделись, хоть немного.

Катя молчала, хмуро потупившись.

- Ну же, ну! - нетерпеливо понукала Лина.- Катя, откройся, из дружбы, "ведь подруги же мы!

<Твой милый образ, незабвенный...> Тихо, не поднимая глаз, Катя начала:

Твой милый образ, незабвенный. Он предо мной везде, всегда. Недостижимый, неизменный, Как ночью на небе звезда ..

Лина ахнула:

- Он... Максим так тебе объясняется? Стихами" Сочиняет стихи"

- Это Тютчева стихи.

- А-а,- слегка разочаровалась Лина, неясно представляя, кто такой Тютчев, нашего времени стихотворец или прошлого века.- А свои слова Максим говорит"

- И свои слова.

- Как" Что" Ну? Да ну же, Катя?

- Моя дивная сказка...

- Сказка... дивная...- зачарованно вторила Лина.

- Несказанная мечта...

- О-о-о! - простонала Лина.- Вот уж никогда не подумаешь, чтобы Максим, на вид совсем деревянный, говорил такое... <Несказанная мечта>... Даже лучше моего.

Они уже недалеко от Педагогического техникума. Обгоняя их, спешили первокурсники, боясь опоздать; солидно шествовали старшие, мало беспокоясь, что скоро звонок.

Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты...

- читала Катя.

Лина стала, пусть скоро звонок, в изумлении сдвинула темные крылья бровей.

- И это" Ой, Катя! А ты скрытничала. Ой, скрытная ты! За что я с тобой сдружилась, сама не пойму. Совершенно противоположные типы: я вся на виду, ты вся запертая.

Прерывая ее бурное изумление, в техникуме в самое время зазвонил звонок, слышный на улице: <За учебу. Личные дела в сторону, за учебу!>

И Катя ринулась за учебу, оставляя позади изумленную Лину.

<Зачем я ей напридумывала? Ничего подобного не было, хоть чуть-чуть похожего не было... Любовь" Что такое любовь">

Удивительно! Катя не помнила художника. Или смутно, смутно. Красивый" Да. А еще? Она помнила чувство восторга, какого-то всю ее пронзившего счастья, будто плывешь под небесами среди звезд да, не смейтесь, <по небу полуночи ангел летел>. Все перестало быть, ничего нет, только восторг, всю тебя захватившее счастье; она даже не откликнулась бабе-Коке, не догадалась, что баба-Кока умирает, и слушала, слушала необыкновенное, что в ней поет, и если бы он позвал... Это любовь"

- Катерину Платоновну Бектышеву прошу сообщить, какой из двух предложенных мною методических приемов она избрала и почему?

Катя! Куда тебя унесло" Вернись в действительность. Ты на лекции по методике математики. Низенький горбатый методист с болезненно-желтым лицом вытирает несвежим платком пальцы в мелу и глядит на нее печальными глазами горбуна. Какие-то цифры и формулы написаны на доске. Что-то надо решить. Что-то подсказывает Лина, загородившись от методиста рукой. Хихикает Клава, довольная посрамлением усерднейшей, неизменно успевающей по всем предметам Катерины Бекты-шевой, <украшения четвертого курса>.

И звонок не спасает. До звонка к концу урока еще порядочно времени. Можете размышлять дальше, Катерина Платоновна, в журнале поставлена закорючка, обозначающая невнимание, несообразительность и пр. и горбатый методист с печальным лицом укоризненно качает головой.

<Сегодня на гульбище не приду. Не жди. Кончено. Бесповоротно. Встречаться просто так, без любви" Где то счастье, то чудо" Сегодня не приду или... приду под самый конец и скажу... Что сказать" Не пойду. Разве бывает любовь без слов, без красивых слов, нежных слов" Все кончено. Никогда больше не приду на гульбище>.

Она опоздала на четверть часа. Всего на пятнадцать минут. Это много - пятнадцать минут, когда у тебя один час и ни секундой дольше.

Где же снег? Первый чистейший, пышный, легкий, усыпанный елочными блестками" Где зима? Под ногами хлюпало. С крыш текло.

Максим кинулся к ней:

- Думал, заболела.

Схватил обеими руками за плечи и несколько мгновений, а может быть, долго глядел в глаза, почти сурово, потом смягчаясь, теплея.

- Боялся, заболела...

И привлек, больно прижал к груди.

- Не надо. Не смей. Он тотчас отпустил.

<Без слов. Ни красивого слова, ни нежного слова>.

Грязный, сырой, темный вечер. Темное гульбище. Опорные столбы немо выстроились, как часовые.

- Странно,- сказала Катя.- Странный мне все снится сон. Один и тот же повторяется. Иду. Какая-то незнакомая местность. Дерево среди поля, одно какое-то незнакомое дерево. Вдруг небо темнеет, все темнеет вокруг, а дерево начинает шататься и биться, вскидывает сучья вверх, будто руки, будто молит. И я оглядываюсь и вижу: черная туча низко несется по небу, сейчас накроет меня. Я хочу бежать, а ноги не бегут. И такой ужас, ужас! И от тучи, и оттого, что дерево будто кричат. Такой ужас. И... просыпаюсь.

- Старухи сны перебирают по праздникам на завалинках от нечего делать,- сказал он с кривой усмешкой, не глядя.

- Какой же ты нечуткий, грубый,- гневно изумилась она.

- Какой есть.

Она быстро пошла прочь, наклоня голову. Под ногами чавкал растаявший снег.

43

атя протянула руку из-под одеяла*, на ощупь взяла с тумбочки вчерашний листок. Утро, светло, но она, прячась от Лины под одеялом, читала листок.

<С неприветного, нахмуренного неба звездочки-снежинки белые слетают...>

Снежинок не было. На крышах еще лежал нерастаявший снег, а деревья обнаженно, вечерне чернели. Ноги промокли, подметка на левой туфле прохудилась, вот уж некстати дыра. В общем, настроение стихов соответствовало ее вчерашнему упадочному настроению.

<...И на серую, нерадостную землю падают и тают...>

Чепуха! Сентиментально. Старомодно. Сметь писать такие строчки, когда есть Блок! -А рифмы" Обратите внимание на рифмы. Убожество.

- Стоп!

Это Лина, также лежа на кровати, подзубривая записи лекций, уследила за Катиным чтением.

- Что там у тебя" Что за листок?

Лина подозревала объяснение в любви. А если, напротив, полный разрыв" Лина готова' лететь на помощь, не дать разбиться едва пробудившемуся чувству. Что чувство пробудилось в Кате, Лина уверена, в этих делах она разбирается. Короче говоря, она успела выхватить у Кати неразорванный листок и, не веря глазам, восхищаясь, читала вслух:

С вершины несясь, резвяся и играя, Грязной осени они не знают И. с далеких облаков слетая. О земле мечтают.

- Катя, замечательно, как хорошо! - с чувством сказала Лина. Катины стихи растрогали и взволновали ее. Что до рифм, разве суть в. риф

мах" - Грустные стихи. Катя, э хочется иногда погрустить. Бегаешь, бегаешь по всяким делам, а потом сядешь, раздумаешься - и так станет грустно. Отчего" Сама не знаю. Вспомнишь гармонику... У нас парни с гармоникой ходят, заведут старинную песню, за сердце хватает... Почему-то от музыки горестно как-то и хорошо. Катя, к тебе вернулся твой писательский талант,- торжественно заключила она.

- Брось, какой там талант!

- Вернулся. И мы не дадим ему глохнуть. Учителей тысячи, а поэтов, советских я имею в виду, один-два и обчелся.

- Зато какие! Есенин! Блок...

- Ну, два. А еще1

- Маяковский. Демьян Бедный. Казин. Орешин.

- Все равно не хватает. Катя, твое стихотворение о снежинках мы поместим в первом номере нашего литхудожественного журнала <Красный педагог>. Вот будет фурор! Пока материала немного, все больше статей, публицистика воспитательного характера. Необходимо, кто спорит" Но без стихов и прозы журнал не журнал. Катя, напиши плюс к стихотворению прозу. Даю срок две недели. Вот что еще. Надо в конце концов общественную нагрузку для тебя подыскать. Доклад само собой. Журнал само собой. Подыщу тебе такую нагрузку, что ах! - на весь техникум гром. Идея. Организуем кружок декламации... Кружок декламации для будущих учителей ведет Катерина Бектышева. Звучит"

- Звучит,- засмеялась Катя.

Умора с Линой. Вечно бушует, неугасимый вулкан.

Энергия так и плещет из нее, как во время извержения лавы из кратера.

В разгар пылкой Лининой речи, когда, наспех натягивая различные принадлежности туалета, она спешила мчаться к Коле Камушкину согласовать с ним уйму неотложных вопросов, вошла член кухонной комиссии Клава Пирожкова. На лице ее ясно читалось выражение утомленной ответственности. Дело в том, что хотя сегодня воскресенье и другие вольны лишний часок поваляться в постели, она, Клава Пирожкова, даже в выходной день не может позволить себе этой вольности. Праздник не праздник - стой на посту! Но кроме привычного выражения: <Ах, с ног сбилась на общую пользу!> - кроме того, Лина и Катя заметили: что-то необычное написано сегодня на остреньком Клавином личике, многозначительность какая-то, гайна, которую хочет- хранит, захоче!-откроет. Лина мигом сообразила: Клавка что-то проведала.

- Тоже узнала? От кого" - наугад спросила Лина.

Клава опешила Наступление было слишком молниеносно, ударно, безошибочно в смысле стратегии.

- От кого" Все только и говорят.

- Не может быть, чтобы все говорили. О чем?

- О чистке. О чем же еще?

- Чего-чего" - не понимая, нахмурилась Лина. Тут Клава догадалась, что ее провели, хитростью

раньше времени выудили ей известное, а другим пока нет не дали поважничать, подразнить. А все Акулина.

Лина-Акулина, солдат в юбке из деревни Серы Утки!

- Назначена чистка. Из центра приезжает комиссия. Будут проверять идеологию.- Все-таки она добилась эффекта. И, убедившись в этом, развязала платок, аккуратно повесила шубку на гвоздь, села на койку, вытянула руки между колен, помедлила и с интригующей улыбкой: - А еще...

- Что еще?

- Будут чуждый класс вычищать. Молчание.

Обе поглядели на Катю. Светленькие Клавины бусинки скользнули с неясным смешком и убежали в сторону.

Лина глядела долго, внимательно, словно что-то впервые распознавая в ней

- Итак, решено. Катя,- с новым приливом энергии заговорила она.- Ты ведешь с первым курсом кружок декламации. Очень важное для нас мероприятие. И ценно, что инициатива твоя. Пока!

Она накинула пальто и унеслась. Клава легла на койку, подложила под щеку ладонь и, прислонив к тумбочке раскрытый учебник, погрузилась в науку. Любопытство мешало ей сосредоточиться, прямо-таки распирало ее. Она поглядывала поверх учебника на Катю, стоявшую возле своей койки вроде как в столбняке.

- Не очень переживай,- покровительственно сказала Клава.- Все-таки у тебя трудовой стаж, хоть недолгий, все-таки стаж.

- Да, правда,- засмеялась Катя, как смеются, тужась изобразить веселость, дебютантки самодеятельного, впервые открывающего сезон драмкружка.

И, боясь после театрального смеха не удержаться и всхлипнуть, скорее вышла на улицу. Та же слякоть, тот же чавкающий снег под ногами, мокрыми еще со вчерашнего вечера. В садике Чертогов каркала на ветке ворона. Хрипло, нахально.

Лйна и Максим направлялись от Чертогов к крыльцу педагогического общежития.

Лина сумела пробраться в ВЭШ, разыскала Максима.

Оба были серьезны, и обида, непоправимая, безутешная, черная, как воронье крыло, вороньими когтями вонзилась в сердце. Катя слышала, как оно корчится.

- Бирюк мне Максима нашел,- сказала Лина, подходя.

- Зачем7

- Для переговоров. На нашу удачу воскресенье, увольнительный день. Интеллигентничать брось,- коротко кинула она Кате.- Где приютиться, вопрос. Дома Клавка. Идемте...

- На гульбище,- позвал Максим.

- Точно. Там хоть крыша над головой.

Какая-то парочка, курсант с девчонкой, прогуливалась по гульбищу, видимо, довольная удобным для свиданий местом.

- Здесь постоим,- сказал Максим, останавливаясь возле одного из опорных столбов, перевитых лепными виноградными лозами.

Закурил. Пускал дым толстыми, густыми струями и говорил своим обычным, неколебимо уверенным тоном.

Неколебимо. Катя вдруг уловила особенность его тона, он ни в чем не сомневается, не колеблется, все знает, все-все знает, его ничто не мучает, он не умеет мучиться. Он уверен: в нашей жизни все правильно, превосходно, прекрасно. Неколебимо уверен.

- Вполне возможно, чистка будет. Даже скорее всего будет. Объяснимо. Пока Советская власть не окрепла, пока Антанта с белогвардейщиной перли на нас со всех сторон, пока мы не стали на ноги, все враги и вражишки наши кто прямо против нас воевал, IKTO ШКОДИЛ, КТО прятался - ждал, чья возьмет. Нынче всем видно: наша взяла. Какой выход вражишкам? Один. Приспосабливаться. Понабились, поналезли в учреждения, институты. Профессорский сын образованностью, понятно, забьет пролетарского парня. Дива в том нет. Образованный, а чужак. Что чистка? Нам она не страшна. Ее цель и задача - чуждый элемент выметать.

Так Максим объяснял пролетарские цели и задачи предстоящей в педтехникуме чистки и, докурив папиросу, кинул окурок на каменный пол и растер сапогом.

- Культура,- сказала Лина.

- Никак солдатские привычки не брошу,- смутился Максим. И просительно, после вчерашней размолвки: - Катя, возьмись за меня, а? Договор: в политических и народнохозяйственных вопросах я тебя ориентировать буду, а ты мне правила приличий подсказывай.

- Она у нас чуждый элемент,- сказала Лина.

- Чуждый элемент в приличиях-то как раз лучше пролетариата толк понимает.

- Не шучу. Не до шуток,- строго отрезала Лина.- Она чуждый элемент по анкете. Отец был царским полковником. Да что, Катя, разве ты не говорила ему?

- К слову не пришлось,- сказал Максим, как бы оправдывая, но в глазах его Катя внезапно увидала смятение, он растерялся, Катя впервые увидала его растерянным.- Может, мать из бедного класса, а, Катя?

- У матери была усадьба, триста десятин.

- Кошмар! - шепотом воскликнула Лина. Максим закурил и молчал.

- Обсудим, однако, без паники,- приказала самой себе Лина, привыкшая во всех случаях захватывать инициативу в свои большие крестьянские руки.- Без паники. Надо выработать тактику. Бумаги про мать-отца есть"

- Нет.

- Катя, везучая ты! - радостно шлепнула Лина обеими руками себя по бедрам.- Бумаг нет - и доказательств нет. Нет доказательств. Свидетелей нет. На вопросы отвечай: отец служащий, мать домохозяйка. Сказала и стой на своем. Бумаг-то нет" В чем твоя гибель" В бумагах. А где они" Нет. На все вопросы: отец служащий, мать домохозяйка. Трудовая интеллигенция. Стой на своем. Никакая чистка тебя не коснется.

Максим докурил, снова чуть не бросил окурок на каменный пол, но не бросил, смял, оглянулся и, не видя урны, сунул в карман.

- Твое мнение? - спросила Лина.

- Катя, скажи все как есть.

- Рехнулся! - ахнула Лина.- Так ведь она по всем линиям чуждым элементом выходит. Вычистят с музыкой.

- Отвечай правду, Катя,- твердо повторил он.- Ты не чужак. Отвечай правду.

- Прям, как аршин, оглобля, верстовой столб! - выйдя из себя, возмутилась Лина.

- Лучше прямить, чем кривить.

- Под чистку подводит,- нервно ломая пальцы, шепотом возмущалась Лина, оглядываясь на прогуливающуюся по гульбищу парочку.- Катерина, слушай меня. У меня житейский ум. А ты, Максим, ты не командир, тебе и электрификацию-то доверить рискованно, нет в тебе практического смысла ни на грош, ты... Дон Жуан! Дон Кихот! Что ты в нем, Катя, нашла?

акануне в аудиторию пришел заведующий техникумом, седой, весь белый, с веерочками частых морщин к вискам. О нем знали, что в прошлом был передовым деятелем земских школ, страстным приверженцем Ушинского - Катю это по иваньковским воспоминаниям располагало особенно. Знали, что его ценит Надежда Константиновна Крупская, а это тоже всем техникумцам было приятно и лестно.

- Товарищи будущие учителя,- сказал заведующий, садясь и уютно кладя ладони на учительский столик, оглядывая всех добрыми, немного слезящимися глазами.

Он вытирал слезинки аккуратным белым платочком. Все было на нем аккуратно - костюм, сорочка, галстук, и Катя представляла его жену такой же белой старушкой, почему-то, казалось ей, невысокой, полной, с мягкими заботливыми ручками, за десятилетия семейной жизни не сказавшей не то что грубого, чуть резкого слова.

- Товарищи будущие учителя, ходят неверные и вредные слухи, что вас будто бы ожидает чистка. Никакой чистки не будет. Но, готовя вас к ответственному поприщу народных советских учителей, мы хотим поближе познакомиться с вами, поговорить по душам о ваших взглядах на жизнь, планах, мечтах, может быть...

- А зачем комиссия из Москвы приезжает"- остреньким, как поскребок, голоском пискнула Клава Пирожкова.

- Затем, о чем я вам сказал. Не возбуждайте и не будоражьте себя, друзья. Будьте искренни и откровенны и злого не ждите.

- Дипломатия. Успокаивает,- авторитетно заявила Клава, когда он ушел.

Она все делала вид, что знает больше других, на что-то все намекала, искала, с кем пошептаться.

- А ты чего празднуешь" - спросил Григорий Конырев, с толстым носом, наводящим на подозрения почти багровой краснотой, хотя всем были известны вегетарианство Конырева и толстовские взгляды.

- Мы что знаем, то знаем,- погрозила пальцем Клава.

Четвертый курс приглашался для собеседования в вечернюю смену.

- Катеринушка моя! - преувеличенно весело восклицала Лина.- Заведующий, да товарищ Камушкин от комсомола, да Савельева, то есть я, от студкома - вот и комиссия. Да из центра какая-то тетка. Будь хоть ведьма - трое против одной, ясно" Пока.

Сдвинула на затылок шапку-ушанку и исчезла.

В коридоре вестибюля толпились четверокурсники. Катя пришла с опозданием. Небольшим, но рассчитанным. <Не думайте, что волнуюсь. Нисколько. Не придаю ни-ка-кого значения!>

- Ведь знаешь, что тебе по алфавиту близко, ну что же ты, где твоя сознательность, право" - попеняла староста курса, серьезная, положительная Девица, ужасно озабоченная тем, чтобы четвертый курс был образцовым, показывая во всех случаях пример дисциплинированности.

- Извини, пожалуйста.

- Ладно, все равно нарушен алфавит. Жди. Скоро пойдешь.

Староста выкликала по списку, кому идти в пугающую, таинственную комнату, где заседала комиссия.

- Как представителя из центра зовут" - спросила Катя.

Никто не знал.

<Инспектор Н. Н.>,- назвала про себя Катя, как иногда называет своих героев Тургенев. <Господин Н. Н.>. <Госпожа Н. Н.>.

Вышел, вернее, вылетел, будто пинка дали в зад, Григорий Конырев, распаренный, как из бани, с одним выпученным, другим резко скошенным глазом, в которых стояла какая-то разбойная лихость.

- Что" Что" Что" - мгновенно окружили его.- Да рассказывай же, Конырев, Гриша, блаженный, чудак!

- Если у человека свои, ни в общую дуду, убеждения, значит, блаженный" Пусть блаженный. Не скрываю своих взглядов. Не прячусь. Отвергаю церковь. Государственную власть. Армию. Войны. Никого не насилую и не желаю, чтобы надо мною учинят ли насилия.

- Какие над тобой учинили насилия?

- Хотели. Потребовали подписку, чтобы после техникума ехал, куда назначат. Отказываюсь. Наотрез. Не желаю. Желаю жить своей волей. Служу народу где хочу, как хочу.

- А сейчас?

- А сейчас, вернее, завтра - др свидания, братцы, может, прощайте. Котомку на плечи - ив Ясную Поляну. Там дерево бедных... Погляжу. Пойду пешком по земле, как Горький, Поучусь не по книжкам.

- Екатерина Бектышева!

Катя вошла в комнату- Обычный кабинет заведующего." Портрет Ушинского на стене. Катя незаметно кивнула ему. Подмигнула члену комиссии Лине, это уж совсем незаметно. Поклонилась заведующему.

Во главе с ним за столом восседали чрезвычайно серьезные члены комиссии Лина и Камушкин. И инспектор Н. Н. Женщина средних лет, в темно-сером жакете мужского покроя, с тяжелыми плечами, короткой шеей.

От нее-то и шла, видимо, та волна чего-то враждебного, что мгновенно почувствовала Катя, что предчувствовала, чего могло бы не быть, но было. Из-за нее-то обычный кабинет заведующего сегодня был необычен.

Она вся была тяжелая, мощная. На большом, почти квадратном лице за толстыми стеклами очков круглые глаза, неподвижно вперившиеся в упор, с подчеркнутой пристальностью. Говорят, глаза - ззр-кало души. Ее глаза не зеркало, щупальца. А душа пряталась, нераспознанная. Впрочем, эта веющая, как из погреба, стужа ..

- Екатерина Платоновна Бектышева,- дружески представил заведующий.

- Да-а, - неопределенно протянула инспектор Н. Н.

Открыла потертый рыжий портфель и вынула... Что бы вы думали"

- Что это" - не сдержась, воскликнула Катя.

- Вам лучше знать.

- Позвольте...- недоуменно начал заведующий.. Лина вытянулась, легла грудью на стол, давая Кате знаки: <Спокойно! Держать нервы в узде>.

- Наш очень образованный и одаренный преподаватель психологии Федор Филиппович...- начз/ заведующий.

- При чем психология? - прервала инспектор.

- Федор Филиппович - старожил наших мест, страстный любитель природы и поклонник художника Нестерова, которого знавал и видел мальчишкой, когда художник задолго до революции приезжал к нам рисовать свои знаменитые картины.

- Картины" Это икона.

Инспектор Н. Н. держала за кончики Катину репродукцию <Отрока Варфоломея>.

- Эта картина Нестерова хранится в Третьяковке,- убеждал заведующий, вдруг погрустнев и разом как-то сильней постарев.

- Знаю,- наклонила голову инспектор Н. Н. причем подстриженные волосы повисли вдоль щек. Она подняла голову, русые пряди вернулись на место.- В Третьяковской галерее хранится многое из прошлого и старинные иконы тоже. Ваш преподаватель не мог выбрать для демонстрации что-нибудь другое, идейное, а не монаха с венцом? Да, а кроме того... нам стало известно, ваш преподаватель учит психологии по учебнику заграничного буржуазного ученого. Что за выдумки" Разве у нас своей, советской психологии нет" Нам известно, что он... у него и в семье разложение?

Заведующий недоуменно и подавленно слушал вопросы, не отвечая, и только горький укор и стыд - да, стыд! - отражались на его потупленном лице с веерочками морщин у висков. Откуда инспектору все это известно" Кто осведомил и зачем?

Члены комиссии замерли, чуя, творится что-то неладное, и не зная, как в данном случае себя повести.

- Где вы взяли мою репродукцию? - перебила Катя инспектора.

- Вас не касается.

- Репродукция висела у меня над тумбочкой. Я не заметила, что ее нет... украли.

- Ах! - громко ахнула Лина.

Инспектор Н. Н. положила <Отрока Варфоломея> на стол, сняла 'очки - протереть, и глаза ее без очков оказались белесыми, щупающими вслепую, а нос совсем пуговичный, и над носом красная полоска от дужки. Маленький носик на большом белом лице.

Кажется, она поняла, что хватила лишку по части бдительности, м обратилась к заведующему голосом, металл в котором неожиданно сменился свирелью:

- У нас еще будет время пообщаться, я надеюсь обогатиться вашим выдающимся педагогическим опытом.

А Катя взяла со стола своего <Отрока> и с этого момента бесповоротно знала: снисхождения не будет. И почему-то волнение отпустило ее, и она равнодушно ждал*, что дальше.

Инспектор Н. Н. как бы не заметила дерзкого поступка Бектышевой, оставила <Отрока> в покое.

- Кто ваш отец?

Ну, конечно! Когда-то, помнит Катя, предсепь-совета Петр Игнатьевич задал этот вопрос, а баба-Кока, не дав ей ответить, торопливо сказала, что у Катерины Платоновны ни матери, ни отца, ни сестер, ни братьев.

Баба-Кока хитрила, даже она, даже с ним, Петром Игнатьевичем! Было неприятно. Несколько дней Катя дулась на нее.

<Э1 Милочке моя, понапрасну на рожон одни дураки только лезут>,- с обычным своим здравым смыслом и легкостью рассудила баба-Кока.

- Где ваш отец? (уже не кто, а где?).

- Не знаю.

- То есть"

Молчание. Равнодушное и вместе с тем дерзкое.

Инспектор снова сняла очки, щупая подслеповатым взглядом худенькую, закрывшуюся на замок, несносную своей закрытостью девчонку.

- Отвечай! - прикрикнула член комиссии Лина Савельева.

Заведующий ласково:

- Екатерина Платоновна, вспомните, что я говорил.

- Бектышева, вы не знаете, кто и где ваш отец"- в упор, читая ее въедливым взглядом, повторила вопрос инспектор Н. Н.

Заведующий ласково:

- Случается, что и не знают. Всякое случается.

- Где мать" Молчание.

Заведующий мягко и грустно:

- Екатерина Платоновна, отчего вы не хотите отвечать"

Катя опустила глаза. Белый от седины, благородный, добрый ученик и последователь моего Ушин-ского, не спрашивайте, не надо.

Инспектор Н. Н. придвинула кипу папок, взяла верхнюю. Катя успела прочитать: <Личное дело Бект...>.

Тощая папка. В ней ничего. Никакого личного дела. Две бумажки, правда, с печатями. Одна о том, что тов. Е. П. Бектышева уволена из Иваньковской школы по сокращению штатов. Другая-приглашение Сергиевского педагогического техникума. Не персонально ей, но так или иначе приглашение.

У! Какой убийственной стужей дохнуло от инспектора Н. Н.- как из погреба.

- Бектышеву приняли без документов! Ни заявления. Ни анкеты. Ни метрики. Ничего.

Заведующий, взяв из папки бумажку:

- Позвольте... Справка о сокращении. Вы ведь знаете, почти весь наш вновь открытый четвертый курс состоит из сокращенных учителей преимущественно окрестных сельских школ. Справка о сокращении - это значит год педагогического труда в семнадцать лет. Это значит... Зачеркивать нельзя, несправедливо... безнравственно .

Он вынул из нагрудного кармашка чистый платочек встряхнул и вытер слезящиеся глаза, и все увидели: его стариковские, морщинистые руки дрожат.

- Бектышева - лучшая студентка курса! - воскликнула член комиссии Лина Савельева.

- Бектышева активно участвует в организации литжурнала <Красный педагог>, - сказал секретарь комсомольской ячейки Коля Камушкин. (Хотя это участие пока только намечалось на будущее.)

Инспектор Н. Н. уловила чю-то в настроении членов комиссии для своего инспекторского престижа опасное. Нельзя игнорировать настроение масс, надо быть гибкой. И голосом, в котором снова зазвучали свирели и флейты, задала Бектышевой новый вопрос. Вопрос был задан для смягчения напряженной обстановки, улаживания конфликта. Инспектор Н. К, снисходя к юности Е. П. Бектышевой, предлагает ей мировую, вот что это было.

- Вы пошли работать учительницей по призванию, товарищ Бектышева?

Бектышеве молчала Ей кидают мостик. Возьмись за перильца и шагай через пропасть. Спасайся. Лихорадочная -борьба шла внутри нее. Катя, решай. Вспомни бабы-Кокино легкое, трезвое: <Понапрасну дураки одни на рожон лезут>. Не лезть" Смириться? Взять протянутую тяжелую руку? Катя, решай.

Но она так ее не любила, инспектора Н. Н , в темном жакете мужского покроя, инспектора Н. Н. с маленьким носиком между толстых стекол очков! Не любила. И протянутую руку не взяла.

- Бектышева, вы по призванию пошли"

- Я пошла в учительницы потому, что нам с бабой-Кокой... моей бабушкой в городе нечего было есть. А в деревне нас кормили миром.

- С ума сошла! - почти заорала Лина Савельева, позабыв о том, что она член комиссии, позабыв о всех своих высоких званиях и должностях.- Что тебе из Иванькова пишут" Другой учительницы знать не хотят, ждут, умоляют... Катерина, читай сейчас же письмо из Иванькова, цитируй.

- Я с собой не взяла письмо.

- С ума сойти! Божья коровка. Совсем защищаться не умеет, совсем!

Между тем с инспектором Н. Н. произошла метаморфоза. Вновь закаменело большое лицо, вновь сквозь толстые стекла очков шарили щупальца.

- Защищаться? - прозвучал металлический голос.- От кого" Защищаются от врагов. Член комиссии, товарищ Савельева, думайте, что говорите.

- Можно мне? - поднял руку, как школьник, оробевший в этой сложной ситуации, впервые избранный секретарем только созданной комсомольской ячейки, неопытный, неотесанный Коля Камушкин.- Я хочу сказать, что хотя не не одном курсе с Бектышевой, что она... Я как секретарь комсомольской ячейки, подтверждаю: Бектышева- сознательный товарищ, дисциплинированный...

- И те де. И те пе,- вставила инспектор, не скрывая иронии.

- Я хочу сказать, она талантлива... Вот глядите.- И он развернул газету, в которой сложены были статьи и заметки для будущего издания, пока в небольшом количестве, всего на треть номера, но Коля Камушкин старательно их собирал и хранил, горячо веря в создание литературно-художественного и общественно-политического рукописного студенческого журнала <Красный педагог>.

Среди материалов Катины стихи. И наивный, неопытный, неискушенный секретарь комсомольской ячейки Коля Камушкин передал инспектору Катины стихи со словами:

- По-моему, талантливо. И еще она обещала нам прозу.

Какое-то движение прошло по лицу женщины в толстых очках, любопытство, быть может.

С неприветного, нахмуренного неба ЗвеЗдочкй-снежинки белые слетают И на серую нерадостную землю Падают.и тают.

С вышины несясь, резвяся .и играя, Грязной' осени они не знают, И с далеких облаксв слетая, О земяе мечтают.

Но снежинок неприветливо встречает Земля, старая, усталая, больная. И снежинки землю проклинают, Умирая.

Так мечты мои, в тиши рождаясь Радость мне и счастье обещают. Но с убогой жизнью повстречаясь. Как снежинки, тают.

<Плохо, плохо!-думала Катя, слушая металлический голос и чеканное чтение инспектором ее. Катиных, жалких стихов. - Разве это похоже на то, что я чувствовала в тот вечер"- думала. Катя.- Разве хоть немного похоже? Как я смела так написать, так сусально" Блок, Есенин, простите меня!>

Инспектор дочитала стихи и, как прессом, накрыла ладонью листок на столе.

- Это учительница! Кому мы доверяем воспитание наших детей" Черт знает что! Извините, но действительно черт знает что! Советской власти идет пятый год, а она...

- Позвольте, но юности свойственно...- попробовал вмешаться заведующий.

- Есть юность и юность. Такая юность, - она вытянула на Катю карающий перст,- такая юность нам чужда. А у вас, товарищ Камушкин, притупилась политическая зоркость. Вникните, что она пишет: <И с убогой жизнью повстречаясь>... Это наша-то жизнь убогая, а? Я вас спрашиваю, а?

- Можно идти" - сказала Катя и, не дожидаясь ответа, повернулась идти. Вспомнила, поклонилась заведующему.

- Тут сколько ни скреби, до красного не доскребешься,- отчеканил ей вдогонку металл.

Первое, что Катя увидела, выйдя из кабинета заведующего, было сияющее остренькое личико Клавы. Если кто хочет увидеть, как сияет зло, поглядите на Клаву. Зло может ликовать, торжествовать, праздновать.

- Что" Что" - послышалось со всех сторон.

- Я говорила, - ликовало хитренькое, изворотливое Клавино зло.

- Все хорошо,- улыбнулась Катя. И откуда только силы брались играть роль победительницы у этой артистки"! - Все хорошо.

- Пирожкова! А ты болтала...- сказал кто-то недоуменно и с нотками освобождения в тоне.

И Катя услышала. О! Какие суровые уроки преподносит ей жизнь, как закаляет!

- Ничего не болтала! - услышала Катя Клавши тоненький и сейчас не скребущий, нет, не скребущий, торопливый голосок: - Я говорила, что... Я беспокоилась. Я за всех беспокоюсь. Мало ли что. Я Бектышеву со школы знаю. Она всегда у нас в первых была.

Катя быстро выбежала из коридора возле кабинета заведующего. Она бежала деревянной лестницей вниз со второго этажа, громко стуча по ступеням разношенными, еле живыми туфлишками.

45

в безлюдных холодных сенях как споткнулась Стала, отдышалась, спрятала <Отрока> на груди под пальто. И на крыльцо вышла тихо.

Снова зима. Белизна. Над краем неба, всякий раз будто впервые, выписан бледно-желтый с острыми, загнутыми внутрь концами народившийся месяц. Вечный мирный спутник Земли.

Героиня наша стояла без движения. Героиня?

Герои борются против зла, бесстрашно защищают себя и друзей. Волевые, активные, сильные, мужественные!

Но в жизни не одни герои. Самые разные л-оди живут на свете, обыкновенные люди, иногда не очень волевые и мужественные, иногда даже слабыз и нерешительные.

С другой стороны, не каждый день призывает человека на подвиг. А если бы обстоятельства поставили Катю в такое положение, рискованное и грозное, когда или совершай подвиг, иди на смерть, или беги трусом, как бы она поступила?

<Ответ ясен, когда представляешь таких людей, как Петр Игнатьевич или Максим, тут не возникнут сомнения>,- думала Катя.

Кстати, вот он, Максим, вырос как из-под земли.

- Катя, что"

- Естественно, вычистили,- сухо ответила Катя, опустив голову и раскапывая носком рыхлый снег, зачерпнув сразу полтуфли.

Она неистово жалела себя, но другим не поззо-л'ит жалеть. Никому, никогда.

- Максим, как ты здесь очутился? Увольнительный час?

- Отпросился на весь вечер.

В эту минуту грохнула входная дверь, на крыльцо вырвалась Лина и, ломая пальцы, обрушила на Катю возмущение, упреки, вопли отчаяния.

- Что ты наделала" Максим, что она натворила? Ужас! Зачем ты с этой колючей теткой связалась"

- Я не связывалась.

- Связалась, связалась! Максим, слышал бы ты, как она с ней говорила. Надменно, как принцесса швейцарская...

- В Швейцарии нет принцесс.

- Ладно! Немецкая, испанская, итальянская... Что ты про призвание плела" Что ты на все вопросы- не знаю? Не знаю или молчок. Специально для вычистки" - Секунду она помолчала и вдруг хлопнула себя по лбу ладонью, как это делается, когда человека неожиданно осеняет счастливая мысль.- Катя! Максим! Идея. Ты на ней женишься. За твоим пролетарским происхождением она все равно, что за каменной стеной.

Катя вспыхнула, ее обожгло.

- Спасибо. Не хочу укрываться за каменной стеной.

Вот уж действительно сейчас заговорила принцесса, даже королева, могущая даровать милость или изгнать из царства неугодного подданного.

- Ну так пропадай ты пропадом, недотрога, змея подколодная! - в ярости закричала Лина.- Я для нее с комиссии сбежала, а она... Ты погляди на Максима, весь истаял, безжалостная! Так ступай на все четыре, с толстовцем под руку...

- Катя, я тебя люблю.- Он сказал это твердо и нежно. Так он не говорил никогда, чтобы и твердо и нежно'.- Я тебя люблю. Принцесса ты или змея подколодная, красивая или нет, не знаю, мне все равно. Как я тебя в первый раз увидал, так и полюбил. Спросишь, за что"

Катя не спрашивала. Грудь сдавило слезами, она не. могла вымолвить слова. Зато Лина, взявшаяся за дверную скобку, собираясь умчаться, не умчалась, забыла про комиссию и слушала с восторгом. Упивалась, будто это ей объяснялись в любви. Затем сообразила все же: третий - лишний. Хлопнула дверью и унеслась заседать.

- Не отвечай,- говорил Максим так же ласково, нет, все нежнее и бережнее.- Я тебя гордую люблю. А обидеть тебя не дам. Не хочешь за меня замуж, все равно всегда буду при тебе, вблизи ли, издали, с глаз не отпущу.

- Знаешь что, идем... Тут мне нужно к одному человеку,- позвала Катя.

Она ждала этих слов, мечтала, ревновала, завидовала тем, кому говорятся такие слова. А сейчас смешалась. Не знала, что отвечать. Растерялась.

- Идем.

До революции Федор Филиппович преподавал в мужской гимназии и так и оставался жить в бывшей казенной квартире при ней.

Они застали Федора Филипповича в кухне. С засученными рукавами, без пиджака, в фартуке с оборочкой, он чистил картошку. Сыновья - один мыл посуду, другой тер пол тряпкой, намотанной на щетку.

- Хозяйничаем,- сказал Федор Филиппович, нервно кривя тонкие губы, может быть, недовольный тем, что незваные гости застали его на кухне, в фартуке, за такой прозаической работой, как бы низводящей его с педагогической кафедры. Впрочем, он часто кривил и нервно подергивал губы, ничто другое не выдавало сейчас в нем смущения. Напротив, он спокойно объяснил:

- Утром всем на занятия, с хозяйством управляемся вечерами. Что-нибудь случилось" - спро-' сил он Катю.

- Ничего не случилось. Мы просто зашли...

- В таком случае,- развязывая фартук, сказал он,- прошу в кабинет. Мальчишки, заканчивайте одни!

- У нас строгое распределение обязанностей,- говорил он, вводя Катю и Максима в кабинет - просторную, заставленную книжными шкафами и полками комнату, порядочно захламленную и не прибранную, что сразу заметил бы опытный женский взгляд, но не Катин, ибо к хозяйству она была холодна. Зато она заметила на письменном столе фотографию. Приятное, чуть грустное, чуть удивленное лицо глядело на нее из простенькой деревянной рамки, как бы прося: <Не думайте обо мне плохо. Не судите меня>.

Почему Кате взбрело такое на ум? Впрочем, как ни была она занята собой и своей участью на допросе у инспектора Н. Н, в память запало брошенное прокурорски: <...у него в семье разложение>.

- Мой дом,- говорил Федор Филиппович, скупым жестом показывая шкафы и полки.- Книги- друзья, которые не изменяют, как сказал Пушкин. Садитесь. Итак?

Он все-таки желал знать, что их привело, без предупреждения, в неурочный час. Он подозревал: его ученица с кавалером пришли не просто, что-то их привело.

- Я хотела... мне хочется вам рассказать. Заведующий, очень благородный человек, необыкновенно хорошо к вам относится, считает вас самым талантливым, образованным, самым образованным преподавателем в техникуме, и...- беспомощно лепетала Катя,- и мы все с ним согласны.

- С чего бы заведующему явилась мысль меня вам аттестовать" - вслух размышлял Федор Филиппович, слегка теребя каштановый ус.- А-а! Ведь у вас там происходит, так сказать, собеседование. Комиссия из центра.

- Комиссия! Одна тетка,- пренебрежительно повела Катя плечом.

- Когда тетка с полномочиями, это уже не тетка, а инспектор. Вероятно, попутно речь возникла кое о ком из преподавательского состава... Нет, прошу вас,- холодно остановил он Катю, порывающуюся что-то сказать,- никаких осведомлении. Я не задаю вам вопросов.- И, круто переводя разговор на другую тему, кивнул на Максима:- Вы не познакомили нас.

Максим поднялся, по-военному щелкнул каблуками.

- Курсант ВЭШ, Военной электротехнической школы, Максим. Катин жених.

- Поздравляю. Вам повезло - И Кате: - Вам, я думаю, тоже.

Прелестное, чуть грустное лицо глядело на Катю из деревянной рамки, и чья-то чужая, нелегкая, должно быть, доля не отпускала.

Федор Филиппович вслед за Катей перевел взгляд на карточку. Тревожная пауза.

- Она не создана для семьи,- сказал после паузы Федор Филиппович.- Вернее, не только для семьи создана. Все что-то куда-то звало ее. Скучала. Таилась, но я вижу. Я сам ей подсказал, послал в Москву учиться на медицинский факультет. После революции это стало доступней для женщин. И мальчишки подросли к тому времени. Довольно быстро она перекочевала в театральную студию. Иной, соблазнительный мир. Талант, и... <ты отдала свою судьбу другому>... Слышали такие слова?

- А вы" Сыновья? - спросил Максим своим твердым, неластящимся голосом.

- Ей было мучительно нас оставлять. Нам тоже. Но мы стараемся одолевать нашу беду. Мальчишки у меня молодцы.

Федор Филиппович поднялся.

- Вы пришли ко мне с добрыми намерениями, благодарю вас,- сказал Федор Филиппович Кате.- А с Джемсом справляетесь отлично. Вероятно, дальнейший ваш путь...

Федор Филиппович пытливо поглядел на Максима.

- За мной, как нитка за иголкой,- ответил Максим.

Он не нашел ничего более подходящего, как сравнить ее с ниткой! Я, Катя Бектышева, нитка! Со своей неколебимой уверенностью он всегда скажет такое, как ошпарит, как ледяной водой окатит из проруби.

- В том смысле,- гпядя на Катю, сказал Максим,- что иголка без нитки никому не нужный, бесполезный предмет.

- Я так и подумал,- ответил Федор Филиппович.

46

Rсе кончилось. Кончились надежды. Помнишь, Варвара, он звал тебя бешеной" За твой неспокойный нрав. Бедная Варвара, и любовь твоя его не спасла... На Иваньковском погосте свежая могила: <Здесь покоится погибший от кулацкой пули председатель Иваньковского сельсовета большевик Петр Игнатьевич Смородин. Вечная память тебе, товарищ!>

Катя горько вспомнила о Петре Игнатьевиче сейчас потому, что маленький разъезд, на котором они сошли с Максимом, был в точности похож на тот, откуда меньше года назад Петр Игнатьевич провожал ее учиться в педтехникум. Такое же небольшое станционное здание, с тремя полукружьями окон и крылечком под навесом, ровненький ряд светло-зеленых, не успевших прокоптиться от дыма акаций за низким штакетником, крытый шатром колодец с бадьей на цепи, плотно утрамбованный красноватый песок платформы, сараюшки, травянистый холм погреба, длинные поленницы березовых дров и в десяти шагах позади строений частый лиственный лес. Едва поезд затих вдалеке, из леса хлынули свист, щелканье, трели - такой ликующий птичий хор, что некоторое время Катя и Максим стояли полны изумления.

Потом они пошли не в лес, а в противоположную сторону, где сразу за железнодорожными путями начинались овсяные и ржаные поля, их молодая зелень была сочна, и свежа, и по-весеннему радостна.

Был воскресный день. Максиму дали увольнительную до завтрашней побудки, поэтому надо спешить. Туда восемь верст, обратно. Надо успеть к вечернему поезду.

- Успеем. Однако давай шагать, поторапливаться,- сказал Максим.

Они шагали полевой дорогой. Небо звенело, Иногда крошечный темный комочек стремглав упадал в поле из выси. Это жаворонок нес мошку в жадные клювы голодных птенцов.

Как они ни спешили, Катя непременно хотела завернуть ненадолго в ту осиновую рощу. Как это было давно! Был такой же ранний май. Вася привез ее на велосипеде. Ему понадобились (Ландыши для докторской дочки, и он прихватил с собою Катю, отчасти помочь ему собрать ландыши, отчасти развлечь. Вася всегда был заняг^'торопился куда-то, Катю он развлекал и любил мимоходом, урывками. Бурно и виновато, оттого что урывками...

Вот та осиновая роща. Та же. Кажется, не постарела совсем. Легкий, ласковый шорох в верхушках тонких осин. Они остановились. Ландышевого озерца не было. Май был холодный. Ландыши еще не распустились.

- Катя! - позвал Максим.

Она оглянулась. Он протягивал ветку, один листочек колыхался на ней.

- Что это" - спросила Катя.

- Зеленая ветка мая.

- Не пойму.

- А ты пойми. Она помолчала.

Они пошли дальше. Старый бор подступил к дороге темной стеной. И все - поле, лес, небо - пело, звучало.

И вот показалось Заборье. Показалась колокольня церковки и среди берез и лип - красная крыша загороженного садом дома.

Катя стиснула руки и отчаянным шепотом:

- Скажи, зачем я тебя сюда притащила? Зачем я приехала?

Максим тихо погладил ей щеку ладонью. У него жесткая ладонь.

- Надо.

- Зачем?

- Простимся со старым и отрежем.

- Ты добрый, Максим.

Катя помнила тишину и одинокость старого дома в Заборье, особенно когда Васю призвали в действующую армию и они остались с мамой одни. Татьяна последнее время все исчезала. Мертво в усадьбе, угрюмо.

У калитки они остановились. Что это" Шум детских голосов, десятки звонких голосов неслись им навстречу. Катя слушала, не веря.

- Что это, Максим?

Они медленно вошли в сад. Березовая аллея, весело кидая на солнечную дорожку узорчатые пятна теней, вела их к террасе. На террасе дверь в бывшую столовую открыта. Прежде квадратные паркетины пола от старости и неухода осели, образуя посредине комнаты впадину. Теперь, должно быть, полы починили - впадины нет. В окна виден стол, слышны ребячий гам, стук оловянной посуды и ложек, а на террасе появилась из комнаты девушка в холщовом переднике, с полотенцем через плечо.

- Вам кого"

Что-то дрогнуло у нее в глазах, жарко вспыхнули щеки.

- Вы" Ты".,. Да уж не Катя ли"

Она всплеснула руками, сбежала к ним, и через секунду Катя обнимала, целовала, узнавала, и не узнавала, и опять целовала Саньку, свою подружку из Заборья, Саньку, которая в детские годы так глубоко переживала Катины повести и вдохновляла ее.

- Твой" - кивнула Санька на Максима, когда взрыв любви и объятий утих.- Хорош. Военный к тому же... Катя, а Василий Платоныч не в беляках случаем? - осторожно спросила она.

- Васю убили на немецкой войне.

- Сердешный,- пожалела Санька.

- А в усадьбе вашей, Катя,- торопливо заговорила она, поглядывая на окна столовой, где шум возрастал,- в вашем бывшем дому сельское общество по распоряжению властей детский дом образовало для сирот из голодных губерний. Прошлым летом из Поволжья к нам привезли. Кто, не доехавши, помер, кого у нас на погост проводили. А больше спасли. С подвод на руках в дом вносили да на полу, на попоны так и клали рядком. Вовсе были без силы, шкелеты остались одни, страх смотреть! А сейчас, слышь, воробьями стрекочут... Гости мои дорогие, желанные! --снова всплеснула Санька руками. Побегу вам завтрак собрать. Обождите маленько. А поговорить-то как хочется! - Она взбежала на террасу, оглянулась, светясь любопытством и радостью.- У вас, небось, жизнь вся вперед запланирована. Нынче у каждого на все про все план. А я завхозом в детском дому. И завхозом и поваром- все хозяйство на мне. Когда и воспитанием займешься, не без этого. И скрылась.

Дробно, часто заколотил дятел на клене. Пестрая клуша привела пушистый желтый выводок и принялась копаться в земле, озабоченно квохча и что-то толкуя цыплятам.

- Отдохнем,- сказал Максим. Они сели на ступеньке террасы.

- Одно на всю жизнь запланировано,- как бы ответил Саньке Максим, привлекая Катю, быстро целуя в висок.- Не пугайся, никто не увидит.

Катя улыбнулась ему, но отстранилась, обхватила колени руками, молчала. Максим закурил и тоже молчал, не мешая ей думать.

<Если бы Вася и баба-Кока были живы, оценили бы его,- думала Катя.- Они его полюбили бы. Он деликатный. А что верный, это уж точно>.

...И перед ней встала вся та история, как бы случилась вчера. Мучительно представилось ей: сейчас из глубины аллеи появится Вася, и она все расскажет ему...

Тогда, простившись с Федором Филипповичем, они до позднего вечера бродили с Максимом зимними улицами. Максиму грозил внеочередной наряд, а то что-нибудь и построже за опоздание к ночному отбою, но он не отпускал Катю. Они бродили, бродили вечерними безмолвными улицами. Принялся падать сухой легкий снег, кружил и ложился на плечи, а Максим все повторял:

- Я тебя люблю.

Катя вернулась домой почти ночью, в надежде, что Лина и Клава давно спят. Они не спали, шло объяснение. Лина не желала дальше скрывать свою несимпатию к Клаве Пирожковой. Пришло время высказаться напрямик. Она кричала, на весь коридор слышен был крик, пусть слышен.

- Ты всегда была перевертышем,- обличала Лина Клаву Пирожкову.- Ты еще в школе: то с Надькой Гириной, то против; то за отца Агафан-гела, то против; то за Катю, то против. Ты... Знаешь, кто ты" И нашим и вашим за грошик спляшем.

- Как же! Дождешься от Бектышевой. У нее ни гроша,- прикидывалась простушкой Клава.

- Вся фальшивая, лживая...

- Зачем же ты со мной в одной комнате по-селилась^ если я такой уж отрицательный тип?

Клавин резонный вопрос застал Лину врасплох. Она сама не знала, почему и зачем поселилась в одной комнате с Клавой. Только что землячки, других причин нет.

В этот критический миг Катя вернулась домой, и Лина, оборвав объяснение, кинулась к ней - рассказывать, как и что было.

...Возле кабинета заведующего толпились четверокурсники, ожидая вызова, но после Бектышевой долго никого не приглашали в кабинет. Комиссия обсуждала Бектышеву. Инспектор Н. Н. произносила речь. Ровным, чеканным голосом произносила речь о классовой борьбе, происках контрреволюции, железной поступи пролетариата и твердой линии партии в вопросах культурного строительства. Все, что она говорила, было верно, но так как высказывались эти верные мысли в связи и по поводу Кати, члены комиссии Лина и Коля Камушкин, знавшие и любившие Катю, слушали подавленно, смысл произносимых слов сейчас был им далек. Заведующий потупил голову, ни звуком не прерывая речь инспектора. Она кончила, сняла очки протереть и изрекла резолюцию:

- Екатерину Бекгышеву исключить из состава студентов как классово чуждый элемент.

Заведующий вынул свой аккуратный платочек, вытер лоб и виски и не ответил. Не обратился к инспектору. Как бы совершенно о ней позабыл.

А обратился к членам комиссии Коле и Лине. Рассказал им, как однажды слушал выступление Ленина на Учительском съезде. Ленин призывал беречь широкие кадры учительства,- широкие, обратите внимание! - воспитывать и перевоспитывать и не выкидывать полезных нам людей, а, напротив, подчинять своему влиянию, завоевывать все больше на свою сторону. Так призывал Владимир Ильич.

Заведующий снова вытер влажные виски аккуратным платочком и спросил членов комиссии, Колю Камушкина и Лину Савельеву:

- Как вы думаете, Ленин исключил бы Екатерину Бектышеву из состава студентов нашего техникума?

Вот что Катя рассказала бы Васе, если бы вдруг увидела его идущим по аллее, как 'когда-то давно, в детские годы...

Теперь недолго осталось до окончания курса. Что дальше? В сельце Иванькове ждут. Вернешься в Иваньково, Катя? Там твои младшие этой весной перейдут в старший класс, тебе ведь хотелось довести их до выпуска? А Максим? Еще целый год учиться в Высшей электротехнической школе. Максим, наша любовь не остынет за год разлуки" Выдержит срок испытания?

А впереди жизнь. В сущности, вся жизнь еще впереди.

Юрий

Левитанский

о

Все стихи однажды уже были.

Слоем пепла занесло их, слоем пыли

замело, и постепенно их забыли -

нам восстановить их предстоит.

Наше дело в том и состоит,

чтоб восстановить за словом слово

и опять расставить по местам

так, как они некогда стояли.

Это все равно, как воскрешать

смутный след, оставленный в душе

нашими младенческими снами.

Это все равно, как вспоминать

музыку, забытую давно,

но когда-то слышанную нами.

Вот и смотришь - так или не так,

вспоминаешь - так или не так,

мучаешься - так ли это было!

Примеряешь слово - нет, не так,

начинаешь снова - нет, не так,

из себя выходишь - нет, не так,

господи, да как же это было!

И внезапно вздрогнешь - было так!

И внезапно вспомнишь - вот как было!

Ну, конечно,- так оно и было,

только так и было, только так!

О

Все уже круг друзей, тот узкий круг, где друг моих друзей - мне тоже друг,

и брат моих друзей - мне тоже брат, и враг моих друзей - мне враг стократ.

Все уже круг друзей, все уже круг знакомых лиц и дружественных рук.

Все шире круг потерь, все глуше зов ушедших и умолкших голосов.

Уже друзей могу по пальцам счесть, да ведь и то спасибо, если есть.

Но все плотней с годами, все плотней невидимых разрывов полоса.

Но все трудней с годами, все трудней вычеркивать из книжки адреса - вычеркивать из книжки имена, вычеркивать, навечно забывать,

вычеркивать из книжки времена, которым уже больше не бывать,

вычеркивать, вести печальный счет, последний счет вести начистоту -

как тот обратный медленный отсчет перед полетом в бездну, в пустоту,

когда уже--прощайте насовсем, когда уже - спасибо, если есть,

в последний раз вычеркивая - семь, в последний раз отбрасывая - шесть,

в последний раз отсчитывая - пять, и до конца,- отсчитывая вспять,

до той поры, когда уже не вдруг - четыре, три - и разомкнётся круг.

Распался круг - прощайте - круга нет. Распался - ни упреков, ни обид.

Спокойное движение планет

по разобщенным эллипсам орбит.

И пустота, ее надменный лик все так же ясен, грозен и велик.

О

Что делать, мой ангеп, мы стали

спокойней, мы стали смиренней. За дымкой метели спокойно

курится наш милый Парнас. И вот наступает то странное

- время иных измерений, где прежние мерки уже не годятся -

они не про нас. Ты можешь отмерить семь раз, и отвесить,

и вновь перевесить. И можешь отрезать семь раз, отмеряя

при этом едва. Но ты уже знаешь, как мало успеешь

за год или десять, и ты понимаешь, как много ты можешь за день или два. Ты душу насытишь не хлебом единым

и хлебом единым, на миг удивившись почти незаметному

их рубежу.

Но ты уже знаешь, о, как это горестно -

быть не судимым, и ты понимаешь при этом, как сладостно -

о, не сужу!

Ты можешь отмерить семь раз, и отвесить,

и вновь перемерить, и вывести формулу, коей доступны

дела и слова. Но можешь поверить гармонию алгеброй

и не поверить свидетельству формул - ах, милая алгебра,

ты неправа! Ты можешь беседовать с тенью Шекспира

и с собственной тенью. Ты спутаешь карты, смешав ненароком

вчера и теперь. Но ты уже знаешь, какие потери ведут

к обретенью, и ты понимаешь, какая удача в иной

из потерь.

А день наступает такой и такой-то,

и с крыш уже каплет, и пахнут окрестности чем-то ушедшим,

чего не избыть. И нету Офелии рядом, и пишет комедию

Гамлет

о некоем возрасте, как бы связующем быть и не быть.

Он полон смиренья, хотя понимает,

что суть не в смиреньи.

Он пишет и пишет, себя же на слове

поймать норовя.

И трепетно светится тонкая веточка

майской сирени,

как вечный, огонь

над бессмертной и юной душой соловья.

Попытка оправданья

О, все эти строки, которые я написал, и все остальные, которые я напишу,- я знаю, и все они вместе, и эти и-те, не стоят слезинки одной у тебя на щеке. Но что же мне делать с проклятым

моим ремеслом, с моею бедою, с постыдной моей маетой! И снова уходит земля у меня из-под ног, и снрва расходится слово и дело мое. Так, может быть, к черту бумагу, и перья

на слом,

и сжечь корабли бесполезной флотилии

тей!

Но что же мне делать с проклятым

моим ремеслом, с моею старинной, бессонной моей маетой] Все бросить, и броситься в ноги,

прийти осушить, приникнуть губами - все брошу,

приду, осушу -

дрожащую капельку,

зернышко горькой росы, в котором растет укоризна и зреет упрек. О да, укоризна, всемирный разлад

и разлом, все бури и штормы пяти потрясенных

морей...

И все-таки что же мне делать

с моим ремеслом, с моею бедою, с. бессонною мукой моей! И вновь меня требует Совесть

на праведный суд. И речь тут о сути самой и природе греха. И все адвокаты на свете меня не спасут - я сам отвечаю за грешную душу стиха. И вот я две муки неравных кладу на весы, две муки, две боли, сплетенные мертвым

узлом.

Но капелька эта, но зернышко горькой

росы...

И все-таки что же мне делать

с моим ремеслом! О слово и дело, я вас не могу примирить, и нет искупленья, и нет оправданья греху. И мне остается опять утешать себя тем, что слово и есть настоящее дело мое. Да, дело мое - это слово мое на листе. И слово мое - это тело мое на кресте. Свяжи мои руки, замкни мне нааечно

уста -

но я ведь и сам не хочу, чтобы сняли

с креста.

О слово и дело, извечный разлад и

разлом.

Но этот излом не по-детски сведенных

бровей!..

Так что же мне депать с проклятым

моим ремеслом, и что же мне депать с горчайшей

слезинкой твоей!

О

Вдапи полыхнула зарница. Качнулась за окнами мгпа. Менялась погода - смениться погода никак не могла. И все-таки что-то менялось. Чем дальше, тем резче и злей менялась погода, менялось строенье ночных тополей. И листьев бездомные тени, в квартиру проникнув извне, в каком-то безумном смятенье качались на белой стене. На этом случайном квадрате, мятежной влекомы трубой, сходились несметные рати на смертоубийственный бой. На этой квадратной арене, где ветер безумный сквозил, извечное длилось боренье издревле враждующих сил. Там бились, казнили, свергали, и в яростном вихре погонь короткие сабпи сверкали и вспыхивал белый огонь. Там, памятью лета томима, томима всей памятью лет, последняя шла пантомима, последний в сезоне балет. И а самом финале балета, его безымянный солист, участник прошедшего лета, последний солировал лист. Последний бездомный скиталец шеп по попю, ветром гоним, и с саблями бешеный танец бежал задыхаясь за ним. Скрипели деревья неслышно. Качалась за окнами мгла. И музыки не было слышно, но музыка все же была. И некто с рукою, воздетой к невидимым нам небесам, бып автором музыки этой, и он дирижировал сам. И тень его палочки жесткой, с мелодией той в унисон, пс воле руки дирижерской собой завершала сезон... А дальше из сумерек дома, из комнатной тьмы выплывал рисунок лица молодого, лица молодого овал. А дальше, виднеясь нечетко сквозь комнаты морок и дым, темнела короткая челка над спящим лицом молодым. Темнела, как венчик терновый, плыла, словно лист, по волнам. Но это был замысел новый, покуда неведомый нам.

Мамед Фанк

Перевел

с азербайджанского Евг. ЕЛИСЕЕВ

О

Меткой пулей сразил на охоте джейрана и глядел, как дымится смертельная рана... Да отсохнут руки мои! А ведь сам говорил, как ни больно, ни странно: <Ничего нет вкусней шашлыка из джейрана!> Да отсохнет язык у меня!

О

Всему свой срок и череда, и я сильнее, чем всегда, почувствую однажды: водопроводная вода не утоляет жажды. Поеду в отчие края воды напиться из ручья, песной воды, целебной. Спросите хоть у Физупи: порою горсть родной земли дороже всей Вселенной. В лесу, где птицам нет числа, услышу песенку щегла и позавидую щеглу, что петь я не умею! Найду знакомую скалу, и обнимусь я с нею, и сам окаменею.

Тар моего друга

Помню, друг мой играп вечерами на таре. Как звучал его тар, когда был он в ударе! <Бессловесное дерево!> - скажете вы, но никто еще лучше не спел о пюбви. И звучала та песня порой до рассвета. О пюбви пел не тар, пепо сердце поэта, А потом мой приятель ушел на войну и уже не вернулся, порвали струну, золотую струну драгоценного дара. О алпах! Что творилось на сердце у тара! Но теперь по ночам он молчал, а не пел и срывался с гвоздя, на котором висел. Сколько лет с той поры пронеслось,

миновало!

Вышла замуж соседка дружка моего, та, которой он верил сильнее всего. Время шло и идет как ни в чем не бывало. В доме друга все так же,

как было при нем, даже тар на стене рядом с древним

ружьем

и кинжалом старинной работы. Как-то раз снял я бережно тар со стены и коснулся рассеянно медной струны, не надеясь услышать ни звука; ни ноты. Не могу и сказать, как я был потрясен, услыхав его тихий и жалобный стон. Он стонал, как джейран, потерявший

детеныша, словно выплакать душу хотел мне

до донышка. Как же мог я подумать, что друг мой

забыт!

До сих пор его голос в сердце звучит.

Марина Тарасова

о

Анна Леонтьевна старый провизор, душа ваша с ветрами легкими пляшет, сам ангел поставил лиловую визу на белом халатике вашем. Бытует душа ваша в марлевой маске - в краю, где ни гриппов, ни долгих ангин, для прозы устойчивый там карантин, там солнце восходит из звездных руин, там все совершенно и просто, как в сказке. На фронте, веснушчатой медсестрой вы души в набухшей несли плащ-палатке, и годы стоят, как березовый строй, над холмиком вашим солдатским. Душа, спотыкаясь на млечных ухабах, летит через неба огромный окоп. Барьер световой одолевший как надо, встречает ее ослепительный сноп далеких салютов, тех самых, тех самых...

О

В опушке снежных кружев арбатский

старый дом, пусть птицы тихо кружат над дорогим

окном.

Пускай замерзший голубь на свет к тебе

влетит,

и чистый снежный холод ладони осенит. Пусть свечка загорится на розовой стене, согрей руками птицу и вспомни обо мне.

956794

Аркадий АДАМОВ

Глава I

ТУМАН

вонит телефон, и Кузьмич вызывает меня < себе. Причем тон у него такой, что я понимаю: или он сейчас с меня снимет голо-, ву за то, что некая срочная бумага, которую мне надлежит составить, еще не у него на столе, либо случилось что-то малоприятное +i Кузьмич собирается взвалить эту неприятность на меня. Ни то, ни другое, естественно, меня не радует. И в то же время меня разбирает любопытство: а вдруг и в самом деле случилось что-то необычное и загадочное, и Кузьмич решил поручить это дело мне" Что-то такое было в его тоне...

В кабинете Кузьмича я застаю небритого, хмурого человека в перепачканном пальто и разбитых кирзовых сапогах. Редкие светлые волосы его свалялись, в руках он теребит старенькую шапку-ушанку. На красном, задубленном ветром и морозом лице маленькие глаза полны тревоги и возбуждения.

Увидев меня, Кузьмич говорит сидящему напротив него человеку:

- Вот он с вами поедет. По дороге все ему расскажете.- И, обращаясь ко мне, добавляет: - Возьми машину.

Мы молча выходим с моим спутником в коридор. И тут я успеваю рассмотреть его уже внимательнее. На пальто следы кирпичной пыли, на сапогах застывшие брызги цемента. Словом, строитель, не иначе. А на стройках бывают разные любопытные находки. Иначе чего бы это он прибежал к нам? С обычной дракой или несчастным случаем к нам не бегут.

Я открываю ключом дверь комнаты, мы заходим и, наконец, знакомимся. Человек называет себя: Григорий Трофимович Сизых, бригадир на стройке.

- Что же у вас стряслось" - спрашиваю я.- Вы пока хоть в двух словах скажите.

- А в двух словах только и скажешь,- разводит руками Сизых и вздыхает.- Женщину, значит, нашли. Мертвую, конечно.

4. <Юность> М 4.

- Когда??

- Да вот, считай, час назад. Как ребят на работу повыгонял...

- Это час-то назад?

- Ну, два. Что я, смотрел на часы, по-вашему"- начинает сердиться Сизых.- Как из управления приехал, так и повыгонял.

- Ладно. Вы там ничего не трогали"

- Не. Что же, я книг не читаю? А ребята и подавно. Охраняют, значит, пока я тут.

- Тогда поехали,- решительно говорю я.- Остальное по дороге доскажете.

Погода отвратительная. Грязь, ветер и знобящий, сырой холод.

Я нахожу нашу машину. Ехать, оказывается, недалеко. Вот почему Сизых прибежал к нам, а не в местное отделение милиции. Вскоре я уже вижу длинный, местами покосившийся забор, наклонную стрелу крана за ним, а у ворот зеленый, обшарпанный вагончик, на котором прибит .лист фанеры с неровными буквами и цифрами, указывающими, какое именно строительное управление ведет тут работы.

Мы подъезжаем ближе. Створы ворот наполовину распахнуты и увязли в глубокой грязи. За воротами по одну сторону видны штабеля серых железобетонных ригелей, плит, свай, по другую - куча целых и битых кирпичей. А прямо и чуть подальше высятся горы отваленной земли, за которыми угадывается глубокий котлован. Из него торчит ажурная стрела крана. В стороне, возле наваленного кирпича, притулились у забора несколько молодых деревцев.

Мы вылезаем из машины и, обходя лужи, с трудом, поминутно скользя, карабкаемся на высокий земляной отвал, где нас ждут двое рабочих в брезентовых штанах и куртках.

Через минуту я уже стою рядом с ними и смотрю вниз. Ох, каким же глубоким кажется отсюда этот котлован! Я не сразу различаю на дне его, среди битых кирпичей, возле тяжеленной бетонной плиты, косо врезавшейся в землю, тело женщины.

Начинаем осторожно спускаться в котлован. Тут ничего не стоит сорваться: >под ногами крутой и скользкий земляной откос. Длинная лестница из котлована кончается значительно ниже места, где мы стоим. Ноги поминутно скользят.

В этот момент я слышу, как на улице, возле ворот, останавливается машина. Появляются знакомый мне следователь прокуратуры Исаев и трое ребят из местного отделения милиции. Их, наверное, проинформировал Кузьмич.

И вот мы все стоим немым полукругом на некотором расстоянии от лежащей женщины. Одна рука ее неестественно подвернута под слину, другая как будто вцепилась в край серой бетонной плиты, длинные светлые волосы рассыпались по осколкам кирпича, прилипли к застывшему, словно мраморному лицу. Пальто расстегнуто, ноги судорожно поджаты, как для прыжка, на ногах длинные модные сапожки.

Я забыл сказать, что вместе со мной приехали медэксперт и фотограф. Последний уже отснял все, что требуется в таких случаях. Врач, приблизившись, только вздохнул и махнул рукой: его помощи тут, увы, не требовалось.

Мы сосредоточенно, пока что издали, изучаем <место происшествия>, как это говорится на нашем языке. Впрочем, нам только кажется, что мы сейчас что-то научаем. На самом деле мы просто хотим успокоиться, взять себя в руки перед тем, как приступить к работе.

Женщина совсем молодая, года двадцать два, не больше. Лицо открытое и славное, вздернутый носик, крупный рот с пухлыми губами, большие серые глаза. Впрочем, я невольно реконструирую это лицо, сейчас оно совсем не такое, сейчас на нем застыли ужас и боль. Я не могу оторвать глаз от легкой, пушистой, словно еще живой, пряди светлых волос на лбу

Нет, невозможно привыкнуть к такой смерти. Нам как-то рассказывал Кузьмич: с первого дня войны он бып на фронте и до последнего дня, повидал немало смертей, валялся в госпиталях, сам нес смерть врагу, но первый труп в обычной московской квартире, причем не в постели, окруженной родственниками, а на залитом кровью полу между столом и отброшенным стулом, произвел на боевого фронтовика такое впечатление, что он не выдержал, незаметно вышел из квартиры и некоторое время приходил в себя на лестничной площадке, куря одну сигарету за другой. И привыкнуть к такому невозможно и недопустимо, как нельзя привыкнуть к несправедливости, к лжи и жестокости. И простить это тоже невозможно.

Справедливость - это нравственный закон нашей профессии. Даже в преступнике я стремлюсь обязательно вызвать это чувство и добиться, чтобы он согласился, что заслужил наказание по справедливости.

Но сейчас я думаю совсем о другом. Я ищу и отбираю детали, самые мелкие подробности и штрихи в окружающей обстановке, которые позволили бы ответить на первый из главных вопросов каждого расследования - что здесь произошло: убийство, самоубийство, несчастный случай" Несчастный случай наименее вероятен. Зачем этой женщине понадобилось бы одной бродить вечером по стройке?

Итак, убийство или самоубийство" Многое станет ясным, когда мы узнаем, кто эта женщина. Сейчас это сделать невозможно: никаких документов при ней не оказалось. Сумочки тоже нет. Вот это уже странно. Женщина одета вполне прилично, даже кокетливо, у нее должна быть сумочка. И если ее нет, значит, кто-то унес. Случайный человек, обнаруживший труп? Вряд ли. Не решится случайный человек унести сумочку. Скорей всего он поднял бы тревогу. Нет, такого человека здесь не было.

Значит, женщина была сначала ограблена, а затем уже убита? И грабители забрали сумочку? Но на руке у женщины остались часы и кольцо на пальц , кстати, не обручальное. Насилие? Но одежда на женщине цела, никаких следов борьбы не видно. Впрочем, для убийства могут быть и другие мотивы, кроме ограбления и насилия, допустим, хотя бы ревность. Ведь женщина молода и привлекательна. Все это так, но могут быть мотивы и для самоубийства. Сейчас важно узнать, кто эта женщина, найти ее родных, друзей, сослуживцев, услышать от них, как и чем она жила, что собой представляла.

Но пока что под свежим впечатлением от случившегося надо побеседовать с бригадиром и рабочими.

Исаев кивает мне на Сизых. Сам он хочет еще раз обследовать площадку. Я окликаю бригадира, и мы забираемся с ним в пустой вагончик. Подсаживаемся к длинному дощатому столу, я сдвигаю в сторону разбросанные костяшки домино, пустые, развороченные консервные банки и бутылки из-под кефира- ни одной винной я, кстати, не замечаю,- и мы приступаем к беседе.

- Что вы тут строите? - спрашиваю я.

- А1 - презрительно машет рукой в брезентовой варежке Сизых.- Гараж. Кооперативный, видишь. Да нешто это работа? То крана две недели ждали. А пришел, так на другой день сломался. Теперь три дня мастера ждем, чтоб починил. То кирпича нет, то раствора. И эти не чешутся...

- Кто <эти>?

- Ну, как их" Правление.

- А чего им чесаться? - весело удивляюсь я.- Они ведь деньги внесли.

- Xal Внесли! Тут, милый человек, живые деньги нужны, а не мертвые. И опять же бегать надо.

- Кому надо бегать"

- Да им же! Кому еще. Я, что ли, за них бегать буду? А они только днем да ночью ходют да меня упрашивают. Или жалобы на меня пишут. Ха! Писаки. Вот плюну да уйду.

Сизых и в самом деле сердится и в сердцах хлопает снятыми варежками по столу.

Но меня сейчас занимает совсем другая мысль. Если гараж кооперативный и эти самые пайщики бродят здесь днем и ночью в горестных мечтах о будущем гараже, то... Ну, во всяком случае, пока, видимо, рано отбрасывать и третью версию: несчастный случай. Но тогда эта женщина может быть из числа пайщиков кооператива или членом семьи кого-нибудь из них. Однако зачем надо рыть такой глубокий котлован, если строят всего-навсего гараж?

- А! - с обычной уже, видимо, досадой снова машет рукой Сизых.- Гараж-то не какой-нибудь, а подземный. Сами не знают, чего хотят. Поначалу, видишь, один зтаж планировали. А потом, значит, туды-сюды побегали, и теперь уже два этажа получается. На два этажа под землю! Какой тут котлован требуется, чуешь" Тут слон упадет - и тот шею сломит, не то что человек.

- Та-ак...- Я на секунду задумываюсь и задаю новый вопрос: - У вас чьи-нибудь телефоны есть" Кого-нибудь из руководства кооператива по имени знаете?

- А как же,- важно отвечает Сизых.- Ихнего председателя знаю. Знаменский Петр Львович. Профессор, между прочим. Можно сказать, ученый. Но мужик простой, завсегда можно позвонить.

Он диктует мне номер телефона профессора Знаменского.

Выскочив из вагончика, я отыскиваю поблизости телефон-автомат и звоню профессору Знаменскому, не очень, правда, рассчитывая застать его дома в такое время.

Но мне везет. В трубке раздается бархатистый, хорошо поставленный басок.

Я представляюсь и прошу разрешения заглянуть к профессору в удобное для него время, намекая, что лично мне хотелось бы это сделать немедленно. Я сразу же предупреждаю, что возникшее дело прямого отношения к иему не имеет, но помочь он нам может весьма существенно. Дело же само по себе очень серьезное.

Все это приводит к toMy, что успокоенный, но заинтригованный профессор приглашает меня зайти немедленно и сообщает свой адрес.

Повесив трубку, я выхожу из будки автомата и тут же устанавливаю, что эта будка стоит как раз возле дома, который мне нужен, и даже около того самого подъезда.

Профессор оказывается невысоким и довольно толстым, но в то же время каким-то тугим и весьма подвижным. Седые, чуть волнистые волосы гладко зачесаны назад, на остреньком носу очки в толстой оправе, румяные, ухоженные щеки, в зубах большая потухшая трубка. Одет профессор в помятые вельветовые брюки коричневого цвета и такую же весьма элегантную куртку, ворот рубашки под ней расстегнут и открывает полную, розовую шею. Сквозь стекла очков глаза его кажутся большими, в них нетерпеливый интерес.

Профессор вводит меня в небольшой кабинет, полный книг, папок, рукописей в шкафах, занимающих сплошь две стены чуть не до потолка, на полках, подвешенных над кушеткой, на самой кушетке, в креслах и на огромном письменном столе возле окна со старинной бронзовой лампой под синим стеклянным абажуром.

Сесть оказывается негде, и профессор очищает для меня одно из кресел. Сам же он обходит письменный стол и, разместившись за ним, принимается раскуривать трубку.

- Ну давай, что там стряслось" - говорит он мне между двумя затяжками.

- Скажите, Петр Львович, вы знаете в лицо всех пайщиков вашего кооператива? - спрашиваю я.

- Ого! А ты знаешь, сколько мы этот проклятый гараж строим? - Он удивительно легко и сразу заговорил со мной на <ты>.- Если считать с первого организационного собрания, то пятый год. Представляешь" Тут не только пайщиков, тут и всех их родных и знакомых узнаешь. Кто умер, кто родился, кто развелся, кто женился, от кого жена ушла, кто сам сбежал, все знаю. У кого какая любовница, и то знаю. Ха, ха, xal Но серьезно...

Он неожиданно вскакивает, обегает стол и, расчистив место на кушетке, усаживается напротив меня. В глазах нестерпимое любопытство.

- ...Так в чем дело" Можешь мне все выкладывать. Я ваши дела знаю. И молчать умею, будь спокоен.

Я коротко рассказываю о случившемся и прошу съездить со мной в морг.

- Молодая женщина, говоришь" - с несвойственной ему, казалось бы, нерешительностью переспрашивает Знаменский.- Я, признаться, больше люблю на них живых смотреть. Ну, да что поделаешь. У меня, правда, тут консультация назначена, аспирантка придет...

- Мы быстро, Петр Львович. Вы нам окажете огромную услугу.

- Ладно. Надо так надо. Посиди.

Он вскакивает и выбегает из комнаты. Я жду довольно долго. Наконец, Знаменский появляется в франтоватом коричневом костюме с ярким галстуком, завязанным большим, небрежным узлом.

Всю дорогу в машине Знаменский оживленно болтает и смеется и затихает, только когда мы входим в морг. На розовом, холеном лице появляется сосредоточенность, туманятся живые глаза за стеклами очков. Я замечаю, как профессор все больше нервничает.

Служащий проводит нас в помещение, где лежит укрытый простыней труп женщины.

Знаменский с испугом вглядывается в ее запрокинутое восковое лицо с проступившей синевой и торопливо качает головой.

- Нет, нет, это совершенно незнакомая женщина,-говорит он.- Никакого отношения к кооперативу... Поверьте мне, в первый раз вижу... пойдемте...

От волнения он перешел на <вы>.

Мы поспешно покидаем морг, и я отвожу профессора домой.

Итак, первая версия о том, кто эта женщина, проверена и отпала. А вместе с ней отпала и версия о причине смерти. Нет, это, видимо, не несчастный случай. Эта женщина не могла прийти вечером на стройку из любопытства.

Вернувшись к себе в отдел, я проверяю у дежурного по городу, не поступали ли за истекшие сутки заявления об исчезновении молодой женщины. Оказывается, никаких заявлений не поступило. Это сильно осложняет все дело. Уж не приезжая ли она, эта женщина? Тогда в Москве некому о ней тревожиться. Надо попросить ребят из отделения обзвонить все гостиницы города. Там дежурные по этажам должны знать, кто из их гостей не пришел ночевать этой ночью.

Спустя час я подробно докладываю Кузьмичу о происшествии на стройке.

Тут же присутствует и Петя Шухмин.

Когда я кончаю свое сообщение, то по выражению лица не только Кузьмича, но и Пети понимаю, что мне теперь предстоит впрячься в это, как я убежден, малоинтересное, но достаточно муторное дело.

- Да,- вздыхает Кузьмич.- Жалко девушку. Ты, конечно, прав. Сейчас самое главное - установить ее личность. Насчет гостиниц ты рассудил тоже правильно. Надо еще дать ориентировку по городу и области пока что. Вдруг да куда-нибудь поступит все же заявление об исчезновении. Ну, кто-то же должен в конце концов хватиться ее.

- Если и в самом деле приезжая,- говорит Петя,- то знаете, когда родные хватятся? Когда долго писем не будет, вот когда. Мы пока тут с ног собьемся.

- Ну вот еще. Не в безвоздушное пространство приехала,- ворчит в ответ Кузьмич.- Не в гостинице, так у знакомых остановилась. Она же ночевать не пришла. Как тут не забеспокоиться? Обязательно должны забеспокоиться.

Он о чем-то задумывается и хмурит лохматые брови. Они у него со временем стали расти как-то странно. Я только недавно обратил на это внимание. Одна бровь вздыбилась вверх, а другая сползла вниз, и глаз почти не видно. Все время кажется, что Кузьмич как-то подозрительно или лукаво щурится. .Хоть бы он их по утрам причесывал, что ли.

Между тем Кузьмич, хмурясь, спрашивает меня:

- Ты место, где она свалилась, хорошо осмотрел"

Я давно жду этого вопроса. Еще бы мне не осмотреть то место! Тем более что вчера вечером сыпал снег и следы отпечатались на нем превосходно. А поскольку строители во главе со своим доблестным бригадиром, слава богу, не очень-то утруждали себя с утра работой, то и натоптали они вокруг котлована самую малость. Короче говоря, я довольно легко отыскал то место на высоком земляном отвале, с которого упала в глубоченный котлован эта женщина. На том самом месте я обнаружил следы ее сапожек. Кстати, место это оказалось- вероятно, случайно - самой высокой точкой над котлованом. Но одна ли стояла здесь та женщина?

В стороне от котлована, за штабелями бетонных плит, возле забора чудом сохранилось несколько молоденьких березок. Здесь мы вскоре тоже обнаружили знакомые следы женских сапожек, но рядом с ними оказались довольно четкие отпечатки грубых мужских ботинок. Сомнений не было: мужчина и женщина пришли сюда вместе, постояли возле березок и вместе ушли. Вот только в каком направлении они потом двигались, к котловану или к воротам, установить не удалось: в нескольких шагах от березок следы оказались затоптанными. И все-таки, без сомнений, женщина была на стройке не одна. Отсюда, конечно, еще далеко до вывода, что тот мужчина является убийцей, что это он сбросил свою спутницу в котлован. Но все же пищу для размышлений и новых версий, а также еще один, вполне конкретный объект для розыска это открытие дает.

- М-да...- задумчиво произносит Кузьмич, когда я заканчиваю свой подробный доклад.- Любопытно...

- Отпечаток снять не удалось" - интересуется Петя.

- Где ж тут снимешь" - я машу рукой.- Тонкий слой снега. Сфотографировали под разными углами - и все.

- Ну что ж,- вздохнув, заключает Кузьмич.- Видимо, тебе, Лосев, это дело и вести до конца. Особых сложностей тут нет, надо полагать. Это не случайный грабитель или насильник. Это знакомый. И дела тут скорей всего любовные. Как ты полагаешь"

Утром я получаю медицинское заключение по результатам вскрытия и обследования трупа.

Как и следовало ожидать, бедную девушку никто не отравил. В ней также не было ни капли алкоголя. Вечером она не успела поужинать. Между тем смерть наступила в десять или одиннадцать часов вечера. У девушки не обнаружено никаких серьезных поражений внутренних органов, то есть практически она, видимо, была вполне здорова. На теле не найдено пулевых или ножевых ран и следов побоев. Причина смерти - падение в котлован и вследствие этого серьезные повреждения черепа и . грудной клетки. Никаких признаков насилия или попыток насилия не имеется.

Итак, падение в котлован. Однако убийство это или самоубийство, экспертиза установить не может.

<Давай порассуждаем,- предлагаю я себе, откидываясь на спинку кресла в своей комнате.- Попытаемся реконструировать события, которые произошли в тот роковой вечер>.

Двое шли по улочке, пустынной в этот час и полутемной. Было сыро и холодно, с черного неба падал редкий снежок. В общем-то было еще не так поздно, только что закончились спектакли в театрах, и лишь недавно начались последние сеансы в кинотеатрах. Но те двое забрели на эту улочку случайно, им там нечего было делать. Они не жили в окружающих домах и не были здесь у кого-нибудь в гостях- ребята из местного отделения милиции за эти сутки обшарили все вокруг На той заброшенной улочке нет ни клуба, ни кино, ни кафе, никакого другого места, где бы эти двое могли провести время. Следовательно, они зашли туда случайно, может быть, гуляя и, вероятно, о чем-то очень важном разговаривая. Они, очевидно, гуляли давно, иначе девушка успела бы после работы поесть. Нет, во всяком случае, поначалу они не ссорились. Даже на самой стройплощадке, если и произошла ссора, то не сразу. Я хорошо помню их следы на снегу возле березок. Сначала спокойные, ровные шаги, потом остановка. Девушка, наверное, прислонилась спиной к березке, а мужчина стоял перед ней, не слишком далеко и не слишком близко, как при обычном разговоре, стоял вначале спокойно: два следа его глубоко и четко отпечатались на снегу, особенно каблуки. Но потом он, кажется, начал нервничать, и возникли новые его следы, торопливые, быстрые, беспорядочные. А девушка все стояла на месте. Как вдруг... взрыв ярости, ревности" А сумочка? Почему она пропапа?

Нет, что-то не сходится, не получается в этой реконструкции, что-то в тот вечер произошло не так, как мне представляется. Мало данных Я рано взялся за эту работу

Кузьмич требует представить ему план дальнейших мероприятий по делу. Но сейчас, особенно после медицинского заключения о причинах смерти, главной и пока единственной задачей остается установление личности погибшей.

Гостиницы пока нам ничего не дали, хотя наши сотрудники посетили уже больше половины из них.

Второе, что мы сделали, это разослали запросы по Москве, области, по прилегающим к Москве областям-не поступало ли заявление об исчезновении молодой женщины, и сообщили ее приметы. Ответа на наш запрос еще нет. Но я знаю, сотни людей взяли на заметку нашу просьбу, они вспоминают, просматривают папки с бумагами, расспрашивают окружающих. Это же не шутка: пропал человек!

Теперь остается только ждать. И это - самое неприятное и самое трудное. А главное, ведь это ожидание может длиться до бесконечности. Мало ли какие причины могут помешать близким немедленно поднять тревогу? Если это приезжая, то родственники могут неделю, а то и больше ждать от нее писем из Москвы. А в самой Москве она могла остановиться в квартире друзей, которые уехали из города. Да я могу представить себе десятки подобных обстоятельств. А ведь с каждым днем исчезают какие-то следы, улики, стираются в памяти людей факты и события - все то, что должно повести нас дальше, к раскрытию причин происшедшего. И если преступник существует, если девушка все-таки убита, сколько же у него появляется возможностей скрыться, пока мы ждем чьего-то сигнала! Исчезновение сумочки, где, возможно, лежали какие-то документы, в этом случае может быть отнюдь не случайным.

Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, я решительно поднимаюсь и хватаю с дивана свое пальто. Надо ехать снова на ту стройку, надо еще раз обшарить всю площадку и котлован, а главное, надо потолковать с рабочими, которые первыми обнаружили труп, надо заставить их вспомнить какие-то детали обстановки, которые потом уже были нарушены, может быть, даже ими самими, непроизвольно, конечно.

Телефонный звонок возвращает меня уже от двери. Звонит дежурный.

- Ты на месте? К тебе человек пришел.

- Кто такой"

- Фамилия Сизых, Григорий Трофимович.

- А-al Давай его сюда скорей!- кричу я в трубку.

Через минуту после короткого стука в дверь на пороге возникает знакомая приземистая фигура в перепачканном пальто и заляпанных грязью сапогах.

- Можно, товарищ начальник? - сипло спрашивает Сизых.

- Ну что за вопрос. Заходите. Садитесь. Снимайте пальто,- радушно отвечаю я, искренне обрадованный его приходом.

- А! Мы привыкшие,- машет рукой Сизых,- всюду не наснимаешься.

Он садится возле стола, приглаживает заскорузлой, темной ладонью волосы и сообщает насквозь простуженным баском:

- Значит, такое дело. Кран, значит, вчерась починили. Пока - тьфу, тьфу! -работает, зараза. И раствор, представь себе, сегодня с утра, слава тебе господи, привезли. Так что, значит, помаленьку сегодня все ж таки работаем... Правда, завтра, неровен час, кран опять поломается, раствор, значит, не привезут, и опять стоп кобыла. Беги, Григорий Трофимович, кричи и ругайся. Ты думаешь, я глотку что, простудил" С начальством я ее сорвал.

- Ладно,- говорю я.- Верю. Но вы же ко мне, надеюсь, не жаловаться пришли" Все равно помочь я вам не Смогу.

- Точно,- сокрушенно кивает Сизых.- Помочь вы не можете. Вот посадить вы меня можете, когда я липовые процентовки выводить буду.

- Вот и не выводите.

- А что делать" Ты сообрази,- мой собеседник начинает не на шутку распаляться.- Ты им попробуй не выведи зарплату. Да они завтра же разбегутся. И правильно сделают. Они, что ли, виноваты, что кран стоит, что раствора нет"

- Вот что,- сухо говорю я.- Вы извините, но мне пора. У вас какое дело ко мне?

И даже поднимаюсь со стула.

- Погоди, погоди! - спохватывается Сизых и тоже вскакивает.- Я же зачем пришел" Значит, начали мы сегодня работать-то, кран пошел, раствор;

ребята, значит, забегали. Ну, и вот чего нашли. Гляди-ка.

Cfej расстегивает пальто и из внутреннего его кармана извлекает продолговатую, глянцево-черную сумочку с крупным желтым замком посередине.

Я торопливо забираю у него сумочку и дергаю замок. Сумочка не просто открывается, а разваливается гармошкой, и первое, что я вижу - паспорт. Паспорт! Я достаю его, раскрываю, и на меня смотрит юное лицо, милое, улыбчивое, живое, очень знакомое лицо. Итак, это, оказывается, Топилина Вера Игнатьевна, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, жительница Москвы, незамужняя. Паспорт сообщает мне домашний адрес Веры и место ее работы в одном из министерств.

- Поехали,- говорю я Сизых, захлопывая сумочку.- Быстро поехали, покажете, где нашли.

Я бегом спускаюсь вниз по лестнице. За спиной гремит сапогами Сизых.

Вскоре машина наша тормозит у распахнутых ворот стройплощадки, и колеса слегка заносит в грязном снежном месиве.

В знакомом мне вагончике отдыхают пятеро парней в ватчых брюках и телогрейках. Один, устроившись в углу, читает какую-то рассыпающуюся книжонку, остальные за шатким фанерным столом стучат костяшками домино. Тут же стоят вспоротые консервные банки, белые кефирные бутылки, ча куске газеты лежат остатки хлеба и колбасная кожура.

- Привет начальству,- говорит один из играющих, не отрывая взгляда от костяшек на столе.

- Федор,- строго окликает его Сизых,- ты эту штуковину нашел, сумку то есть"

- Черненькую-то" Мы с Серегой.

Парень продолжает играть и отвечает небрежно, через плечо.

- Где именно" Выдь, покажи товарищу.

- Обед у нас...

- Я пойду! - торопливо Восклицает паренек, читавший книжку, и вскакивает с табуретки.

Сизых поясняет мне:

- Это он и есть, Серега, значит.- И оборачивается к Федору:-А ты форменный дурень, никакой в тебе сознательности нет. Целый день вот так бы и стучал.

Мы с Серегой выходим из вагончика, минуем ворота и направляемся к котловану.

На этот раз мы не забираемся на высокий земляной отвал, а огибаем его и добираемся до пологого, выложенного неровными бетонными плитами спуска.

Сергей уверенно пробирается среди наваленных бетонных плит, огибает грузно осевший, словно уснувший кран и в дальнем конце котлована подводит меня к груде кирпича.

- Вот тут мы ее и нашли,- говорит Сергей и смотрит на меня веселыми и любопытными глазами, освещающими узкое, совсем мальчишечье его лицо с нежным, золотистым пушком на щеках.

Я внимательно оглядываю место, указанное мне Сергеем.

Далековато, однако, оказалась эта сумочка от своей хозяйки.

Совершенно очевидно, что при падении девушки в котлован сумка не могла отлететь сюда, для этого ей надо было, кроме всего прочего, перепрыгнуть по пути через кран. Следовательно, кто-то ее сюда забросил, специально забросил, подальше от трупа. Точнее даже не забросил, а запрятал, вон туда, в щель между кирпичами.

Но при этом оставил в сумочке паспорт, профсоюзный билет, всякие женские пустяки вроде пудреницы и губной помады и даже кошелек, а в нем какую-то мелочь.

Тем самым как будто бы подтверждается версия убийства, а также и тот факт, что ограбления тут не было.

И все же полной уверенности у меня по-прежнему нет.

- Скажи, Сергей, ты позавчера когда ушел с работы"

- Позавчера? Это, значит, во вторник".,. Мне в тот день к матери на работу надо было заехать,- припоминает Сергей.- Взять деньги, отвезти к дяде Вове. У матери я был, кажется, в шесть, потому что к дяде Вове приехал в семь, как раз хоккей начинался. Мы его посмотрели, я чаю выпил и домой приехал часов в одиннадцать... Все правильно.- И уже громко объявляет: - Выходит, отсюда я часов в пять ушел... Слушайте! - вдруг возбужденно прерывает он сам себя.- А ведь я в тот вечер еще раз здесь был. Ну, конечно!

- Когда? - невольно настораживаюсь я.

- Ну, часов в пол-одиннадцатого. Вы понимаете,- торопливо продолжает Сергей,- я же тут недалеко живу. Ну, считай, рядом. Меня начальник участка потому сюда и прислал. Я ж еще вечером в школе рабочей молодежи учусь. Так чтоб мне меньше времени на дорогу тратить. Я когда от дяди Вовы ехал, вспомнил, что книжку забыл, чужую. Здесь, в вагончике нашем. Вот я по дороге домой и забежал. И знаете... в общем, никакой девушки я не видел тут.

- Ты что же, на площадку заходил"

- Нет. Чего мне там делать" Забрал книжку и айда. Я говорю, на улице не видел, у ворот.

- И вообще никого не видел на улице в это время? - допытываюсь я.- Постарайся припомнить.

- Вообще? - Сергей задумывается и неуверенно произносит.- Двое каких-то работяг прошли...

- Откуда и куда?

- Оттуда вон,- машет рукой Сергей.- Мимо, значит, вагончика и... вроде в ворота зашли. Видно, направились выпить! Я теперь вспомнил.

А я чувствую, как меня начинает охватывать знакомое волнение. Итак, картина разыгравшихся в тот вечер событий усложняется. Появляются еще два действующих лица, появляются именно в то время, когда эти события развертывались. Значит, те двое или участвовали в этих событиях, или во всяком случае должны были что-то видеть. Но, какими бы они ни были пьянчугами и опустившимися людьми, если бы на их глазах убивали женщину или эта женщина кинулась бы сама в котлован, они, даже побоявшись вмешаться, все-таки в этом случае прибежали бы к нам, я полагаю. И то, что никто из них не прибежал, указывает... Впрочем, рано еще строить предположения. Пока что надо попробовать этих двоих найти.

- Ты их разглядел" - спрашиваю я Сергея.

- Да, вроде бы...- неуверенно отвечает он.- Один низенький такой, в рваной телогрейке. Он все подпрыгивал и еле поспевал за другим. А тот, другой, здоровый такой малый, в шляпе и... вот не помню, чего еще на нем было.

- А почему ты решил, что они выпивать шли"

- Так этот-то, низенький, бутылку волок. Руки в рукава телогрейки засунул, холодно же было, а бутылку к себе прижимал,- поясняет Сергей и показывает, как тот парень нес бутылку.

Мы все еще стоим в котловане, в дальнем его конце, за краном.

Я почему-то медлю отсюда уходить. Мне все время кажется, что я еще чего-то тут не увидел, на что-то не обратил внимания и чего-то не нашел. Но ведь ребята из отделения вчера внимательнейшим образом осмотрели котлован и ничего не обнаружили. Как же они просмотрели сумочку? А потому, что она была специально запрятана в груду кирпичей. И она могла пролежать там бог знает сколько дней, если бы не привезли сегодня раствор и рабочие не принялись бы за кладку фундамента. Кто же мог спрятать сумку? Убийца? Да, конечно, только убийца. Больше некому.

Значит, самоубийство окончательно отпадает" Пожалуй, что так. Но тогда каков мотив этого убийства? Насилие исключено. Грабеж? Но даже кошелек с деньгами остался в сумке, не говоря уже о кольце и часах. Остается ревность, месть или просто ссора... Но тогда убийцей должен быть человек по крайней мере знакомый с этой девушкой, а скорее ухаживавший за ней или даже ее возлюбленный. Такая славная девушка, почему бы ей и не иметь возлюбленного"

Что ж, теперь связи убитой установить будет несложно, а следовательно, и обнаружить этого человека тоже.

Мы с Сергеем выбираемся из котлована. Около вагончика я с ним прощаюсь. Заходить мне туда больше нет необходимости. Я спешу вернуться к себе в отдел, доложить обо всем Кузьмичу и начать разматывать клубок.

Прежде всего внимательно проглядываю обнаруженные в сумочке документы. Паспорт я уже видел. Ну-с, а что мне может сообщить ее профсоюзный билет" Мое внимание привлекают совсем свежие марки членских взносов. Очевидно, Вера последние членские взносы уплатила в день своей гибели. Дальше в сумочке я вижу комсомольский билет, поспешно достаю его, раскрываю, сам еще не понимая, что именно меня вдруг взволновало. Так и есть! Членские взносы уплачены здесь тоже за последний месяц.

Но это означает...

Однако прежде чем делать какой-нибудь вывод, я звоню в министерство, где работала Вера Топи-пина. Да, в тот день а министерстве сотрудники получили зарплату. Получила ее и Вера Топилина. Мало того, оказывается, она получила еще и деньги' за отпуск и со вчерашнего дня числится в отпуске. Но из всего этого следует, что в сумочке у Веры находилась немалая сумма денег, около двухсот рублей. И деньги эти пропали.

Но, может быть, эти деньги спокойно лежат у нее дома? Вряд ли. Если бы Вера, зайдя после работы домой, выложила бы деньги, то вместе с деньгами она бы вынула оттуда и документы, которые явно каждый день с собой не носила

Но Вера, видимо, спешила уйти, иначе, придя домой, она бы и поела.

Если все это так, то зачеркивается версия, которую я считал единственно верной. Ее вытесняет другая - грабеж, И тогда изучение связей Веры нам ничего не даст. Тогда на первый план выступают два неизвестных человека, появившиеся поздно вечером на полутемной улице возле стройплощадки.

Впрочем, и эта версия мне уже не кажется единственной.

Туман, сплошной туман снова затягивает трагиче> ское событие того вечера. Я опять ничего не мигу различить сквозь него-

Глава II

НАКОПЛЕНИЕ ТУМАНА

уже знаю, так бывает всегда, в любом более или менее сложном деле. Вначале идет накопление тумана. Каждый новый обнаруженный нами факт, еще не связанный причинной и логической зависимостью с другими, в большинстве своем пока нам неизвестными, кажется непонятным, загадочным.

Вот и сейчас идет накопление тумана. Самую большую порцию его мы получаем, когда приезжаем в дом, где жила Вера Топилина, и в присутствии понятых заходим в ее комнату. Она оказывается незапертой.

- А мы с Верочкой и никогда-то не запираем,- говорит маленькая старушка соседка.

Голос ее прерывается и дрожит, глаза еще красные, распухшие от слез. Она только что горько плакала, узнав от нас о случившемся.

- Верочка, даже когда к Нине в Подольск уезжала, и то не запирала. Это сестра ее родная. Я вот так и думала, что она к Нине поехала. Удивлялась только, что мне ничего не сказала. Ну, думаю, спешила, небось, отпуск уж на носу. А тут вот горюшко-то какое, беда-то какая...

Я открываю дверь Вериной комнаты, и старушка с глухим возгласом всплескивает руками. Мы все застываем  ча пороге. Всем нам ясно: комната ограблена.

Распахнуты створки платяного шкафа, там болтаются пустые вешалки; какие-то вещи - кофточки, белье, полотенца - свалены на аккуратно застеленную постель, на попу валяются книги, тоже какое-то белье, тетради, на столе видны выхваченные из вазы странные сухие цветы, на сдвинутых стульях - два из них опрокинуты - брошены платья, летний плащ, пестрый зонт.

Пока другие заняты осмотром места происшествия, я увожу старушку соседку в ее комнату, успокаиваю, как могу, и приступаю к расспросам.

- Полина Ивановна,- говорю я,- Веры нет уже три дня. Кто-нибудь за зто время приходил к ней"

- Никто не приходил. Ни одна душа. Да нешто я кого-нибудь пустила бы"

- Ну, кого-нибудь все-таки пустили бы"

- Вот Нину, конечно, пустила бы. Она Верочки чуть постарше будет. В прошлом году замуж вышла. Ну и к мужу-то переехала, в Подольск. Господи, что теперь с ней будет, с Ниной! Это же надо, такое горе, такое горе..

Она всхлипывает, и слезы снова начинают бежать по пергаментным, сухим щекам, Я принимаюсь ее успокаивать и торопливо накапываю в рюмочку лекарство. Но Полина Ивановна отводит мою руку, достает платок и оглушительно сморкается.

- А звонил Вере кто-нибудь за эти дни" - спрашиваю я.

- Кто-то звонил...- неуверенно отвечает Полина Ивановна и вздыхает.- Не назывался только.

- У вас в квартире четыре комнаты"

_ - Ну да, четыре. По одной у нас с Верочкой. А две у Надежды. Они оба на железной дороге работают. И она и Петр. Сейчас вот в рейсе. Это муж

ее. А девочка сейчас, значит, в интернате, Наташа-то. Шестой год будет.

- А кого из знакомых бериных вы знаете, подруг, молодых людей" - продолжаю расспрашивать я.

- Кого знаю"- переспрашивает она.- Сейчас, милый, сейчас.

Полина Ивановна начинает медленно перечислять Вериных подруг. Однако, назвав два имени, она умолкает, затем снова повторяет уже названные имена, потом еще раз, но дальше двинуться ей так и не удается. Всего два имени: Люба - сослуживица Веры и Катя - школьная ее подруга. Если отыскать Любу, вероятно, труда не составит, то Катю- значительно сложнее, ибо ни ее фамилии, ни адреса Полина Ивановна не знает, а ведь Катя скорей всего наиболее близкая из подруг. Но сейчас меня заботит совсем другое.

- Ну, а молодые люди"- напоминаю я.- Какие молодые люди приходили к Вере?

- А никакие,- сердито отвечает Полина Ивановна.- Больно они ей нужны были.

- Не может быть, чтобы за такой красивой девушкой никто не ухаживал,- говорю я.- И среди этих людей может оказаться человек подлый, жестокий и ревнивый. А тогда может случиться всякое, Полина Ивановна. Самое страшное даже.

Старушка поднимает голову и сердито смотрит на меня сквозь очки.

- Подлец к Верочке даже не приблизился 5ы. Подлецов она за версту видела. Знали бы вы, что это за чистая душа была.

- Ну, не подлец. Конечно, не подлец. Но хороший человек мог за ней ухаживать"- не сдаюсь я. - Ну, вспомните же, Полина Ивановна. Помогите нам.

В этот момент в комнату заходит один из сотрудников, извиняется и, наклонившись к моему уху, тихо говорит:

- Установлено: в ночь убийства под окнами этой квартиры стояла черная <Волга>, эм-двадцать один. Номер неизвестен. Приехали двое. Один куда-то уходил, второй ждал его в машине. Пока все. Работаем дальше.

Сотрудник выходит, а я не сразу понимаю, что сообщает мне Полина Ивановна.

- Ну, заходил один, заходил,- говорит она неохотно.

- А почему же вы его Пустили без Веры"

- Как так <без Веры>? - удивленно переспрашивает Полина Ивановна.- Она ж сама ему дверь отворила. А я так, из кухни только выглянула.

- Тьфу ты!- окончательно прихожу я в себя.- Ну, конечно. Он, наверное, раньше еще приходил"

- Да, считай, еще летом.

- Летом?

- Ну, да.

- Он, что же, один раз всего и приходил"

- Зачем один раз? Не один. Только ничего там не было,- машет рукой Полина Ивановна.- Если бы что было, Верочка бы мне сказала. А этот как пришел, так и ушел. Ни имени, ни фамилии, ни кто такой - ничего не знаю. Потому как Верочке он был безразличен.

- Какой же он из себя, тот человек?

Но никаких особых примет во внешности того человека Полина Ивановна не запомнила.

- И последняя к вам просьба,- говорю я.- Посмотрите Верины вещи. Не скажете ли нам, что пропало"

- Ну, всех-то вещей я, конечно, не знаю... Полина Ивановна вздыхает и, опираясь руками о

колени, тяжело поднимается со стула.

Я поручаю старушку заботам одного из сотрудников, самому деликатному и терпеливому, Грише Воловичу. Впрочем, Волович не рядовой сотрудник, он начальник уголовного розыска того отделения милиции, на территории которого обнаружен труп Веры Топилиной. Волович не меньше меня заинтересован в быстрейшем раскрытии этого дела, и спрос с него тоже не меньший.

Простившись с ребятами, я иду по коридору к выходной двери и по пути обращаю внимание на массивный замок, висящий на двери одной из комнат. Случай, надо сказать, уникальный. Такие замки обычно висят на амбарах или индивидуальных гаражах. Методом исключений я прихожу к выводу, что этот замок принадлежит еще неведомой мне Надежде и ее мужу Петру, железнодорожникам. Уникальный замок на их двери западает мне в память.

Спустя полчаса я уже стою в толпе прохожих на широченном тротуаре и, запрокинув голову, рассматриваю громадное, из стекла и бетона здание, где еще совсем недавно работала Вера Топилина.

В самом конце длиннейшего коридора я обнаруживаю нужную мне комнату и, на всякий случай постучав, но так и не дождавшись ответа, толкаю тяжеленную дверь, которая, однако, распахивается с неожиданной легкостью и стремительностью.

В комнате шумно, и вполне естественно, что мой деликатный стук никто не расслышал. Здесь пять столов и пять девушек, одна красивей другой. При моем появлении пять пар подведенных, лукавых и любопытных глаз устремляются на меня. При этом девушки так приветливо улыбаются, что всякая скованность тут же покидает меня. Я улыбаюсь им в ответ и говорю:

- К вам просто опасно заходить.

- Вам -не опасно,- смеется самая бойкая из девушек.- Вы такой длинный.

- Именно,- подхватываю я.- Поэтому мне виднее, чем другим, какие тут сосредоточены опасности. Особенно для холостого человека.

- Женатые иногда тоже пугаются,- весело объявляет все та же девушка и добавляет:-Но вам все это не грозит. Вы же из милиции, правда? И вам нужна Люба.

- Все верно. Удивительно только, как вы догадались.

- Ничего удивительного. К нам такие высокие молодые люди еще не приходили. И из милиции никогда не приходили. Вот мы и сопоставили. А Люба вот. Ждет вас.

И девушка указывает на свою соседку.

Люба, пожалуй, выглядит скромнее всех в этой девичьей комнате. А может быть, на нее так действует мой визит. Это очень тоненькая, узколицая девушка с длинными льняными волосами, которые падают ей на плечи: брови, как и ресницы, сильно подкрашены, щеки, по-моему, тоже, уж очень они румяные. На Любе голубенькая кофточка с длинными, широкими рукавами и тонкая ниточка блестящих бус, наверное, из чешского стекла. Большие Любины глаза смотрят на меня с любопытством и легким испугом.

- Если бы вы были мужчиной,- говорю я ей,- то я бы предложил вам выйти покурить.

- Вы и так можете это предложить,- отвечает она, доставая из лежащей на столе сумочки пачку сигарет и изящную зажигалку.

Люба легко поднимается, и я галантно пропускаю ее вперед. У нее совершенно идеальная фигурка и стремительная походка, которую не портят даже огромные, неуклюжие <платформы>.

В коридоре мы действительно закуриваем, пристроившись возле окна, и я уже совсем другим гоном спрашиваю Любу:

- Скажите, вы очень дружите с Верой Топили-ной"

- Да. А что случилось"

- Последний раз когда вы виделись"

- Мы".,. В понедельник. Вере пришлось последний день работать. И зарплату надо было получить. А во вторник она собиралась за путевкой. Ей обещали в Тепловодск.

- Не очень-то подходящее время, а? Конец ноября.

- Что делать. Вере надо лечиться. И Тепловодск ей очень помогает. Но вы мне не ответили. Что-нибудь случилось"

Я со вздохом киваю в ответ:

- Да, Люба. Случилось. Вера погибла.

- А!.. - Люба прижимает ладонь ко рту и смотрит на меня расширенными от ужаса глазами, потом, запинаясь, спрашивает каким-то сдавленным шепотом:- Как... погибла" Что вы говорите".,.

- Ее тело нашли утром, во вторник. В котловане одной стройки. Это ипи убийство, или самоубийство. И случилось вечером, в тот самый день, когда вы ее видели.

- Нет, нет! - машет рукой Люба.- Какое там самоубийство" Она же собиралась лечиться. Она выздороветь хотела. У нее и в мыслях не было, что вы...

Люба отворачивается к окну и судорожно всхлипывает.

Мне приходится задавать ей один и тот же вопрос два или три раза, пока он до нее доходит, и тогда она рассеянно отвечает:

- Я не помню...

- Ну, вспомните,- настойчиво повторяю я.- В котором часу вы с ней виделись"

- Часа... часа в два, наверное. Во время обеда.

- О чем вы с ней говорили"

- Ну, я же не помню! - с болью восклицает Люба.- Не помню! Как вы не понимаете!

- А вечером? Она не говорила вам, что собирается делать вечером?

- Не говорила!- резко отвечает Люба.

- Вспомните ваш последний разговор с Верой. Люба снова отводит взгляд в сторону окна и,

хмурясь, некоторое время молчит, потом медленно начинает говорить:

- Вера сказала, что загтра поедет за путевкой... что это большая удэча... что напишет мне, как приедет... что... Ах, да! Что она все-таки перейдет на другую работу, что ей трудно на этой...

- Кем Вера работала?

- Секретарем у нашего зама.

- У товарища Меншутина?

- Да.

- Как его зовут"

- Станислав Христофорович. Вон его кабинет,- Люба указывает рукой.- Раз, два, три, четыре... Пятая дверь налево.

- Спасибо. Ну, а что еще Вера говорила в тот раз?

- Еще".,. Что же еще".,.- Люба старается сосредоточиться.- А-а, вспомнила! Вечером она собиралась позвонить сестре в Подольск. Проститься. Заехать к ней она уже не успевала. Потом... потом что-то постирать собиралась в дорогу, что-то починить. Она одно платьице купила, оказалось длинно, а так, как на нее сшито.

Вот это уже существенно. Выходит, вечерняя прогулка и встреча не были запланированы заранее.

Значит, тот человек неожиданно зашел за Верой или вызвал ее по телефону.

- Скажите, Люба, а что за человек была Вера? Только постарайтесь быть объективной, хорошо"

Девушка снова поворачивается ко мне и горячо говорит:

- Знаете, я сама над этим часто задумывалась. Вера была чудесным человеком, просто чудесным. Она совершенно не умела лгать, ну, совершенно, представляете? И в то же время... она была не то что скрытной, а... ну, как вам сказать, не болтунья, что ли. Ей, например, можно было доверить любой секрет, понимаете? Тут у нее был прямо мужской характер, твердый. И еще она была верным другом, чем угодно поделится, все отдаст, если надо. Такой подруги, если хотите знать, у меня больше никогда не будет, никогда!..

У Любы начинает дрожать подбородок.

- А у нее был кто-нибудь" Она собиралась замуж?

- По-моему, кто-то у нее был. Но она мне ничего об этом не рассказывала. Ну, ни словечка.

- Он москвич?

- Я же вам говорю, ничего не знаю. Я вот ей про все рассказывала. А ее спрошу... Она только махнет рукой - и все. <А, Любаша, не стоит об этом>. Но знаете что" Замуж, по-моему, она не собиралась. Так мне кажется.

- А где вы с ней бывали"- спрашиваю я.- В каких компаниях"

- Ни в каких. Я ее не могла никуда сытащить. Так, в театр ходили, в кино. Дома болтали, чай пили.

- А кто еще с вами быссл"

- Ну, иногда мои знакомые.

- И никто не пытался за Верой ухаживать"

- Еще как пытались! Только Вера какой-то равнодушной оставалась. Поэтому я и догадалась, что у нее кто-то есть. Раз такая она к ним ко всем разнод ушная

- Скажите,- снова спрашиваю я Любу.- А с кем Вера еще дружила, кроме вас?

- С Катей,- убежденно отвечает Люба.- Это ее школьная подруга. Очень славная девушка.

Однако ни фамилии, ни телефона этой Кати она не знает. С ней Люба встречалась лишь у Веры, и то нечасто.

- Последний вопрос,- говорю я.- Вы не знаете, почему Вера хотела уйти с этой работы"

Люба пожимает плечами.

- Ей было трудно. Все-таки больной человек. А тут вечная беготня.

- А как к ней ваш начальник относился?

- Станислав Христофорович? Он вообще очень деловой, справедливый, выдержанный, и все его уважают.

- Не ухаживал он за ней"

- Ой, что вы! Он же совсем пожилой.- Люба скромно опускает глаза.- Ему, наверное, пятьдесят лет. И у него семья.

Я смотрю на часы. Подошло время моей встречи с товарищем Меншутиным, о которой я еще утром с ним условился. Поэтому я прощаюсь с Любой, и она, застенчиво кивнув, исчезает.

А я направляюсь по коридору к указанной мне двери.

Меншутин оказывается высоким, почти с меня ростом, грузным человеком с мясистым, загорелым лицом, с большими залысинами на лбу, нижняя губа у него чуть отвисла, что придает ему заносчивый и пренебрежительный вид. Одет Меншутин добротно и модно, даже несколько франтовато, с претензией, пожалуй, на излишнюю моложавость. Чувствуется, что он очень доволен собой. Счастливое чувство. Впрочем, вид у Меншутина сейчас деловой, сосредоточенный и в то же время приветливый.

- Прошу, прошу,- говорит он, встречая меня у самой двери, и широким жестом указывает на мягкие кресла и круглый столик в стороне от огромного письменного стола, заваленного бумагами. Вынимает из кармана пиджака пачку <Кента>, угощает меня, затем предупредительно щелкает заграничной газовой зажигалкой и спрашивает- - Так чем могу быть полезен, уважаемый товарищ?

- Дело в том, Станислав Христофорович,- говорю я,- что три дня назад погибла ваша сотруднице Вера Гопилина.

- Что"1- едва не подпрыгивает в своем кресле Меншутин и, подавшись ко мне, неуверенно переспрашивает:- Погибла".,.

- Да,- утвердительно киваю я. - Погибла. Пока еще только не ясно, убийство это или самоубийство. Ведем расследование. В связи с этим я и приехал к вам.

- Но позвольте, позвольте!'- взволнованно восклицает Меншутин.- Откуда может взяться самоубийство7 Молодая, красивая, психически нормальная женщина. Это же нонсенс! Абсурд! Она, что же, письмо оставила?

- Нет, письма мы пока не обнаружили.

- Ну вот, видите! Но как же это все случилось, скажите, ради бога? Какой ужас, какой ужас!..

Он нервно затягивается и стряхивает пепел в хрустальную пепельницу на столике. От его самоуве* ренности и снисходительности не осталось и следа.

Я очень коротко сообщаю об обстоятельствах гибели Веры.

Когда я кончаю, Меншутин, уже придя в себя,, безапелляционно объявляет:

- Это убийство. Посудите сами...

И он пускается в наивные, пустые, абсолютно дилетантские рассуждения. Есть, знаете, такой тип людей: они считают, что все знают лучше всех, что могут поучать кого угодно - врача, как лечить, гидростроителя, как надо строить плотину, режиссера, как ставить спектакль, летчика, как водить самолеты, писателя, как надо писать книги, шахтера... Словом, кого угодно.

- Простите, Станислав Христофорович,- говорю я.- Не смогли бы вы мне охарактеризовать Веру?

- Веру? Пожалуйста,- охотно откликается Меншутин.- Это была чудесная девушка. Мягкая, добрая, спокойная. Мы с женой в ней души не чаяли. Свои-то, знаете, разлетелись.

- Вера бывала у вас дома?

- Да, да. Случалось.

- Какие-нибудь поручения?

- Не только. Иногда просто завозил ее на чашку чая. Лиза всегда была рада. Это моя супруга. Елизавета Михайловна. Так, знаете, по-семейному вечер коротали.

Загорелое, грубоватое лицо Меншутина с капризно оттопыренной нижней губой внезапно становит< ся добрым и даже растроганным. Он, наверное, Е общем-то неплохой человек.

- Скажите, а как Вера работала?

- В целом она справлялась. Правда, ей было нелегко. Кроме того, она была не совсем здоровым человеком. Мы ей все время помогали с путевками.

- Она, кажется, и сейчас собиралась поехать на курорт"

- Да, да. Вот и сейчас помогли.

- О ее дружеских связях вы, наверное, ничего не знаете?

- Нет, признаться Это как-то не обсуждалось.

- А были ли у нее какие-нибудь неприятности по работе?

Меншутин усмехается.

- Вы никак не можете отбросить мысль о ее самоубийстве, я вижу? Ну, разве не ясно...

- Мы должны проверить все, Станислав Христофорович.

- Ну что ж, ну что ж. Проверяйте. Воля ваша. Тратьте попусту время, если угодно. Но на работе у нее серьезных неприятностей не было. Это точно. Мелочи, конечно, не в счет. Что-то сделает не так, что-то забудет. Редко, но бывало. Да и с кем не бывает" Все это сущие пустяки, уверяю вас. А вообще Веру у нас любили. И со всеми у нее были превосходные отношения. Нет, нет, как хотите, но это убийство.

Меншутин гасит докуренную чуть не до фильтра сигарету, энергично раздавив ее в пепельнице, и тут же достает новую. По всему видно, что он не на шутку расстроен, И это вполне понятно. Только бы не лез со своими дурацкими поучениями.

Что ж, больше у меня вопросов нет, и надо прощаться. Меншутин мне мало симпатичен. Впрочем, я не сомневаюсь, что на мои вопросы он ответил правдиво. А это Все, что меня интересует.

Спустя час я обо всем докладываю нашему Кузьмичу, положив на стол перед ним план оперативных мероприятий по этому делу.

План этот должен еще утвердить и следователь прокуратуры, но Виктор Анатольевич где-то задержался, и с ним придется встретиться отдельно. Ждать мы не можем. Пока идет поиск, вся тяжесть работы и главная ответственность за раскрытие преступления падает на нас; нам бегать и искать, мы уголовный розыск.

Прочитав план, Кузьмич берется за протоколы осмотра второго места происшествия - Вериной комнаты и допроса Полины Ивановны.

Осмотр места происшествия показал, что грабитель или грабители могли проникнуть в комнату только через дверь. Хотя квартира помещалась на первом этаже, но оконные рамы оказались уже заклеенными на зиму.

А вывод экспертизы категорический: ни один из замков не взломан, следов отмычки также нигде не обнаружено.

- Ключ от входной двери у них, значит, был,- говорю я.

- Но старушка была весь вечер дома,- замечает Гриша.

- Если преступники явились на квартиру после убийства,- возражаю я,- то Полина Ивановна могла уже давно спать.

- В котором часу примерно стояла под окнами та машина"- неожиданно спрашивает Кузьмич.

- Ее видели во втором часу ночи или около двух, - отвечает Гриша.

- И еще, - говорит Кузьмич, - надо объявить розыск по вещам. Немедленно. Чтобы закрыть все скупки, комиссионные магазины, рынки и другие возможные места сбыта.

Он протягивает Воловичу протокол допроса Полины Ивановны, где указаны украденные вещи, и обращается ко мне:

- Ну, что у тебя еще?

Я докладываю о беседе с Любой и Меншутиным.

- Так, так...- кивает Кузьмич и, вздохнув,

снимает очки,- Хорошая, видно, девушка была. Кстати, обрати внимание. Начальник-то ее сказал, что любили они с женой Веру, как дочь. Ну, допустим, дочь не дочь, но, возможно, супруга знала о Вере побольше, чем он сам. Дело-то женское, тут и доверия больше и любопытства. Понял ты меня, а?

- Понял, Федор Кузьмич.

- Вот и действуй. Еще не поздно.

Прямо из кабинета Кузьмича я звоню на работу Меншутину. К счастью, он еще не ушел.

- Какой может быть разговор!- восклицает он, когда я излагаю ему свою просьбу.- Милости просим.

Меншутин охотно диктует мне свой адрес и на всякий случай сообщает и номер домашнего телефона. Все это он делает с энтузиазмом, он горит желанием нам помочь.

В это время по другому телефону Кузьмич вызывает к себе Петю Шухмина. И поручает ему разыскать в Подольске сестру Веры Топилиной.

Гриша Волович кончает писать ориентировку и показывает ее Кузьмичу. В двух или трех местах он что-то поправляет и протягивает листок Грише.

- Давай отпечатай. Сегодня же отправим. Немедленно.

К девяти часам вечера я приезжаю по указанному мне адресу.

Дверь открывает сам хозяин в теплой, кирпичного цвета пижаме с красными, в клетку отворотами и такими же пуговицами. Под пижамой белоснежная сорочка и модный, пестрый галстук. Я с удивлением отмечаю про себя, что на работе он был в другом галстуке, узком и строгом. Неужели ради меня такой парад?

- Прошу, прошу,- громко и приветливо говорит Меншутин и даже порывается помочь мне снять пальто, что при его массивной фигуре и явной непривычке к таким услугам выглядит довольно неуклюже.- Кажется, Виталий Семенович? Очень, очень рады. Ждем.

Придерживая меня двумя руками за талию, словно боясь, что я от него убегу, он вводит меня в большую, ярко освещенную комнату. Хрустальная люстра под потолком, импортный гарнитур, полированное темное дерево и зеленая, какая-то жатая обивка - все солидно, тяжело и удобно. На полу, от стены до стены, пушистый ковер, в одном углу цветной телевизор, в другом на специальной, из черного дерева подставке длинная, узкая ваза. Да, обстановка здесь впечатляет, ничего не ска-, жешь.

Из глубокого кресла возле низенького чайного столика мне навстречу поднимается высокая, представительная женщина с бледным лицом и темными с проседью, высоко взбитыми волосами.

- Знакомься, Лизонька,- ласково говорит Меншутин, подводя меня к жене.- Это тот самый Виталий Семенович, о котором я тебе говорил.- И поворачивается ко мне.- Моя жена.

Я пожимаю вялую, узкую ладонь Елизаветы Михайловны и, следуя ее кивку, опускаюсь в кресло напротив. Меншутин тоже садится и тут же властно и привычно овладевает разговором.

- Разрешите мне, уважаемый Виталий Семенович, предварительно вам кое-что пояснить. Собственно говоря, я должен был это сделать еще там,- он небрежно машет рукой,- при первой нашей встрече. Вот. Дело в том, что у Верочки были весьма сложные и, я бы сказал, хлопотливые обязанности, и вы должны ясно представить себе их. Должны представить ее рабочий день, выявить весь круг ее обязанностей, четко понять предъявляемые сегодня высокие требования к должности секретаря. Вот. Я подчеркиваю: именно сегодня, в эпоху научно-технической революции, когда все звенья неимоверно усложнившегося административного управленческого аппарата требуют особой четкости, ритма, деловитости, образованности, широты мышления от каждого работника...

- Да, конечно,- киваю я в ответ, с тоской и раздражением думая о том, что мне, вероятно, не скоро удастся выбраться из этого словесного потока, и чувствуя, как от тепла, покоя и усталости у меня начинают слипаться глаза. Но я понимаю, что не следует прерывать Меншутина и надо заставить себя внимательно слушать, ибо когда человек говорит так много, то среди вороха пустых, громких, хвастливых слов может промелькнуть и что-то полезное.

Изредка я поглядываю на хозяйку дома. Она сидит очень прямо, опустив глаза и перебирая на коленях концы платка, накинутого на плечи. Кажется, что она внимательно, даже благоговейно слушает своего супруга.

- Итак,- продолжает между тем Меншутин, развалившись в кресле и свободно перекинув ногу на ногу.- С одной стороны, мы связаны с большим числом учреждений и предприятий в самой Москве, а с другой - с большим числом сельхозуправлений по всей стране, а также с отдельными совхозами и колхозами, которые засыпают нас бесчисленными заявками и просьбами на сельхозтехнику и особенно на транспортные средства. Вот. Вы скажете: снабжение сельхозтехникой - дело объединения <Сельхозтехника>, не правда ли".,.

Действительно, я мог бы это сказать. Именно такая мысль у меня и родилась. Вот благодаря таким живым интонациям, которыми он, вероятно, будит на собрании своих слушателей, Меншутин не дает уснуть и мне.

- ...И вы будете правы! - с необычайным пафосом и торжеством восклицает он.- Но дело в том, что у нас тоже есть кое-какие резервы, и мы призваны ими умело и мудро маневрировать, исходя, естественно, из государственных интересов, политической ситуации и деловой целесообразности. Вот требуемый сегодня уровень! Вы согласны со мной" - И, не ожидая от меня ответа, Меншутин все с тем же подъемом продолжает: - Ну, а что касается транспортных средств, то мы их получаем согласно специальному постановлению Моссовета из числа списанных, но еще вполне годных к эксплуатации в условиях сельской местности. Вот. Таким образом, работа наша, как видите, сложная,

.ответственная и весьма нервная. Вам же известно, я надеюсь, каков у нас спрос, не побоюсь даже сказать, голод на все это, не так ли" Вот. Просто рвут из рук, рвут на части! И с мест, замечу вам, прибывают не только заявки, просьбы, требования и прочие слезные челобитные, но и люди. Люди! - Меншутин поднимает палец и, сделав паузу, многозначительно смотрит на меня.- А если этому человеку к тому же строжайше приказано без. Допустим, самосвала или автобуса домой не возвращаться? Вы представляете, на что такой человек способен"Но к кому же он, как, впрочем, и бумага, прежде всего попадает" К секретарю. К нашей Верочке. Чувствуете ответственность" Чувствуете нервную нагрузку, а? И ей, Верочке, приходится первой выслушивать все просьбы и мольбы, ей приходится объявлять об отказе, а иногда и отбиваться от всяких подарков и ухаживаний. А ведь она и вообще недурна была, правда, Лизонька? Ну, вот. Так этих подарков и ухаживаний было ой-ой-ой сколько! Правда, Лизонька?

Елизавета Михайловна снова кивает и впервые за всю беседу подает реплику:

- Даже жениться предлагали.

А я горестно соображаю, сколько же человек со всех концов страны нам теперь придется проверить. Ведь вполне возможно, что кто-то из них и оставил те самые следы у березок. Да, открывается весьма важное обстоятельство. Ради одного этого стоило прийти в этот дом и столько времени терпеливо выслушивать его хозяина. Но теперь, кажется, мне можно взять инициативу в свои руки.

- Скажите, Елизавета Михайловна,- обращаюсь я к молчаливой хозяйке.- Вера не рассказывала вам о каком-нибудь человеке, который за ней ухаживал и ей самой бы нравился?

- Нет,- качает своей пышной прической Елизавета Михайловна.- Она ничего мне не говорила. Она была сдержанной и воспитанной девушкой. И посторонним людям...

- Ну, Лизонька! Ну, что ты! - Меншутин перебивает жену и даже наклоняется в ее сторону.- Вот уж никак не посторонние. Мы принимали в ней такое участие. Что ты скромничаешь...

- Да, конечно...- смешавшись, говорит Елизавета Михайловна, и в холодных глазах ее мелькает беспокойство.- Но Вера была такая... скованная. Чашку чая даже .. как-то неловко... все порывалась быстрее...

- Да, да,- подхватывает Меншутин.- Она была очень застенчивой, бедная девочка.

- Но вы сказали, что ей даже предлагали жениться,- напоминаю я Елизавете Михайловне.- Кто же, вы не помните?

- Ах, но помню уже...- Она устало проводит тонкой, почти прозрачной рукой по лбу.

- В общем зто нетрудно узнать,- подхватывает Меншутин

- Хорошо,- соглашаюсь я.- Разрешите заехать к вам на работу, допустим, завтра.

Но про себя я решаю, что по поводу этих ухаживаний и возможных романов лучше всего побеседовать с Любой и другими девушками в ее комнате. <И куда приятней>,- тоже мысленно добавляю я.

- Приезжайте, приезжайте,- покровительственно говорит Меншутин.- Буду только рад.

Но назавтра меня ожидало открытие, которое разом перевернуло все мои планы.

(Продолжение - см. в - 6.)

Натан

Злотииков

о

Когда отгремеп листопад И наледь удвоила стекла. Душа оробела и смолкла, И я вместе с ней, сам не рад. Мы встали в четвертом часу - Труба зазвенела иль струны, А может быть, руки Фортуны Притронулись к колесу. Мы вышли из темных ворот На ощупь, еще не светало. Вздохнули, но привкус металла Был в воздухе наших широт. Но горечь суровых полей. Полынная горечь разлуки Жипа в пробудившем нас звуке. Как птица средь зимних ветвей. Веселой зимы торжества Охвачены дымкой морозной. Что ж, даже и с теменью грозной Жизнь молодо жаждет родства. Не может обманную речь Не слушать, дитя мирозданий, И тайною властью свиданий Не в силах еще пренебречь.

Стихи об Ирене 1

Там, в Варшаве, на польской земле.

На Аллеях Иерусалимских,

Нет, постой, в Люксембургском саду

О добре я забыл там, о зле,

О товарищах дальних и близких...

Все я вспомнил - тебя не найду.

Говорил на твоем языке.

Понимал тебя с полуслова.

Не узнал лишь, как будет <потом>.

Плыл прозрачный туман по реке.

Мост тянулся до брега другого.

Не достиг. Ну да бог с ним, с мостом)

На высоких рессорах фиакр

Подкатил, и упала лодножка.

Два старинных зажглись фонаря.

Мы, как птицы, впорхнули во мрак.

Заструилась змеею застежка.

Мне два матовых света даря.

Кони цокали по мостовой. Дождик пел и играла рессора. Наш извозчик дремал над кнутом. Проплывали над головой Ветви, сыпались листья... Нескоро Мы очнемся. То станет потом. Так вези же нас, спящий старик. Мимо храма, где сердце Шопена Мы увидим воочью, во сне!.. Я к тебе не привык, не привык И навек не привыкну, Ирена... Где ж я, где!.. Пожалей обо мне!

2

Над Краковским Предместьем Прокатится луна, И облако качнется, И заиграет скрипка. А мы сегодня вместе. Лишь в рюмочке вина Слеза твоя мерцает. Дрожит твоя улыбка. Ирена, я не знаю, О чем моя судьба За столиком соседним Ведет с твоей беседу. Под окнами ночная Стоит ветвей толпа. Твой взор меня торопит. И завтра я уеду. Два поздних офицера Перешагнут порог И к столику соседок Пойдут: позвольте, пани! Им вслед порхнет портьера, И острый ветерок Охватит всю четверку И растворит в тумане. Скрипач смычок опустит. Не зная до конца, Как песню доразмыслить. А может, и не надо! Не отвести без грусти От твоего лица Мне десять пет подряд Тоскующего взгляда. Прости, прощай, Варшава!.. Ирена, как нам быть!.. Однажды в этой жизни, Один раз и не чаще Дается это право Так горестно следить. Как вдоль годов трепещет Твой мимолетный плащик.

О

Судьба доведет, не обманет. Отсюда возьмет напрямик Под горку... Но легче не станет, И хуже не станет - привык.

Там звезды в извечном порядке, Который я помню с войны. Быть может, не стоят оглядки Прошедшие годы и сны!

Ведь так это все непохоже На то, что я знаю сейчас!

Но опыт минувшего все же Душа сбережет про запас.

Две песни, что полозья спели. Разучат к вечеру метели.

Чтоб воздух пророчества горний Мой взор обжигал, будто зной. Чтоб видел сквозь землю я корни Всех слов, что шумят надо мной.

Не стала бы только дорога Протяжнее песни моей. Родная моя, ради бога, О будущем не жалей!

О

Только бы не забыть, Как оседал буран. Как над шумной волной Молча стояп баклан. Громче, чем утренний лес. За сутулой спиной Рос океан до небес. Снежной не скрыт пеленой. Снежная пыль, как прах, К сопкам петела с крыла. Точно в потухших кострах Ветром взметалась зола. Гибкое тело воды - Плавный, темный .изгиб - Было такой красоты, Что не хотелось рыб. Но и охотничья страсть Приступом мучит таким, Чтобы к волне припасть Клювом, от жажды сухим... Падал, взлетая вверх Плавно средь длинных брызг. Словно пружинила ветвь. Кем-то оттянута вниз. Там, где прибой возле скал Вечным кипит кипятком. Долго клюв полыхал Нежно-красным цветком.

О

Снега быстрое касанье. Голос вьюги городской, Не преданье - предсказанье. Бури затяжной покой. Белые автомобили Гонят белую волну. Разве мало мы любили Жизнь короткую одну! Разве плохо мы служили Страсти, ревности, тоске. Чтобы зимы нас кружили Друг от друга вдалеке!

О

К Пахре, как спелые колосья.

Склонились ивы ...Тонок лед...

Я слышу, как поют полозья

И конь, всхрапнув, постромки рвет.

Казалось, после наших гонок.

Переменивших жизнь и быт.

Не станешь слушать, как ребенок,

Волшебный перестук копыт.

Но, что прожито, не забыто. Лишь временем отдалено. Все глуше, глуше бьют копыта, А в снежной дали так темно... Нет, свет вокруг! Река струится. Как будто чернь по серебру, И за слезою мир двоится. Дорога гнется на ветру.

Две песни, что полозья спели, Разучат к вечеру метели.

Мерцает над равниной попоз. Из-под копыт летит искра. И твой родной и верный голос Звучит сегодня, как вчера. Жизнь не скупа, но все дороже Ее жара, ее мороз, Все то, что на тебя похоже. Все то, что конь в снега унес.

Джансуг Наркомани

Перевел

с грузинского

М. СИНЕЛЬНИКОВ

Кувшин

Дагестанские горы, пепла серые глыбы

И залитые солнцем базары,

Где блистают каспийские сизые рыбы

И косматые блеют отары.

Пепла серые глыбы,

Над расселиной горной -

Голубого тумана покровы...

Для тебя я ищу здесь кувшин серо'черный

Иль, быть может, кирпично-багровый.

Словно жаждущий

Ищет воды родниковой

Иль влюбленный - ответного взора,

Я ищу свой кувшин, небольшой,

трехвершковый, Испещренный насечкой узора.

Где-то спит он под лавкой. Пузатый и пьяный, Только губы надул обозленно... Ты мне снишься...

Плывешь ты на крыльях тумана. Ты - как солнце Над ширью зеленой.

Продает под навесом девчонка кувшины. Я бреду по дороге неровной... И гпаза ее светят, как солнце с вершины, И меня провожают, огромны.

Соседский ребенок

Вдруг с дерева птенец сорвался комом. Мать закричала над пустой скорлупкой... Неужто сломан, неужели сломан Незримый жернов этой жизни хрупкой!! И сдунул ветер стонущую стаю Бессильных птиц и носит в круговерти... Вдруг малыша соседского встречаю: Он улыбнулся - я забыл о смерти.

Воспоминание об Лвлабаре

Вихрь вновь зашумел твоего ли платьица

шорохом.

Вновь сквозь годы встает в Худадове2 старая рощица. Высока й сурова ты и любима,

и лиственным ворохом

Гул базарный петит,

в небесах авпабарских полощется. А над белым столом твой утюг,

как бесенок, проносится, И на белом стопе ткань легко шелестит

и колышется... А потом ты и вовсе уходишь, и время

не движется. Нет тебя, я один, лишь какая-то песня

доносится.

Да, откуда-то мне твоя песня все слышится,

слышится.

Владимир Лазарев

Прикосновение

Костер в ночном окне вагона Возник, колеблясь, в глубине Огромной ночи многотонной И прикоснулся вдруг ко мне. Прошло сквозь черное окно

1 Авлабар - один из старых районов Тбилиси.

- Худадово -окраины Тбилиси, где некогда был лес.

Живое теплое пятно. Там человек в степной глуши Не встрепенулся ли ответно. Как бы в безветрии от ветра Другой промчавшейся души:..

Осетинские трезвучья

Пью воздух альпийских лугов,

Пью мед обпаков куртатинских

И слышу движенье стихов.

И блеск твоих утренних глаз - Прозрачный, прохладный и долгий - Меня озаряет сейчас.

Как хрипло поет осетин,

И слышу я, как дуновенье

Слетает к нам с горных вершин. Люблю этот ветер снегов -И где-то в крови твоей жаркой Холодный огонь родников...

Дерево у музея восточных культур

Ливни загустели, а потом прошли. Липу облепили белые шмели. Раздвигая камни, вся она цветет. Вот-вот что-то канет, навсегда уйдет. Может, это канет, вечностью дыша, Нико Пиросмани детская душа.

О

Утро было сереньким и ранннм. Плыл туман, редеп. Кто-то шел невидимый в тумане И негромко пел.

Голос тот не рвался в поднебесье. Голос был почти как тишина. Кто-то пел себе... Была же песня Далеко слышна.

След старинной песни

В избе, где скрипы на лолу, На Волге, у грузин в духане На тайный след я нападу, И остановится дыханье, И выпадет стакан из рук. Когда, сперва еще надтреснут, Возникнет звук... За звуком звук Из глубины веков воскреснут.

О

Запела душа. Как трава, проросла. Как в школьные годы. Запела душа. Легко и свободно На вешнем тепле, С огромной любовью К добру на земле. Как будто дано мне С урока сбежать. Идти сквозь деревья. Простором дышать. И сердце мое Соразмерено лишь С мерцанием капель. Слетающих с крыш...

А

л\

К НАШЕЙ ВК ЛВДНЕ

В СТРОЮ

Rревожные дно и ночи 41-го. Враг рвался к Москве. Туда, где идут бои, где решается судьба Родины,-это стало неудержимым стремлением каждого, кто бы он ни был: художник или поэт, рабочий или артист, студент или инженер. В ряды Советской Армии призвано было за войну 900 членов Союза художников. Ведь в творчестве, если оно искрение, так же, как в самой жизни, нравственное начало не отделить от начала эстетического...

Одними из первых выехали на фронт и художни-ки-грековцы. Часть из них ушла с маршевыми ротами, в рядах ополченцев, другие трудились на призывных и агитпунктах. И когда сегодня, спустя более тридцати лет, мы ходим по залам Манежа в Москве, где развернута выставка работ этой славной студии, боевого товарищества воинов - мастеров искусства, мы не в состоянии сдержать волнение. К. Гогиберидзе, Н. Беляев, Г. Прокопинский... Вместе с П. Кривоноговым, А. Горпенко, Е. Комаровым и другими студийцами они 20 апреля 1942 года прибыли в район г. Сухиничи, в район боевых действий 16-й армии, которой командовал бывший тогда генерал-лейтенантом К. К. Рокоссовский. <Надо, чтобы студийцы - ученики Грекова, -говорил он художникам,- с такой же ясностью и глубиной, как это делал в свое время он, показали нашу народную армию, тысячи ее героев, творящих историю! Людей вы найдете изумительных... Но зря не рискуйте>.

Как же было не рисковать, когда хочешь увидеть своими глазами бой, пережить то, чем живут герои твоих будущих картин! Карло Гогиберидзе был ^бит. Сохранились его рисунки, талантливые, драгоценные и ничем не заменимые свидетельства о войне. Н. Беляев и Г. Прокопинский были тогда же тяжело ранены.

Вскоре состоялась первая фронтовая выставка, которая осталась в памяти солдат, писавших тогда в книге отзывов: <Это ценные документы. Пройдут годы, и по этим рисункам мы будем вспоминать наши славные походы против хищного зверя... Художники - желанные госта в траншее, онн наши боевые товарищи>. <Боевые товарищи> - это было высшей похвалой и оценкой труда художников студии.

Много было за минувшие годы с тех пор выставок грековцев и за рубежом. Но о той, самой первой фронтовой, мы вспоминали недавно, когда встретились с картинами грековцев в Центральном выставочном зале, созданными за сорок лет деятельности студии.

Разговор о студни, видимо, надо начинать с самых истоков ее деятельности. Когда в 1934 году умер один из основоположников советского батального искусства, М. Б. Греков, служивший в легендарной Первой Конной армии, память о нем была увековечена приказом Народного Комиссара обороны СССР, в частности, созданием студии его имени. После войны были учреждены медали имени М. Б. Грекова. Первым художником, удостоенным этой медали, был грековец Петр Кривоногое. Его картины занимали большое место на юбилейной выставке. Биография его типична.

...Родился Петр Кривоногов в маленькой, отгороженной лесами деревушке Княсово около Сарапула в Удмуртии. Отца на глазах у Петра белые запороли насмерть шомполами. Когда мальчика отправили в детский дом, то в мешке за его плечами уже были тетради с первыми рисунками. Затем семилетка, комсомол, Всероссийская академия художеств и служба в армии, в кавалерийской части. С 1940 года он член грековской студни.

В своем дневнике Кривоногов записал совет В. В. Верещагина: <Дать обществу картину настоящей неподдельной войны нельзя, глядя на сражение в бинокль из прекрасного далека...> Художник вместе с солдатами прошел боевой путь от Москвы до Берлина.

Умение показать массовый героизм с выделением индивидуальных характеристик отдельных участников боев, любовное отражение солдата <крупным планом>, это самое драгоценное качество кривоно-говских работ свойственно и многим полотнам других грековцев.

Украшением выставки являются рисунки Н. Н. Жукова (он более 30 лет руководил студией), Богатки-на, Денисова н других.

После Победы в студии создана уникальная школа панорамной живописи. Ее представителями являются такие опытные художники, как П. Мальцев, М. Самсонов, Ф. Усыпенко, Н. Овечкии, Н. Присекии, Е. Данилевский, В. Сибирский, А. Интезаров, П. Жнги-монт.

О растущем боевом могуществе армий братских социалистических стран Варшавского Договора по-новаторски рассказали изыком красок в своих работах М. Самсонов, В. Переяславец...

Художники Н. Овечкин, В. Щербаков, Н. Бут, Н. Денисов и другие посвятили свои работы современной армии. Запомнились листы молодого талантливого графика С. Антонова <Перед пуском>, <Дежурный офицер>. Интересны и живописные полотна о летчиках-перехватчиках Б. Окорокова.

Грековская когорта не ограничивает диапазоны своих творческих интересов. Члены студии пишут пейзажи, натюрморты, лирические мотивы. Подтверждение этому - творчество маститого пейзажиста В. Дмитриевского, многие замечательные картины Б. Неменского. Образ прекрасной Родины, мирного труда нашей молодежи, подвигов комсомола - все это имеет прямое отношение к воспитанию патриотизма, развитию высоких душевных качеств советского воина - воина, стоящего на страже мира.

Е. ВОСТОКОБ, генерал-маГюр

По залам выставки произведений военных художников Студии имени М. Б. Грекова

<В БОЕВОМ СТРОЮ>.

ДНЕВНИК НРИТИНА

Юлий СМЕЛКОВ

ДУША

И

ДЕЛО

RТР, АСУ, наука об управлении, электроника, оргтехника, автоматизация, реформы, эксперименты... Все это, конечно, прекрасно или по крайней мере неизбежно и необходимо, а человек? Он-то все тот же, то есть, разумеется, не совсем тот, каждое поколение чем-то отличается от предыдущих, но человека не реформируешь так вот сразу н тем более не автоматизируешь, и проблема его совместимости с плодами научно-технической революции, с плодами его собственной деятельности становится одной из серьезнейших. Ведь не он для техники, но техника для него, а как этого добиться?

Литература всматривается в свершения научно-технической революции и пытается выяснить, каким должен быть ее герой и деятель. Игнатий Дворецкий изобразил инженера Чешкова - споры о нем идут долго, и отголоски их не умолкают. Чешкову отдавали должное за умение работать по-новому и порицали за душевную сухость и неумение ладить с людьми. На мой взгляд, спорившие не всегда учитывали, что это герой не романа, а пьесы, что окончательное, завершенное бытие он обретает на сцене, и, значит, дискутировать стоит не столько о том, как ов написан, сколько о том, как сыгран. Тем более что играли его по-разному: одни Чешковы и в самом деле выглядели деловыми <сухарями>, в других обнаруживались неожиданные оттенки. Лично мне самым интересным показался Чешков из спектакля Анатолия Эфроса - ясно было, что его сухость и жесткость идут не от принципов или дурного характера, а от обстоятельств, что ему приходится быть таким и что оп был бы просто счастлив, если бы не требовалось наказывать, поучать, запрещать, а все шло бы само собой, и каждый знал бы свой маневр. Чешков, которого сыграл Анатолий Грачев, и рад быть душевным, по пока приходится быть деловитым.

Правда, и в этом случае противоречие между <душевностью> и <деловитостью> ие снималось, наоборот, драматизировалось: человек едва ли не страдал от того, что нельзя быть душевным.

А в самом ли деле нельзя?

Дать универсальный, пригодный для всех случаев ответ на этот вопрос вряд ли возможно. С одной стороны, давно сформулировано, что хороший человек - это не профессия и что дело есть дело. С другой- известно, что человеческие отношения на производстве, его духовный <климат> самым непосредственным образом влияют на производительность труда, и, следовательно, хороший человек - это, может быть, новая профессия. А между этими <с одной> и <с другой стороны> - непочатый край проблем и коллизий. Чешков тут необходим, и вспоминать его придется не раз, отнюдь не как эталон, но в качестве точки отсчета.

i*r^\ лий Крелин написал две повести о врачах. Обе ЩЛй имеют непосредственное отношение к обозна-чеиной выше проблеме, причем все здесь несколько осложниется тем, что медицина - профессия гуманнейшая, и душевность, надо полагать, должна являться обязательным профессиональным качеством хорошего врача. Повесть <От мира сего> была опубликована года три назад в <Новом мире> (? 4, 1972) а вызвала споры - характер героя и его профессия как-то не очень совмещались. Какой характер"А вот такой, от мира сего. В повести собственного имени у него нет, зовется он Начальник. Заведует клиникой, сам первоклассный хирург, но прежде всего Начальник.

Ему хочется стать еще большим Начальником, перейти в другую клинику. <Но клиникой этой заведовал старый профессор. А у профессора сейчас были неприятности. Неприятности могли кончиться увольнением. Переходить иа <живое место>? Упаси бог! Нет, так нельзя.

Начальник сидел в такси н думал, как бы ему все-таки перебраться на это новое место, в клинику, где он будет более самостоятельным, чем даже сейчас, где прекрасная аппаратура, помещения; клиника, руководитель которой и по традиции имеет совсем иной, больший общественный вес>. 1 <Меня поразял Двадцать шестой своим решением. Крупные кессоны. Разделение вредности. Все рассчитано на уникальную продукцию. Я понял, что в этих корпусах можно делать большое дело. Мне этот цех снился... Пока у меня еще ограниченные права>.

Это уже не Начальник, а инженер Чешков, и рассказывает он не о новой клинике, а о крупнейшем литейном цехе, который ему предложили возглавить. (В скобках замечу, что Начальнику получить желанную клинику так и не удалось.) Мотивы у хирурга и литейщика оказываются примерно одинаковыми - масштабы дела, новейшая техника и самостоятельность.

При всем том обоих можно заподозрить в карьеризме. Это качество издавна считается отрицательным: вот, мол, лезет человек вперед и выше, жаждет

5. <Юность> М4 4.

65 власти и положения. Правда, Начальник полагает, что <выгоднее иметь дело с людьми, которые активно выстраивают свою карьеру. Трясти надо плодоносящее дерево, а не сухое. Такие люди вынуждены думать прежде всего о деле>. А Чешков, тот прямо заявляет: <Я бы даже хотел прославиться как литейщик>.

Сложно все это... Так сложно, что появляется соблазн разложить все по привычным полочкам <положительных> и <отрицательных>, тем более что такого рода персонажи раскладываются как будто легко и без остатка. В критике были попытки сравнений Мешкова с героем пьесы Александра Володина <Назначение> Ляминым, тоже назначенным на руководящий пост,- предпочтение отдавалось последнему. Чешков груб - Лямин деликатен, Чешков администрирует - Лямин убеждает, Чешков не считается с людьми - Лямин считается. Все ясно" Нет, не совсем, поскольку Лямин возглавил неплохо работающее учреждение, а Чешков - цех, который три года не выполняет план. Не выполняет по многим причинам, но не в последнюю очередь и по той, что его работники давно и прочно привыкли быть друг с другом деликатными, не приказывать, а мягко убеждать и вообще входить в положение. Рабочие просят пять-шесть дней отпуска за свой счет - как им откажешь: надо человеку огородом заняться. Экономист Щеголева объясняет: <Сначала вы им даете погулять, потом привлекаете к сверхурочным по двойному тарифу за счет экономики цеха... У нас очень высокая себестоимость>.

Приходилось читать, что стиль работы Чешкова не поощряет инициативу работника (а стиль Лямина поощряет). Чешков отвечает: <График начинается снизу, график вы составляете сами (это говорится инженерам цеха.- Ю. С), я лишь утверждаю по принципиальным моментам. И после вы получаете его себе, но уже в качестве закона. Конечно, ниже плана вы этот график составить не можете, но все наши успехи будут зависеть от того, как вы умеете планировать собственную работу (разрядка моя.- Ю. С), каждый день, каждый час>. Вот, собственно, и все - человек учит своих подчиненных работать и отвечать за свои слова, а его чуть ли ие хулиганом считают. Он вынужден резко противопоставить свой стиль деловых отношений тому, что сложился в цехе, иначе и стнль и сам он растворятся в атмосфере всеобщего приятельства (именно эту вынужденность и сыграл Грачев в спектакле Эфроса).

А Начальник? <Цель моя - желание помочь большому количеству людей, больных людей... Для этого я вынужден действовать целенаправленно. Я хочу создать у нас хорошую лечебную организацию, хорошее лечебное предприятие, дабы хорошо лечить большой коллектив больных. А если у меня такая цель, ты и сам понимаешь важность и нравственность этой цели, я вынужден иногда совершать акции неприятные не только для тебя, но и для меня самого>. Заменить клинику на цех, а <лечить больных> на <выполнять план> - и слова эти можно отдать Чешкову. Только вот <неприятные акции> у них выглядят по-разному.

Начальник: <Вы что! Вы кому это говорите?! Сначала надо думать научиться, а потом позволять себе подобные выкрики! Вы в армии служили" Устав знаете? <Солдатам советов генералам не давать>.

Чешков: <Я колебался, Валентин Петрович, но вас мне тоже придется наказать... Три недели, Валентин Петрович, вы не можете установить причину перерасхода жидкого стекла... Три недели вы обещаете и не выполняете. Почему".,. Или не знаете, как сделать"

Нужна помощь".,. В приказ, пожалуйста: Валентин Петрович лишается половины премии>. Ясна разница?

Когда сравниваешь этих двух персонажей, становится даже несколько странно, что Чешков вызвал такую бурю упреков и возвышенных речей о необходимости человеческого отношения к людям, а Начальник остался почти незамеченным. (Может быть, дело в том, что тяжелая индустрия занимает в нашей литературе более почетное место, чем медицина?) Качества, приписываемые (чаще всего несправедливо) Чешкову - грубость, подавление инициативы подчиненных,- вполне реально существуют в Начальнике, более того, определяют его характер.

Rри всем том Начальник - первоклассный хирург, великолепный специалист, ученый. И стремится он именно к той самой цели, которая была им сформулирована - помогать больным. Цель прекрасна - безнравственны средства. Средства, применяемые Начальником, приводят к тому, что ему приходится избавиться от лучшего своего ученика. Кроме того, один из его врачей, с которым он не сумел поговорить по-человечески, умер: <Говорили, что отравился>. И любимая женщина его покинула.

Критические отклики на повесть Крелина в основном сводились к тому, что таких Начальников не бывает, точнее, что такой человек не мог бы стать начальником. Мог бы или не мог - другой вопрос (думается, что все-таки мог бы), важно не это. Кре-лин нарисовал характер, безусловно, реальный, несущий на себе отпечаток времени. Талантливый, уверенный в себе человек, который хочет делать большое дело и не любит стеснять себя всяческими душевными переживаниями и тонкостями: победителен, мол, не судят. Писатель до поры до времени относится к своему герою вполне объективно, и потенциальная опасность этого человека становится нам ясна не из авторской оценки, но из самого хода повествования.

Комментарии:

Добавить комментарий