Г. Мирский СУДЬБА СОВЕТСКОЙ ЭЛИТЫ: САМОУБИЙСТВО ИЛИ ТРАНСФОРМАЦИЯ?

СУДЬБА СОВЕТСКОЙ ЭЛИТЫ: САМОУБИЙСТВО ИЛИ ТРАНСФОРМАЦИЯ? 1999г. Г. Мирский1

Идет время, но не затихают споры о том, почему рухнула советская власть. Выдвигаются разные версии, начиная с усиливавшегося отставания от Запада в области экономики и кончая дряхлостью последних советских вождей (одна статья в американском журнале называлась "Почки Андропова": мол, если бы у генсека здоровье было в порядке, до сих пор бы существовал Советский Союз). Но ни чисто экономическими, ни личностными факторами нельзя объяснить крах советской власти. Ведь к моменту прихода Горбачева в стране все было достаточно спокойно: жизненный уровень масс был невысоким, но стабильным; никакого серьезного возмущения, протеста, признаков бунта не было и в помине, диссиденты были разгромлены или изгнаны; загнивание экономики еще не сказывалось непосредственно на состоянии общества. Был ли еще в истории пример того, как мощный авторитарный режим развалился "сам по себе" в течение нескольких лет, без восстания "снизу" и интервенции "извне"?

Но раз гибель пришла не снизу и не извне, значит катастрофа назрела внутри самого руководящего, привилегированного ядра общества, то есть пришла "сверху". Вот почему важно обратить внимание на социальную психологию советской элиты в последние десятилетия ее существования. Сам термин "элита" (то есть отбор лучших), конечно, можно употреблять по отношению к советской системе с большой натяжкой, но заменить его чем-то другим трудно: например, "номенклатура" может обозначать лишь партийно-административную и хозяйственную верхушку, но не включает в себя ученых, журналистов, писателей, преподавателей и т.д. а ведь именно эти категории общества были наиболее активны в период перестройки и составили ядро оппозиции режиму. Поэтому приходится оперировать более широким термином "элита".

ОБЩЕСТВО ПОТРЕБЛЕНИЯ И БЕЗВЕРИЯ Так уж получилось, что "общество потребления" стало формироваться в Советском Союзе буквально через несколько лет после смерти Сталина, при Хрущеве. Появились кооперативные квартиры, можно было записаться в очередь на автомобиль, в жизнь людей вошло телевидение. В 60-е годы люди уже вовсю покупали автомашины, мебель для кооперативных квартир, телевизоры, холодильники, пылесосы, магнитофоны и т.д. Это было, разумеется, неизбежным результатом процесса экономического развития; интересно, как отнесся бы к такому потребительскому буму Сталин"Его китайский коллега Мао Цзэдун однажды сказал: "Социализм надо строить, пока народ еще нищий". Он был прав - при условии, что социализм вообще есть нечто, что можно построить. Уже в 60-е годы - как раз тогда, когда была принята программа КПСС, провозгласившая, что "нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме", - стало ясно, что даже и социализмом никаким в стране не пахнет, не говоря о коммунизме: настолько разительным был контраст между эгалитаристскими антисобственническими утопиями адептов социалистического учения и стремительно "прибарахлявшимся" (употребляя распространенное тогда слово) советским обществом.

При Сталине все были действительно нищими, кроме номенклатурных работников и "выдающихся" писателей, артистов, спортсменов. Люди жили в коммунальных квартирах и практически не имели собственности. Этому примитивному нищенскому "базису" соответствовала и идейная "надстройка";

МИРСКИИ Георгий Ильич, доктор исторических наук, главный научный сотрудник ИМЭМО РАН.

система держалась на страхе и энтузиазме. И то и другое исчезло после смерти Сталина в 1953 г. и посмертного разоблачения его злодеяний Хрущевым в 1956 г. Образовался идеологический вакуум: мало кто уже всерьез верил в грядущую победу социализма в мировом масштабе, а затем, по мере того как в соответствии с ростом экономики стали расширяться внешнеэкономические связи и десятки тысяч людей стали ездить за границу - вообще исчезла вера в то, что капитализм "загнивает" и находится в упадке. Во что же было верить" В обществе происходил двойной процесс - обуржуазивания и деидеологизации. Вырастало весьма аполитичное, если не сказать циничное, поколение, знавшее, что придется всю жизнь жить при этой бездарной и бестолковой системе и что поэтому надо находить свою нишу и устраиваться как можно удобнее, не забывая при этом умения в любой момент отбарабанить без запинки основные догмы марксистско-ленинского учения.

Будучи с конца 60-х годов профессором престижнейшего МГИМО, я с изумлением наблюдал, как отпрыски "больших шишек", советских вельмож, откровенно тянулись ко всему американскому, начиная от "шмоток" и кончая рок-музыкой, слэнгом, манерой поведения; как они запросто рассказывали антисоветские анекдоты и слушали песни Галича и Высоцкого.

Дальше - больше. Страна менялась. Уже в начале 50-х годов городское население превысило сельское; если в 1939 г. на тысячу рабочих приходилось лишь 87 человек с образованием выше начального, то в 1987 г. - уже 861 человек. К этому же времени более чем в десять раз (!) увеличился процент людей с законченным высшим образованием. Параллельно этому росла и прослойка людей, обладавших комфортабельными квартирами, дачами, автомашинами, стереосистемами, видеомагнитофонами, ездивших за границу или слушавших иностранные "голоса" и т.д. Все это вместе взятое приводило к тому, что все большее число людей становилось абсолютно невосприимчивыми к официальной пропаганде и догмам, вдалбливавшимся им в головы в процессе образования; на это смотрели просто как на правила игры. Теорию никто не принимал всерьез, а практика все более отчетливо демонстрировала несостоятельность системы. Престиж руководства давно испарился: кто мог испытывать уважение к "позднему" Хрущеву и тем более к "позднему" Брежневу? Никакого стержня в обществе не осталось - ни веры, ни страха перед террором. И если бы что-нибудь новое, динамичное, способное вдохнуть жизнь в удушливую, застоявшуюся атмосферу лицемерия и двоемыслия, могло бы появиться - оно было бы встречено обществом, созревшим для перемен, с распростертыми объятиями.

Именно это и произошло, когда появился Горбачев и началась "перестройка". ПЕРЕМЕНЫ В ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ ЭЛИТЕ

Номенклатурные работники, занятые в партийном, административном и хозяйственном аппаратах, были заняты рутинными делами и могли позволить себе вообще не думать об идеологии. Но существовала огромная армия идеологических работников, начиная с сотрудников отделов или секторов идеологии в партийных организациях всех уровней (от ЦК до парткома учреждения и предприятия), включая преподавателей общественных наук, журналистов, лекторов и т.д. Поскольку профессиональная обязанность всех этих людей как раз и состояла в том, чтобы не дать угаснуть факелу коммунистических идей, перемены в данной сфере были весьма показательны Тезис о мировой революции практически был предан забвению еще при Сталине, а в 50-х годах утвердились концепции мирного сосуществования двух мировых систем и их соревнования. Эвентуальная победа социализма в мировом масштабе не подвергалась сомнению, но, поскольку неизбежность мировой войны была отвергнута при Хрущеве, центр тяжести был перенесен на экономическое соревнование в соответствии с ленинским положением о том, что решающую роль будет играть более высокая производительность труда.

Однако уже в 70-х годах стало очевидно, что о превосходстве социалистической системы в этой области нечего и думать; главный козырь всей аргументации был выбит. Оставалась "чистая идеология", то есть преимущества социализма в общественном, этическом, моральном плане, идея воспитания "нового человека", преданного идеалу и приверженного уравнительно-коллективистским антисобственническим идеям.

Но реальная жизнь показывала, что советское общество эволюционирует в прямо противоположном направлении. Че Гевара однажды заявил: "Кардинальная цель марксизма состоит в том, чтобы элиминировать частный интерес как психологическую мотивацию". Ничего похожего не происходило: общество потребления, полностью сформировавшееся в Советском Союзе в 60-х годах, было фактически буржуазным по своей глубинной сути и даже более индивидуалистическим, чем на Западе, где в принципе действовали такие ограничители, как уважение к закону и порядку, гражданский долг, чувство ответственности, христианская мораль, то есть то, что полностью отсутствовало в советском обществе. Сугубый индивидуализм, "приватизация" жизни, атомизация общества были заметны уже в период брежневско-го "застоя"; распространение теневой экономики, развитие "блата" и коррупции, умение устраиваться по принципу "хочешь жить - умей вертеться" и т.д. - все это было отдаленным предвестником жизненной практики и морали тех "новых русских", которые вроде бы неожиданно появились в 90-х годах. Ничего неожиданного на самом деле не было: в соответствии с марксистским учением, новые производственные отношения зародились в недрах старой формации. Буржуазность развивалась незаметно, замаскированная вездесущей официальной социалистической фразеологией, это была буржуазность особого рода, искаженная и деформированная всей той атмосферой лжи и двуличия, в которой она развивалась. Буржуазность с криминальным уклоном - с самого начала, поскольку она набирала силы нелегально, подпольно.

Эта тенденция перерождения общества - во всяком случае значительной его части - не могла открыто проявлять себя, развиваться "под колпаком" жесткой авторитарной власти. Эрозия советской системы, ее разложение и перерождение не были заметны, пока общество еще было скреплено обручем партийного руководства. Как только Горбачев, исходя из собственных тактических соображений, снял этот обруч - все развалилось: не только экономика, которая только и могла держаться на силе партийного руководства, но и вся система общественных отношений, по сути дела искусственно поддерживавшаяся конструкция, маскировавшая изменившуюся природу общества. Исчезли сдерживающие скрепы - и сразу на поверхность вышли те самые новые "хозяева жизни", которые наложили безобразный отпечаток на все последующие десятилетия вплоть до наших дней; те полукриминальные или прямо криминальные социальные категории, которые исподволь формировались, крепли, набирались опыта и обзаводились связями еще при "старом режиме".

Но при этом остается главный вопрос: как же все-таки правящая элита могла допустить такой поворот событий" Сошла с ума? Бросилась, подобно киту, сама умирать на берег? Или, наоборот, совершила грандиозный, беспрецедентный исторический маневр, избавившись от марксистского балласта?

Даже если исходить из того, что общество в целом созрело для перемен как в материальном, так и в духовном плане, эти перемены не могли бы произойти, если бы не изменилась правящая элита, в первую очередь ее идеологический компонент, включая тех людей, которые оказывали влияние на Горбачева, когда он начал свою "перестройку".

Разумеется, Горбачев был далек от мысли размонтировать советскую систему - напротив, он намеревался укрепить и оздоровить ее. В какой-то момент он осознал, что чисто экономических мер для этого будет недостаточно. Столкнувшись с сопротивлением аппарата, с глухим противодействием и скрытым саботажем, Горбачев неминуемо должен был прийти к решению ослабить и дискредитировать верхушку собственной партии, чтобы на популистский манер установить прямую связь с народом. Сделать это можно было, разоблачив прошлые грехи партийного аппарата, его ответственность за то, что творилось при Сталине. Вот здесь-то ему на помощь и пришли те люди новой формации (хотя и не молодые по возрасту, как, например, Черняев, Яковлев, Бовин, Заславская и др.), которые видели в демократизации, а соответственно и в десталинизации путь к обновлению системы. Ни они, ни Горбачев еще не понимали, что десталинизация неминуемо приведет и к деленинизации, к делегитимизации всей системы власти КПСС, что разрешив людям читать "Дети Арбата" или смотреть фильм "Покаяние", они вколачивают гвозди в гроб режима.

Не перестройка сама по себе, а именно гласность погубила советскую власть, защитники которой сами, своими неуклюжими действиями или своей слабостью и нерешительностью ускорили падение системы. В 1988 г. они инспирировали письмо Нины Андреевой, которое не могло не вызвать ответных шагов со стороны Горбачева и Яковлева: разоблачительная, антисталинская линия в средствах массовой информации сразу резко усилилась. В 1991 г. они же организовали бездарный и злополучный "августовский путч", тем самым открыв Ельцину прямой путь к ликвидации сначала КПСС, а затем и Советского Союза.

Ясно, что ни Горбачев с Яковлевым, ни Ельцин, ни тем более внезапно вброшенные ходом истории в центр событий Сахаров, Попов, Собчак, Афанасьев и др. не могли бы сами по себе подорвать доверие народа к режиму, если бы, во-первых, само общество уже не созрело для этого, как отмечалось выше, и во-вторых, если бы не было мощной и все возраставшей поддержки курса демократических реформ со стороны значительной (и наиболее активной, политически динамичной) части идеологической элиты. Достаточно перечитать газеты того периода, чтобы увидеть, как неуклонно и стремительно вздымались волны критики, как с каждым днем подвергались разоблачению все новые и новые ошибки и преступления власти, причем всех периодов, начиная уже с Ленина, так что в конце концов люди не могли не начать спрашивать: а можно ли вообще доверять партии, которая "наломала столько дров", имеет ли она право продолжать руководить страной"

Откуда же взялись эти десятки и сотни авторов и редакторов, стараниями которых разрушался, превращаясь в грязную и кровавую пыль, величественный, гранитно-непоколебимый образ социализма? Они не с неба свалились, а сошли со скамей советских университетов. Изменилось, неузнаваемо изменилось со времен Сталина общество - изменилась, раскололась и его идеологическая элита.

ДЛЯ ОДНИХ - КАТАСТРОФА, ДЛЯ ДРУГИХ - НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

Разумеется, Горбачев и его команда, начиная свою "революцию сверху", не могли предвидеть, к чему приведет их попытка построить "социализм с человеческим лицом". Так всегда бывает в ходе революций. Еще Сен-Жюст сказал: "Сила вещей, по-видимому, привела нас к таким результатам, о которых мы и не думали". Сила вещей толкала процесс преобразований, принявший лавинообразный характер, уже не просто к демократизации системы, а к полному ее отторжению. Но ведь если бы советское общество не оказалось достаточно зрелым для того, чтобы осознать подлинное значение всех разоблачений, появившихся благодаря гласности, оно бы и не смогло воспринять мысль о том, что система как таковая уже безнадежна и неисправима: Ельцин не смог бы одержать верх. Мы все еще жили бы при советской власти.

Что же случилось" Как только восторжествовала гласность, семена, посеянные еще в предыдущие десятилетия, дали всходы. Подспудно назревавшая десоветизация общества (или его десоциализация, обуржуазивание), готовность интеллигенции и молодежи воспринять идеи свободы и демократии - все это вылилось в настоящий взрыв антисистемных настроений, как только было позволено критиковать советскую власть. Многие с облегчением увидели, что, наконец, настало время, о котором нельзя было и мечтать: можно открыто говорить все, что думаешь -впервые в жизни.

Инициированная Горбачевым перестройка обогнала и перехлестнула его. Подтвердились слова французского историка де Токвилля: "Самый опасный момент для плохого правительства наступает тогда, когда оно пытается исправиться".

Для "твердолобых" сторонников социализма все случившееся оказалось катастрофой, но им некого винить, кроме самих себя. Вспомним их запоздалую реакцию на несшую им гибель гласность, их неспособность противостоять Горбачеву, их малодушие и некомпетентность в августе 1991 г. панику, овладевшую ими после краха ГКЧП, когда они безропотно склонили голову перед Ельциным - и станет ясно, что эти люди не заслужили ничего, кроме постигшего их краха. Если уж даже у руководителей министерства внутренних дел и госбезопасности, не говоря о министре обороны, не нашлось решительности, беспощадности, большевистской свирепости для расправы с врагами системы - значит, сама эта система была воистину обречена.

Для тех, кто дорвался до свободы и демократии - а они тоже составляли часть интеллектуальной элиты общества, причем лучшую - после кратковременного периода эйфории наступили дни горького разочарования. Но эта болезненная тема уже достаточно освещена, чтобы на ней снова останавливаться.

Третья составная часть элиты просто пережила период потрясений и адаптировалась к новой жизни, частично войдя в правительственные и парламентские круги, частично найдя себе нишу в бизнесе. Два по видимости самых богатых бизнесмена, вышедших из рядов сотрудников академического института, где работает автор этих строк, - бывшие секретари институтской партийной организации.

Значит ли это, что советская элита "обменяла власть на собственность", как одно время утверждалось" Отнюдь нет. Во-первых, к власти многие из представителей этой элиты причастны и сегодня, особенно на периферии, где сплошь и рядом тон задает оставшаяся с советских времен местная привилегированная верхушка. Во-вторых, термин "обменяла" предполагает некую сознательность действий, о чем абсолютно не могло быть и речи в бурные, смутные, противоречивые годы перестройки. Все шло стихийно, люди действовали "с листа" и "на глазок"; при этом некоторые успели раньше других уловить дух времени и понять, на что надо ориентироваться. Поскольку же большинство представителей элиты отнюдь не было по-настоящему привержено идеалам социализма, перебежка из одного идейного лагеря в другой не приводила к трагедии душевного крушения.

Другое дело, что объективно большинство представителей элиты выиграло, избавившись от пут удушливой идеологии и от партийной дисциплины, а также получив возможность перевести часть государственной собственности в частную. Далеко не для всех, однако эта возможность реализовалась.

В целом можно констатировать, что к середине 80-х годов советская система уже подверглась достаточной эрозии и прогнила; она была готова пасть, хотя, возможно, будь у Андропова все в порядке со здоровьем, ее крах действительно мог бы произойти значительно позже. Главное же, однако, в том, что корни всего того, что произошло и продолжает происходить в наши дни, лежат в предшествующих десятилетиях и связаны с глубокими и необратимыми переменами внутри советского общества - переменами, которые не могли не отразиться на состоянии политической элиты, занимавшей ключевое положение в столь идеологизированном и державшемся на идеологии обществе, как наше. Без веры, без энтузиазма и без страха система такого рода не могла быть долговечной, и ее крушение началось 5 марта 1953 года.

Комментарии:

Добавить комментарий