ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО В СССР || Часть II

КРЕМЛЬ И "ДЕЛО ЕАК?

Н.К.Петрова

ХХ в. вошел в историю не только мировыми войнами, но и всплеском жестокости, проявлявшейся в самых разных формах и во многих государствах. Не миновала этой участи и наша страна. Террор и власть - эти два понятия оказались взаимосвязанными и взаимозависимыми.

Изучение историками трагической судьбы Еврейского антифашистского комитета (далее: ЕАК) тесным образом связано с проблемой репрессий.

Внимание к проблеме ЕАК имеет волнообразный характер. Впервые исследование об этом комитете появилось в США, где в 1982 г. вышла монография Шимона Редлиха "Пропаганда и национализм в России во время войны. Еврейский антифашистский комитет в СССР. 19411948 гг."1, которая в СССР сразу же попала в фонды специального хранения Государственной библиотеки имени В.И.Ленина.

Объясняется этого двумя причинами: первая - в СССР "не существовало? "еврейского вопроса", и вторая, основная, - закрытость темы о ЕАК, как репрессированной ранее организации. И это несмотря на то, что после дополнительной проверки в 1955 г. "дела ЕАК" был сделан вывод, что за осужденными нет состава преступления, но широкой информации о признании ошибок советского правосудия не было2.

Окончательная реабилитация состоялась 29 декабря 1988 г. на седьмом заседании Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х гг.

Заслушав информацию Верховного суда СССР о рассмотрении материалов, связанных с реабилитацией в судебном и партийном порядке лиц, проходивших по так называемому "делу ЕАК", Комиссия постановила принять к сведению информацию "об итогах рассмотрения данного дела и судебной реабилитации незаконно репрессированных лиц" и приняла "проект текста сообщения для печати с учетом замечаний членов Комиссии"3. От принятия решения, до его публикации прошел год.

Это можно считать исходным рубежом публикаций в нашей стране документов, публицистических статей и книг по некогда закрытой теме. В силу слабой освещенности истории "дела ЕАК", о его деятельности и судьбе его членов знали и знают не очень широко, а само упоминание о Еврейском антифашистском комитете долгие годы отсутствовало даже в солидных справочных изданиях, таких, как Большая советская энциклопедия, Советский энциклопедический словарь, Советская историческая энциклопедия. В персональных статьях этих же изданий об известных деятелях ЕАК нет упоминаний о том, что они были членами данного Комитета. Первое упоминание о ЕАК мы находим в Энциклопедии "Великая Отечественная война 1941-1945 гг."4 Бесспорно, что попытка вычеркнуть ЕАК из истории была предпринята по директивным указаниям руководящих инстанций.

В 1994 г. вышли книга А.М.Борщаговского "Обвиняется кровь", написанная в основном на обширном судебно-следственном материале по делу Еврейского антифашистского комитета и документальное исследование Г.В.Костырченко "В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие?5.

Коллективом ученых России и Израиля была подготовлена и в конце 1996 г. вышла в свет на русском языке работа "Еврейский антифашистский комитет в СССР. 1941-1948: Документированная история", основу которой составили недавно рассекреченные и ранее не публиковавшиеся документы из центральных архивов Российской Федерации6.

Автор данной статьи, работая над темой, изучал документы о ЕАК самостоятельно и может уточнить ряд важных позиций.

24 июня 1941 г. сразу же после начала Великой Отечественной войны, придавая огромную роль пропаганде, ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР своим постановлением создали Советское информационное бюро (далее: Совинформбюро), на которое было возложено руководство освещением международных событий и внутренней жизни Советского Союза в печати и по радио, организация контрпропаганды против фашистов, освещение военных действий на фронтах, составление и опубликование военных сводок по материалам командования7.

Начальником Совинформбюро был утвержден секретарь ЦК ВКП(б) А.С.Щербаков, а заместителем - зам. наркома Иностранных дел СССР С.А.Лозовский. 28 июня 1941 г. решением Секретариата ЦК ВКП(б) были утверждены для работы в Совинформбюро В.М.Дятловский,

П.И.Петухов, С.Н.Седунов, Г.С.Дятлов, В.С.Осьминин, Н.П.Сенюшкин, Г.А.Кобрин, В.П.Жуков, К. М. Цыганов8. В структуру Совинформбюро входило 11 отделов и пять антифашистских комитетов (в том числе и ЕАК)9.

Занимаясь идеологической и пропагандистской работой, антифашистские комитеты опирались на самые широкие слои представителей разных национальностей. Основной задачей комитетов было сплочение всех миролюбивых сил для борьбы против немецко-фашистских захватчиков, проведение организационно-политической работы по укреплению связей с родственными организациями по всему миру, снабжение статьями и материалами соответствующей печати во многих странах для распространения правды о героизме советского народа на фронте и в тылу10.

Созданию антифашистских комитетов в СССР предшествовали митинги советской общественности. 24 августа 1941 г. в Москве состоялся радиомитинг представителей еврейского народа11. Если после каждого митинга следовало, как правило, создание антифашистских комитетов, то с окончательным оформлением ЕАК дело несколько затянулось. Отчасти это совпало с переездом в Куйбышев Совинформбюро, отчасти с тем, что властями прорабатывался и другой вариант организации еврейской общественности.

В этот период шло активное обсуждение проблем, связанных с антифашистской пропагандой за рубежом. Комиссия, созданная на совещании у Лозовского по вопросу об организации в США советской антифашистской пропаганды, представила в конце сентября 1941 г. свои соображения. Они стали предметом пристального изучения Лозовским (на чье имя поступили), а далее (с карандашом в руках, о чем свидетельствуют пометки на экземпляре) их рассмотрел секретарь ЦК А. С.Щербаков. Исходя из того, что "наша отечественная война с фашизмом подняла в Америке волну массового движения солидарности с Советским Союзом и открыла для нашей пропаганды такие возможности, которых раньше никогда не было... мы должны этим воспользоваться"12. В результате обсуждения этой проблемы предлагался конкретный план действий. Указывалось на необходимость "в создавшихся условиях... действовать как на войне -быстро и решительно. И наступать надо на широком фронте. Что можно и нужно сделать"13.

Авторитетная комиссия, в которую входили известные деятели культуры А.Афиногенов, Евгений Петров, А. Александров, М.Большинцов, Ф.Эрмлер, Мих, Ромм, С.Эйзенштейн и Ал. Каплер, предложила помогать обществам дружбы с СССР, комитетам помощи СССР, обществам Красного Креста пропагандистскими материалами, устраивать митинги, "вступать в тесную связь с представителями американской общественности, создать дружественные отношения, исправить испорченные отношения с целым рядом выдающихся деятелей (Синклер, Хемингуэй, Дос-Пасос, Чаплин и др.); привлечь американскую интеллигенцию к активной деятельности в пользу СССР; продолжать и расширять удачно начатое дело проникновения советских писателей в американскую прессу"14.

При этом отмечалось, что все это возможно "только при том условии, что дело советской антифашистской пропаганды в Америке должно быть начато заново, немедленно и очень широко. Мы бы сказали, начато бесстрашно, на основе широких полномочий и доверия, без которых любая инициатива заглохнет"15 (подчеркнуто авторами записки).

Тогда же, на совещании в Совинформбюро 2 октября 1941 г. выступил бывший посол в США К. А. Уманский и обратил внимание на то, что "самый большой отклик встретил там (в США. -Н.П.) еврейский митинг (проведенный в Москве. - Н.П.). Вся печать... даже враждебная нам... откликнулась на этот митинг... Создается еврейский комитет (в США. - Н.П.) под руководством наших друзей"16.

15 января 1942 г. Лозовский, как заместитель народного комиссара иностранных дел, обращается к секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову и информирует его, что "Литвинов из Вашингтона прислал нам следующий запрос: "Еврейские организации и отдельные лица часто обращаются к нам со ссылкой на существовавший якобы в Куйбышеве, ул. Венцена 37 Центральный Еврейский комитет"". Посол просил сообщить - есть ли такая организация и каковы ее функции.

Я (писал Лозовский. - Н.П.) предлагаю ответить Литвинову следующее: "В результате антифашистского еврейского митинга общественных деятелей в Москве возник антифашистский еврейский комитет под председательством народного артиста СССР Михоэлса. Помещается этот комитет, как и все другие антифашистские комитеты... в г. Куйбышеве... Функции комитета - вести пропаганду (статьи, брошюры, воззвания, выступления по радио и пр.) против фашизма вообще и гитлеровской Германии в особенности среди евреев Северной и Южной Америки.

Помощь этому комитету еврейские организации и отдельные лица могут оказывать путем сбора денег, покупки медикаментов, теплой одежды и прочее. Деньги, медикаменты и вещи должны направляться в распоряжение Красного Креста для всего населения, пострадавшего от зверств немецкой военщины в оккупированных советских районах.

Ваше согласие с текстом и имеющиеся поправки сообщите по телефону"17.

Об отсутствии поправок свидетельствует резолюция в левом углу послания "Сообщено согласие".

С этого момента, т.е. с января 1942 г. можно и вести отсчет существования ЕАК, о создании которого объявили за границу. Начало же его деятельности относится к февралю-апрелю 1942 г.18

Первые четыре месяца после радиомитинга ушли на организацию связей как внутри страны, так и за рубежом. Шло собирание сил, привлечение к работе Комитета еврейских работников культуры, в первую очередь, еврейских писателей.

В состав Комитета вошли 63 известных деятеля науки и искусства страны, такие как Д.Ойстрах, А.Крейн, С.Маршак, А.Таиров, Ф.Эрмлер и др. Президиум был избран только в апреле 1944 г. и включал 19 человек19.

Председателем ЕАК стал народный артист СССР С.М.Михоэлс, ответственным секретарем -Ш.Эпштейн, а затем И.С.Фефер. Комитет имел свой печатный орган - газету "Эйникайт" ("Eдинение"), которая начала издаваться 7 июня 1942 г.

ЕАК входил в общую структуру Советского информационного бюро. Поэтому было вполне естественно, что планы работы ЕАК составлялись Комитетом, но затем поступали "наверх", где одобрялись и корректировались. При этом руководством Совинформбюро, в частности С. А. Лозовским, напоминалось, что "каждый отдел (или комитет) должен считать, что он является

20

частицей целого, а не пупом земли и тогда мы получим то, что нужно" .

ЕАК и его деятельность были в поле зрения не только тех служб, которые в силу своих прямых служебных обязанностей гласно или негласно вели наблюдение за работниками идеологических учреждений, о чем свидетельствуют архивные документы. Интересно и то, что эта миссия, частично, лежала и на членах отдела печати Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (далее: ИККИ).

В докладной записке в ЦК ВКП(б) под грифом "секретно" от 7 апреля 1943 г. заведующий отделом печати ИККИ Фридрих, сделав обзор материалов Второго пленума ЕАК, отмечает, что на "этом пленуме был допущен ряд грубых политических ошибок в отношении еврейских вопросов за границей и связи между этими вопросами и Отечественной войной Советского Союза"21.

К тому же, отмечается в записке, "дискуссия на пленуме отличалась недопустимым зазнайством и кичливостью в отношении роли советских евреев в Отечественной войне. Участники Пленума, очевидно, проглядели тот факт, что они присвоили себе право выступать от имени всего советского еврейства, а также от имени советской организации, и что такая роль связана с ответственностью"22.

Думается, что отдел печати ИККИ, занимаясь анализом материалов Второго пленума ЕАК, выполнял не свои прямые обязанности, а поручение, полученное от руководства. Характерно, что со временем, когда начался сбор материала против Совинформбюро и ЕАК, многие формулировки этой докладной записки вошли в обвинительные материалы против членов ЕАК.

Закономерен вопрос: если упреки в адрес ЕАК справедливы, то почему тогда, в годы войны, никакие меры не были приняты? И в адрес кого именно адресовались эти упреки" Ведь был установленный порядок подготовки и проведения всех митингов, в том числе и того, который критиковался в записке ИККИ: каждый оратор писал свою речь, потом тексты их просматривались, переводились, проверялись С. Лозовским и Г.Александровым и шли на утверждение начальнику Совинформбюро секретарю ЦК Щербакову23.

Что касается всевластия Лозовского, которого в ходе подготовки "Дела ЕАК" считали чуть ли не главным духовным руководителем всей националистической деятельности этого Комитета, то показательно его выступление на закрытом судебном заседании 28 мая 1952 г. Лозовский просил суд вникнуть в суть дела, а именно: "У меня было два шефа, по линии Наркоминдела В.М.Молотов, по линии Совинформбюро - А.С.Щербаков, а то, что здесь написано и изображается, так как будто бы я все делал самовольно, то это область если не

24

политического вдохновения, то во всяком случае, политической клеветы" .

Второй пленум ЕАК, так же как и все другие мероприятия готовился по согласованию с ЦК

ВКП(б).

На бланке ЕАК от 30 декабря 1942 г. секретарю ЦК Щербакову поступило письмо от ответственного секретаря Комитета Ш. Эпштейна, в котором высказывался ряд соображений о целесообразности созыва этого пленума не в Куйбышеве, а в Москве, так как "голос Еврейского Антифашистского Комитета из столицы Советского Союза в данный момент имел бы особенно сильный резонанс", во-вторых, в Москве находилась "значительная часть еврейской советской общественности, которая и за рубежом расценивается как ведущий слой советских евреев". Заканчивалось послание словами: "Надеюсь, что Вы примете во внимание вышеизложенное и разрешите созвать 2-й пленум Еврейского Антифашистского комитета в Москве в конце января или в начале февраля 1943 г."25.

Ознакомившись с этим письмом, А.С.Щербаков запросил Александрова: "Ваше мнение"" Мнения совпали, поэтому вопрос о созыве в Москве пленума ЕАК был "решен положительно, о чем тов. Александров лично докладывал тов. Щербакову. Результаты письма сообщены т. Лозовскому", - читаем мы в справке от 19 января 1943 г. составленной помощником начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) М.Яковлевым на письмо, поступившее от ЕАК26.

Уточнив сроки и место проведения, в повестку работы пленума были внесены существенные изменения: "По согласованию с т. Щербаковым" из трех вопросов, намеченных комитетом, был оставлен один: "Отчет Комитета и задачи его работы на ближайший период"27.

Изучение архивных документов позволяет увидеть не только дела ЕАКа, но и почувствовать сложность работы его Президиума, констатировать негативное отношение к Комитету, вышестоящих лиц, желание сузить сферу его работы.

ЕАК делал попытки бороться за объективное освещение героизма еврейского народа в борьбе с фашизмом. Толчком этому послужила публикация в журнале "Большевик" - 2 за 1943 г. в которой приводились данные по национальностям, о военнослужащих, награжденных орденами и медалями. Указывалось - сколько было награждено русских, украинцев и т.д. В конце абзаца читаем: "Среди награжденных имеются... якуты, евреи, бойцы всех других национальностей СССР". Число награжденных евреев не указывалось. К этому времени, на 5 октября 1942 г. среди награжденных бойцов и командиров было 5163 еврея28. На бланке ЕАК ушло письмо на имя Щербакова А. С. с протестом против этой публикации и, судя по пометкам адресата, оно было тщательно изучено.

2 апреля 1943 г. Председатель ЕАК Михоэлс в письме секретарю ЦК ВКП(б) А.С.Щербакову отмечал, что в советской печати были опубликованы "последние официальные данные о награждении бойцов и командиров Красной Армии различных национальностей, в том числе и евреев...". На 1 июня 1943 г. было награждено орденами и медалями СССР 305646 русских бойцов и офицеров, 71484 украинца, 11908 евреев, 11340 белорусов, 7476 татар и др.29

Вопрос об освещении героизма евреев не был вопросом уязвленного самолюбия. Умолчание об этом (и это хорошо понимали члены ЕАК) способствовало проявлению антисемитизма в тылу. В апреле 1943 г. в письме писателя Степанова А.Н. (автора книги "Порт-Артур"), из Фрунзе в адрес газеты "Красная звезда" обращалось внимание, на случаи, когда демобилизованные из армии раненные являются распространителями антисемитизма. "Они открыто говорят, что евреи уклоняются от войны, сидят по тылам... и ведут погромную агитацию. Было бы очень неплохо поместить в газете несколько статей о евреях-Героях Советского Союза, боевых командирах, генералах. Это внесло бы освежающую струю во

30

многие головы... "

О необходимости таких публикаций неоднократно шла речь на заседаниях ЕАК, на его Пленумах. Но как только готовился материал для печати, делалось замечание: Почему так много пишут о евреях! При этом не учитывалось, что конкретные факты сильнее любой беспредметной агитации.

Важное место в деятельности ЕАК занимали вопросы внешнеполитического характера. В сложных условиях первого года войны, 2 октября 1941 г. на совещании в Совинформбюро при обсуждении вопросов конкретной пропаганды бывший посол в США К.А.Уманский обратил внимание на то, что наиболее эффективным способом воздействия на общественное мнение являются "живые люди, посылка живых людей в Америку. Этот вопрос, очевидно, будет стоять в руководящих инстанциях"31.

Можно предположить, что это мнение было принято во внимание, когда, в 1943 г. по приглашению двух влиятельных организаций - Комитета еврейских писателей, художников, ученых и Еврейского совета при обществе помощи России в войне, в США побывали как представители ЕАК С.Михоэлс и поэт И.Фефер32. Они выступили в 15 крупных городах Америки, рассказывая о злодеяниях фашистов. Эти сведения впервые попали на страницы "Нью-йорк Таймс"33. Михоэлс и Фефер несли информацию в Мексику, Канаду,

Великобританию о войне, о героизме советского народа. Они и подумать не могли, чем обернется для них, и для всего Комитета эта поездка. Их обвинят позже в связях с

34

международным сионизмом, заклеймят как англо-американских шпионов .

Обвинения Михоэлса и Фефера в шпионаже были абсурдны. Однако, критика ЦК ВКП(б) в адрес ЕАК, в частности, в том, что руководство Комитета переоценивало результаты своей деятельности, во многом была обоснованной. Это подтверждается тем, как руководство ЕАК в лице И.Фефера оценивало поездку Михоэлса и Фефера в США и в другие страны в 1943 г. В отчете о деятельности ЕАК, представленном в ЦК по запросу Отдела внешней политики, утверждалось, что "Михоэлсу и Феферу удалось объединить все слои еврейского населения", а сама поездка "расценивалась зарубежной печатью как поворотный пункт в деле сплочения еврейских масс на борьбу с фашизмом"35.

Во-первых, никому и никогда не удавалось "объединить все слои еврейского населения". В годы войны среди евреев США, Англии и других стран сохранялся достаточно глубокий раскол по политическим и идеологическим проблемам. Во-вторых, "поворотный пункт" в деле сплочения еврейских масс если и наступил, то не в результате воздействия на их позицию поездки, а как следствие активизации деятельности многочисленных еврейских общественных организаций, чему, действительно, способствовала поездка Михоэлса и Фефера и их многочисленные выступления в ряде стран Северной и Южной Америки. Перелом в настроениях еврейской общественности в США был вызван в первую очередь успехами Красной Армии на советско-германском фронте.

Обвинение всех, кто проходил по "делу ЕАК", в сокрытии своих контактов с иностранцами было одним из несостоятельных выводов в ходе следствия. Достаточно просмотреть документы Комитета, докладные записки или так называемые справки, которые содержат отчет о контактах с иностранцами, посещавшими Москву. Все эти бумаги шли под грифом "секретно" и содержали не только информацию, но и личные предложения авторов записок. Так, в бумаге, адресованной Сталину (копия ее пошла Жданову) от 31 июля 1946 г. Лозовский сообщал о приеме бывшего военного атташе царского правительства в Японии - генерала Яхонтова и при этом подчеркивал, что "его можно и нужно использовать для борьбы против антисоветской, клеветнической кампании США, но разрешать ему поездку в Биробиджан - не нужно, так как после этого нам придется разрешить целой ораве английских и американских корреспондентов поехать на наш Дальний Восток"36.

Форма отчетности была строго установленной: начальник Совинформбюро писал Сталину и секретарю ЦК - куратору пропаганды, ответственные секретари - Лозовскому, секретарю ЦК и, очевидно, в соответствующие органы безопасности. В общественных и творческих организациях существовали должности, например, ответственного секретаря, связанные с организационно-управленческими функциями. Лица, занимавшие эти должности, являлись "негласной номенклатурой" МГБ. Среди них были Ш. Эпштейн, И.Фефер, его заместитель Г.Хейфец, вошедший в ЕАК в июле 1947 г. Секретным сотрудником МГБ с 1938 г. был И.С.Юзефович, осведомителями - члены ЕАК супруги И.Ватенберг и Ч.Ватенберг-Островская, завербованные в 1934 г.37

Разве можно обвинять их в этой "работе" по совместительству? Сама система власти толкала их на это, не давая права выбора и не гарантируя неприкосновенность личности. Наоборот, после "использования" информации таких людей нередко находили возможность убрать с глаз долой, как нежелательных свидетелей. Так случилось и с теми, о ком говорилось выше.

Контроль за пропагандой в годы войны был всегда в поле зрения ЦК ВКП(б). Выступая на заседании Совинформбюро в июле 1943 г. А.С.Щербаков неоднократно делал акцент на необходимости "строже подходить к авторам", считая, что "тогда люди станут работать по-другому, станут ответственно работать". Он также поставил вопрос о том, что "нужно расширить круг авторов за счет русских людей, за счет украинцев, белорусов", так как "каждый из этих народов... располагает высокограмотной интеллигенцией". Называя ряд национальностей, представителей которые необходимо использовать в работе по пропаганде, шеф пропагандистской работы делал акцент на привлечении (после русских), украинцев и белорусов, т.к. "люди эти могут работать"38.

В этой трогательной "заботе" о кадрах и о качестве работы пропагандистских служб в годы войны, просматривается начало осуществления курса на национальную чистку не только в "учреждениях искусства", но и во всей идеологической сфере. Кадровые перемены на антисемитской почве захватили целый ряд учреждений культуры, творческие коллективы, редакции газет и т.д.

На рост антисемитизма в стране обращалось внимание в письмах в ЦК ВКП(б). Член ВКП(б) с 1919 г. Я.Гринберг в письме от 13 мая 1943 г. "дорогому вождю и учителю И.В.Сталину", отражая настроения еврейской интеллигенции, спрашивал: "Чем можно объяснить, что в нашей советской стране в столь суровое время мутная волна отвратительного антисемитизма возродилась и проникла в отдельные советские аппараты и даже партийные организации" Что это? Преступная халатность не в меру ретивых людей невольно содействующих фашистской агентуре или что-либо иное"".

Полагая, что возникновение вновь со времен "Союза русского народа? "еврейского вопроса" - "это уже не случайность" и "что в руководящих партийных органах многое известно" . Я. Гринберг обращал внимание на то, что "разжигание низменных страстей вызывает категорический протест". Письмо оканчивалось словами надежды на то, что "Ваше (т. е. Сталина. - Н. П. ) личное вмешательство может коренным образом изменить положение вещей, в связи с чем я и решил обратиться к Вам непосредственно?40.

Надо полагать, что письмо не дошло до адресата. На нем есть ряд пометок, которые позволяют проследить его путь по инстанциям. А.Н.Поскребышев, секретарь Сталина, отправил его Щербакову, тот - А.А.Андрееву, далее в Управление пропаганды и агитации ЦК, где под руководством партийного философа Г.Ф.Александрова летом 1942 г. родилась Докладная записка "О подборе и выдвижении кадров в искусстве?41, поднявшая волну антисемитизма вначале в сфере культуры, среди творческой интеллигенции, а затем в других кругах общества.

Таким образом, партийная дисциплина сработала безупречно и сердечные слова Я.Гринберга: "Товарищи помощники И.В.Сталина. Убедительная к Вам просьба - оказать содействие в доставлении этого письма лично И.В.Сталину. В письме выражены чаяния большой группы художественной интеллигенции"42 - остались без внимания.

Известно, что не все поступавшие бумаги доходили до Сталина. Многие из них расписывались по инстанциям Поскребышевым. Но в любом случае существовала четкая система информации обо всем, что поступало. Судя по документам, отложившимся в Особом секторе Совинформбюро и недавно рассекреченным, есть группа материалов, с пометками "И.Сталин", "Иосиф", "Ст." или "И.В.Ст." Даже в самые напряженные периоды Великой Отечественной войны вопросы пропаганды и ее кадрового обеспечения были в поле зрения Сталина. И хотя эти документы не имеют стратегического характера, они позволяют сделать вывод, что Сталин придавал первостепенное значение вопросам агитации и пропаганды. В поле его зрения был и ЕАК43.

Начавшаяся после окончания войны "холодная война", резко усилила внимание ЦК партии к идеологическим проблемам. Выступая на совещании по вопросам пропаганды 18 апреля 1946 г. А. А. Жданов четко охарактеризовал круг действий Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), подчеркнув, что "мы... представляем интересы народа. Раз мы представляем интересы народа, то имеем право требовать... или критиковать за то, что они не делают". "Я считаю, -продолжал Жданов, - что мы не можем быть слабыми в этом отношении ибо мы представляем

сотни миллионов. Мы должны быть выразителями коллективного заказа и коллективных

44

требований и партии, и государства" .

Осознание всевластия и, можно сказать, вседозволенности, в словах "мы представляем интересы народа", одно из характерных выражений представителей высших партийных и государственных структур периода тоталитаризма.

ЕАК попал в поле пристального изучения в ходе подготовки вопроса о работе Совинформбюро уже в 1945 г. К заседанию Оргбюро ЦК ВКП(б) 1 сентября 1945 г. была подготовлена за подписью Г.Александрова записка Управления пропаганды и агитации "О работе Советского Информационного бюро" и отправлена на имя секретаря ЦК ВКП(б) Маленкова Г. М.45 В сентябре вопрос слушался, но никакого решения принято не было.

Спустя почти год была создана комиссия ЦК ВКП(б) по проверке работы Совинформбюро за послевоенный период в составе А.А.Кузнецова, Н.С.Патоличева и М.А.Суслова. К подготовке вопроса была привлечена группа руководящих работников ЦК партии, его управлений и отделов. К материалам Комиссии добавилась и стенограмма совещания с участием всех начальников отделов Совинформбюро и представителей антифашистских комитетов. Совещание работало с 28 июня по 8 июля 1946 г. а затем члены Комиссии обсудили результаты его работы46. Был резко поставлен вопрос о том, почему антифашистские комитеты входят в структуру Совинформбюро.

В результате работы была подготовлена докладная записка и в июле 1946 г. послана секретарям ЦК ВКП(б)47. На одном из экземпляров сопроводительного письма синим карандашом рукой Суслова поставлена дата "10 июля 1946 г." Отправлен этот экземпляр был И. В. Сталину, которого информировали, что "по Вашему поручению нами проведено обследование и изучение деятельности Советского Информбюро. Направляю Вам, в связи с этим, записку о работе Совинформбюро?48.

Основной критике подвергся начальник Совинформбюро Лозовский. В вину ему вменялось то, что он работает в нем не более одного-двух часов в день по совместительству со своей основной работой в МИДе, заместителей не имеет49, отделы "предоставлены сами себе и не получают должного политического и организационного руководства", а также "ни один из отделов ЦК ВКП(б) работой Совинформбюро не занимается", "аппарат Совинформбюро не связан с работой отделов Министерства Иностранных дел?50, хотя Лозовский был зам. министра иностранных дел. Резкое замечание было и о составе работников аппарата, которые, по мнению Комиссии "по своей подготовке, по политическим и деловым качествам не способны справиться с задачами, возложенными на Совинформбюро?51.

Заметим при этом, что во-первых, замечания по конкретным лицам касались в основном тех, кто проходил по "делу ЕАК", во-вторых, все руководящее звено этой организации назначалось после согласования с номенклатурными лицами ЦК. Но к этому времени тех, кто это знал, уже не было на своих постах. 10 мая 1945 г. внезапно умер секретарь ЦК ВКП(б), начальник Совинформбюро А.С.Щербаков, попал в немилость и был на грани смещения начальник Управления пропаганды и агитации Г.Александров.

Раздражение комиссии ЦК вызвали такие показатели как образование, партийность и национальность основных сотрудников. В докладной записке была представлена табл.52

Таблица
Наимено- Всего по образованию по партийности по национальности
вание должности высш. средн. член, канд. в чл. ВКП(б) б/п др.

ком. парти и русс к. евре и другие
зав.
отделами и их зам-ли 30 23 7 28 2 - 17 12 1
редакторы 68 57 11 45 23 - 37 27 4
переводчики разъездные 43 24 19 5 33 5 2 27 14
фотокорр-ты 13 7 6 7 6 - 5 8 -
Всего 154 111 43 85 64 5 61 74 19
На основании материалов табл. делался вывод, что "в условиях, когда на лицо резкое усиление антисоветской пропаганды со стороны империалистической реакции США, Англии и других государств... имеющееся в настоящее время руководство Совинформбюро, его аппарат, авторские кадры... не обеспечивают необходимого проведения советской пропаганды за границей" и комиссия считает "необходимым резко усилить эту работу", а "Совинформбюро следует коренным образом перестроить, укрепить его кадрами, расширив пути проникновения советских материалов за границу?53.

Думается, что предложение Комиссии "резко усилить эту работу", стало рекомендацией к действию по активному изучению деятельности ЕАК.

Уже с 1 августа 1946 г. из состава Совинформбюро был выведен Еврейский антифашистский комитет и официально переподчинен Совету Министров СССР, а практически Отделу внешней политики ЦК ВКП(б)54. Одновременно с этим, началась проверка деятельности Комитета. Уже в 1946 г. первая специальная Комиссия ЦК, состоявшая из пяти человек - Н.Л.Норовкова, А.К.Тюрина, В.Ермолаева, И.Н.Калинина, в сентябре представила Суслову справку, написанную не только на основе отчетов Комитета, но и его текущей документации55.

Отметив крайне сжато, что существование и деятельность Комитета в годы Великой Отечественной войны "сыграли положительную роль в деле мобилизации евреев на борьбу с фашизмом и профашистскими элементами", Комиссия сделала вывод, что "в послевоенный период АЕК (так названо в документе, вместо общепринятого ЕАК. - Н.П.) не только оказался неспособным сделать правильные выводы из изменившейся внешнеполитической обстановки и соответственно организовать свою деятельность, но в значительной степени попал под влияние националистических настроений, постепенно превращается в своеобразный орган по делам евреев"56.

Вывод Комиссии был подготовлен всей запиской и подходом к изучению вопроса в процессе изучения материалов. Отсюда и ее решение - считать "возможным предложить АЕК распустить, а функции по пропаганде за границей возложить на Совинформбюро.

Газету "Единение", как орган АЕК, не оправдывающий свое назначение, закрыть. Вопрос о необходимости существования еврейской газеты для еврейского населения передать на рассмотрение отдела печати Управления пропаганды?57.

На втором экземпляре этой справки, переданной комиссией М.А.Суслову, стоит пометка: "секретно", сентябрь 1946 г.

Этого документа было достаточно, чтобы 23 сентября 1946 г. Суслов обратился к секретарю ЦК ВКП(б) А.А.Жданову "с просьбой включить в план работы Оргбюро на октябрь-декабрь следующие вопросы Отдела внешней политики:

1. Об Антифашистском Еврейском Комитете и Антифашистском Комитете Советских Ученых.

Проверка деятельности (этих комитетов. - Н.П.) уже проводится Отделом внешней политики; предварительные результаты проверки говорят о необходимости решить вопрос о целесообразности существования этих комитетов"58.

Комиссии было предложено продолжить работу по изучению документов ЕАК, а Жданов получил дополнительную информацию от Суслова от 25 сентября, что Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) в связи с решением ЦК ВКП(б) об отделении антифашистских комитетов от Совинформбюро наметил провести ряд реорганизаций внутри этих комитетов и усилить контроль за проверкой содержания материалов, отправляемых за границу.

В этой бумаге интересен последний 5-й пункт, в котором намечался с 1 января 1947 г. переход антифашистских комитетов ученых, молодежи и еврейского на самостоятельный бюджет, а до конца 1946 г. они должны были финансироваться по линии Совинформбюро, которое уже имело утвержденную смету на содержание каждого комитета59. При этом подчеркивалось, что "финансовые указания комитетам со стороны Совинформбюро будут иметь чисто финансово-бухгалтерский характер без предоставления каких-либо прав Совинформбюро в отношении антифашистских комитетов". Согласовав этот тезис с Министерством финансов СССР, Совинформбюро и антифашистскими комитетами, Суслов просил согласия на это решение у Жданова, одновременно он послал такое же письмо А.А.Кузнецову.

Как видим, все антифашистские комитеты попали под всестороннюю опеку отдела внешней политики ЦК ВКП(б). И делалось это не из желания помочь улучшить работу, а из стремления найти такие аргументы против нежелательных комитетов, среди которых был и Еврейский антифашистский комитет, чтобы эти комитеты были закрыты.

В то же время внешне ничто не мешало работе ЕАК: издается газета, идет (под контролем спецслужб) переписка с зарубежными организациями, отсылаются материалы за границу и т.д.

12 октября 1946 г. Министерство госбезопасности СССР направило в ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР записку "О националистических проявлениях некоторых работников Еврейского антифашистского комитета?60. Отделом внешней политики ЦК ВКП(б) тогда же была организована очередная проверка деятельности ЕАК. В записке об итогах этой проверки, адресованной в ЦК ВКП(б), говорилось о том, что члены ЕАК, рассказывая в буржуазных изданиях о жизни советских евреев, преувеличивают их вклад в достижения СССР, что следует расценить как проявление национализма. Подчеркивалось, что Комитет явочным порядком развертывает свою деятельность внутри страны, присваивает себе функции главного уполномоченного по делам еврейского населения и посредника между этим населением и партийно-советскими органами. Затем делался вывод о том, что деятельность Комитета вышла за пределы его компетенции, приобрела несвойственные ему функции и поэтому является политически вредной и нетерпимой. В связи с этим было внесено предложение о ликвидации ЕАК. Эта же "Записка" была направлена М.А.Сусловым, В.М.Молотову, Л.П.Берия, Г.М.Маленкову, А.И.Микояну, Н.А.Вознесенскому, А.А.Андрееву, К.Е.Ворошилову, Л.М.Кагановичу, А.Н.Булганину, Н.И.Швернику, А.Н.Косыгину, а также А.А.Жданову, А.А.Кузнецову, Н.С.Патоличеву, Г.М.Попову. Записка аналогичного содержания была направлена Сусловым 26 ноября 1946 г. И.В.Сталину61.

Решение о ликвидации ЕАК тогда принято не было. Продолжилось собирание и "изучение" материалов, связанных с деятельностью Комитета, при этом акцент на националистические настроения после окончания войны был основным.

В докладных записках А.А.Жданову в 1947 г. отмечается, что хотя ЕАК после проверки его работы "принимает некоторые меры к улучшению своей пропагандистской работы за рубежом... - однако он "не устранил националистических ошибок в пропаганде", "не дает отпора антисоветской кампании", не использовал свои связи "с целью получения от них полезной для советского государства научно-технической и политической информации"62.

Авторы докладных записок с методичным постоянством констатируют недостатки в работе ЕАК и "в целях конкретного улучшения работы... считают необходимым принять соответствующее постановление ЦК ВКП(б)?63. Интересно отметить, что вопрос этот ведет уже не один Отдел внешней политики ЦК. Записку Жданову от 19 июля 1947 г. подписали зам. зав. Отделом Внешней политики Л.Баранов и зам. нач. Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) В.Григорьян.

Сравнивая документы, отложившиеся в фондах РЦХИДНИ, видишь, какую хитрую "игру" вели ответственные работники ЦК, готовя "дело ЕАК", чтобы в глазах мировой общественности, и в первую очередь, своей собственной советской общественности представить дело, как сплетение сионистских интриг, разоблаченное теми, кто постоянно болеет за интересы Отечества.

То направление в работе ЕАК, которое в годы Великой Отечественной войны неоднократно отмечалось как положительное, стало одним из обвинений в ходе подготовки материалов как к заседанию Политбюро, так и в ходе следствия по "делу ЕАК". Помимо общей информации, которая шла тогда через отделы Совинформбюро, антифашистские комитеты, в том числе и ЕАК, посылали свою специфическую информацию. Но "хотя темы материалов большей частью специфически еврейские, они, однако, были поданы не оторвано от общих событий в стране, а отражали ярким светом эти события" - такое было мнение Комитета64. По данным же комиссии ЦК, 60% статей, отправленных в зарубежные страны, относилось "к специфической еврейской тематике?65.

В "Записке? Суслова Сталину это обвинение ЕАК выдвигается на первый план: "Основной порок в деятельности Еврейского антифашистского комитета в настоящее время (ноябрь 1946 г. - Н. П. ) состоит в том, что она приобретает все более националистический, сионистский характер и объективно способствует усилению еврейского реакционно-националистического движения за границей и подогреванию националистических, сионистских настроений, среди некоторой части еврейского населения в СССР?66.

Данное обвинение ЕАК было необоснованным. Ясно, конечно, что Еврейский антифашистский комитет и должен был главным образом освещать роль, участие евреев в борьбе с фашистской Германией. Однако, если бы при этом игнорировался вклад в борьбу, в Победу других советских народов, и в первую очередь русского народа, то такие материалы в условиях жесткого режима цензуры военного да и послевоенного времени, просто-напросто не были бы посланы за границу. Все антифашистские комитеты, в том числе и ЕАК, "с самого начала... были формально независимыми, а политически... подчинены" (партийному руководству. - Н. П. ) ни один комитет не мог послать за границу телеграмму без визы заместителя начальника Совинформбюро Лозовского, который в то время был одновременно и заместителем министра иностранных дел67.

Очевидно, М.А.Суслов и Г.Ф.Александров, как руководители соответствующих Отдела и Управления ЦК ВКП(б), знали о содержании записки, присланной в ЦК Министерством госбезопасности СССР осенью 1946 г. Оба они 7 января 1947 г. подписали записку на имя В. М.Молотова и А. А.Кузнецова, в которой в очередной раз ставили вопрос о необходимости ликвидации ЕАК. ЕАК обвинялся в том, что "с окончанием войны деятельность Комитета приобретает все более националистический, сионистский характер... объективно способствует усилению еврейского реакционного буржуазно-националистического движения за границей и подогреванию националистических, сионистских настроений среди части еврейского населения в СССР". И не только в этом, а также в том, что посылая статьи за границу, Комитет неправильно освещает жизнь еврейского населения Советского Союза, показывает ее "оторвано от жизни других народов СССР". По мнению Суслова и Александрова, ЕАК "превратился для зарубежных буржуазных националистических организаций в" свой "еврейский орган?68. Эта формулировка была уже более резкой, чем в "Записке", направленной Сталину осенью 1946 г.

Это был настоящий смертный приговор. После таких оценок высшим партийным руководством страны было очевидно, что дни Комитета сочтены.

Предполагая положительное решение этого вопроса, Управление пропаганды и агитации и Отдел внешней политики ЦК, провели беседы с председателем ЕАК Михоэлсом и ответственным секретарем Комитета Фефером "о неправильной установившейся практике в ходе работы Комитета в послевоенное время. В ходе этих бесед тт. Михоэлс и Фефер признали задачи Комитета исчерпанными. Вносим предложение прекратить деятельность ЕАК в СССР?69.

Это предложение вошло в проект постановления ЦК ВКП(б). Михоэлсу рекомендовалось провести заседание Президиума комитета, на котором "принять решение о прекращении деятельности в связи с исчерпанием стоящих перед ним задач".

Срочно был затребован проект Постановления о самороспуске ЕАК в СССР, который составил С.М.Михоэлс. Он заканчивался словами: "ЕАК приносит благодарность всем членам Комитета и лицам, принимавшим активное участие в его работе?70.

За что же конкретно критиковался ЕАК? В чем видели его националистическое лицо и шпионскую деятельность? В обвинительном приговоре на первое место выносится то, что Лозовский "воспользовался организацией ЕАК для объединения еврейских националистов против национальной политики партии и Советского государства?71. Об истории создания ЕАК говорилось выше, а состав Комитета был намечен С. Михоэлсом и Ш.Эпштейном и послан на согласование секретарю ЦК А.С.Щербакову 4 марта 1942 г. При этом руководство ЕАК считало, что "было бы целесообразно, чтобы в состав комитета вошли участники первого митинга, а также лица, пользующиеся популярностью среди евреев за границей". В этом списке были названы Л.Квитко, И.Фефер, С.Галкин, В.Зускин и др.72

ЕАК критиковался за то, что после Победы он планировал подготовить на русском языке книгу, посвященную участию евреев в партизанском движении, и даже приступил к сбору материалов73. Была начата работа по подготовке книги о евреях-героях, отличившихся в борьбе с фашизмом. Вопрос о такой книге обсуждался неоднократно и в годы войны, но тогда было не до книг. В марте 1946 г. Президиум ЕАК вернулся к обсуждению этого вопроса. Учитывая то, что Американский комитет еврейских писателей, ученых и художников предложил издать книгу совместно, И.Фефер на Президиуме ЕАК настаивал на том, что "материал о советских евреях... должен занять особое видное место?74.

Интересно, что на этом же заседании по предложению А. Кушнирова была создана при ЕАК историческая комиссия из 11 чел.75 Надо сказать, что книга очерков о евреях-Героях Советского Союза вышла в 90-е гг. под названием "В строю отважных".

Особенно остро, при неоднократном обсуждении на Президиуме комитета, стоял вопрос о подготовке "Черной Книги" о нацистских зверствах над евреями.

В годы войны ставилась задача сбора и сохранения материалов о массовом уничтожении еврейского населения, о преступлениях немцев, о трагедии еврейского народа, о его сопротивлении немецко-фашистским захватчикам и героизме. Начало этой работы связано с именем И. Эренбурга. Он вместе с В. Гроссманом был составителем и редактором рукописи. В ее подготовке приняли участие более 40 писателей и журналистов. Примерно третья часть свидетельских показаний, вошедших в "Черную Книгу", обработана непосредственно И. Эренбургом. Материалы этой книги давали объективную картину того, что произошло с евреями на оккупированной территории, они служили настоящим обвинением против фашизма. Сделать такую книгу надо было потому, что "человечество, - как говорил В. Гроссман на Президиуме ЕАК 25 апреля 1946 г. - обладает немалым числом пороков, одним из этих пороков является забывчивость и легкомыслие. Трагедия, которая происходила и запечатлелась в мозгу и сердце, постепенно начала забываться и откладывать эту работу нельзя было потому, что немногие уцелевшие люди, в большинстве своем очень хрупки и недолговечны?76.

Составители книги поставили две задачи - показать дружескую помощь, которую оказывали евреям украинцы, русские и белорусы, и рассказать о движении сопротивления евреев оккупантам. "Сопротивление, которое почему-то не хотели замечать и огулом считают, что евреи, подобно баранам шли на смерть", - отмечалось на заседании Президиума ЕАК77.

Черная Книга" была подготовлена. Ее прочла комиссия, созданная в Совинформбюро и доложила свое положительное мнение начальнику Совинформбюро С. Лозовскому, решительно высказавшись за публикацию этой книги. Имелись и мелкие замечания78. Рукопись набрали на русском языке в Москве в издательстве "Дер Эмес", но... шло время, а ее не издавали. А в конце 1948 г. когда закрыли Еврейский антифашистский комитет, книгу уничтожили. Выход такой книги во времена Сталина был немыслим. Тогда еврейскую тему старались обойти стороной и всячески замалчивали. Кроме того, "Черная Книга" по мнению советского руководства, стала помехой в послевоенной политике Советского Союза. Восточная Германия вошла в орбиту советского влияния и по личному приказу Сталина была ликвидирована Комиссия по установлению и расследованию злодеяний военных преступлений немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. Поступило распоряжение закрыть все дела о преступных деяниях фашистов, в частности, дела, связанные с уничтожением евреев. Только в 60-е гг. расследование преступлений продолжилось и возобновились процессы над военными преступниками.

На русском языке "Черная Книга" вышла в Иерусалиме в 1980 г. и, несмотря на те или иные неточности в тексте и субъективное восприятие отдельных фактов, является одним из фундаментальных источников для изучения истории советского еврейства в годы Второй мировой войны.

В 1993 г. "Черная Книга", материалы для которой готовились под редакцией В.Гроссмана и И. Эренбурга почти 50 лет назад, вышла в Вильнюсе (Литва) при содействии американского гражданина родом из России.

Созданная в 1942 г. еврейская газета "Эйникайт", сыгравшая свою роль в пропаганде за границей правды о Великой Отечественной войне, о героизме народов СССР, в том числе и еврейского народа, после войны была обвинена в пропаганде националистических и сионистских настроений. Даже само ее название - "Единение" было поставлено под вопрос: единение в чем?! Предлагалось ее переименование.

Одним из основных "грехов" ЕАК было обращение на имя В.М.Молотова с письмом о якобы имеющей место в СССР дискриминации евреев, письмо в адрес советского правительства, в котором ставился вопрос о заселении Крыма евреями и создании там Еврейской республики, переписка с еврейскими организациями за рубежом и прием американских "шпионов" в Москве Б.Гольдберга и Л.Новика*.

Националистической деятельностью считалось и выражение протеста против погромов в Англии, и обсуждение вопроса о сооружении памятников всем жертвам фашизма и др.79

Материалы протоколов заседания Президиума ЕАК 1945-1947 гг. свидетельствуют о том, что члены Комитета были обеспокоены его судьбой. Частые проверки, беседы в ЦК не обещали ничего хорошего. Сдерживающим моментом в раскручивании "дела ЕАК" был также продолжавшийся с 20 ноября 1945 г. по 1 октября 1946 г. Нюрнбергский процесс, где, наряду с другими обвинениями главным немецким военным преступникам, было предъявлено обвинение в убийстве евреев.

Напомним, что первая записка МГБ СССР ушла в ЦК ВКП(б) 12 октября 1946 г. записка М. А. Суслова Сталину - 26 ноября 1946 г. Затем энергичный Суслов занимается сбором компромата на ЕАК и неоднократно обращается в Инстанции с предложением о закрытии Комитета и газеты.

Затем началась расправа. В январе 1948 г. стал жертвой убийства, замаскированную под автомобильную катастрофу в Минске, С.М.Михоэлс. С декабря 1947 г. начались аресты членов Комитета. Буквально выбив показания о националистической деятельности членов ЕАК, МГБ СССР 26 марта 1948 г. направило в ЦК и Совет Министров СССР записку "О Еврейском антифашистском комитете". 20 ноября 1948 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором говорилось:

Утвердить следующее решение Бюро Совета Министров СССР:

Бюро Совета Министров СССР поручает Министерству государственной безопасности СССР немедля распустить "Еврейский антифашистский комитет", так как, как показывают факты, этот Комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки.

В соответствии с этим органы печати этого Комитета закрыть, дела Комитета забрать. Пока никого не арестовывать?80.

К концу января 1949 г. были арестованы все участники будущего процесса, кроме Л.Я.Тальми, взятого под стражу 2 июля. В ходе следствия отказывался от признательных показаний Б.Шимелиович. В 1950 г. отказались от показаний С.Лозовский, И.Юзефович, В. Зускин.

3 апреля 1952 г. обвинительное заключение было отправлено Сталину, в нем предлагалось всех, за исключением Л. С.Штерн, расстрелять. На следующий день МГБ получило сообщение, что Политбюро одобрило обвинительное заключение. Затем начался сорокадневный фарс: с 8 мая по 18 июля 1952 г. шло закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного суда

СССР.

Начатая в середине 50-х гг. в период "оттепели", реабилитация репрессированных в период 30-40-х и начала 50-х гг. имела характер очередной политической кампании. Она была продиктована не стремлением узнать истину, вернуть и оправдать незаконно репрессированных людей, позволить их родственникам стать не изгоями советского общества, а его полноправными членами. Эта кампания была вызвана необходимостью самоутверждения очередного партийного лидера, его политического окружения. Когда необходимость такая

Прогрессивные деятели США, чей приезд был согласован с ЦК ВКП(б) и НКИД СССР. См.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 76. Л. 67.

прошла, то и активность работы комиссии заметно утихла почти на тридцать лет, до конца

80-х гг.81

Судебный процесс, состоявшийся летом 1952 г. над большой группой еврейской интеллигенции, был по-настоящему закрытым. В печати о нем не было ни строчки. Из жизни, со страниц газет и журналов, из всех официальных публикаций исчезло упоминание о всех, кто проходил по "делу ЕАК". Среди них были политические и общественные деятели, поэты, писатели, ученые. Упоминать их было нельзя, так как в приговоре Военной коллегии Верховного суда СССР их обвиняли в государственных преступлениях, националистической деятельности и шпионаже. Приговор заканчивался утверждением, что он "окончательный и кассационному обжалованию не подлежит?82.

Однако после смерти Сталина, в ходе проверки материалов "дела ЕАК" все обвинения были сняты, так как признания подследственных были достигнуты в результате пыток и истязаний. Реабилитация состоялась, но публикацию решения в открытой печати высшие партийные органы не разрешили83.

Уже 22 ноября 1955 г. определением военной коллегии Верховного суда СССР приговор в отношении осужденных 18 июля 1952 г. и расстрелянных 12 августа 1952 г. по так называемому "делу Еврейского антифашистского комитета", по вновь открывшимся обстоятельствам "был отменен и дело в уголовном порядке прекращено за отсутствием состава преступления".

Решением КПК при ЦК КПСС в 1955-1957 гг. были восстановлены в партии С.А.Лозовский, И.С.Фефер, И.С.Юзефович, Л.М.Квитко, П.Д.Маркиш, Э.И.Теумин, С.Л.Брегман, Л.С.Штерн, а в 1988 г. - Б.А.Шимелиович и Д.Н.Гофштейн.

В 1948-1952 гг. в связи с делом Еврейского антифашистского комитета было репрессировано еще 110 чел. обвиненных в шпионаже и антисоветской националистической деятельности. В числе репрессированных лиц еврейской национальности были партийные и советские работники, ученые, писатели, поэты, журналисты, артисты, служащие государственных учреждений и промышленных предприятий. Из них высшую меру наказания получили 10 чел. 20 - приговорены к 25 годам исправительно-трудовых лагерей, 3 - к 20 годам, 11 - к 15 годам, 50 - к 10 годам, 2 - к 8 годам, 1 - к 7 годам, 2 - к 5 годам, один к 10 годам ссылки, 5 человек умерли в ходе следствия, в отношении других пяти дела были прекращены после ареста. Все они сейчас реабилитированы84.

Ликвидация ЕАК, Антифашистского комитета советских ученых, резкая критика в адрес ВОКСа, решения ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград", позднее борьба с "безродными космополитами", "дело врачей" - все это были только отдельные звенья в общей цепи мероприятий, направленных на закручивание идеологических гаек, на решительную борьбу с новыми веяниями, которые не могла не принести недавно закончившаяся война.

В ходе контактов советских граждан с народами стран Центральной и Восточной Европы стало очевидно, что далеко не все в жизни других стран и народов подтверждало постановку проблем зарубежной жизни советской пропагандой.

Чтобы не допустить радикализации общественности, а в первую очередь этот процесс всегда начинается среди интеллигенции, и были активизированы не только карательные службы, но и идеологические средства воздействия на широкие массы народа.

Ради объективности надо отметить и противоположную сторону этой проблемы. Не только СССР отгородился "железным занавесом" от западного мира. В годы Великой Отечественной войны и особенно после ее окончания многие средства массовой информации Запада скрывали и преуменьшали решающий вклад Советского Союза в разгром общего врага. После начала "холодной войны" объективная информация об СССР в западных странах стала еще более редким явлением, чем в предвоенные и военные годы. Далекой от объективности была трактовка ряда аспектов истории Великой Отечественной войны и в Советском Союзе. Это, в частности, касается ЕАК.

История Еврейского антифашистского комитета - от его создания до гибели показывает -какими методами и средствами решались проблемы в недалеком прошлом, когда политика устрашения, подавления политических противников, да и в целом людей несогласных с мнением власть предержащих, решалась насильственными мерами, вплоть до физического уничтожения.

Трагедия ЕАК - это серьезное напоминание о том, что в многонациональном государстве вопросы, связанные с расовыми и национальными проблемами, должны решаться не директивными указаниями властных структур и тем более не путем массовых репрессий.

Единственно эффективный путь их разрешения - это тщательный учет специфики истории и современного положения этих народов, особенностей их существования в многонациональном государстве, стремление найти такое решение этих проблем, которое соответствовало бы интересам и этих народов, и всего многонационального сообщества страны.

Shimon Redlich. Propaganda and nationalism in wartime Russia. The Jewish Anti fascist Committee in the USSR. 1941-1948. Boulder (USA), 1982. Известия ЦК КПСС. 1989. - 12. С. 35. Там же. С. 34, 35.

Энциклопедия Великой Отечественной войны. 1941-1945. М. 1985. С. 257.

Борщаговский А.М. Обвиняется кровь. М. 1994; Костырченко Г. В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в СССР в послевоенное сталинское десятилетие. Документальное исследование. М. 1994.

Еврейский антифашистский Комитет в СССР. 1941-1948. Документированная история. М. 1996. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 383. Л. 2. Там же. Оп. 116. Д. 97. Л. 17. ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 1. Д. 97. Л. 2, 5.

Там же. Л. 12.

Там же. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 106. Л. 83; Правда. 1941, 25 августа. ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 23. Л. 47, 49.

Там же. Л. 48.

Там же. Л. 49.

Там же. Л. 50-51.

Там же. Д. 1. Л. 14.

Там же. Д. 9. Л. 12.

Там же. Оп. 1. Д. 1. Л. 14.

Там же. Ф. 8114. Оп. 1. Д. 913. Л. 4, 5.

Там же. Ф. 8581. Оп. 1. Д. 74. Л. 18.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 17; Еврейский антифашистский комитет... С. 75. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 21; Еврейский антифашистский комитет... С. 77, 78. Неправедный суд. Последний сталинский расстрел. Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского антифашистского комитета. М. 1994. С. 151. Там же. С. 151.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 1, 1 об.

Там же. Л. 3.

Там же. Л. 5 об.

Там же. Д. 127. Л. 175.

Там же. Л. 220.

Там же. Д. 190. Л. 16.

ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 1. Д. 1. Л. 8.

Там же. Д. 1157. Л. 42.

Там же. Л. 44-45.

Известия ЦК КПСС. 1989. - 12. С. 35. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1057. Л. 49. ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 167. Л. 10-11.

Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 41, 42; См.: Неправедный суд... С. 390.

ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 14. Л. 171, 172.

Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 13-14.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 125.

Там же. Л. 121.

Там же. Л. 126.

ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 377. Л. 42-43.

Там же. Д. 383. Л. 45, 46.

Там же. Д. 355. Л. 2.

Там же. Оп. 128. Д. 1065. Л. 10.

Там же. Д. 870. Л. 112.

Там же. Л. 138.

Там же. Л. 124.

Там же. Л. 131.

Там же. Л. 133.

Там же. Л. 138, 139.

Неправедный суд... С. 15.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1057. Л. 44.

Там же. Д. 868. Л. 97-98.

Там же. Л. 85; Еврейский антифашистский комитет... С. 326-329. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 847. Л. 56.

Там же. Л. 59, 60.

5

6

11

12

13

14

15

20

21

22

23

28

29

30

31

32

37

38

39

40

41

46

47

48

49

50

55

56

57

58

Известия ЦК КПСС. 1989. - 12. С. 36.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 868. Л. 128 об.; Еврейский антифашистский комитет... С. 344.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1058. Л. 132.

Там же. Л. 133.

Там же. Д. 1057. Л. 52.

Там же. Д. 868. Л. 86.

Там же. Д. 1057. Л. 10.

Там же. Оп. 125. Д. 385. Л. 38, 39.

Там же. Оп. 128. Д. 1056. Л. 7, 8; Еврейский антифашистский комитет... С. 345.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1056. Л. 7, 8.

Там же. Л. 11; Еврейский антифашистский комитет... С. 346.

Неправедный суд... С. 376.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 5.

ГАРФ. Ф. 8114. Оп. 1. Д. 1053. Л. 47.

Там же. Л. 136.

Там же. Л. 137-138, 291.

Там же. Л. 265.

Там же. Л. 266.

Там же. Л. 263; Подробнее см.: Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 68-73; Неизвестная Черная книга. Свидетельства очевидцев о катастрофе советских евреев. (1941-1944). Иерусалим - М. 1993. С. 16-28. ГАРФ. Ф. 8114. Оп. 1. Д. 1053. Л. 51-53, 316. Неправедный суд... С. 6-7.

См.: Новая и новейшая история. 1996. - 2. С. 10-31. Неправедный суд... С. 382. Там же. С. 4.

Известия ЦК КПСС. 1989. - 12. С. 40.

А.С.Сенявский

РОССИЙСКИЙ ТОТАЛИТАРИЗМ: УРБАНИЗАЦИЯ В СИСТЕМЕ ФАКТОРОВ ЕГО СТАНОВЛЕНИЯ, ЭВОЛЮЦИИ И РАСПАДА*

Исторический путь России в XX в. пытаются объяснить с разных точек зрения: здесь и околонаучные идеи о злодеях-большевиках, "изнасиловавших" историю, и претендующие на универсальность теории модернизации и догоняющего развития, и не менее претенциозный цивилизационный подход, и работы тоталитарной школы, и т.д. Автору данной статьи представляется, что почти все из этих подходов отражают тот или иной важный срез социальной реальности (будь то структурный или историко-генетический), однако не дают полного адекватного отражения и объяснения исторического процесса. Они придают гипертрофированное значение отдельным аспектам развития страны. А потому необходим "стереоскопический" взгляд на историю, способный синтезировать достижения различных научных школ и направлений.

Теории модернизации строятся на идее отставания России от западной цивилизации, иногда -в узкотехнологическом плане, иногда - в более широком, включая социально-экономические, социо-культурные и политические процессы. Безусловно, категория модернизации (и основанные на ней концепции) полезна, но слишком аморфна и исторически неконкретна: она применима и к разновременным процессам (и к петровскому времени, и к началу XX в. и к советскому периоду). Однако модернизация в ходе петровских реформ, Великие реформы 1860-х гг. и сталинская индустриализация - сущностно разные явления. Рожденные в 1950-е -60-е гг. на Западе теории модернизации, связанные прежде всего с именами Б.Хозелица, У.Ростоу и других социологов, ставивших во главу угла смену технологий, а как общественный идеал - западное общество массового потребления, сегодня активно адаптируемые отечественными исследователями для нужд познания истории России, хотя и отражают важный срез ее исторического процесса, но не дают и в принципе не могут дать адекватной и полной его картины: они исходят из идеи линейности прогресса, необходимости и неизбежности унификации всех стран под западную модель, отмечены (как и марксизм) едва скрытой печатью телеологичности.

Иной аспект отечественного развития затрагивается в рамках цивилизационного подхода. Здесь основное значение придается развитию страны как целостности, закономерностям реализации ее внутренних потенций, причем Россия рассматривается как специфическая локальная цивилизация, равновеликая таким как западноевропейская (и шире - западная), южноазиатская, восточноазиатская и т.д. Этот подход также отличается хронологически "сквозным" характером, а потому столь же "дистанцирован" от конкретной исторической специфики, как и концепции модернизации, "догоняющего развития". В отличие от последних, он придает самоценность и доминирующее значение внутренним явлениям, однако слабостью его является малая соотнесенность с внешним миром: она проводится в основном на уровне сопоставления, но не конкретного взаимодействия. Как частный элемент такого подхода может рассматриваться и роль имперского фактора в российской истории, с определенного времени ставшего ей имманентным.

С точки зрения автора, и модернизационный, и цивилизационный подходы отнюдь не исключают, а дополняют друг друга, высвечивая важные стороны отечественного развития. Для полного и адекватного познания сущности российской истории необходимо не противопоставление, а соединение их, но не эклектическое, а синтетическое. Однако и этого явно недостаточно. Начиная с эпохи промышленной революции, был запущен ряд процессов и социальных механизмов, которые не могут быть отражены в рамках названных подходов. Особенно это характерно для XX в. когда Россия, оставаясь специфической локальной цивилизацией, во многом подчинилась универсальным тенденциям техногенной цивилизации и ее социально-экономическим и политическим следствиям.

Особое значение приобретают в познании сущности российской истории XX столетия такие новые для нее и, казалось бы, относительно узкие явления, как социально-политический процесс и урбанизационный процесс, причем в их взаимодействии. Сделав в конце XIX - начале XX вв. первые шаги на пути к "городскому" обществу, Россия сразу же вступила в зону

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (Грант - 97-01-00425).

действия социально-политических сил и процессов, характерных для всей Европы, хотя и с огромной российской спецификой. Так, вестернизация в социальном плане зашла достаточно далеко, особенно в "центре", в крупнейших городах, где и определялась политическая судьба страны. Не меньшей она была и в собственно политической сфере, где, начиная с Великих реформ 1860-х - 70-х гг. через революцию 1905-1907 гг. произошли громадные сдвиги как в направлении к гражданскому обществу, так и в создании современных, а точнее -вестернизированных политических институтов. Поэтому вряд ли можно согласиться с точкой зрения, что к российской истории XX века неприменимы подходы, используемые для анализа социально-политических процессов в других странах Европы. Естественно, они требуют конкретизации и корректировки применительно к российской специфике, адаптации методик и категориального аппарата к конкретному материалу, а главное вписывания в "объемное" видение отечественного исторического процесса, но отказываться от полезного теоретического инструментария, который "работает", было бы неверно. Тем более, если подходить к нему с предлагаемых нами позиций: не абсолютизировать данный подход, который отнюдь не исключает модернизационный или цивилизационный подходы, а осуществить их синтез, что даст объединение отдельных срезов социальной реальности в целостную картину.

Среди таких спорных сегодня подходов - идеи "тоталитарной школы", согласно которым советское общество относится к тоталитарной модели левой модификации. Если последовательно использовать ее аппарат, то складывается следующее представление о трудном пути России в XX столетии. Волею исторической судьбы почти весь XX в. прошел для нее под знаком тоталитаризма: в начале века готовилась почва и засевались семена тоталитарности, в 1917 г. появились первые всходы, к 1930-м гг. растения окрепли и т.д. Россия стала открывателем этой модели развития. Вместе с тем, весь XX в. для страны характеризуется одним, фундаментальным процессом, который на разных стадиях сопутствовал советской системе, стоял и у ее истоков, и в зените ее развития, и в момент крушения. В то же время урбанизация и "тоталитаризация" не просто шли параллельно, а явно переплетались, во многом взаимно обусловливаясь. Именно это, а также фундаментальность обоих исторических явлений, характерных в России именно для XX в. ставит их взаимодействие в позицию ключевой проблемы российского исторического процесса. Причем урбанизация как базовое для общества явление оказывается первичной - не только хронологически, по времени возникновения, но и по типу взаимодействия в этой исторической связке.

Понятие "тоталитаризм" сегодня по разным причинам отвергается многими обществоведами, в том числе и историками. Одни, следуя в фарватере западной общественной мысли, в рамках которой, собственно, и была выдвинута эта категория, считают ее явно устаревшей, так как на том же Западе появились более современные концепции, не признающие или "преодолевшие? "тоталитарную школу". Другие считают неприменимой данную категорию к отечественным реалиям, потому что она возникла в иных социо-культурных условиях, в рамках западных научных традиций и звучит "диковато" для русского уха. Третьи - и к ним "де факто" относятся многие историки - считают вообще излишними какие-либо теоретические конструкции, полагая, что нужно исходить из конкретики и грамотный анализ источников вполне достаточен для объяснения российской истории.

На взгляд автора, к понятию "тоталитаризм" нужно относиться как к рабочему инструменту, не преувеличивая, но и не преуменьшая его значение. Полезность категории "тоталитаризм" состоит в том, что она предоставляет возможность одного из вариантов обобщения исторической конкретики, а значит, служит инструментом сопоставления, сравнения отечественного исторического процесса с общемировым. Без такого "зеркала" получить адекватный образ отечественной истории вряд ли возможно, хотя, справедливости ради, нужно отметить, что отражает оно пусть широкий, но ограниченный срез социальности, и, как всякая абстракция, несколько упрощенно. Но от абстракции большего и не требуется, если не забывать ее достоинства и недостатки. Вряд ли стоит отвергать "зеркало" также на том основании, что оно импортное, не нашего производства, к тому же "там" уже производят что-то более современное. Ведь человек не перестал пользоваться велосипедом только потому, что изобрели автомобиль: у них свои функции, своя область применения.

У понятия "тоталитаризм" тоже - своя сфера, где оно может быть применимо, и весьма эффективно, в качестве научного инструмента. Исследовательские модели, построенные на его основе, не отвечают на вопрос "как" (это задача конкретно-исторических исследований, вскрывающих генетический срез социальной реальности), но отвечают на вопрос "что", обеспечивая опознание, идентификацию общественных явлений и тем самым помогая раскрыть причины их возникновения. Без использования таких инструментов невозможно понять, в чем наша история действительно уникальна, а в чем - аналогична процессам, возникавшим на иной социо-культурной и национальной почве. За ограниченностью места придется показать работу этих моделей при исследовании отечественного исторического процесса схематично и упрощенно, сохранив, однако, суть.

Если абстрагироваться от нюансов, индивидуальных подходов, характерных для всех исследователей, работавших в рамках "тоталитарной школы", понятие "тоталитаризм" сводится к немногим основаниям, а в конечном счете - к единому признаку: это разновидность авторитарного (антидемократического) государства, характеризующаяся полным (тотальным) контролем над всеми сферами жизни общества. Под такое определение подпадают и коммунистические, и фашистские режимы, то есть тоталитарные общества левой и правой ориентации. Есть и более детальные признаки, которые характеризуют механизм государственного контроля над обществом и трансформацию самого государства в тоталитарное: партия - монополист власти навязывает всему обществу некую идеологию в качестве абсолютной истины, оправдывающей ее господство и освещающей переустройство общества на неких идеальных началах, ради чего, собственно, и провозглашается право контроля партии над государством, государства над всеми сферами общественной жизни и деятельности, применение убеждения, "воспитания" и принуждения, включая полицейский и идеологический террор. При этом прослеживается единый смысловой ряд: идеология - партия (организация, ее социальный носитель) - государство - общество.

В предельных случаях можно было бы говорить о полном слиянии общества и государства, то есть о полном тоталитаризме, но данная возможность остается всего лишь теоретической абстракцией: в реальной истории таких обществ не было. Даже советское общество в период расцвета сталинского террора нельзя отнести к этой категории, так как оставалось немало областей деятельности, оказавшихся неподвластными тоталитаризму (всегда существовал "черный рынок", атеизм не смог до конца вытеснить религиозность, социальная однородность была недостижима, и даже внутри партии сохранялась хотя бы видимость демократии - критика и самокритика, выборность и т. д.). Еще в меньшей степени понятие полной тоталитарности можно применить к другому классическому тоталитарному режиму - фашистской Германии. Более того, некоторые черты "тоталитарности" можно найти в некоторых "классических" демократических странах, особенно в кризисных ситуациях, например, в рузвельтовской Америке. Следовательно, тоталитарность, так же как и демократия, понятия не абсолютные, а относительные. Это явления весьма подвижные, пересекающиеся в разных сферах общественной жизни, переходящие друг в друга. Безусловно, это два разных качества, но грани между ними весьма условны и зыбки. Так же как весьма относительна и условна противоположность демократии и тоталитаризма: это два полюса одного и того же явления, составляющего политическую самоорганизацию общества соответственно базовым (материально-техническим, социо-культурным) и ситуационным, конкретно-историческим условиям страны.

Предельные проявления в реальной жизни встречаются крайне редко и представляют из себя формы социальной патологии, ведущей к самоуничтожению общества. Действительно, предел демократии - анархия, хаос и распад государства и общества; предел коммунистической социальности - мотыги красных кхмеров; фашистской тоталитарности - печи Освенцима и т.д. И, тем не менее, патологичны именно крайние проявления различных общественных моделей. К самим моделям можно относиться по-разному, в зависимости от личных политических пристрастий и этических позиций, однако с научной точки зрения, с позиций объективного анализа естественно-исторического процесса, все зоны и политического, и социального спектра естественны. Более того, сам вопрос - что хуже и что лучше, поставленный абстрактно, научно неправомерен: социум, как правило, выбирает ту модель, которая соответствует объективно стоящим перед ним проблемам. Не всегда этот выбор оказывается удачен в более широком (международном и историческом) контексте. Но социально-политическая модель вырастает из тех возможностей (и вероятностей), которые ситуационно предоставляет национальная, социокультурная историческая почва.

С этой точки зрения, тоталитарные модели столь же нормальны, естественны, как и демократические. Все они являются вполне закономерными способами самоорганизации общества в пограничных, аномальных, кризисных ситуациях, чреватых гибелью или распадом социума (государства, страны, нации), социальными катаклизмами и т.д. Более того, либеральные ценности (и возникшие на их основе либерально-демократические политические модели) имеют отнюдь не больше оснований считаться вершиной человеческой цивилизации, чем ценности коммунизма или социал-демократии. Они представляют собой только определенный подтип цивилизации, порожденный вполне определенной социо-культурной почвой (протестантская трудовая этика, индивидуализм и ориентация на максимальное производство и потребление и т. д.), являются продуктом своего рода исторической мутации, возникшей на ничтожно малой части земной суши и даже европейского континента и порожденной англосаксонской и, частично, романо-германской социо-культурной средой. В условиях утверждения и доминирования техногенной цивилизации, ситуационно эта модель оказалась наиболее приспособленной, тогда как ее успех и победа стратегически могут оказаться "пирровыми" для всего человечества: они чреваты экологической, военной и т. п. катастрофами. Но это - отдельный вопрос, выходящий за рамки исторического аспекта проблемы.

Как можно заметить, структурирование социально-политического поля в рамках представленной выше схемы правомерно только для современных обществ. Хотя некоторые авторы и применяют понятие "тоталитаризм" к некоторым "традиционным" обществам (например, древнему и средневековому Китаю), их природа совершенно иная, несмотря на то, что аналогии и в механизме управления, и в идеологических постулатах могут быть поразительными. "Азиатский способ производства" (как он охарактеризован К.Марксом) - это, конечно же, не реальная коммунистическая модель XX века, - хотя бы потому, что невозможно даже теоретически представить, что он может быть заменен либерально-демократической или социал-демократической моделью. Традиционные сельские общества - это явления из иного социо-культурного и исторического контекста, из иного социально-политического поля, тогда как на наших глазах в XX веке и фашистские, и коммунистические режимы вполне адекватно перерастали или трансформировались (хотя и не без потрясений) в демократические модели, так же как и - наоборот.

Коренной водораздел между традиционными сельскими обществами (включая феодальные) и современным социально-политическим полем заключается в том, что последнее - продукт техногенной цивилизации с сопутствующими ей атрибутами и следствиями. Расширенное материальное воспроизводство на основе технического прогресса вызвало скачок в социальной трансформации всех обществ, независимо от их исходного состояния. Главным проявлением этой трансформации было не изменение социальных структур (например, уничтожение сословности общества, социальная стратификация с фундаментальным основанием по отношению к собственности - владению либо распоряжению и т.п.). Менялось само качество общества, перераставшего из сельского в городское, то есть с превалированием населения, занятого несельскохозяйственным трудом, с высокой степенью территориальной концентрации людей, ресурсов, деятельности, с обезличиванием большинства общественных контактов и отношений.

Включенность в техногенную гонку определяла выживаемость социумов - государств, народов. Кто не успел встать на путь индустриализации, оказался на периферии цивилизованного мира, в положении колонии, полуколонии или с таковой перспективой. Исторически выделились страны первого, второго, третьего эшелонов индустриального развития, что описано в работах, представляющих концепцию "модернизации", в рамках которой Россию относят ко второму эшелону догоняющего развития, видя в этом ключ к ее истории в XX в. Автору представляется, что ключ этот полезен, но открывает он лишь некоторую часть замков к российской истории.

В рамках концепции "модернизации" или "догоняющего развития" объяснимы неизбежность отечественных реформ 1860-х - 70-х гг. индустриализации при любой форме правления, закономерность первой и частично даже второй русских революций как общественной реакции на запаздывание с назревшими реформами. Однако поворот России на тоталитарный путь с этих позиций остается необъясним.

Действительно, феномен вполне закономерного тоталитаризма левой модификации впервые был порожден и явлен миру Россией начиная с 1917 г. Почему именно здесь и именно в это время? Если задаться вопросом, возможно ли было установление режима, подобного большевистскому, в конце XIX в. или даже в результате революции 1905-1907 гг. ответ однозначен - нет! Хотя падение монархии при несколько иных ситуационных условиях теоретически допустить вполне можно. Тоталитаризация общества была еще невозможна в силу базовых условий, неготовности социальной и политической почвы, тогда как двумя десятилетиями позднее - оказалась вариантом, наиболее адекватным исторической ситуации.

Собственно, только с разрушением традиционных структур, с деперсонификацией общественных отношений можно говорить о современном обществе, в котором существует политический процесс (а значит, и социально-политическое поле, отраженное в представленной выше схеме). Поскольку в традиционных обществах невозможны массовые социальные движения, политические организации по типу партий, развитые идеологии, чем характеризуются все - без исключения - элементы современного социально-политического спектра. Все эти параметры (в совокупности) являются порождением именно городского (или переходного к городскому) общества.

Во всех странах переход от сельского к городскому обществу представлял собой историческую полосу повышенного социального риска: именно в этот период происходили мощные катаклизмы, революционные взрывы, усиливалось межгосударственное соперничество, возвышались и усиливались молодые государства, шли к закату или слабели старые державы имперского типа. Обозначилось новое явление: началось формирование массовых социальных движений, выходивших на политическую арену, оказывавших на общественную жизнь растущее влияние. В политической сфере действовали две разнонаправленных тенденции. Первая заключалась в большей или меньшей либерализации и демократизации различных аспектов общественной жизни, то есть в расширении прав личности, утверждении гражданского общества, и т.д. Противоположной тенденцией было усиление контроля общественной жизни со стороны государства как в "ползучей" форме (расширение сферы бюрократической, в том числе законодательной регламентации, рост госаппарата, институтов насилия, в том числе армии, полиции и т. д.), так и во "взрывной" (принятие в чрезвычайных ситуациях жестких законов, резкое расширение прерогатив власти и т.д.). Особенно роль государства возрастала в кризисных ситуациях, требующих мобилизации всех сил общества. Так, отнюдь не Россия стала изобретателем политики "военного коммунизма", а воюющие Германия и Америка, которые фактически приблизились к модели тоталитарного государства (первая - в 1915-1916 гг. вторая

- в 1917 г.).

В противостоянии общества и государства своеобразную и противоречивую роль играли массовые движения. Они стали порождением именно городской жизни, которая традиционные, чаще всего персонифицированные сельские структуры, и деструктуризацию сельских мигрантов

- новых горожан заменяла новой социально ориентированной структуризацией по интересам (экономическим, политическим и т.д.).

Оказывая внешнее давление на государственные институты, массовые социальные движения (и чаще всего стоящие за ними партии) действовали в демократическом направлении. Однако, в потенциале радикальных движений таилась угроза "подмять" под себя государство, а вместе с ним и общество. Приход их к власти в ситуациях кризиса был чреват реализацией тоталитарных моделей. Однако и "демократические" правительства могли реагировать на кризис сходным образом, двигаясь в том же направлении жесткой государственной регламентации многих сфер общественной жизни. Становилось общество тоталитарным или нет, зависело от масштабов и глубины ситуационного общественного кризиса, а также тех общественных сил, которые оказывались у власти.

Тоталитаризм как явление (и тоталитарность как тенденция к расширению государственного контроля над обществом даже в "демократических" моделях) есть побочный продукт урбанизационного процесса. Причины относительно просты. Многие параметры развития универсальны для всего человечества и, с учетом специфики, реализуются во всех странах. Среди таких общих явлений присутствует и урбанизация, раньше или позже, с началом индустриальной эпохи развернувшаяся на всех континентах. Урбанизация суть разрушение традиционных общественных структур и в институциональном, и в территориальном плане, и как всякое радикальное социальное изменение создает неустойчивость социального организма в целом, государства - в частности.

Переход общества из сельского состояния в городское в большинстве стран мира вызывает сходные явления, ведет к радикальным трансформациям основных общественных структур. Их историческая особенность в том, что впервые в истории в крайне сжатый исторический срок происходит слом фундаментальных, базовых основ жизни всего общества, состояние которого в этих условиях можно назвать состоянием фундаментальной нестабильности. Закономерной реакцией социума как системы самоорганизующейся на действие центробежных сил, вызванных урбанизацией, является тенденция к увеличению масштабов и глубины государственного проникновения в общественную жизнь, его ужесточению. Особенно очевидно это в периоды революций, которые, как правило, сменялись той или иной формой диктатуры. Но процесс этот происходил не только постфактум, но и превентивно, касаясь всех сфер общественной жизни или, чаще, избирательно, отдельных из них (см. историю Англии, Франции, США и т.д.).

Почти все государства на начальной или средней стадии урбанизации пережили социальные катаклизмы. Однако Англия имела возможность "сбрасывать" социальное напряжение в колонии, Франция после великих потрясений конца VIII - начала XIX вв. разряжала избыток социальной энергии в верхушечных революциях-переворотах и многочисленной смене политических институтов как варианте поиска баланса интересов. Германия направляла энергию масс на строительство национального государства имперского типа со стремлением к внешней экспансии. Даже США, не знавшие традиционного общества и построившие на чистом месте "демократическую" модель, не избежали ни революции, ни гражданской войны, ни многочисленных бюрократических выпадов государства против гражданского общества и его свобод.

Урбанизация вела не только к размыванию традиционных общественных структур и институтов, но и к изменению качества населения, одним из главных проявлений которого была его маргинализация. Явление маргинализации - многоаспектное, сложное. Здесь отметим лишь два момента. Первый - понятие маргинализации. Если определять упрощенно, суть ее состоит в размывании ранее устойчивых общественных структур и социальных слоев, в превращении целых групп населения в пограничные слои, неадаптированные к господствующим условиям. Второй момент - несколько условное деление маргинализации на "базовую" и ситуационную. Урбанизационный процесс как явление фундаментальное вызывает "базовую" маргинализацию, поскольку "новых горожан" вплоть до третьего поколения социология не без основания относит к маргиналам. Однако и сельские жители под влиянием городского образа жизни в значительной степени маргинализируются. Если ранее абсолютное большинство членов традиционного сельского общества в течение жизни сохраняло и социальный статус, и место, и образ жизни, то в условиях урбанизационного перехода резко повышается и территориальная, и социальная мобильность, в том числе традиционно консервативного сельского населения. Значительная часть, а при высоких темпах урбанизации - большинство населения оказывается в положении социальных маргиналов, так как выбивается из традиционного уклада жизни, не успевает в первом поколении горожан адаптироваться к условиям города. Одновременно идет размывание сельского уклада и маргинализация сельского населения.

Собственно, маргинализация населения и являлась социальным порохом, создававшим опасность общественных катаклизмов. Не случайно именно последние два-три века столь насыщены социальными революциями, которые характерны именно для стран, совершавших урбанизационный переход, причем на ранней или средней его стадии. Причина в том, что сама по себе урбанизация ведет к повышению уровня маргинальности общества, и особенно при высоких темпах и некоторых, социально-жестких мерах (как в Великобритании в период "огораживания" и т.п.). Пример ситуационной маргинализации - социальные последствия войн (особенно масштабных), некоторых реформ и всех революций, которые порождают особые варианты маргинализации.

Базовой маргинализации недостаточно для социальной революции, но в сочетании с ситуационным кризисом и ситуационной маргинализацией взрыв почти неизбежен (если он не будет скомпенсирован дополнительным структурированием общества со стороны государства, что, собственно, и есть реализация тоталитарных тенденций). Далеко не все страны проходят этот путь целиком, но практически все (и самые "демократичные") не раз использовали в своей истории этот вариант действий, играя на "тоталитарном поле".

Чем выше темпы урбанизации, тем более сжат срок урбанизационного перехода страны, тем сильнее базовая общественная нестабильность, тем потенциально выше социальная напряженность. Вследствие этого любое сообщество, стремясь противостоять центробежным разрушительным силам и распаду, вынуждено осуществлять жесткое государственное вмешательство в общественную жизнь. Гипертрофия государства вплоть до тоталитарных форм отнюдь не являлась исключительным уделом большевистской России, а была скорее правилом для большинства стран, совершавших урбанизационный переход. При этом с точки зрения общемирового исторического процесса не принципиально, какая из моделей тоталитаризма или близких к ним форм государственно-общественной организации жизни осуществлялась в стране - левая (прокоммунистическая) или правая (профашистская): они выполняли сходные функции сублимации социальной напряженности, перевода разрушительного влияния базовой общественной нестабильности в сферу решения внутренних или (и) внешних государственных проблем.

Россия - в отличие от многих стран - первой прошла этот путь до конца. Причин было несколько. Первая - высокий уровень базовой маргинализации населения, которая, с одной стороны, горючее для социального взрыва, с другой, - социальная база для постреволюционного структурирования общества тоталитарного типа. К 1917 г. распад традиционных структур, вызванный урбанизационным процессом, зашел гораздо дальше, чем даже в 1905 г. Россия позже других стран ступила на путь урбанизации. Если брать за исходный (стартовый) уровень 10-12% городского населения (а именно на таком уровне удельный вес городского населения держался в течение многих десятилетий в традиционном (сельском) российском обществе), то началом процесса можно считать 1880-е - 90-е гг. Однако, и к 1914-1917 гг. удельный вес горожан составлял лишь около 18%. Общество оставалось преимущественно сельским, городские средние слои были малочисленны и слабы. Единственным результатом, который был достигнут урбанизацией при относительно высоких темпах роста городского населения, было размывание традиционного сельского общества, маргинализация широких слоев сельских и городских жителей: горожане в большинстве своем были в первом-втором поколении, а среди селян получило широчайшее распространение "отходничество". Высокие темпы урбанизации означали дестабилизацию базовых структур общества.

Однако этого уровня было явно недостаточно, хотя количество маргиналов (в том числе представителей люмпенизированных слоев) и в городе, и в деревне, вызванных урбанизацией, было весьма велико (не менее 2/3 городского и 1/2 сельского населения). Вторая причина -массовая ситуационная маргинализация, вызванная Первой мировой войной. Мужское, наиболее активное и дееспособное население, в том числе сельское, практически все прошло через армию. Но крестьянин, на три-четыре года оторванный от сохи, переставал быть крестьянином. Война - сильнейший фактор маргинализации, ломающий и перевертывающий судьбы, мировоззрение, системы ценностей, навыков и т.д. Народ научили убивать, крайние формы насилия стали нормой. Наложение на фундаментальную общественную нестабильность ситуационного фактора - многолетней тяжелой мировой войны - привело к революции и крушению государственного и общественного строя.

Суммарный уровень маргинализации общества оказался запредельным для сохранения стабильности в рамках старых структур и достаточным - после социального взрыва и распада -для качественно нового структурирования общества, а именно - тоталитарного. И если в крушении монархии высокие темпы урбанизации явились стимулирующим моментом, то недостаточный уровень урбанизированности общества сделал практически невозможной реализацию демократической альтернативы: реальной альтернативой большевизму в действительности могла быть только правая, предельно жесткая диктатура, весьма близкая к тоталитарному типу, но и она не смогла реализоваться.

Собственно, революция 1917 г. (а это единый процесс, включая и Февраль, и Октябрь, и гражданскую войну, - так же, как Великая Французская революция, продолжавшаяся ряд лет) это не демократическая (февраль) и не пролетарская (октябрь) революции, а революция маргиналов. Но ведь и большевизм (как любое радикальное течение) - это идеология и политическое течение маргиналов. Именно поэтому (хотя и не только) у большевиков, по мнению автора, не было демократической альтернативы. Из маргинальной кризисной ситуации Россия нашла маргинальный выход: она отдала власть и свою судьбу в руки большевиков, то есть леворадикального политического течения. Выход из кризиса мог быть только на тоталитарном пути. Было ли это исторической и социальной аномалией?

То, что произошло с Россией в XX в. (а именно, революция 1917 г. установление леворадикальной большевистской диктатуры с последующим перерастанием ее в тоталитарное общество, и т.д.), - это не порождение чьей-то злой воли, не игра случая, а реализация наиболее вероятной возможности, порожденной к началу столетия всем ходом исторического развития Российской империи и окружающего цивилизованного мира. Именно так: данная возможность и факторы ее реализации были заключены в общественно-политическую почву в единстве внешнего и внутреннего. Россия вынуждена была форсировать и индустриальное развитие, и, как следствие, урбанизационный переход - не столько из-за внутренне сложившихся, сколько под давлением внешних обстоятельств: в контексте индустриального рывка близких и дальних соседей все более очевидной становилась угроза и международному статусу, и самому существованию империи. Об этом неоднократно напоминали и собственный опыт (поражение в Крымской и Русско-японской войнах), и внешние примеры (закат Турецкой империи, поражение Франции в войне с индустриально более развитой Германией, и др.).

Автор не сторонник позиции фатализма в истории. Определенный диапазон выбора, набор альтернатив есть почти всегда. Немало зависит и от субъективного фактора, даже от конкретных личностей (вплоть до таких мелочей, как "насморк Наполеона"). Однако существует и "ход вещей", который ограничивает диапазон действий либо уничтожает альтернативы.

Так, урбанизация России, начавшаяся с запозданием и развивавшаяся ускоренными темпами, сформировала социальные возможности появления тоталитаризма в России. Начавшаяся Первая мировая война сделала реализацию этой возможности практически неизбежной. Однако, если бы война подобного масштаба произошла двумя десятилетиями ранее, даже проигранная, она вряд ли привела бы к крушению монархии - и тем более к становлению тоталитарного общества: не было еще массовой маргинализации населения, не было социальной почвы для массовых движений и т.д. В результате Первой мировой войны и социального взрыва вопрос состоял лишь в политической окраске, в социальном знаке политического спектра, в "правой" или "левой" модели тоталитарного общества, которое должно было прийти на место социального революционного хаоса: ни вариант демократии, ни даже вариант "обычной" диктатуры в России 1917 г. явно "не проходили". Когда вопрос стоит о жизни и смерти социума (в лице государства, нации и т. д.), общество, как правило, выбирает максимальное усиление прерогатив власти в ущерб даже собственным существенным интересам во имя сохранения целостности. Чем сильнее угроза распада общества, тем объективно выше потребность в противостоянии центробежным тенденциям со стороны государства. Чем больше общество деструктурировано и деморализовано, тем больший противовес требуется ему для самосохранения посредством усиления централизованной регламентации.

Урбанизация с неизбежностью создавала предпосылки для социального взрыва, которые накладывались на комплекс специфически российских противоречий (социальных, регионально-этнических и т. д.) Осуществление урбанизационного перехода в этих условиях требовало от властей чрезвычайной осторожности и политического такта. Любые дополнительные факторы, усиливающие социальную напряженность, были чреваты взрывом. Продолжение традиционной линии внешнеполитической экспансии было России в начале XX в. не по силам, и являлось авантюризмом. Последнее "предупреждение? Российская империя получила в Русско-японской войне с последовавшей за ней революцией 1905-1907 гг. Уроки не были учтены. Вступление в 1914 г. в мировую бойню предопределило ход дальнейших событий. Не лица, не партии и не идеи с этого момента решали участь России, а состояние социальной почвы, вспаханной урбанизацией и засеянной мировой войной. Большевики лишь собрали урожай, но кто-нибудь да должен был это сделать.

Суммирование сил распада оказалось настолько мощным, что и лечение требовало куда более сильных лекарств, чем обычная генеральская диктатура. В условиях общественного распада Россия приняла большевизм как наиболее адекватную своему состоянию политическую силу, способную заново структурировать образовавшийся социальный хаос на гораздо более жестких, чем старая империя, но принципиально иных государственных основаниях.

Но ведь история знает иные варианты выхода из кризиса... Поражение в Крымской войне вылилось в масштабные и радикальные реформы при сохранении монархии. Австро-Венгрия развалилась на ряд государств с режимами различной политической окраски, в том числе и демократические (Австрия). Почему же в России 1917 г. выход из кризиса мог быть только тоталитарным? Потому что Россия, - и в этом состоит убеждение автора, - может существовать только как сильное государство имперского типа. Это не вопрос сознания русского народа (и народов, включенных в его государственную орбиту), это вопрос его существования. Имперское сознание было выработано историей и являлось следствием опыта поколений. Россия веками формировалась одновременно и как государство, и как тип цивилизации в непрерывной борьбе за выживание, расширяя свои границы чаще всего в противостоянии агрессии. Причем при огромной, большей частью слабозаселенной территории и сильных агрессивных соседях, для страны всегда существовала угроза быть растащенной по кускам - стоило только "дать слабину". Вот откуда у народа сознание необходимости сильного государства. Об этом в 19171920 гг. ему вновь напомнили и Германия, и Япония, Польша, Англия с Францией, Турция и т.д. Какая уж тут могла быть демократия, когда речь шла о жизни и смерти государства и общества. Восстановление сильного государства объективно требовалось любой ценой.

Теоретически Россия имела шанс избежать крушения монархии и становления на тоталитарный путь даже при всех неблагоприятных фундаментальных условиях своего развития в начале XX в. (отставание, форсированные темпы, маргинализация, революционное движение и т. д.). Но вступив в столь масштабную затяжную войну, страна фактически оказалась обречена и на революционный хаос, и на тоталитарный выход из него. Правый тоталитаризм (или близкая модель) был, вероятно, предпочтительнее, так как не ломал бы основ жизненного уклада всей страны, позволил бы сохранить социо-культурную преемственность (хотя и не содержал потенциала экономического рывка, которым обладал большевизм). Но этот вариант не выдержал конкуренции с большевистской альтернативой - ни в период между февралем и октябрем 1917 г. (задавлен "демократами" и "центристами"), ни в период гражданской войны (обескровлен соперничеством "белых" сил и не принят маргинализированной социальной российской почвой, требовавшей более сильных и близких себе вариантов).

Большевики оказались у власти не случайно. Не они навязали России тоталитарную "советско-коммунистическую" модель, а Россия через них реализовала огромный, накопленный к 1917 г. (и далее) тоталитарный потенциал, который явился результатом сложных базисных, фундаментальных общественных процессов и ситуационных социальных явлений. Породив большевизм в ситуации начала XX в. Россия приняла его как политического выразителя своих интересов. Но это одновременно означало принять тоталитаризм, ибо он генетически восходит к радикальным течениям (левым и правым). То, что содержалось в партийной потенции, то есть тоталитарность, в обществе реализовывалось постепенно, как их соединение, взаимодействие. Полупатриархальная и маргинализированная Россия использовала "под себя" марксистские теоретические догмы, которые были либо отброшены, либо трансформированы применительно к текущим задачам общества (и государства) маргиналов.

Большевизм представлял собой леворадикальное течение, сформировавшееся на российской почве в рамках марксистской идейной традиции. От марксизма большевизм взял идеи классовой борьбы, диктатуры пролетариата, мировой пролетарской революции. От российских условий -радикализм, свойственный маргинализирующемуся обществу. Большевики не были, вопреки их утверждениям, партией рабочего класса - ни по своему социальному составу, ни по выражению социальных интересов: "цвету" рабочего класса, квалифицированным рабочим, они принесли только резкое ухудшение положения. Большевики были партией прежде всего городских маргиналов. За этим "аморфным" термином, тем не менее, стоит вполне конкретная социальная - и социально-психологическая - категория. Это люди, вымытые, выброшенные, вытесненные из традиционной социальной среды самыми различными процессами, оказавшиеся на перепутье и на обочине. Урбанизация, особенно на начальной и средней ее стадиях, и тем более осуществляющаяся высокими темпами, кардинально разрушает старые общественные структуры, создавая "человека на перепутье", дезадаптированного и дезориентированного. Урбанизация обеспечивает новое структурирование общества, однако огромные слои населения не успевают в него "вписаться", остаются маргиналами. Обычно среди таких людей формируются радикальные политические идеи, находящие отклик и получающие популярность, опять же, преимущественно у маргиналов.

Ключ к победе большевиков заключался в том, что они к 1917 г. оказались наиболее организованной и целеустремленной партией, нацеленной на взятие власти, и между февралем и октябрем максимально использовали шанс, данный и историческим процессом (в том числе урбанизацией), и конкретной ситуацией. Их политическая организация оказалась тем инструментом, который обеспечил тоталитарное структурирование уже распавшегося общества. Их маргинальная идеология оказалась наиболее адекватной социальной маргинализированной почве. Большевизм явился тем единственным катализатором, который обеспечил процесс воссоздания сильного государства из образовавшейся к 1917-1918 гг. и доминировавшей маргинальной среды.

Большевизм не оставался неизменным ни до, ни после октябрьского переворота. До революции 1917 г. шла постоянная его трансформация прагматического плана, то есть отход от идейных марксистских истоков, подчинение "фундаментальной" концепции конкретным задачам борьбы за власть в российских условиях. "Высокие" теоретические цели подчинялись практическим зигзагам в политике, стратегия - тактике политического выживания в стране, неимоверно далекой по своим социальным характеристикам от условий, которые классическая марксистская доктрина рассматривала как благоприятные для своего практического воплощения. Все было подчинено именно захвату власти. Но реализация этой цели означала глубокую трансформацию большевизма, сохранявшего марксистскую оболочку, но утратившего ее "дух".

Советская, большевистская Россия наследовала объективно стоявшие перед страной государственные задачи царской империи. Но почему именно большевизм оказался во главе страны и решал их своими методами" Ответ пытаются искать в ситуационных факторах (социальный хаос 1917 г. политическая несостоятельность других, либеральных и демократических партий, тактическая изощренность лидеров большевиков, и т.п.). Все это так. Однако данных объяснений недостаточно. Ведь не случайно большевики смогли "поступиться принципами", принять многие чуждые себе, но популярные в массах лозунги, а потом неоднократно "примеряться к массе", следуя за ее настроениями и требованиями и меняя "политическую линию". Страна была маргинализирована фундаментальными общественными сдвигами, главным из которых являлась урбанизация, а также ситуационными факторами. Но ведь большевики как леворадикальная партия и являлись политической организацией маргиналов.

Здесь стоит отметить, что если все крестьянские войны (то есть массовые движения) начинались на маргинализированных окраинах, а судьба их решалась в стабильном центре, то все три русские революции начинались в центральных городах (маргинализированных как фундаментальными, так и ситуационными процессами), а судьба их решалась на периферии (относительно стабильной в 1905-1907 гг. и особенно подвергшейся ситуационной маргинализации в 1917-1920 гг.). Победу большевизму обеспечило в конечном счете смыкание городского центра и сельских окраин.

Таким образом, урбанизация создала социальную почву для революции, для леворадикальных движений, в том числе и прежде всего большевизма. Урбанизация создала основу для захвата большевиками власти, так как захват этот произошел прежде всего в столицах и в крупных промышленных центрах, откуда уже и происходило распространение советской власти.

Естественно, что далеко не одна урбанизация породила большевизм и иные радикальные течения, и уж тем более не она привела большевиков к власти. Но именно урбанизация создала социальную возможность, а в известной ситуации и предопределила возникновение тоталитаризма в России.

Для демократии в 1917-1918 гг. не было реальной исторической почвы. Как бы ни уповали отдельные политические течения на Учредительное собрание, это была иллюзия. В огромной распадавшейся многонациональной империи, разоренной войной, а главное - с 18% городского населения, половина из которого может считаться городским очень условно, с разлагавшимся крестьянским бытом, устоями, сознанием, - то есть в предельно маргинализированной стране, о победе демократии не могло быть и речи.

Какую роль урбанизация играла в дальнейшем? Начавшаяся с 1918 г. и продолжавшаяся вплоть до окончания гражданской войны частичная дезурбанизация сужала социальную базу власти и беспокоила лидеров большевизма. Не только Кронштадт и антоновщина, не только экономическая разруха побудили начать НЭП, но и катастрофическая для большевиков депролетаризация страны и "размывание городов".

НЭП восстановил экономику, восстановил и город. В период НЭПа в целом можно говорить о снижении уровня маргинальности в обществе за счет усереднения крестьянства, восстановления сельского хозяйства. Свертывание НЭПа вызвало к жизни иные процессы. Коллективизация поставила всю деревню в маргинальное положение. Одновременно продолжались развитие и рост городов за счет перелива избытка сельского населения. Если к 1926 г. была почти восстановлена численность и удельный вес городского населения, то к 1939 г. произошло удвоение численности горожан, составивших уже треть всех жителей. Темпы были фантастические. В результате произошло окрестьянивание города, то есть мощнейший процесс маргинализации - радикального укрепления и расширения социальной базы тоталитаризма. Колхозным крестьянством было легче управлять и манипулировать, но главной опорой тоталитаризма стали новые горожане, оказавшиеся в маргинальной ситуации, но вместе с тем повысившие с переездом в город свой социальный статус. К тому же в 1930-е гг. действовали уже принципиально иные механизмы урбанизации, нежели в середине 1920-х гг.

Форсированная социалистическая индустриализация в СССР оказалась в конце 1920-х -30-е гг. функцией государства. Такого не было практически нигде. Но это означало, что и урбанизация есть функция государства. Города оказались приложением к предприятиям, поселениями при них. Все финансирование городского жилищного строительства определялось централизованно и жестко привязывалось к нормативам промышленного строительства. Цель была сэкономить на социальной сфере, обеспечив при этом промышленность дешевой рабочей силой.

Но такой механизм урбанизации ставил всех горожан в жесткую прямую зависимость от тоталитарного государства-благодетеля. Фактически устанавливались патерналистские отношения между государством - распределителем благ и всем обществом, всеми гражданами. В городе эта зависимость была еще выше, чем в деревне.

Таким образом, когда сегодня иногда говорят, что если бы не победа в войне, то Сталину народ не простил бы ни голода 30-х гг. ни репрессий, и кровавый большевистский режим рухнул бы, это, мягко говоря, не соответствует действительности. Социальная база власти расширилась. Тоталитарный потенциал в обществе нарастал в 1930-е, 40-е, 50-е гг. Его не мог поколебать никакой XX съезд. Дело ведь не в персоналиях и не в конкретных идеях. Просто тоталитаризм оказался наиболее адекватной формой перехода России к городскому обществу. И какие-либо моральные и т.п. оценки этого явления не имеют никакого отношения к объяснению российского естественно-исторического процесса.

Урбанизация в России в ранней своей стадии породила тоталитаризм, в средней -способствовала его укреплению, в развитой стадии - привела к сокращению базисного потенциала тоталитарности, а в перспективе - к его крушению. Главное, что произошло в России в XX в. - это не Октябрьская революция, не сталинские репрессии, даже не Великая Отечественная война. Главным фундаментальным явлением был переход от сельского общества к городскому, и волею исторических судеб он совершился в форме тоталитарного коммунистического государства.

Создавая современную индустрию, развивая города, формируя новые социальные слои, связанные со сложными формами деятельности и высоким образовательным уровнем, тоталитаризм подрывал свои основы. Отказаться или прервать эти процессы он не мог как в силу собственных идеологических, так и чисто прагматических оснований: обязывало соревнование с системой-антагонистом. С конца 1960-х гг. экономический прогресс оказался почти полностью блокированным командно-административным механизмом управления, слом которого с неизбежностью требовал демократизации, то есть фактического демонтажа системы.

Объективная потребность общества в радикальных переменах нарастала уже с конца 1950-х гг. однако вызревание реальных оснований для них было длительным, мучительным и противоречивым. Оно и составило социальную суть исторического процесса 1960-х - 80-х гг. Глобальный общественный кризис зарождался, развивался и нарастал во всех элементах общественного организма. Вместе с тем, именно на рубеже 1950-х - 60-х гг. численность городского населения впервые превысила численность сельского, а к 1990 г. городское население в СССР составляло уже 2/3 в общей его численности (66%). Таким образом, период, когда тоталитарно-бюрократическая система советской модели "вползала" в кризис, совместился по времени с завершающей стадией превращения общества в "городское", и это не было случайным совпадением. Основной социальной базой процесса был город, а источники системного кризиса коренились преимущественно в городских явлениях. Город как социально-экономическая и социо-культурная подсистема явился средоточием тех процессов и форм общественной жизни, которые объективно все больше вступали в конфликт с тоталитарной идеологией и практикой. В 1970-е - середине 80-х гг. с естественным снижением потенциала тоталитарности шла и дальнейшая эволюция и трансформация режима, приобретшая скачкообразный характер на рубеже 1980-х - 1990-х гг. когда на фундаментальные процессы наложился комплекс ситуационных факторов. И в этой трансформации определяющую, "базисную" роль сыграла урбанизация - общество в основном уже было городским.

ПРОТИВОРЕЧИЯ ОДНОПАРТИЙНОЙ СИСТЕМЫ В СССР

О.Г. Обичкин

Вопрос о судьбе различных политических партий до Октябрьской революции не ставился даже теоретически. Более того, из марксистской теории классов естественно вытекал тезис о сохранении многопартийности в обществе, разделенном на классы, даже после победы социализма. Однако практика Советской власти вошла в разительное противоречие с этой теорией.

Репрессии против небольшевистских партий начались сразу же после победы Октябрьской революции и не прекращались вплоть до их полного исчезновения, что позволило сделать первый вывод: вывод о решающей роли насилия в установлении однопартийности. Другой подход к этой проблеме исходил из факта эмиграции большинства лидеров этих партий, что давало возможность сделать иной вывод - об отрыве их от страны и оставшейся в ней членской массы. Однако прекращение деятельности КПСС в августе 1991 г. дало в наше распоряжение новый исторический опыт гибели партии, где репрессии или эмиграции не играли никакой роли. Таким образом, теперь имеется достаточный эмпирический материал, позволяющий рассмотреть цикл эволюции политической партии в России вплоть до ее распада и определить его причины. На наш взгляд, они коренятся в противоречиях, присущих партии, как историческому явлению. Однопартийность облегчает этот анализ, обеспечивая единство предмета исследования.

* * *

По нашему мнению, водораздел между многопартийностью и однопартийностью заключается не в количестве партий, существующих в стране, а в их реальном воздействии на ее политику. При этом не столь существенно, находятся ли партии в правительстве или оппозиции: важно, что их голос услышан, с ними считаются, политика государства формируется при их участии. С этой точки зрения существование в НРБ, ГДР, КНДР, КНР, ПНР, ЧССР во второй половине 40 - начале 80-х гг. нескольких партий, а в СССР, НРА, или ВНР - лишь одной партии не играет роли, ибо "союзнические партии" не имели собственной политической линии и целиком подчинялись руководству коммунистов. Не случайно они поспешили дистанцироваться от правящей партии как только начался кризис 80-х гг. Поэтому о формировании в нашей стране однопартийной системы можно говорить с июля 1918 г. потому что левые эсеры, не участвуя в правительстве в октябре-ноябре 1917 г. и марте-июле 1918 г. располагали местами в Советах всех уровней, руководстве наркоматов и ВЧК, при их заметном участии создавались первая Конституция РСФСР, важнейшие законы Советской власти (особенно - Основной закон о социализации земли). Активно сотрудничали в Советах в то время и некоторые меньшевики.

В начале 20-х гг. формируется явление, получившее название "диктатуры партии". Этот термин впервые был пущен в оборот Г.Е.Зиновьевым на XII съезде РКП(б) и вошел в резолюцию съезда1. И.В.Сталин поспешил отмежеваться от него2, однако, на наш взгляд, этот термин отражал реальную картину: с октября 1917 г. все государственные решения предварительно принимались руководящими учреждениями Коммунистической партии, которая, располагая большинством в Советах, через своих членов проводила их и оформляла в виде решений советских органов. В целом ряде случаев и эта процедура не соблюдалась: ряд решений государственной важности существовал только в форме постановлений партии, некоторые - совместных постановлений партии и правительства. Посредством коммунистических фракций (с 1934 г. - партийных групп) партия руководила Советами и общественными объединениями, через систему политорганов - силовыми структурами и отраслями экономики, становившимися "узкими местами" (транспорт, сельское хозяйство). Практически все "первые лица" в государственных органах, общественных организациях, на предприятиях, в учреждениях культуры были членами партии. Это руководство было закреплено номенклатурной системой назначения и утверждения руководителей и ответственных работников.

Теоретически обоснованием права Коммунистической партии на руководство служило своеобразное толкование идеи классов, выдвинутой, как известно, еще до К.Маркса французскими историками времен Реставрации. Ее ленинская трактовка состояла в последовательном сужении концентрических кругов: носителями прогресса, важнейшей частью народа являются только трудящиеся, среди них выделяется рабочий класс, за которым стоит будущее. Внутри него ведущая роль принадлежит фабрично-заводскому пролетариату, а в нем -рабочим крупных предприятий. Наиболее сознательная и организованная часть, составляющая меньшинство пролетариата, объединяется в коммунистическую партию, возглавляемую узкой группой вождей, которой право на руководство дается "не силой власти, а силой авторитета, силой энергии, большей опытности, большей разносторонности, большей талантливости"3.

В условиях однопартийности последняя часть формулы не соответствовала действительности. Располагая всей полнотой государственной власти, правящая элита поддерживала свое руководящее положение как раз "силой власти", с помощью репрессивных органов. Но это означало для партии утрату одного из существенных признаков партийности -добровольности объединения. Все, стремящиеся к политической деятельности, понимали, что нет иного пути в политику, кроме принадлежности к единственной партии. Исключение из нее означало политическую (а в 30-40-е гг. нередко и физическую) смерть, добровольный выход из нее, осуждение ее политики, следовательно, и нелояльность к существующему государству, по меньшей мере - угрозу репрессий.

Политический плюрализм, предполагавший соперничество разных партий, представлявших множественность интересов социальных групп, борьбу партий за влияние на массы и возможность утраты одной из них статуса правящей, был противоположен этой системе. Презумпцией ее было молчаливое утверждение, что вожди лучше масс знают их интересы и потребности, но этим всевидением обладают только большевики. Подавление плюрализма началось сразу же после Октябрьской революции. Декретом "Об аресте вождей гражданской войны против революции" от 28 ноября 1917 г. была запрещена одна партия - кадеты. Практическими соображениями это вряд ли было оправдано: кадеты никогда не были представлены в Советах, на выборах в Учредительное собрание они сумели провести в него всего 17 депутатов, к тому же часть из них была отозвана решением Советов. Сила кадетов заключалась в их интеллектуальном потенциале, связях с торгово-промышленными и военными кругами и поддержке союзников. Но как раз это запрещение партии подорвать не могло, скорее всего это был акт мести некогда самому влиятельному противнику. Репрессии только еще более ослабили престиж большевиков в глазах интеллигенции и подняли авторитет кадетов.

Реальными соперниками большевиков в борьбе за массы были прежде всего стоявшие левее их анархисты. На их усиление накануне Октябрьского восстания указывалось на расширенном заседании ЦК РСДРП (б) 16 октября 1917 г.4 Они приняли активное участие в установлении и упрочении Советской власти, но представляли угрозу большевикам с их требованием централизма. Сила анархистов была в том, что они выражали стихийный протест крестьянства и городских низов против государства, от которого они видели только налоги и всевластие чиновников. В апреле 1918 г. анархисты, занявшие 26 особняков в центре Москвы, были разогнаны. Предлогом к их разгрому послужила их несомненная связь с уголовными элементами, что дало власти повод называть всех без исключения анархистов бандитами. Часть анархистов ушла в подполье, другая - влилась в партию большевиков.

С другой стороны с большевиками соперничали правые меньшевики и эсеры, выражавшие интересы более умеренных слоев рабочих и крестьян, жаждавших политической и экономической стабилизации в целях улучшения своего материального положения. Большевики, напротив, делали ставку на дальнейшее развертывание классовой борьбы, перенеся ее в деревню, что еще более увеличило разрыв между ними и левыми эсерами, образовавшийся в связи с заключением Брестского мира. Характерно, что как большевики, так и их политические противники и даже бывшие союзники не помышляли о легальном соперничестве на базе существовавшего режима. Советская власть прочно отождествлялась с властью большевиков, единственным методом разрешения политических противоречий признавался вооруженный путь. В результате в июне - меньшевики и правые эсеры, а после июля - левые эсеры были исключены из Советов. В них оставались еще эсеры-максималисты, однако ввиду своей малочисленности существенной роли они не играли.

В годы иностранной военной интервенции и гражданской войны в зависимости от изменения политики партий меньшевиков и эсеров по отношению к власти Советов они то разрешались, то вновь запрещались, переходя на полулегальное положение. Попытки как с той, так и с другой стороны к условному сотрудничеству развития не получили.

Новые, гораздо более основательные надежды на установление многопартийности были связаны со введением нэпа, когда допускаемая многоукладность экономики, казалось, могла получить естественное продолжение и закрепление в политическом плюрализме. И первые впечатления это подтверждали.

На X съезде РКП(б) в марте 1921 г. при обсуждении вопроса о замене продразверстки натуральным налогом, когда нарком продовольствия А.Д.Цюрупа высказался против возрождения свободной кооперации ввиду преобладания там меньшевиков и эсеров, докладчик В.И.Ленин возразил ему в более широком плане: "Разумеется, что всякое выделение кулачества и развитие мелкобуржуазных отношений порождают соответствующие политические партии, которые в России слагались десятилетиями и которые нам хорошо известны. Здесь надо выбирать не между тем, давать или не давать ход этим партиям, - они неизбежно порождаются мелкобуржуазными экономическими отношениями, - а нам надо выбирать, и то лишь в известной степени, только между формами концентрации, объединения действий этих партий?5.

Однако, всего год спустя, в Заключительном слове по Политическому отчету ЦК XI съезду РКП(б) Ленин сказал прямо противоположное: "Конечно, капитализм мы допускаем, но в тех пределах, которые необходимы крестьянству. Это нужно! Без этого крестьянин жить и хозяйствовать не может. А без эсеровской и меньшевистской пропаганды он, русский крестьянин, мы утверждаем, жить может. А кто утверждает обратное, то тому мы говорим, что лучше мы все погибнем до одного, но тебе не уступим! И наши суды должны все это понимать?6. Что же произошло за этот год, чтобы большевики диаметрально изменили свой подход к вопросу о политическом плюрализме?

На наш взгляд, решающую роль здесь сыграли два разных, но глубоко связанных между собой события: Кронштадт и "сменовеховство".

Восставшие в Кронштадте, как и ранее левые эсеры, задачу свержения Советской власти, в чем их обвиняли большевики, не ставили. Среди их лозунгов были: "Власть Советам, а не партиям!" и "Советы без коммунистов!". Можно говорить о лукавстве П. Н.Милюкова и В. М. Чернова, подсказавших эти лозунги кронштадтцам, но они сами в них, очевидно, верили. Реализация же этих лозунгов означала не только ликвидацию монополии РКП(б) на власть или отстранение ее от власти, но, учитывая опыт только что закончившейся гражданской войны, -запрещение РКП(б), репрессии не только в отношении руководителей, но и членской массы, и беспартийных советских активистов. Великодушия победителей "русский бунт, бессмысленный и беспощадный", не знал никогда. Для большевиков это был буквально вопрос жизни и смерти.

Мирное "сменовеховство" подходило к указанной проблеме с другой стороны. Поставив коренной вопрос: "Что такое НЭП - это тактика или эволюция"", его деятели давали ответ во втором смысле. По их мнению, НЭП означал начало эволюции советского общества к реставрации капитализма. Отсюда логически должен был бы вытекать следующий шаг большевиков: дополнение многоукладности экономики "политическим НЭПом" - допущением плюрализма в политике. Как раз этого большевики делать не хотели, справедливо опасаясь, что на свободных выборах избиратели, припомнив "красный террор", продразверстку и т.д. им в поддержке откажут, вручив власть другим партиям. При этом у такого вотума было важное преимущество перед вооруженным мятежом - легитимность. Думается, поэтому "сменовеховство" больше пугало Ленина, чем кронштадтское восстание. Во всяком случае, о предостережении против "Смены вех" он неоднократно говорил в 1921-1922 гг.

Курс на искоренение политического плюрализма и недопущение многопартийности был подтвержден резолюцией XII Всероссийской конференции РКП(б) в августе 1922 г. "Об антисоветских партиях и течениях", которой все антибольшевистские силы объявлялись антисоветскими, т.е. антигосударственными, хотя в действительности большинство их посягало не на власть Советов, а на власть большевиков в Советах. Против них должны были быть направлены прежде всего меры идеологической борьбы. Репрессии не исключались, но официально должны были играть подчиненную роль7.

Организованный летом 1922 г. процесс Боевой организации Партии социалистов-революционеров был призван сыграть прежде всего пропагандистскую роль. Проводившийся в Колонном зале Дома Союзов в Москве в присутствии многочисленной публики, иностранных наблюдателей и защитников, широко освещавшийся в прессе, процесс был должен представить эсеров как безжалостных террористов. После этого легко прошел Чрезвычайный съезд рядовых членов ПСР, объявивший о самороспуске партии. Затем о своем самороспуске объявили грузинские и украинские меньшевики. В литературе последнего времени преданы огласке факты о роли РКП(б) и ОГПУ в подготовке и проведении этих съездов.

Таким образом, на многопартийности в 1922-1923 гг. был окончательно поставлен крест. Думается, с этого времени можно датировать завершение процесса формирования однопартийной системы, решающий шаг к которому был сделан в 1918 г.

Отстаивая свою монополию на власть, большевистское руководство отстаивало свою жизнь. А это не могло не исказить систему политических отношений, в которых не оказалось места традиционным средствам политического разрешения конфликта: компромиссу, блокам, уступкам. Конфронтация становилась единственным законом политики. И в убеждении неизбежности этого воспитывалось целое поколение политиков.

Политический плюрализм грозил в Советской России прорваться и другим путем - через фракционность в самой РКП(б).

Став единственной легальной партией в стране, она не могла не отразить, пусть и в опосредованной форме, многообразия интересов, еще более усилившегося с введением НЭПа. То, что фракции действительно служат основой формирования новых партий, свидетельствует опыт как начала, так и конца XX в. Но представляется, что руководство РКП(б) заботило больше не это, а угроза "передвижки власти" сначала к наиболее близкой к правящей группе фракции, а затем - к силам открытой реставрации8. Именно опасением, что внутрипартийная борьба настолько ослабит руководящий узкий слой партии, что "решение будет уже зависеть не от него", и были продиктованы суровые меры против платформ, дискуссий, фракций и группировок, содержавшиеся в резолюциях X съезда РКП(б) "О единстве партии"9. На протяжении десятилетий не было в партии большевиков преступления страшней, чем фракционность.

Боязнь фракционности привела к деформации идейной жизни партии. Традиционные в среде большевиков дискуссии стали рассматриваться как подрыв идейного единства. Сначала в 1922 г. была свернута деятельность партийных дискуссионных клубов, где высокопоставленные члены партии имели смелость в своем кругу делиться сомнениями. Затем в 1927 г. открытие общепартийной дискуссии было обставлено сложными условиями: отсутствие в ЦК прочного большинства по важнейшим вопросам партийной политики, желание самого ЦК проверить ее правильность опросом членов партии или, если его потребуют несколько организаций губернского масштаба. Однако во всех этих случаях дискуссия могла начаться только по решению ЦК, что фактически означало прекращение каких бы то ни было дискуссий.

Прежняя борьба мнений к концу 20-х гг. сменилась внешним единомыслием. Единственным теоретиком стал генеральный секретарь, этапами идеологической жизни - его выступления. Это привело к тому, что партия, гордившаяся научной обоснованностью своей политики, стала называть теорией последнее указание руководителей, интеллектуальный уровень которых все более снижался. Марксизмом-ленинизмом стал называться набор догм и банальностей, который объединял с ним лишь орнамент в виде марксистских терминов. Так, Коммунистическая партия утратила еще один существенный атрибут партийности - собственную идеологию. Она не могла развиваться в условиях отсутствия дискуссий как в своей среде, так и с идейными противниками.

Напротив, ряд новых партий начала 90-х гг. (Демократическая, Республиканская, социал-демократы и др.) зародился в недрах дискуссионных партийных клубов, спонтанно возникших в КПСС в конце 80-х гг. Однако общий упадок уровня идейной жизни в стране коснулся и их. Одна из главных трудностей большинства современных российских партий: разработка ясной идеологической линии, которая была бы понятна народу и могла бы претендовать на его поддержку.

Однопартийность до предела упростила проблему политического руководства, сведя его к администрированию. Одновременно она предопределила деградацию партии, не знающей политических соперников. К ее услугам были репрессивный аппарат государства, средства массового воздействия на народ. Была создана всевластная всепроникающая вертикаль, работавшая в одностороннем режиме - от центра к массам, лишенная обратной связи. Поэтому процессы, проходящие внутри партии, приобрели самодовлеющее значение. Источником ее развития были присущие партии противоречия. На наш взгляд, они характерны для политической партии вообще, но протекали в нашей стране в специфической форме, обусловленной однопартийностью.

Первое противоречие - между личной свободой члена партии, его собственными убеждениями и деятельностью, и принадлежностью к партии, чья программа, нормативные акты и политические решения эту свободу ограничивают. Это противоречие имманентно любому общественному объединению, но особенно остро в политической партии, где от каждого требуется единство действий вместе с другими ее членами.

Родовой чертой большевизма было подчинение члена партии всем ее решениям. "После решения компетентных органов мы все, члены партии, действуем как один человек"110, -подчеркивал В. И. Ленин. Правда, он оговаривался, что этому должно предшествовать коллективное обсуждение, после чего решение принимается демократическим путем. Однако на практике это все более становилось формальным.

Железная дисциплина, которой большевики гордились, обеспечивала единство их действий в переломные моменты истории, в боевой обстановке. Однако это создало традицию приоритета принуждения перед сознательным подчинением. Большинство всегда оказывалось правым, а личность - изначально неправой перед коллективом.

Это предельно ясно выразил Л. Д. Троцкий в своем широко известном покаянии на XIII съезде РКП(б) в мае 1924 г.: "Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в конечном счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач... Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не дала. У англичан есть историческая пословица: права или неправа, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или неправа в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия"11. Столь откровенный конформизм дал возможность И.В.Сталину снисходительно возразить: "Партия нередко ошибается. Ильич учил нас учить партию руководству на ее собственных ошибках. Если бы у партии не было ошибок, то не на чем было бы учить партию"12. В действительности сам он придерживался тезиса о непогрешимости партии, отождествлявшейся с непогрешимостью ее руководства, а еще точнее - собственной непогрешимостью. В ошибках всегда были виноваты другие.

Уже в начале 20-х гг. сложилась система жесткой регламентации духовной, общественной и личной жизни коммуниста. Вся она была поставлена под надзор ячеек и контрольных комиссий. Созданная в сентябре 1920 г. в связи с постановкой вопроса о растущем разрыве между "верхами" и "низами" партии и требованием последних возродить партийное равенство, Центральная, а затем - и местные контрольные комиссии с самого начала превратилась в партийные суды со всеми их атрибутами: "партследователями", "партзаседателями" и "парттройками".

Особую роль в насаждении конформизма в партии сыграли генеральные чистки и частичные проверки личного состава партии. Прежде всего они ударили по партийной интеллигенции, которой в вину можно было поставить не только непролетарское происхождение, но и общественную активность, которая не вписывалась в предписанные сверху рамки. "Колебания в проведении генеральной линии партии", выступления в ходе еще проводившихся дискуссий, просто сомнения были достаточным основанием для исключения из партии. Против рабочих, официально считавшихся главной опорой и ядром партии, выдвигалось другое обвинение: "пассивность", под которой понималось неучастие в многочисленных собраниях, неумение выступать с одобрением спущенных сверху решений. Против крестьян выдвигалось обвинение в "хозяйственном обрастании" и "связях с классовочуждыми элементами", т.е. как раз в том, что естественно вытекало из нэпа. Чистки и проверки держали все категории партийных "низов" в постоянном напряжении, угрожая исключением из политической жизни, а с начала 30-х гг. - репрессиями.

Но и "верхи" отнюдь не пользовались свободой. Против них выдвигалось обвинение во фракционности. При этом, как оказалось, главная опасность единству партийных рядов исходила не от фракций, обладавших платформами и групповой дисциплиной, до известной степени налагавших ограничения на их сторонников, а от беспринципных блоков, на которые таким мастером был Сталин. Сначала эта была "тройка? Зиновьева-Каменева-Сталина против Троцкого, потом блок Сталина с Бухариным против троцкистско-зиновьевского блока и, наконец, долго подбиравшееся Сталиным большинство в ЦК против Бухарина и его "правого уклона". Определенные резолюцией X съезда РКП(б) "О единстве партии" признаки фракционности к ним не относились. Но потом начались расправы и с членами большинства, главным обвинением против которых была связь с фракционерами, действительная или мнимая. Достаточно было когда-либо работать с одним из осужденных. Даже личное участие в репрессиях не рассматривалось как доказательство лояльности к сталинскому руководству, напротив, оно позволяло свалить вину за них с организаторов на исполнителей.

Таким образом, на протяжении 20-30-х гг. сформировался механизм искусственного отбора конформистов и карьеристов. Последние, продвигаясь по служебной лестнице, соревновались в исполнительности. Интеллект, знания, популярность служили скорее препятствием, чем подспорьем для продвижения, ибо угрожали начальству, все менее этими качествами обладавшего. Наибольшие шансы на выдвижение получала посредственность. (Троцкий как-то назвал Сталина "гением посредственности"). Оказавшись наверху, посредственный руководитель держался силами репрессивного аппарата. Сменить его с помощью демократической процедуры выборов было невозможно.

Однако отказаться от внутрипартийной демократии, хотя бы на словах, сталинскому руководству было нельзя: слишком сильна была демократическая традиция, да и открытый отказ от демократии разрушил бы пропагандистский образ "самого демократического общества". Зато ему удалось свести выборность и сменяемость к чистой формальности: на каждых выборах, начиная с райкома и поднимаясь выше, число кандидатов в точности соответствовало наличию мест в выборном органе, а секретарей партийных комитетов заранее подбирал вышестоящий орган. В моменты кризисов и эта выборность сменялась кооптацией по рекомендации сверху. Так было в период гражданской войны, в начале нэпа и в середине 30- х гг.

Накопление посредственностей в руководстве в конце концов привело к новому качеству: неспособности руководителей ни самим адекватно оценивать ситуацию, ни прислушиваться к компетентному мнению со стороны. Именно этим, на наш взгляд, объясняются многие очевидные ошибки 20-30-х гг. и более позднего времени.

Ввиду отсутствия обратных связей в партии ее члены никакого воздействия на политику не оказывали. Они становились заложниками антидемократических внутрипартийных отношений. Тем более, были отстранены от принятия решений и контроля за их реализацией беспартийные.

Второе противоречие политической партии - между стремлением к устойчивости и необходимостью обновления в связи с изменениями в обществе.

Это прежде всего проявилось в идеологии, о чем уже говорилось выше. Результатом застылости идеологии был растущий разрыв между официальной точкой зрения и действительностью: настойчивые указания на кулацкую угрозу противоречили факту о его незначительном удельном весе как в экономике страны, так и в численности сельского населения, ликвидации антагонистических классов противоречил тезис об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму, растущей социальной дифференциации и росту межнациональных противоречий - тезис о решении национального вопроса, достижении социальной однородности советского общества и возникновении новой исторической общности - советский народ.

В экономической области стремление сохранить верность старым догмам приводила к неоднократным хозяйственным и политическим кризисам. Во внутренней политике растущему многообразию и укреплению экономической базы и власти на местах противоречил традиционный централизм. Это привело к разрастанию исполнительного аппарата и росту бюрократизма с одной стороны, и усилению местного сепаратизма - с другой. Во внешней политике изначальный классовый подход превалировал над здоровым прагматизмом. Зацикленность на старой политике была особенно опасна в переломные моменты: установления новой власти, перехода к гражданской войне, ее окончания, в середине 20-х гг. на грани 20 и 30- х гг. и т. д.

Результатом настойчивого стремления к стабильности стали инерционность мышления и руководителей, и руководимых, непонимание новых тенденций и процессов и в конце концов -утрата способности руководить развитием общества.

Третье противоречие - между целостностью объединения и его связью с обществом, часть которого оно составляет. В партии оно находит разрешение в определении членства, правилах приема, открытости внутрипартийной жизни перед беспартийными, методах партийного руководства и взаимоотношениях с массовыми общественными организациями. Здесь также все больше дело сводилось к административному методу решения встававших перед партией проблем: регулированию приема в партию сверху, установлению квот по приему выходцев из разных социальных категорий, командованию беспартийными организациями, партийным указаниям писателям, журналистам, художникам, музыкантам, артистам. При отсутствии обратной связи это в дальнейшем привело к коллапсу КПСС и утрате ее способности воздействовать на общество, коль скоро привычные административные методы давления стали давать сбой.

Таковы главные противоречия однопартийной системы, свойственные как самой партии, так и советскому обществу в целом. Накапливаемые и не разрешаемые, они проявлялись в многочисленных кризисах 20 и 30-х гг. но сдерживались обручами административного воздействия власти. Опыт однопартийной системы в нашей стране доказал тупиковость развития общества в условиях монополии на власть. Только политические методы в обстановке свободного соревнования доктрин, стратегических и тактических установок, соперничества лидеров на виду у избирателей могли помочь партии набрать и сохранить силу, развиваться как свободному содружеству людей, объединяемых единством убеждений и действий.

Двенадцатый съезд РКП(б). Апрель 1923 года. Стенограф. отчет. М. 1968. С. 45, 672. См.: Сталин И.В. Соч. Т. 6. С. 258. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 14.

См.: Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б): август 1917 - февраль 1918. М. 1958. С. 94, 95, 96. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 75. Там же. Т. 45. С. 120.

См.: Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. (1989-1996). Изд. 9-е. М. 1983. Т. 2. С. 587-593. См.: КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 335-336.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 20; КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 334. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 128.

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стенограф. отчет. М. 1963. С. 158. Там же. С. 233.

5

6

7

ВЛАСТЬ - ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ -ИДЕОЛОГИЯ В РОССИИ

Г.Д.Алексеева

Проблема идеологии, ее создания и обновления, роли власти и интеллигенции в обществе особенно остро заявила о себе в последние годы. Это обусловлено идеологической переориентацией правящей в России элиты, ходом разрушения старой "коммунистической" системы, поиском новых идеологических ориентиров, способных упрочить позиции нового режима, сплотить общество, покончить с идеологическим противостоянием различных социальных и политических сил. Все это порождает напряженность в стране, оказавшейся в глубочайшем экономическом, социальном, демографическом, национальном и, как следствие, в духовном и идеологическом кризисе.

Сегодня, как никогда, необходимо отказаться от конъюнктурных, чрезмерно политизированных подходов к изучению советской истории, в том числе проблемы идеологии.

Историками и философами создана обширная литература по вопросам социалистической, коммунистической идеологии, ее роли на различных этапах развития общества, сформировавшегося после 1917 г. Однако эта литература страдала двумя существенными недостатками, которые мешали создать объективную картину идеологической эволюции общества в советский период.

Идеология, получившая в литературе определение "марксистско-ленинской", отождествлялась с теорией общественного развития, что постоянно влияло на ход исследовательской работы в этой области, ее результаты и оценки. Произошло полное отождествление идеологии и теории, что нашло отражение в партийных документах по вопросам идеологии, а затем и во всей научной литературе1.

Историки, особенно специалисты в области истории партии, главное внимание уделяли политике партии и государства в области идеологии, идеологической работе среди различных слоев населения. Не исследовались характер и содержание самой идеологии, ее эволюция, соотношение идеологии и массового общественного сознания, влияние идеологической системы на массовое, групповое, индивидуальное сознание, роль различных групп интеллигенции в этом процессе. Все эти проблемы, включая и идеологическую эволюцию советской интеллигенции, правящей элиты, партийной бюрократии, политику властей, направленную на превращение интеллигенции в фактор формирования официальной идеологии, оставались за пределами научных исследований, обедняя и искажая истинное положение в обществе. При этом идеология и массовое сознание постоянно рассматривались как тождественные явления, как синонимы, тогда как во всей мировой литературе эти понятия наполняются различным содержанием, хотя оба относятся к области сознания. В процессе духовного развития общества они, постоянно и активно взаимодействуя, призваны решать различные задачи, поэтому и их функции отличаются друг от друга. Все эти важные вопросы в историческом аспекте оказались не исследованными.

Вторая проблема, занимавшая ведущее место в научной литературе, формулировалась как борьба против враждебной идеологии2, изучалась на протяжении всего советского периода крайне односторонне и примитивно. Менялся только объект критики, разоблачения, дискредитации, а не сами подходы и принципы изучения темы. Главный порок этой литературы определялся тем, что не сами ученые формулировали задачи и пути их решения, они зависели от партийной номенклатуры, которая диктовала науке свои представления и требования, излагавшиеся в партийных документах по вопросам идеологической работы коммунистической партии3, ее понимания задач идейной борьбы, противников, подвергавшихся разгромной критике. Эти подходы отрицали возможность дальнейшего теоретического продвижения вперед в области исторического знания, упрощали проблему, что вело к догматизму и примитивизму4, которые стали главной чертой всей исторической и философской литературы, освещавшей проблемы формирования и функционирования новой идеологии после 1917 г.

Вся выходившая литература приобретала в тех условиях апологетический, а потому фальсифицированный характер. Игнорируя многие важные проблемы, авторы избегали освещать недостатки, просчеты, ошибки, допускавшиеся в идеологической политике партии и государства. Отражая все названные выше черты, эта литература, как и многие другие работы советских историков, страдала малой степенью эффективности как в научном, так и в практически-политическом отношениях. Все эти черты и качества проявлялись не только в изучении вопросов советской идеологии, но и в исследовании западной советологии, без понимания которой нельзя объективно осветить важные стороны развития общества, связанные с изучением идеологических процессов.

И наконец, главный порок литературы по вопросам идеологии, идейной борьбы, критики зарубежных противников марксизма и социализма - это незнание тех противников, с которыми шла "непримиримая" борьба5. Позиции представителей враждебного лагеря, разных направлений, отдельных лидеров и идеологов не исследовались и не анализировались, а характеризовались путем сложившихся в науке шаблонов и политических трюизмов. Так оценивали меньшевиков, эсеров, сторонников Троцкого, Бухарина и других.

Начавшиеся с середины 80-х гг. изменения в обществе и науке проявились сначала в робких, а затем более смелых попытках радикального пересмотра ряда вопросов (например, сталинизма), в отказе от устаревших и не оправдавшихся подходов в исследовании вопросов идеологии, культуры, науки. Центральной стала проблема, сформулированная не учеными, а политиками, идеологами нового режима, которая обозначилась в виде требования деидеологизации общества.

Но этого не произошло: на смену одного идеологического режима пришел другой, утверждающий свое господство в идеологии и политике такими же средствами, как и предшествующая элита в России и во всем мире.

Как в трудах историков советского периода, так и перестроечного времени существует полная неясность по вопросам соотношения теории, идеологии, сознания, влияния политических доктрин на идеологическую систему, господствующую в стране, функций идеологии в различных социальных структурах и на разных этапах общественного развития, стабильности господствующей идеологической системы, факторов ее обновления, укрепления, разрушения. Все эти важные вопросы были и остаются за пределами исторических и философских исследований, посвященных вопросам идеологии XX в.6

Во всех исследованиях субъектом идеологического процесса выступает коммунистическая партия, ее Центральный Комитет, руководившие всеми идеологическими процессами. В этой концепции и господствовавших подходах к исследованию всей совокупности вопросов опускалась еще одна важная сторона - это деятельность различных групп интеллигенции, которая привлекалась и использовалась партийными структурами для обоснования, организации, и проведения в стране идеологической политики, т.е. распространения и утверждения в массовом сознании официальной идеологической доктрины. Она вырабатывалась лидерами, ведущими теоретиками и идеологами коммунистической партии, которые определяли объекты воздействия (крестьяне, рабочие, солдаты, молодежь, женщины, интеллигенция), каналы влияния (школа, профессиональное образование, культурно-просветительские учреждения, система партийной и советской учебы, высшая школа и др.), средства воздействия на массовое сознание (агитация, пропаганда, газеты, журналы, листовки, брошюры, выставки и др.)7. В этом сложном процессе формирования новой идеологии сначала она функционировала в виде набора определенных идей, идеологем, лозунгов, а затем - в форме жесткой, достаточно стабильной системы, в которую входили различные компоненты из марксистской теории, политической доктрины, конъюнктурных новаций, связанных с изменениями во внутреннем и внешнеполитическом положении страны.

Самое активное участие в процессе формирования и функционирования новой идеологии принимала интеллигенция. Данная проблема оказалась неизученной с точки зрения ее роли в формировании, упрочении и поддерживании господствовавшего в стране идеологического режима. Хотя именно интеллигенция стала после 1917 г. основным связующим звеном между властью и народом, верхами и различными слоями населения, между центром и регионами, которые не были охвачены тотальной коммунистической идеологией, как это часто изображается в исторической литературе. За коммунистическую идеологию выдавалась лишь часть общественного сознания, вписавшаяся в сознание и настроения различных слоев населения, для которого она не была всеобъемлющей, являясь таковой для партийной и советской бюрократии, которая господствовала в стране, выдавая свои взгляды за общенародные.

Имеющиеся по данной проблеме источники, включая и сохранившиеся от того времени воспоминания, отражают позиции определенных кругов интеллигенции, которая активно участвовала в идеологических процессах на всех этапах истории советского общества, утверждая прежде всего свое понимание процессов и событий, нередко представляя его как позицию народа, его понимание и отношение к происходившим событиям8. На страницах исторической литературы 20-80-х гг. постоянно утверждалась мысль о том, что так народ думал, хотел, понимал. Настроений партийных низов тоже никто не знал и не изучал. Поведение и позиции партийных низов оценивались как полная и безоговорочная поддержка политики правящей элиты, как полное совпадение интересов на почве общности цели - построения социалистического общества. Это было во все периоды советской истории, хотя и не соответствовало действительности, а желаемое выдавалось за реальное. Так было в практике социального развития, оттуда эти представления моделировались в науке, искажая реальную картину идеологической эволюции партии и советского общества. Такая ситуация была весьма характерной и для ряда руководителей советской и партийной власти, которым хотелось верить, а не знать, каково действительное положение в стране, экономике, культуре, науке. Искренняя вера в правильность избранного пути в 20-30-е гг. нередко порождалась социальной наивностью, недостаточной степенью образованности, уровнем понимания развивавшихся в обществе процессов, что проявлялось в недооценке последствий негативных явлений, ошибок, неверных решений, например, по вопросам отношения к "старой" интеллигенции во второй половине 20-х - начале 30-х гг. спровоцированных выступлениями Г.Зиновьева на XIII съезде партии по вопросу об отношении к работникам умственного труда9.

Все эти проблемы нуждаются в самом тщательном изучении на основании различных источников, в том числе и материалов партийных съездов и конференций, их резолюций, без знания которых нельзя понять и восстановить реальную картину происходивших в России событий, влияние всех факторов, в том числе партийного и государственного руководства, являвшегося инициатором и проводником всех социальных перемен в обществе.

Проблему власть-интеллигенция-идеология нельзя глубоко исследовать, не обращаясь к анализу различных групп интеллигенции, их позиций и влияния на протекавшие в обществе процессы. Именно интеллигенция, ее творчество в самых различных областях интеллектуальной жизни общества, будь то политика, культура, литература, искусство, образование, оказывается самой влиятельной силой в формировании и эволюции общественного сознания10. Причем различные группы интеллигенции, причастные к идеологическому процессу, по-разному влияли на сознание отдельных слоев общества, разные поколения, социальные группы. В процессе этого воздействия использовались самые разнообразные средства: от политических выступлений и разъяснений мероприятий партии и государства до стихов, куплетов (Д.Бедного), повестей и романов, песенного творчества поэтов и композиторов, создавших замечательные произведения, которые почти не изучаются историками и социологами.

Интеллигенцию, причастную к формированию новой идеологии, в 20-30-х гг. можно разделить на несколько больших групп, которые по-разному влияли на изменения в сфере сознания и культуры, протекавшие в обществе.

Изучая участие различных групп интеллигенции в формировании новой идеологической системы, приходится констатировать ее деление на два больших лагеря. Прежде всего необходимо выделить группу марксистского направления и ту часть интеллигенции, которая не принимала революционных перемен, советской власти и марксизма и пыталась оказывать сопротивление политике, проводившейся партией и государством в области перестройки общественного сознания. Каждая из этих групп имела определенные подгруппы, которые довольно заметно отличались друг от друга по самым различным признакам (например, политическим позициям, мировоззрению, профессиональной принадлежности, материальному положению, реалистичности самооценок, социальным устремлениям и т. д.).

Интеллигенцию, принадлежавшую к марксистскому лагерю, в свою очередь, можно разделить на ряд групп по той роли, которую они играли в формировании и распространении новой идеологической доктрины в 20-30-е гг. В последующие периоды советской истории произошли существенные изменения в составе этих групп, возможностях их влияния, формах и методах работы, а в ряде случаев и в понимании тех задач, которые ставили правящие верхи.

В первую группу, видимо, можно выделить теоретиков и идеологов (эти понятия необходимо разграничивать при изучении данной проблемы), которые еще до революции были создателями и носителями большевизма как идеологии и стали ядром новой формирующейся системы. Они смогли (в одних случаях более, в других менее удачно) на базе марксистской теории создать определенную идеологическую доктрину, систему идей, первоначально очень подвижную и аморфную, с большим количеством самых различных противоречий, которые по мере развития исчезали (например, концепция "военного коммунизма"), либо сохранялись (представления о руководящей роли партии в системе диктатуры пролетариата). Они определяли содержание новой идеологии, точнее ее системообразующее ядро, которое затем дополнялось другими идеями и концепциями в зависимости от смены исторических этапов. Эта группа создавала основные доктринальные тексты, которые влияли на идеологический процесс, на формирование новой идеологической системы. К ним относятся работы В.И.Ленина и его выступления по вопросам идеологии и общественного сознания (особенно такие, как "Пролетарская революция и ренегат Каутский", "О значении воинствующего материализма" и другие), статьи и речи Л. Д. Троцкого, содержавшие много интересных наблюдений и оценок по вопросам идеологии, массового сознания, их эволюции после 1917 г.11; выступления и работы Н.И.Бухарина ("Теория исторического материализма", "Азбука Коммунизма", написанная совместно с Преображенским). Это относится также и к выступлениям А.В.Луначарского по вопросам культуры, массового сознания, литературы и их роли в обществе, Е.А.Преображенского по проблемам борьбы на идеологическом фронте. По-видимому, он явился автором предложения об использовании репрессивных мер против активно выступающих представителей интеллигенции, противодействующих распространению новой идеологии, охарактеризовав их как противников советской власти.

Вторая группа партийной и советской интеллигенции (достаточно образованная) занималась преимущественно организацией всей идеологической работы, возглавляя различные структуры типа Политпросвета, Агитпропа, а также новые учебные центры (Институт красной профессуры, коммунистические университеты, совпартшколы, Социалистическую академию и др.), ведущие партийные и государственные органы печати, издательства, различные общественные организации. К этой группе можно отнести А.С.Бубнова, Д.Б.Рязанова, М.С.Ольминского, М.Н.Покровского, В.И.Невского, Н.Н.Батурина, В.А.Быстрянского и др. среди которых было много историков. Их деятельность в сфере идеологии была весьма разнообразной и многосторонней. Они участвовали в подготовке идеологических кадров, в пропаганде идей социализма и марксизма своими выступлениями, статьями, брошюрами, в организации различных массовых кампаний, связанных с юбилеями партии, революции, знаменательными историческими датами историко-революционного характера, игравших заметную роль в пропаганде идей классовой борьбы, связи большевизма с предшествующими поколениями революционеров (юбилей А.Герцена, С.Халтурина, "Народной Воли", Н.Чернышевского и др.).

К третьей группе можно было бы отнести ученых-профессионалов, специалистов в области истории, философии, права, социологии, создававших труды по различным вопросам общественного развития, текущей политики, международных отношений, социалистического строительства, электрификации и кооперации, индустриализации и др. В этой группе заметную роль играли историки, особенно такие, как Н.М.Лукин, В.П.Волгин, Ф.А.Ротштейн, В.М.Пав-лович-Вельтман, экономисты Г.М.Кржижановский, В.И.Скворцов-Степанов, Ю.Мархлевский, В.П.Милютин, философ Д.А.Деборин и др. Именно этой группе принадлежала ведущая роль в пропаганде и популяризации марксистской теории, концепции социализма и коммунизма, политики партии и государства. Этой же группе интеллигенции, которая постоянно увеличивалась, принадлежала главная роль в распространении идей марксизма, в обосновании необходимости и целесообразности избранного страной социалистического пути развития, в создании концепции социалистической культуры, социалистического образа жизни.

В деятельности данной группы было еще одно весьма важное направление, которое особенно заметно влияло на происходившие в обществе изменения, отражая установки партийной элиты, призывавшей вести непримиримую борьбу на идеологическом фронте, против идейных противников марксизма и социализма. Это проявилось в многочисленных выступлениях представителей научной интеллигенции, в критике ученых буржуазного направления, народнических авторов, теоретиков кооперативного социализма, западноевропейской социал-демократии. Об этом свидетельствуют статьи на страницах ведущих научных и общественно-политических журналов, появившихся в 20-30-е гг. особенно таких, как: "Под знаменем марксизма", "Вестник Коммунистической академии", "Коммунистический интернационал", "Пролетарская революция", "Печать и революция", "Проблемы марксизма" и др. Большинство статей ученых марксистского направления было посвящено не позитивной разработке проблем социалистической теории, вопросам строительства новых форм жизни, анализу насущных проблем общественного развития, экономике, культуре, массовому сознанию, новому правотворчеству, а критике идейных противников марксизма, а точнее ленинизма и большевизма, т.е. иных точек зрения, отличных от тех позиций, которые стали господствующими в партии12. Наряду с достаточно обоснованной критикой ряда важных положений и идей, получивших распространение среди различных групп интеллигенции, представителей оппозиции внутри партии большевиков, большое распространение получили такие подходы и принципы критики, которые не имели ничего общего с решением научных проблем, с поиском истины, с обоснованием научного видения общественных процессов. Особенно заметно это проявилось в критике противников материализма и диалектики, в разоблачении приверженцев идеализма, к которым относили почти всех буржуазных ученых, концепции стадиального и многофакторного развития общества, классовой борьбы, роли государства и права, т. е. тех проблем, которые были связаны с политикой коммунистической партии и советского государства, с формированием новой идеологии, с пониманием роли интеллигенции в становлении новых общественных структур. Хотя в годы советской власти вышло большое количество литературы по истории, философии, праву, литературоведению, истории исторической науки, но вопросы идейной борьбы, идеологического противостояния ученых различных направлений, их последствия для отечественной науки и самих ученых, оказавшихся заложниками политики и идеологии, еще мало изучены.

Существует и еще одна важная проблема, связанная с идеологическим развитием общества и участием ученых различной специализации в "борьбе на идеологическом фронте". Это процесс формирования особого типа научной критики с характерными принципами расправы с коллегами-профессионалами в обстановке идейной борьбы с противниками марксизма и социализма. Сама научная критика должна была бы претерпеть радикальные изменения, но по разным причинам этого не произошло. Правящей верхушке, партийной бюрократии было выгодно сохранять подобное "поле" борьбы и соответствующие "правила" игры, которые ее не только устраивали, но и были необходимы для решения ее собственных задач: поддержания в обществе идеологической стабильности, которую могли бы разрушить некоторые группы специалистов, связанные с изучением политики, идеологии, культуры, науки. Не случайно, от репрессий 30-х гг. больше всего пострадали ученые-марксисты, что хорошо просматривается на материале истории исторической науки в советские годы, где научная критика, хорошо организованная и продиктованная верхами партии, давала нужные им результаты. Нередко это изображалось так, что все якобы делалось во имя интересов советской науки, исторической объективности, партийности и т. п. Изучение этого аспекта существования науки позволяет показать и роль партийной бюрократии, влиявшей на ее развитие, и позиции определенных групп ученых, использовавших режим и его идеологические установки для продвижения по служебной лестнице, для получения различных льгот, существовавших в ЦК КПСС, Институте марксизма-ленинизма и ряде других учреждений.

Последняя - четвертая группа интеллигенции - это рядовые участники идеологического процесса, занимавшиеся агитацией и пропагандой политики партии на всех этапах развития советского общества. Эта самая стабильная по своему составу, поведению, типу деятельности группа, представители которой искренне верили в социалистический выбор, в правильность политики партии и ее лидеров, не зная и не подозревая в какие "игры играет" партийная бюрократия, какие планы она строит на будущее. В нее входили преподаватели-обществоведы высших учебных заведений, учителя средней школы, журналисты, литераторы, сельская интеллигенция, писатели, поэты, художники, композиторы, далекие от политики и политической элиты, честно выполнявшие свой долг в процессе творческой деятельности, просвещая и воспитывая народ в верности коммунистической идее, социалистическому выбору, сделанному в 1917 г. Эта группа интеллигенции была самым тесным образом связана с народом, влияя на его сознание, психологию, политическую культуру, тип поведения.

Все эти сложные проблемы нуждаются в самом углубленном изучении, поскольку они позволяют понять пути развития советской интеллигенции и ее роль в обществе, влияние на различные слои населения, на духовное интеллектуальное, идеологическое развитие, которое имеет свои определенные тенденции и закономерности, еще не понятые нами.

В последние годы в исторической литературе и особенно публицистике стала весьма модной тема о политических репрессиях в годы советской власти. Во всех существующих подходах и оценках опять просматривается идеологическая и политическая ангажированность, зависимость от новой власти, четко сформулировавшей социальный заказ на расправу и уничтожение в сознании широких масс всего, что связано с прошлым общественным строем, его идеологией, популярных среди определенных групп населения, не желающих отказываться от социалистических идей и ценностей, которые полностью отрицаются идеологами нового курса. Именно по этой причине сознательно преувеличивается число репрессированных по политическим причинам13, игнорируются и скрываются факты деятельности представителей политической и идеологической оппозиции14, их переход от открытых, легальных форм борьбы к законспирированным15, что преследуется при любом режиме, борющемся за сохранение своего господства.

Политическая заданность современной литературы подтверждается фактами игнорирования таких вопросов, как мотивы и формы борьбы против советской власти ее убежденных противников в 20-е гг. сопротивление сталинским методам руководства в коммунистической партии и обществе, активное участие в этом процессе различных слоев интеллигенции.

Для большинства выходящих работ характерно отсутствие теоретического осмысления всей совокупности проблем, важных для понимания истории XX века: роли насилия и государства, аппарата принуждения идеологии в революционные и последующие периоды, в условиях формирования и становления новой социальной системы, восстановления правопорядка, законодательного обеспечения режима, правового регулирования нормальной жизни общества и функционирования всех его систем, правового воспитания граждан с целью их превращения в законопослушных членов общества.

Нередко реперессии 20-30-х гг. изображаются в виде глобальной цели власти, правившей элиты, утверждавшей свое господство, "тоталитарный режим" путем расправы с неугодными, несогласными, инакомыслящими16. Лишь немногие авторы, изучающие данную проблему, выделяют и ищут побудительные мотивы сопротивления различных групп населения и репрессивных методов действий властей против граждан (большевики-оппозиционеры, крестьяне в годы коллективизации и др. объединенные под общим ярлыком "враг народа").

К сожалению, современная литература решает эти проблемы в абстрактной форме, игнорируя такие важные вопросы, как роль уровня сознания различных слоев населения, в том числе и интеллигенции, состояние массовой психологии, не освободившейся от последствий первой мировой войны, революционной стихии и гражданской войны, влияние уровня политического сознания, традиционного отношения низов к человеку "в очках", социального невежества и усталости больших групп населения и другие проблемы, влиявшие на состояние и поведение общества в 20-30-х гг. что проявлялось и в отношении к репрессивным мерам государства против интеллигенции в конце 20-х - начале 30-х, а затем и во второй половине 30-х гг.

При изучении взаимоотношений интеллигенции и власти в 20-30-е и последующие годы необходимо обратить внимание как на характер противостояния (особенно в первые годы советской власти и при Сталине), так и на их сотрудничество, которые приобретали самые различные формы, мотивацию, однако в большинстве случаев строились на политической и идеологической основе, хотя социальная политика советской власти по отношению к различным группам интеллигенции, например, ученым Академии наук, оказывала заметное влияние на поведение и позиции представителей интеллектуальной элиты страны. Неизученным остается вопрос об эволюции политических, идеологических, мировоззренческих позиций различных групп интеллигенции (например, ученых, учителей, сельской интеллигенции, представителей художественной культуры и др.), где главную роль играли изменения не в массовом и групповом, а в индивидуальном сознании. Это обстоятельство не позволяет с достаточной степенью достоверности и объективности ответить на многие вопросы, связанные с объяснением политического и идеологического противостояния власти и интеллигенции, которая в различных формах проявляла свое отношение к протекавшим в обществе процессам и политике государства. Однако уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что различные меры наказания, применявшиеся по отношению к "старой" интеллигенции (ограничение политических прав, трудовая повинность, реквизиция жилой площади, национализация собственности, аресты и др.), сменились иными формами противостояния и наказания. Это был конфликт уже на иной почве: власти и "новой" социалистической интеллигенции, не принимавшей, осуждавшей и сопротивлявшейся политике сталинского руководства, новой партийной и советской бюрократии. Эти обстоятельства наряду с другими породили репрессии второй половины 30-х гг. против новой интеллигенции.

В настоящее время мы располагаем многочисленными фактами полного подчинения больших групп интеллигенции правившему режиму, ее активного участия в идеологической, политической жизни страны, в поддержке репрессивных мер против своих же коллег, содействия их распространению путем разгромной критики, доносов, дискредитации, клеветы, о чем постоянно умалчивают многие авторы. В последние годы появились исследования, освещающие проблему "власть и оппозиция", политические платформы и программы различных групп, существовавших в начале 30-х гг. однако реальное поведение лидеров и рядовых членов оппозиции, формы их выступлений, изменение настроений и поведения под влиянием различных факторов остаются не раскрытыми. Тем не менее с полной уверенностью можно утверждать, что власть наказывала своих оппонентов, постоянно прибегая к неадекватным формам расправы за "содеянное". Представителей интеллигенции, осуждавших сталинский режим и его политику, часто судили за умысел, неприятие, негативное отношение, что не являлось преступлением, подлежавшим суровым мерам наказания, которые применялись в те годы (расстрел, ссылка и др.). К тому же и сама интеллигенция своим поведением и поступками (доносами) способствовала росту репрессивных мер по отношению к своим же коллегам, руководствуясь нередко чувствами зависти, мести, личной неприязни, желанием сделать карьеру и т. п. Это тоже следует учитывать, ибо подобные факты и поступки влияли на судьбы людей независимо от того, какие личностные мотивы проявлялись в тех условиях. Интеллигенция 30-х гг. во многом не выдержала главного экзамена: на порядочность, честность, принципиальность, корпоративность, помогая властям расправляться со своими сотоварищами, коллегами и даже единомышленниками.

В литературе последних лет преобладает описание репрессий, выражавшихся в крайне жестоких формах по отношению к личности (ГУЛАГ, ссылка, расстрел, тюрьма). Однако нередко игнорируются другие формы наказания, которые приобрели значительный размах, влияя на судьбы людей, их семей, родственников, коллег, знакомых. Применительно к той части интеллигенции, которая искренне и с энтузиазмом участвовала в социалистическом строительстве, в духовной и идеологической жизни страны нередко использовали такие меры наказания, которые уничтожали творческий потенциал личности, а мотивы их применения носили чаще всего абсурдный и безнравственный характер. Об этом свидетельствуют дневники и воспоминания представителей творческой интеллигенции 30-х гг.

Среди использовавшихся мер наказания особенно распространенными были такие, как исключение из партии, что для некоторых групп советской интеллигенции с прочными коммунистическими убеждениями превращалось в личную трагедию. Партийные проработки, обсуждения, уничтожающая человеческое достоинство критика, отстранение от работы не только самих "виновников", но и членов их семей, моральное осуждение и презрение со стороны бывших коллег и сослуживцев, осознание несправедливости подобных мер наказания, превращение в изгоев - все это не просто травмировало личность психологически и нравственно, а уничтожало в ней желание работать и жить. Все эти формы наказания, переживания, связанные с пониманием несправедливости и жестокости, ярко описал в своем дневнике ссыльного редактора "В середине 30-х годов" А.Кириллов. Автор с большой убедительностью и добротой описал свои переживания в ссылке - трагедию личности, преданной идеям социализма, страдающей не только от несправедливости выдвинутых обвинений17, но и еще в большей мере от невежества, хамства, бескультурья малообразованных партийных "роботов", не понимавших, что они творят от имени партии во имя торжества идей социализма18. Трагедия такого типа личности нередко заканчивалась добровольным уходом из жизни, самоубийством, как это и произошло с Алексеем Кирилловым19.

Подобного рода материалы позволяют с большой степенью достоверности описать трагедию именно той части интеллигенции, которая принимала активное, добровольное участие в идеологической жизни страны 30-х гг. отдавая свои духовные силы, знания, талант утверждению новых форм жизни.

Можно найти большое количество различных доводов и объяснений и даже оправдания событий 30-х гг.: трудностями экономического и политического характера, низким уровнем грамотности и политической культуры населения, сложностью внутренней и внешней обстановки, в которой оказалась страна накануне войны, даже историческими корнями прошлых времен, искалечившими человеческую личность. Тем не менее все эти обстоятельства ни в коей мере не умаляют важности изучения этой сложной проблемы. Она должна разрабатываться совместными силами историков, философов, психологов, социологов, педагогов, юристов с целью не только объективного освещения событий тех трагических лет, но и во имя будущего - неповторения подобного, когда сама интеллигенция активно участвует в осуществлении политики государства по уничтожению своих собственных интеллектуальных сил, которые являются достоянием всей нации, всего народа.

Вся политика - созидательная и репрессивная - подчинялась одной главной цели - движению России по пути коммунизма, первый этап которого рассматривался как строительство социализма. Данное положение марксистской теории пронизывало всю официальную идеологию, которая влияла на общественное сознание, а ее главным проводником и распространителем была интеллигенция.

Все содержание идеологической системы, характер и тип ее изменения нуждается в самом тщательном изучении, поскольку в ней сосуществовали самые различные элементы, включая и такие, как гуманизм, общечеловеческие ценности, интернационализм, дружба и равенство народов, взаимная помощь и поддержка, патриотизм, которые всегда были характерны для сознания и бытия российского человека. Главная идея, ядро идеологии обосновывалось не научными разработками и прогнозами, как это постоянно утверждали политики всех периодов советской власти, оно базировалось на психологии веры, надежды, пожеланиях, стремлениях масс жить в новом мире, в мире социального равенства и справедливости. Это обстоятельство создавало в общество особый режим существования партийной элиты, уверенной в успехе благодаря поддержке масс.

Психология веры и надежды, характерная для всех народов мира и всех исторических эпох человечества, в том числе и современного российского общества, играла более значительную роль в обществе 20-30-х гг. чем в другие исторические периоды, переживавшиеся Россией. Она питалась революционным энтузиазмом, эйфорией успеха, громадным творческим порывом всего трудового народа. В этих условиях потребность в глубоких научных исследованиях, в обоснованных прогнозах, в поисках различных вариантов экономического, политического, социального развития отступала на второй план, что проявлялось в позиции верхов, постоянно утверждавших, что все развитие страны основывается на марксистской теории.

Поэтому важным средством поддержания и питания официальной идеологии стали идеи мировой революции, неизбежности скорого построения общества всеобщего равенства и благоденствия, жертвенности народа (а не партийной бюрократии) во имя торжества коммунизма, бескомпромиссной борьбы со всеми врагами, отступниками, колеблющимися и сомневающимися в верности избранного пути, возможности построения нового мира. Все это свидетельствует о том, насколько был сложен и труден путь движения к подлинным человеческим ценностям, как сложны были проблемы, которые стояли и стоят перед теоретиками, идеологами, политиками, учеными, занимающимися историей общественного развития.

См.: Биккенин Н.Б. Социалистическая идеология. М. 1983; Социализм и наука. М. 1981; и др. Преображенский Е. Обломки старой России // Под знаменем марксизма. 1922. - 1-2; На идеологическом фронте борьбы с контрреволюцией. М. 1923. Справочник партийного работника. М. 1957. С. 320, 358-359, 365-366.

Подробнее об этом см.: Ю.А.Поляков. Наше непредсказуемое прошлое. М. 1995. С. 90-92 и др.

См.: Марушкин Б.И. История в современной идеологической борьбе. М. 1972; Коэн Стивен.

Переосмысливая советский опыт. Вермонт, 1986. С. 15 и др.

См.: Дюркгейм Э. Методология социологии. Киев, 1899; Богданов А. А. Тектология. М. 1986; Лукач К. К онтологии общественного бытия. Пролегомены. М. 1991.

См.: Известия ЦК РКП(б). 1924. - 3. С. 3-5; 1925. - 1. С. 14; Справочник партийного работника. М.-Л. 1928. Ч. 1; и др.

См.: Зубкова Е.Ю. Социально-психологическая атмосфера послевоенных лет и ее влияние на политику реформ // Россия в XX веке. Историки мира спорят. М. 1994. С. 579-584. XIII съезд РКП(б). Стенографический отчет. М. 1963. С. 102-103; и др. См.: Мангейм К. Идеология и утопия. М. 1976. Ч. 2. С. 127-134; и др. См.: Троцкий Л. Сочинения. М. 1927. Т. 21.

Полянский В. Литературоведение и марксизм // Под знаменем марксизма. 1927. - 5. С. 119-120 и др.; Ваганян В. Наши российские шпенглеристы // Там же. 1922. - 1-2. С. 29-33. Роговин В. Власть и оппозиция. М. 1993. С. 9.

Там же. С. 9-10.

Там же. С. 10-11.

См.: Трукан Г .А. Путь к тоталитаризму. 1917-1929. М. 1994. С. 157-161. Кириллов А. В середине тридцатых // Наш современник. 1988. - 11. С. 130, 133, 139. Там же. С. 134-137, 138 и др. Там же. С. 109, 141, 142.

Г.Б.Куликова, Л.В.Ярушина ВЛАСТЬ И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ В 20-30-е гг.

В контексте данной темы особое место занимает проблема репрессивной политики советского государства, направленной против интеллигенции. Такая политика была обусловлена многими объективными и субъективными причинами, одна из которых - всеобъемлющая роль государства, преувеличение его насильственной функции в ходе "социалистического строительства" в СССР, что привело к серьезному обострению отношений между властью и обществом и, как следствие, - к террору и репрессиям. Другая важнейшая причина - классовый подход, отношение власти к интеллигенции, как к слою мелкобуржуазному, а потому ненадежному и неустойчивому, "критиканствующему" и даже чуждому рабочему классу и другим слоям трудящихся.

В свою очередь надо иметь в виду, что указанные понятия широки и включают многие компоненты и направления. Репрессии в отношении интеллигенции (как и других социальных слоев) в разных формах проявлялись в политической, экономической, идеологической и других областях.

Приступая к освещению данной проблемы сегодня, необходимо отметить, что проблема взаимоотношений власти и общества, в том числе власти и интеллигенции, получив новое звучание в конце 80-х - начале 90-х годов, стала одним из приоритетных направлений в историографии. В своих работах авторы все чаще стремились понять и объяснить сложность и противоречивость процессов советского времени, уйти от односторонности в оценках, обосновывая их на ранее недоступном фактическом и документальном материале1.

Советская власть отдавала себе отчет в том, что без привлечения интеллигенции, без использования ее знаний и навыков невозможно решение сложнейших проблем хозяйственного, культурного, военного строительства. Без нее власть не могла обойтись в экономике, в культуре, в науке, в управлении государством, в военной области и т.д. т.е. во всех сферах жизни, где требовались специалисты-профессионалы. "Мы не можем строить власть, если такое наследие капиталистической культуры, как интеллигенция, не будет использовано", - подчеркивал В.И.Ленин2. Ленин считал, что "без руководства специалистов различных отраслей знания, техники, опыта, переход к социализму невозможен"3. Вместе с тем он был уверен в том, что пользоваться услугами буржуазных специалистов возможно только "при полном соблюдении верховенства, руководства и контроля советской власти"4.

Вторая программа РКП(б), принятая ее VIII съездом в марте 1919 г. и наметившая важнейшие задачи партии и государства, четко и определенно высказала отношение коммунистической партии к интеллигенции: "...Задача развития производительных сил требует немедленного, широкого и всестороннего использования оставленных нам в наследство капитализмом специалистов науки и техники, несмотря на то, что они в большинстве случаев неизбежно пропитаны буржуазным миросозерцанием и навыками... Партия должна... с одной стороны, не давать ни малейшей политической уступки данному буржуазному слою и беспощадно подавлять всякое контрреволюционное его поползновение, а с другой - так же беспощадно бороться с мниморадикальным, на самом же деле невежественным самомнением, будто трудящиеся в состоянии преодолеть капитализм и буржуазный строй, не учась у буржуазных специалистов, не используя их, не проделывая долгой школы работы рядом с ними"5.

Именно поэтому, пока не сформировалась "новая" советская интеллигенция, предназначенная для нее роль отводилась "старой" и, несмотря на ее "несговорчивость", властям приходилось с ней считаться и соответственно оплачивать труд тех, без которых советское государство не могло обойтись. "Старая" интеллигенция была отнесена, по определению В.И.Ленина, к тем, кого должно было "победить, переделать, переварить, перевоспитать..."6.

Большое внимание проблемам культуры, работы партии с интеллигенцией уделяли такие идеологи и практики большевизма как Л.Д.Троцкий, Н.И.Бухарин, А.В.Луначарский.

Чтобы понять взгляды Л.Д.Троцкого на культуру и интеллигенцию, надо прежде всего вспомнить тезис его доклада на VII Всеукраинской партийной конференции 5 апреля 1923 г.: "Мы - революционеры с головы до ног, мы ими были, ими и останемся, ими пребудем до конца?7. По мнению Троцкого, многие, созданные ранее, культурные ценности могли "пойти навозом под будущую культуру", т. е. могли быть использованы для создания новой культуры только в качестве удобрения8.

Рассматривая культуру через призму революции, Л.Троцкий видел ее главную задачу в осуществлении идеи "культурничества", решение которой он возлагал, прежде всего, на интеллигенцию. Смысл культурничества он видел в планомерном, систематическом и критическом освоении малообразованными массами населения элементов существующей культуры. Троцкий заявлял, что "пролетариат взял власть именно для того, чтобы... проложить пути для культуры человеческой"9. Его выводы сводились в конечном счете к признанию только служебной роли культуры, ее полной подчиненности социально-политическим процессам. "Критерий наш, - писал Троцкий относительно всех видов искусства, литературы и т.п. -отчетливо политический, повелительный, нетерпеливый", но ясно очерчивающий "пределы своего действия"10.

Отстаивая историческую необходимость формирования "душевного склада" пролетариата, Троцкий особо выделял роль "направленчества", которое в дальнейшем при господстве единственной идеологии - коммунистической, наряду с другими факторами, внесло заметный вклад в идеологизацию всей культуры, что впоследствии привело к абсолютизации классового подхода к ней и подавлению того, что мешало партии и государству проводить свою политику, объявляя целесообразным все то, что служило делу революции.

Безусловно, взгляды Троцкого были противоречивыми. С одной стороны, говоря о свободе культуры и интеллигенции, он выступал против декретирования и администрирования в культурной политике. С другой, утверждал необходимость непременного государственного овладения элементами старой культуры и руководства через "направленчество" для тех, кто явно "сбился" с правильного пути.

Признавая единственно правильной коммунистическую идеологию, Троцкий пришел к выводу о том, что "поводырем всех слепцов" должна являться партия.

Много позже, уже в эмиграции, в середине 30-х гг. размышляя о судьбах страны, о путях развития культуры, Троцкий замечал, что она страдает "от режима гауптвахты"11.

С учетом обстановки и условий того сложного и противоречивого времени необходимо рассматривать взгляды на культуру и интеллигенцию признанного теоретика партии Н.И.Бухарина. Он уделял первостепенное внимание вопросам культуры и отношениям с интеллигенцией.

В речи на траурном заседании памяти В.И.Ленина 21 января 1929 г. "Ленинизм и проблема культурной революции" Бухарин подчеркивал, что "все более властно механика рабочей диктатуры вовлекает культуру в массовый всеобщий жизненный оборот, подчиняя обогащающуюся науку новым потребностям жизни и приводя в соответствие ритм ее развития с биением пульса всего великого исторического процесса"12. Он одним из первых ощутил опасность возможного утверждения теории "раскассирования" интеллигенции по классам, т. е. "каждый класс имеет свою интеллигенцию"13. Данная идея, как известно, была весьма популярна среди "сменовеховцев".

Бухарин вел борьбу с подобными взглядами на интеллигенцию, отводя ей важную связующую роль между пролетарскими и непролетарскими массами, что, в свою очередь, по его мнению, должно было способствовать формированию согласия между политической властью и обществом в целом.

Понимая значение интеллигенции в новом обществе, Бухарин, тем не менее, в условиях широко распространенных в партийно-государственных кругах еще со времен "военного коммунизма" представлений о ее роли в основном с позиций "использования" в целях социалистических преобразований, не смог избежать упрощений и своеобразных "перегибов". Так, в работе "Экономика переходного периода" он отмечал, что в условиях кардинальной ломки прежних и формирования новых общественных отношений к различным классам и группам, включая рабочий класс и, прежде всего, интеллигенцию, допустимы средства принуждения, чтобы "вдвинуть (интеллигенцию. - Авт.) в новые трудовые рамки"14.

Вскоре Бухарин вынужден был признать, что проблема привлечения "старых" специалистов не может ограничиваться только их "выдвижением" на советскую службу. Понимая необходимость создания благоприятных условий для продвижения интеллигенции "к социалистическому идеалу", он одновременно выступал за целенаправленное и постоянное воздействие на нее со стороны властных структур с целью ее "переделки".

Отстаивая свои, как он считал, передовые взгляды на интеллигенцию, "теоретик партии" в пылу острой полемики в диспуте, посвященном судьбам интеллигенции, проходившем в марте 1925 г. в Большом зале консерватории, подчеркивал: "Мы будем штамповать интеллигентов, будем вырабатывать их, как на фабрике", чтобы они были "натренированы идеологически на определенный манер"15. И убежденный в своей правоте, он объяснял, почему надо было поступать именно так: старая интеллигенция часто являлась "бревном, препятствием на пути развития" только по непониманию ею "всего исторического масштаба происходивших событий"16.

За такие упрощенные высказывания Бухарина резко критиковали его оппоненты. Так, П. Н. Сакулин - известный литературовед, позже академик АН СССР, один из первых среди ученых, признавший Октябрьскую революцию и принимавший активное участие в диспутах 20-х годов, посвященных интеллигенции - был возмущен такими жесткими и прямолинейными формулировками. Отвечая ему, докладчик спокойно возразил, что слова "тренировка", "фабрика" и "штамп", конечно, - только метафоры, - обозначающие такую политику, при которой идеология не подавляла бы мысль, а способствовала ее движению17.

По мнению Бухарина, советское государство, очень нуждаясь в интеллигенции, должно было "воспитывать культурных людей", работающих "на коммунизм" и призванных "идти под знамена рабочей диктатуры и марксистской идеологии"18.

Большой интерес представляют и взгляды на интеллигенцию А. В.Луначарского. На диспуте в марте 1925 г. о судьбах интеллигенции он выделил три хорошо известные функции интеллигенции, о которых впоследствии говорил и И.Сталин: административно-хозяйственную, трудовую и теоретическую. Главными, на его взгляд, являлись две последних, выполняя которые "интеллигенция участвует в создании высших духовных ценностей" и идеологии высшего порядка19. Он подчеркивал, что "большая часть интеллигенции необходима пролетариату не только как союзник, но и для сохранения высокой экономики и культуры". Не менее важен второй тезис, который выражал отношение власти, в лице наркома просвещения, к интеллигенции. Саботаж (т. е. несогласие с политикой, проводимой советской властью, отказ от сотрудничества с ней. - Авт.) с ее стороны, подчеркивал докладчик, "является колоссальным ударом по всей революции и творческой работе пролетариата", который "заинтересован сломить такой саботаж и принудить интеллигенцию работать вместе с собой"220.

На лекции в саду "Аквариум" в марте 1924 г. посвященной интеллигенции, Луначарскому был задан вопрос: "Будет ли в законченном социалистическом обществе интеллигенция"". Его ответ лаконичен и прям: "В законченном социалистическом обществе ее не будет"21.

Если говорить о многих других выступлениях Луначарского и его известном сборнике статей "Об интеллигенции"22, выдержавшем не одно издание, то, несмотря на гуманизм наркома, часто на первый план выступало его прагматичное отношение к интеллигенции.

Луначарский, особенно заняв пост наркома просвещения, поддерживал получавшую все большее распространение и утверждение теорию обострения классовой борьбы по мере продвижения страны к социализму. 21 января 1930 г. в "Правде" появилась его статья "Ленин о культуре", в которой подчеркивалось, что "сейчас выдвигается на самый первый план" в области культуры "вопрос об обострении классовой борьбы". Далее следовал вывод: "как никогда надо нам теперь выбивать врага из культурных позиций. Не ограничиваться только занятием командных высот", а силой "отвоевывать у неприятеля территорию". Автор статьи ратовал за бдительность и осторожность, призывал охранять от "врагов" все области культуры и, прежде всего, марксистскую философию и методологию, общественные науки, естествознание, теоретическую и практическую педагогику, искусствоведение, художественное творчество.

Идеи Л. Троцкого и других теоретиков и предлагавшиеся ими методы их претворения в жизнь во многом определили формирование отношений между властью и интеллигенцией в послереволюционный период.

Впоследствии идеи Троцкого по вопросам культуры и интеллигенции были умело скорректированы, значительно упрощены и использованы И.Сталиным, особенно в борьбе с инакомыслящей интеллигенцией. Исходя, главным образом, из социального происхождения и положения интеллигенции до Октября 1917 г. Сталин неоднократно подчеркивал контрреволюционность ее значительной части.

Заявляя об обострении классовой борьбы, о существовании острых классовых противоречий, он делал вывод о том, что решить их можно только с помощью вытеснения, а если потребуется, и уничтожения, прежде всего отдельных представителей непролетарских слоев, групп и партий, в число которых у него попала в массе своей дореволюционная интеллигенция, состоявшая, как он считал, в основном "из людей имущих классов - дворян, промышленников, купцов, кулаков и т. п.". В целом же интеллигенция, отмечал генсек, "кормилась у имущих классов и обслуживала их"23.

Один из руководителей государства в 30-50-х гг. В.М.Молотов следующим образом определял отношение Советской власти к интеллигенции: "Интеллигенция - не класс, классов у нас только два - рабочие и крестьяне. А интеллигенция выражает волю и интересы либо рабочих, либо крестьян... Кроме того, среди интеллигенции немало бывших классовых противников, они не могут за диктатуру рабочего класса бороться..."24. Он же, говоря о таких крупных ученых, как И.П.Павлов и А.Н.Туполев, подчеркивал, что эта категория интеллигенции "очень нужна Советскому государству, но в душе они - против, и по линии личных связей они опасную и разлагающую работу вели, а даже если и не вели, то дышали этим. Да они и не могли иначе!"25.

Столь единодушные позиции руководящих партийных инстанций, ведущих партийных деятелей подкреплялись организационными мероприятиями, направленными на сосредоточение руководства культурой, как и другими сферами общественной жизни, в ведении партийных и государственных органов.

В 1920 г. при Наркомпросе по решению СНК создается Главполитпросвет - единый центр, координирующий всю политико-просветительскую работу и призванный, по словам А.В.Луначарского, полностью объединить просветительскую деятельность "в едином государственном аппарате, который будет работать под постоянным бдительным наблюдением ЦК партии"26.

В 1922 г. организуется Главное управление по делам литературы и издательств, в задачу которого входило осуществление контроля над литературно-издательским делом. В этом же году была продлена госмонополия на издание классической художественной литературы.

Н. К. Крупская в 1923 г. подчеркивала, что "библиотека наиболее устойчива при свертывании разных старорежимных учреждений и потому ее надо старательно чистить от контрреволюционной и вредной литературы"27.

И такие меры были приняты. М.Горький 8 ноября 1923 г. задыхаясь от ярости, писал В.Ходасевичу: "Из новостей, ошеломляющих разум, могу сообщить, что в России Надеждою Крупской и каким-то М.Сперанским запрещены для чтения: А.Платон, И.Кант, А.Шопенгауэр, В.Соловьев, И.Тэн, Дж.Рескин, Ф.Ницше, Л.Толстой, Н.Лесков, А.Ясинский (!) и еще многие подобные "еретики"... Все сие - напечатано в книге, именуемой: "Указатель об изъятии антихудожественной и контрреволюционной литературы из библиотек, обслуживающих массового читателя""28.

Уточним, что речь шла лишь об отдельных произведениях Л.Толстого и Н.Лескова, но само наличие такого списка говорит о многом. Правда, для научных библиотек оговаривалось право на хранение в отдельных шкафах одного-двух экземпляров "вредных" книг, которые могли получить только те, кто имел специальное разрешение, выдававшееся немногим.

Для постоянного совершенствования и внедрения новой идеологии, контроля и партийного руководства культурой, "просвещением масс в коммунистическом духе" в 1921 г. по инициативе И.Сталина был создан отдел агитации и пропаганды ЦК РКП(б). В 1935 г. вместо отдела культуры, созданного в 1934 г. работали уже 5 соответствующих отделов - партийной пропаганды и агитации; печати и издательств; школ; культурно-просветительской работы, а также отдел науки, научно-технических изобретений и открытий29. Таким образом, процесс централизации партийного руководства и контроля над культурой и идеологией шел по восходящей линии, постепенно приближаясь к полной монополии партии над ними.

Но, как уже отмечалось, советская власть нуждалась в интеллигенции, прекрасно понимая ее роль в строительстве нового общества. И поэтому уже в апреле 1918 г. на заседании СНК слушался вопрос об участии Академии наук в народном хозяйстве, а в декабре 1919 г. Декретом СНК был принят указ "О мерах, имеющих целью сохранение научных сил России". К первой половине 20-х гг. относится принятие важных государственных решений, направленных на улучшение материального положения "спецов". Например, в 1920 г. была создана комиссия по улучшению быта ученых - ЦЕКУБУ, открыт "Дом ученых" интеллигенция, особенно производственная, вовлекалась в профсоюзы; активизировался процесс самоорганизации различных ее групп и отрядов. Возникал ряд обществ и ассоциаций - ВАРНИТСО, научно-технические общества, ассоциации писателей, художников, театральных деятелей и т.д. Только за 1918-1922 гг. было создано 117 новых научно-технических учреждений, появились 298 новых обществ, в том числе краеведческих, начал выходить журнал "Наука и ее работники"30.

С начала 20-х годов расширились взаимные контакты с зарубежными учеными. Благодаря контрактам и различным стипендиям стала возможной работа российских ученых в ведущих зарубежных исследовательских центрах. Именно в эти годы внесли заметный вклад в науку ученые с мировым именем - К.А.Тимирязев, С.А.Чаплыгин, К.Э.Циолковский, В.А.Стеклов, Н.Е.Жуковский, А.С.Фаворский, А.Е.Ферсман и другие. Советская власть вынуждена была платить ведущим специалистам высокие заработки и стимулировать их работу различными привилегиями.

Гуманное отношение власти к лояльной части интеллигенции, прежде всего к научно-технической, особенно ведущим ученым, у новой власти было, как правило, утилитарно-прагматичным. На это в своей статье "Наука в СССР" обращал внимание вскоре после революции А.В.Луначарский, вспоминая об "Инструкции", полученной, по его словам, от В. И. Ленина, относительно Академии наук: "Вы Академию не ломайте, реформами не занимайтесь, у нас много и другого дела. А то, что они хотят нам помочь, это хорошо, и вы объявите на весь мир, что Академия наук признала нашу власть31, а придет время, и мы должны будем за них взяться, потому что Академия, хотя и почтенная, но потому и устарела"32.

Когда "пришло время", то за Академию действительно "взялись" и не на словах, а на деле. В итоге, Академия наук в начале 30-х годов окончательно потеряла свою самостоятельность и независимость (пусть и относительные). Новый Устав, принятый Академией под большим давлением сверху, подтвердил и узаконил данное положение.

Вьщающийся физик П.Л.Капица в июле 1936 г. в письме В.М.Молотову давал следующую характеристику политики в отношении Академии наук: "Как вообще Вы взялись за перестройку Академии" Вы, первое, начали выбирать в академики партийных товарищей. Это был бы лучший метод, если бы у нас были крупные ученые среди партийцев. Оставляя в стороне общественные науки, наши партийные академики куда слабее старых, их авторитет поэтому мал. Вырастить новых ученых из молодежи тоже пока не удается. Я это объясняю совсем неправильным подходом с Вашей стороны к науке, чересчур узко утилитарным и недостаточно внимательным"33.

Для понимания судеб "старой" и роли "новой" интеллигенции, их взаимоотношений друг с другом и властью в послереволюционные годы необходимо обратить внимание на закономерность, которую еще в конце 1917 г. выявил А.А.Богданов. Он имел в виду большевистскую партию, однако эта закономерность, на наш взгляд, носила универсальный характер. Богданов отмечал: "Существует такой тектологический закон: (от слова тектоника -строительное искусство. - Авт. ) если система состоит из частей высшей и низшей организованности, то ее отношение к среде определяется низшей организованностью... Позиция партии, составленной из разнородных классовых отрядов, определяется ее отсталым крылом. Партия рабоче-солдатская есть объективно просто солдатская (т.е. крестьянская. - Авт.). И поразительно, до какой степени преобразовался большевизм в этом смысле. Он усвоил логику казармы, все ее методы, всю ее специфическую культуру и ее идеал"34.

Как же в реальной жизни проявил себя так называемый тектологический закон? Надо вспомнить, что Октябрь и революционная ломка всего и вся стали возможными только при напоре снизу, т.е. действий революционных масс. Одной из важных закономерностей было замещение "старого" интеллигентского слоя "новым", а также широкое распространение культуры низшей организованности и ее восхождение наверх, чаще всего путем вытеснения или сбрасывания вниз всего того, что является или ассоциируется с высшей организованностью культуры. Простой народ понял начало социализма как грабеж "награбленного" и никем не остановленный, а нередко поощряемый властями, принялся разрушать старый мир, мстя заодно и своим "угнетателям". В том числе и представителям интеллигенции, которых наэлектризованные революцией массы простого народа считали не работниками, а нахлебниками, нетрудящимися элементами, что имело для некоторых из них драматические последствия.

Поэтому российская интеллигенция после революции во многом оказалась во власти тектологического закона, о котором писал А. А.Богданов. От его действий не смогли уйти ни многие из тех, кто был вне властных структур, ни те, кто находился в них.

В советской исторической литературе традиционно выделялись три основные, но неравнозначные группы интеллигенции: контрреволюционная, вставшая на путь открытой борьбы с советской властью, нейтральная (самая значительная) и та, которая приняла новую власть и активно сотрудничала с ней. Исследователи всегда подчеркивали сложность и условность такой градации, подвижность внутри самих групп и между ними. Такое деление во многом не только соответствовало реальному течению исторических событий, но и определяло особенности отношения властей к различным группам интеллигенции.

Но независимо от принадлежности к той или иной группе именно интеллигенция оказалась в числе наиболее страдающих в силу своей непрактичности, неприспособленности к неустроенному быту и разрухе революционных и военных лет.

Можно привести многочисленные факты постоянных унижений, нужды и гонений, которые испытали на себе различные слои творческой и научной интеллигенции сразу после революции и в послереволюционные годы. Одни были вынуждены эмигрировать или были высланы; другие - умерли, не выдержав тяжелых условий жизни. Во время революции и гражданской войны многие из них, люди, далеко не молодые и здоровые, не вынесли тяжести быта, голода, нищеты, полного упадка жизни, психологически не смогли подстроиться к восприятию новых порядков. Именно к ним можно отнести известных ученых Академии наук, умерших в 1918-1920-х гг. -В.В.Радлова, Я.И.Смирнова, А.С.Лаппо-Данилевского, Е.С.Федорова, Б.А.Тураева, А.А.Шахматова, И.С.Пальмова35. Третьи, вернувшись из эмиграции, лояльно относились к советской власти и верно служили ей. Четвертые остались на Родине, приспособились к новым условиям, влились в ряды советской интеллигенции.

Изучая вопросы, связанные с насилием и репрессиями, нельзя забывать, что это - не только расстрелы, тюрьмы, ГУЛАГ, ссылка в отдаленные районы страны за инакомыслие или за принадлежность к "чуждым" слоям, но и классово-партийные ограничения на отдельные профессии, требующие труда интеллектуалов: профессорско-преподавательский состав высшей школы, ученые, прежде всего представители гуманитарных наук, творческая и научно-техническая интеллигенция, военные и т. д.

Следствием такой политики были случайные или низкие заработки тех, кто до революции был материально обеспечен, нередко безработица среди них, серьезные материальные трудности, нищета, голод, унижение человеческого достоинства, многочисленные чистки по социально-классовой принадлежности в госаппарате, в вузах и других учебных учреждениях, внедрение и широкое распространение системы доносов, вынужденная эмиграция - таков неполный перечень способов удержания в повиновении всего населения огромной страны (в том числе и интеллигенции).

Все, кто политически, экономически и идейно не поддерживал советскую власть, жестоко преследовались и наказывались.

Известно, что несогласие с советской властью, а тем более сопротивление со стороны различных слоев населения, в том числе и интеллигенции, вызывали ужесточение режима. Власть излагала свою позицию однозначно: "Мы не можем не обрушивать репрессии на тех писателей, художников, ученых, которые оружием искусства или науки... пользуются для контрреволюционной борьбы против нас", - подчеркивал нарком просвещения А. В. Луначарский еще в начале 20-х годов36.

Никто из ученых не мог надеяться, что его минуют аресты и преследования со стороны новой власти. Только за 1918-1923 гг. под арестом по разным причинам побывали академики; С.Ф.Ольденбург, А.И.Соболевский, А.А.Белопольский, В.И.Вернадский, И.Ю.Крачковский, члены-корреспонденты - А.А.Кизеветтер, Н.К.Кольцов, Ф.Ю.Левинсон-Лессинг, А. А. Дмитриевский. Были расстреляны - член-корр. Т. Д. Флоринский (киевский славист) и почетный академик, историк, великий князь Николай Михайлович Романов37. Последний, после семи месяцев тюрьмы, находясь в камере предварительного заключения, направил А. В. Луначарскому письмо, датированное 6 января 1919 г. в котором подчеркивал, что, несмотря на все тяготы, продолжает работать, пишет исторический труд о Сперанском и убедительно просит предоставить ему отдых хотя бы на три месяца, так как он устал физически и нравственно. После отдыха, писал Романов, он "готов опять вернуться в Петроград и согласен взять на себя какую угодно работу по своей специальности, и никаких коварных замыслов против советской власти не имел" и не имеет38. Наивный в своих надеждах великий князь был расстрелян 28 января 1919 г. т.е. через 22 дня после написания письма. Он для власти, несмотря на всю свою демократичность ученого, был прежде всего членом царской семьи. Поэтому его судьба была предрешена.

Жесткое противостояние различных сил времени революции и гражданской войны, существование "красного" и "белого" террора были ярким отражением острой классовой борьбы и вели к насилию с обеих сторон, о чем вспоминал общественный деятель и публицист А.В.Пешехонов: "Если у большевиков имеются "чрезвычайки", то у Деникина ведь были контрразведки, а по существу - не то же ли это... самое".. О, крови и жестокостей было

39

достаточно, даже чересчур много!" .

По данным профессора И. А.Курганова (методика его подсчетов, к сожалению, нам не известна) человеческие жертвы среди гражданского населения в результате "красного" террора составили: академиков, профессоров, писателей, художников, студентов, учителей - 160000 человек; чиновников, офицеров, фабрикантов, торговцев - 50000; представителей духовенства -40000; крестьян и рабочих - 1,3 млн человек40.

Данная статистика, безусловно, нуждается в обосновании и уточнении, но тем не менее, она позволяет, с учетом возможно сильно завышенных потерь в результате "красного террора", сделать вывод о том, что особенно значительными были жертвы среди интеллигенции, которая к 1917 г. составляла только 2,2% населения страны.

Среди российских эмигрантов (по данным их регистрации, за исключением солдат врангелевской армии), прошедших в 1919-1922 гг. только через болгарский порт Варна и обратившихся за помощью в русское отделение Красного креста, мужчины интеллигентских профессий составляли 52,4, а среди женщин-эмигранток - 88,4%41.

К сожалению, до сих пор отсутствуют точные и научно-обоснованные данные о потерях российской интеллигенции в результате послереволюционной эмиграции. Однако кажется убедительным мнение тех историков, которые считают, что из 2 млн российских эмигрантов большую часть составляли образованные люди (т.е. интеллигенция. - Авт.)42.

Развитие революционных событий и гражданская война привели к тому, что значительная часть дореволюционной интеллигенции, особенно научной, творческой и высшей военной, оказалась на чужбине.

Осенью 1922 г. из Советской России в Германию без суда и следствия были высланы десятки ученых, профессоров. Среди них - известные философы Н.А.Бердяев, Ф.А.Степун, И.А.Ильин, Н.А.Лосский, С.Л.Франк, Б.П.Вышеславцев, С.Н.Булгаков; социолог - П.А.Сорокин, ректор Петроградского университета Л.П.Карсавин, историк А. А.Кизеветтер и многие другие43.

Насильственная акция, подготовленная и проведенная советским правительством, наряду с

другими причинами, способствовала тому, что в начале 20-х годов в эмиграции оказались не

44

только лидеры различных партий, но и многие известные художники, писатели, ученые .

Эмиграция стала несчастьем не только для тех, кто уехал, но и для тех, кто остался, точнее для всей страны, безвозвратно лишившейся глубокого культурного слоя, который формировался столетиями.

Целью насильственной высылки известнейших представителей интеллигенции из России в 1922 г. на наш взгляд, было не только желание наказать и избавиться от инакомыслящих, но и предостеречь от свободомыслия, напугать тех, кто остался, что стало как бы прологом массовых репрессий 30-х годов.

Философ Ф.Степун, объясняя насильственную высылку из России в Германию ученых и писателей (и сам будучи среди них) подчеркивал, что власти прекрасно понимали различие между "активной политической деятельностью" и "пассивным внутренним признанием". Им, по мнению философа, было недостаточно одной только "лояльности", "мало признания советской власти как факта и силы, - они требуют еще и внутреннего приятия себя, т.е. признания себя и своей власти за истину и добро... Как это ни странно, - замечал философ, - но в преследовании за внутреннее

45

состояние души есть нота какого-то извращенного идеализма" .

Последние две фразы особенно точно передают суть политики советской власти, фактически не признававшей не только свободы слова, но и свободы мыслей, а значит и свободы мыслящей личности. Правильность выводов философа подтверждает Л.Д.Троцкий, заявивший в августе

1922 г. что "те элементы, которые мы высылаем сами по себе политически ничтожны. Но они

46

потенциальное оружие в руках наших возможных врагов..." .

Монархия не давала России свободы, - писал позже Ф.Степун, - по своему нравственному несовершенству, большевизм держит ее в рабстве, уверенный в абсолютном совершенстве своего научного миросозерцания и своих политических убеждений?47. Степун уловил главное: абсолютную уверенность большевиков в совершенстве своей идеологии. Ее доминантой являлся классовый подход ко всем общественным явлениям, в итоге определявший отношение власти к различным классам и социальным слоям населения, в том числе к "старой", а затем и "новой" рабоче-крестьянской интеллигенции, так называемой "прослойке", также не имеющей право сомневаться в правоте и "абсолютном совершенстве" марксистско-ленинской теории.

Отношение властных структур к интеллигенции как к слою ненадежному, даже чуждому и враждебному рабочему классу проявлялось в различных, подчас трагикомичных формах.

Весной 1931 г. в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН) проводилась проверка культурно-воспитательной работы, которой занимались многие заключенные - интеллигенты, осужденные по статье 58 УК. Комиссия подготовила обширный акт обследования, в котором требовала приступить к полной чистке всего аппарата культурно-воспитательной части (КВЧ): так как "люди, по своей природе чуждые рабочему классу, проводить правильно политику рабочего класса не могут, да и не будут". Комиссия потребовала "вымести всех каэров (контрреволюционеров. - Авт. ), поставив на должности КВЧ заключенных из рабочих и батрацко-бедняцких слоев крестьянства, в первую очередь, отдавая предпочтение бывшим членам партии, осужденным за бытовые и должностные преступления?48.

Сложившаяся в годы гражданской войны и в 20-е гг. обстановка, наряду с другими известными причинами, способствовала тому, что именно в данный период, когда решался вопрос: "кто - кого" и требовалась особая концентрация власти, были заложены основы жесткой вертикали управления всеми сферами жизни общества. Но и после окончания гражданской войны власть не отказалась от данной системы управления и сделала все возможное для установления, а затем и укрепления так называемой административно-командной системы. Но ее утверждение и укрепление нуждалось в определенном обосновании. Последнее появилось прежде всего в виде "знаменитого" тезиса вождя "всех времен и народов" Сталина об обострении классовой борьбы по мере продвижения страны к социализму, доказательством существования которой стали сфабрикованные властью политические процессы конца 20-х и в 30-е гг. над "вредителями" и "врагами народа". Данные процессы ("Шахтинское дело", "дело Промпартии" и многие другие) были направлены прежде всего

против интеллигенции, как инженерно-технической, так и научной , а также против

49

руководящих партийных, советских, хозяйственных и военных кадров .

Арестов и ссылки в лагеря (по ст. 58 - контрреволюционные преступления) в конце 20-х - в 30-е гг. не избежали сотни ученых. Среди них - известный философ и литературовед А. Ф.Лосев, зоолог Г.В.Артоболевский, религиозный философ П.А.Флоренский и многие другие, содержавшиеся в Соловецком лагере и работавшие на строительстве Беломорско-Балтийского канала.

Чаще всего поводом для арестов служили обвинения не в реально совершенных преступлениях, а критическое отношение к действительности, неприятие экономических и политических действий властей.

В одном из доносов секретного сотрудника Беломорско-Балтийского лагеря о наблюдении за заключенным П. А.Флоренским, передавался рассказ последнего о следствии, проводившемся на Лубянке: "...мне следователь сказал, что де мол нам известно, что Вы не состоите ни в каких организациях и не ведете никакой антисоветской агитации, но на Вас, в случае чего, могут ориентироваться враждебные советской власти люди, что вы не устоите, если вам будет предложено выступить против советской власти. Вот почему... дают такие большие срока (так в документе. - Авт. ) заключения, т.е. ведется политика профилактического характера заранее. Предотвращают преступления, которые и не могут даже быть?550.

Подобные факты в то время встречались часто. Заканчивались они нередко драматически. Достаточно вспомнить процесс по Академическому делу 1929-1931 гг. (т.н. "дело С.Ф.Платонова - Е.В.Тарле")51. Все привлеченные по данному делу обвинялись в сношениях с иностранными государствами в контрреволюционных целях, шпионаже, организационной деятельности в этом направлении, принадлежности к "Всенародному союзу за возрождение России".

Все эти обвинения были сфальсифицированы, а протоколы допросов сфабрикованы по прямому указанию Политбюро ЦК ВКП(б). Однако одно из обвинений ученых сводилось к "критическому отношению к советскому строю", и это соответствовало действительности.

Очень показательны, например, ответы академика С. Ф.Платонова на обвинения в период следствия. Академик разъяснял: "Считаю, касаясь вопроса подготовленности России и своевременности социалистической революции, что Россия абсолютно не являлась подготовленной ни с какой точки зрения, а потому программа правительственной партии... казалась в своих положениях искусственна и утопична". Факт завоевания власти большевиками Платонов объяснял "общей в то время русской действительностью, войной и различного рода кризисами". Он считал "сам факт существования советской власти в течение 12-ти лет не показательным для окончательного закрепления форм настоящего строя", а диктатуру рабочего класса переходной стадией к демократическому строю, находя правильным существование демократического правительства, по типу Франции, Англии, Германии, которые "более соответствуют общей политической ситуации внутри страны". Далее он добавлял: "обязательно должна быть основа: свобода почина, свобода личности".

Не мог он не откликнуться и на сущность политики, проводимой в деревне. "Для меня совершенно ясно, что широкие крестьянские массы абсолютно не подготовлены к социалистическим элементам советского строя и что сейчас практически проводится правительственной партией линия насилия крестьянских масс. Считаю недопустимым в интересах развития страны и утопичным создание "общего интерната" при фабрике и насилие".

Не могло его не волновать и положение с наукой: "Вся политика существующего правительства направляется, чтобы науку подчинить, сделав ее своей составной частью... - Высказывал он и свою точку зрения, которую, по его словам, разделял ряд других ученых, о тех направлениях, по которым необходимо строить отношения с наукой: "1) науку нельзя подчинить марксизму. 2) не признаем, а подчиняемся. 3) необходимость известной свобода прессы, где можно было бы полемизировать по всем вопросам. 4) обязательно иметь идейные, научные кадры". Высказывая критические позиции, Платонов вместе с тем твердо заявлял: "Для меня совершенно ясно, что со многими положениями существующего строя не согласен, но власть признаю?52.

Суд над обвиняемыми закончился без применения крайних мер для большинства "виновников" и более "мягкими" наказаниями самых "главных" осужденных53. Более суровые приговоры получили те, кто, как правило, был менее известен или совсем неизвестен в научном мире и осужден по "делу АН" раньше, чем "главные" действующие лица судебного процесса54. Общее число "прямо" пострадавших по "делу АН" с учетом административно высланных предположительно насчитывало несколько сотен человек. Среди них - около 4/5 -представители гуманитарной интеллигенции, из них 2/3 - историки и близкие к ним по специальности - музееведы, краеведы, этнографы, архивисты55.

Почему власть не довела до конца и приостановила окончательный разгром научной интеллигенции становится несколько понятнее, если иметь в виду замечание М. И.Калинина, высказанное одному из тех, кто ходатайствовал за арестованных: "Партия должна была нанести удар Академии, чтобы добиться ее подчинения. Поэтому мы прибегли к арестам", а также слова А. С. Енукидзе: "Мы своего достигли, господа академики поняли, что с нами не шутят. Теперь понемногу их выпустим, но больше антисоветчины они не разведут!"56.

Среди других объяснений "гуманного" решения властей были: необходимость сосредоточения всех сил на борьбе с кулачеством; наличие неблагоприятной для режима информации спецорганов о настроениях городского населения (якобы, чреватых взрывом)57. Известный историк и краевед Н.П.Анциферов, осужденный по "Академическому делу", отбывавший наказание в лагере "Слон" в Соловках вспоминал: "Мы, представители "гнилой интеллигенции", в большинстве устояли. Не писали "романов". А собранные следствием "романы" были настолько жалки, что не дали материала для постановки "шахтинского дела научной интеллигенции"?58.

Противоречивость и сложность политики советской власти по отношению к интеллигенции закономерны. Если 20-е годы, при всех издержках, тяготах и трагедиях дореволюционной интеллигенции, были все-таки годами поиска ее жизненных путей, то конец 20-х - 30-е гг. явились определенным рубежом в истории интеллигенции. Произошли качественные и количественные изменения в составе и облике интеллигенции. Большая ее часть по своему происхождению и полученному образованию становилась в полной мере советской (что относилось, как известно, но в меньшей мере, и к части "старой" интеллигенции), "сливаясь" с властью, она превращалась в интеллигенцию "при власти", участвуя в разработке и пропаганде концепции коммунистической идеологии, т. е. создавая и проводя в жизнь идеологию авторитарного, а затем более жестокого режима, играя важную роль в строительстве нового общества.

Социалистическая" ускоренная модернизация не смогла решить стоящих перед ней задач и обойтись без сталинских методов и вариантов "подъема" сельского хозяйства, индустриализации, культурной политики. Эти процессы сопровождались огромным разрывом планов и реалий, жестокой регламентацией, сжатыми сроками, нереальными темпами, использованием, как правило, директивных командных методов решения поставленных целей и их частым провалом, борьбой с оппозицией и, как следствие всего, массовыми репрессиями 30-х годов.

Политическая система все в большей степени нуждалась не в подлинных интеллигентах, а в специалистах, "спецах", т. е. в своеобразной обслуге нового режима интеллигенцией, которая должна была в массе своей быть хорошим исполнителем приказов и поручений сверху и как можно меньше задумываться над причинно-следственными связями происходящих событий. Но при этом советская система власти, имея в своем распоряжении огромный аппарат различных ведомств, сумела мобилизовать и умело использовать для самоподдержания и укрепления, а также для форсированного развития страны лучшие интеллектуальные и творческие силы во всех сферах.

Одной из важнейших, если не определяющих черт сложившегося в СССР партийного государства, являлось проведение в жизнь единой марксистско-ленинской и обязательной для всего населения, внедрявшейся через все каналы обучения, пропаганды, средств массовой информации, большевистской идеологии. "В целом ряде наук, - отмечал Н.И.Бухарин, - не только общественных, где марксизм давно уже имеет свою прочную гегемонию, но и в области естественных, происходит глубокая переделка: марксизм нащупывает свои позиции и там, запускает и туда свои щупальцы... марксизм, который орудовал винтовкой, политической пропагандой, хозяйственной борьбой, развернул свою работу решительно по всему фронту культуры, забрался во все этажи культурного здания, проник до самых "святая святых" прежней культуры, переделывая ее по своему образу и подобию?59.

Через призму идеологии рассматривались все другие вопросы жизни страны - политические, экономические, социальные, культурные. Та часть общества или отдельные его члены, исповедующие иные взгляды, мировоззренчески стоящие на иных позициях, при этом никак не проявляющие эти позиции в реальных действиях, квалифицировались как враждебная сила, мешающая строительству нового, социалистического общества. Однако в этих условиях все полнее проявлялась закономерность - чем более был образован человек, чем более высокой культурой он обладал, тем более его отличали индивидуальный, критический подход к окружающей действительности. При этом инакомыслие, не говоря уже об инакодействиях, становилось фактом политического противостояния власти, постепенно стало приравниваться к антигосударственной деятельности и соответственно жестоко преследовалось.

Процесс усиления партийно-государственного влияния на все сферы жизни общества и на все его слои, в том числе на культуру и интеллигенцию, начавшийся еще в годы гражданской войны, впоследствии стал проявляться все более заметно (хотя и с определенными позитивными отклонениями в первые годы НЭПа) и окончательно оформился в государственную монополию на культуру в 30-е годы.

Утверждение и укрепление однопартийной системы сыграло значительную роль в полном подчинении культуры задачам утверждения в обществе коммунистической идеологии, бюрократизации культуры как способа ее окончательного подчинения тоталитарному режиму власти.

Политику советской власти по отношению к интеллигенции в ее основе можно определить как (пусть и своеобразную) политику "кнута и пряника". Вероятно, такая оценка - несколько прямолинейна, но она точно передает всю противоречивость и сложность взаимоотношений власти и интеллигенции, т.е. реалий того времени. События в стране, безусловно, существенно отражались на отношениях власти и интеллигенции, представители которой, анализируя обстановку, состояние экономики и политики, действия большевиков, нередко глубже, чем другие слои населения, проникали в суть вещей, делали точные и нелицеприятные выводы, касавшиеся не только каждодневных событий, но и таких, определявших перспективы развития страны, понятий, как диктатура пролетариата, демократия, права человека, видели причины и следствия происходящих в СССР процессов.

К числу таких людей относился выдающийся физиолог И.П.Павлов, который, несмотря на особое внимание и заботу со стороны нового правительства, постоянно выступал с жесткой критикой властей.

26 декабря 1929 г. выступая на торжественном заседании, посвященном 100-летию со дня рождения И.М.Сеченова, И.П.Павлов четко определил: "Мы живем под господством жестокого принципа: государство, власть - все. Личность обывателя - ничто. Жизнь, свобода, достоинство, убеждения, верования, привычки, возможность учиться, средства к жизни, пища, жилище, одежда - все это в руках государства. А у обывателя только беспрекословное повиновение. Естественно, господа, что все обывательство превращается в трепещущую массу... На таком фундаменте... не только нельзя построить культурное государство, но на нем не могло бы держаться долго какое бы то ни было государство..."60

10 октября 1934 г. 85-летний академик И.П.Павлов писал своему другу наркому здравоохранения Г.Н.Каминскому: "... я чувствую себя по отношению к нашей революции почти прямо противоположно Вам. В Вас, увлеченного некоторыми, действительно огромными положительными достижениями ее, она "вселяет бодрость чудесным движением вперед нашей Родины", меня она, наоборот, очень тревожит, наполняет сомнениями.

Думаете ли Вы достаточно о том, что многолетний террор и безудержное своеволие власти превращает нашу и без того довольно азиатскую натуру в позорно-рабскую".. А много ли можно сделать хорошего с рабами" - Пирамиды" да; но не общее истинное человеческое счастье... недоедание и повторяющееся голодание в массе населения с их непременными спутниками - повсеместными эпидемиями, подрывают силы народа... В физическом здоровье нации, в этом первом и непременном условии - прочный фундамент государства, а не только в бесчисленных фабриках, учебных и ученых учреждениях и т.д. конечно, [они] нужны, но при строгой разборчивости и надлежащей государственной последовательности... Написал искренне, что переживаю. Преданный Вам Ив.Павлов"61.

Вскоре после убийства С.М.Кирова, 21 декабря 1934 г. И.П.Павлов направил письмо в Совнарком СССР, в котором писал: "...мне тяжело, по временам очень тяжело жить здесь - и это есть причина моего письма в Совет... Вы - террор и насилие. Разве это не видно всякому зрячему".. Во-первых, то, что Вы делаете, есть, конечно, только эксперимент и пусть даже грандиозный по отваге... И, как всякий эксперимент, с неизвестным пока окончательным результатом. Во-вторых, эксперимент страшно дорогой (и в этом суть дела), с уничтожением всего культурного покоя и всей культурной красоты жизни. Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия... Я все более вижу сходства нашей жизни с жизнью древних азиатских деспотий... Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым участвовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно. И с другой стороны. Тем, которые превращены в забитых животных, едва ли возможно сделаться существами с чувством собственного человеческого достоинства... Не один же я так думаю и чувствую? Пощадите же родину и нас. Академик Иван Павлов"62.

2 января 1935 г. В.М.Молотов ответил Павлову: "Ваше письмо от 21 декабря Совет Народных Комиссаров получил. Должен при этом выразить Вам свое откровенное мнение о полной неубедительности и несостоятельности высказанных в Вашем письме политических положений... Можно только удивляться, что Вы беретесь делать категорические выводы в отношении принципиально-политических вопросов, научная основа которых Вам, как видно, совершенно не известна. Могу лишь добавить, что политические руководители СССР ни в коем случае не позволили бы себе проявлять подобную ретивость в отношении вопросов физиологии, где Ваш научный авторитет бесспорен". Копии письма Павлова и ответ Молотова были посланы также президенту Академии наук А. П.Карпинскому63.

Особенно глубокие, обоснованные наблюдения и выводы, связанные с оценкой советского государства, мы находим в дневниках другого выдающего ученого В. И.Вернадского. В начале 1941 г. В. И.Вернадский записывал в своем дневнике о том "ярком огрублении жизни и редком пренебрежении к достоинству личности", которые растут в стране "в связи с бездарностью государственной машины: полицейский коммунизм растет и фактически разъедает государственную структуру...", "колхозы все более превращаются - вернее утверждаются - как форма 2-го крепостного права - с партийцами во главе...", "газеты переполнены бездарной болтовней XVIII съезда партии. Ни одной живой речи. Поражает убогость и отсутствие живой мысли. Ход роста жизни ими не затрагивается. Жизнь идет - сколько это возможно при диктатуре - вне их"64. 16 ноября 1941 г. он записывал в своем дневнике: "Истребление ГПУ и партией своей интеллигенции - людей, которые делали революцию, превратив ее в своеобразное восстановление государственной мощи русского народа, с огромным положительным результатом. Партия "обезлюделась" и многое в ее составе - загадка для будущего. Сталин, Молотов - и только. Остальное для наблюдателя - серое. Одновременно с этим создается... понижение морального и умственного уровня партии по сравнению со средним уровнем - моральным и умственным, - страны?65.

Но таких представителей "старой" российской интеллигенции как И.П.Павлов, В.И.Вернадский и других оставалось все меньше. Политика "кнута и пряника", наряду с другими причинами, приводила и к конформизму интеллигенции, т.е. приспособленчеству, насильственному принятию существующего порядка вещей, господствующих мнений и т.д.

Одним из существенных проявлений процесса укрепления административно-командной системы во второй половине 20-30-х гг. являлось формирование новой социальной группы -советских управленцев в составе партии, государственного аппарата, общественных организаций с их специфическим социальным интересом, возрастающей ролью в разработке политики и ее осуществлении.

Особенно быстро росло высшее звено управленческого аппарата -партийно-советская элита. Если в 1926 г. в этом звене насчитывалось около 311 тыс. сотрудников, то в 1939 г. - оно превысило 1,9 млн человек66. Это были функционеры, воспитанные при Советской власти, выходцы главным образом из среды рабочих и крестьян, ставшие надежной опорой верховной власти. Центральным звеном механизма подчинения партии госаппарата стал т.н. номенклатурный принцип руководства обществом. В 1924 г. учетно-распределительный аппарат, ведавший учетом и распределением должностей и кадров, был создан во всех центральных государственных учреждениях и подчинен непосредственно ЦК67.

Номенклатурная система позволяла руководящим партийным органам проводить частые кадровые перемещения, удаляя с государственных постов тех руководящих работников, которые были оппозиционно настроены к сталинскому режиму или потенциально могли быть таковыми. Обширная власть сосредоточивалась в руках малообразованных людей, которые умели организовать, умели выполнять приказы верховного руководства, не выделяться самостоятельными оценками, оригинальными или критическими суждениями. Эти кадры имели определенный набор необходимых качеств. Поднявшись на вершину власти, они, нуждаясь в инструкциях, циркулярах, точных указаниях, в свою очередь становились опорой сталинизма. "Сила его (Сталина. - Авт. ) в том, - писал Л. Троцкий в 1939 г. - что инстинкт сохранения правящей касты он выражает тверже, решительнее и беспощаднее других"68. Партократии и государственной бюрократии было спокойнее и понятнее выполнять указания сверху, чем проявлять инициативу и творчество. "Скоро он будет всегда прав, - отмечал французский писатель Андре Жид, побывавший в СССР в середине 30-х годов, - потому что в его окружении не останется людей, способных предлагать идеи. Такова особенность деспотизма - тиран

приближает к себе не думающих, а раболепствующих. Сталин признает только одобрение, всех

69

тех, кто ему не рукоплещет, он считает врагами... - .

Тот, кто достиг властной вертикали, особенно ее вершин, должен был строго придерживаться правил политической игры. В противном случае система "выталкивала" его, как ненужного и мешающего ей, что в конечном счете произошло с Троцким, Бухариным, Луначарским, Рязановым, Радеком, Рютиным и многими другими.

Периодические массовые чистки государственного аппарата, "недреманное око" различных контрольных инстанций, шефство, выдвиженчество и соцсовместительство как формы низового рабочего контроля, а также политика репрессий, разоблачительные кампании, направленные на

поиски вредителей, в полной мере коснулись не только творческой и научной, но и

70

административно-управленческой, партийной, военной групп интеллигенции и служащих .

В 20-30-е годы административно-командная система власти ломала и умело перестраивала психологию людей, не позволяя им иметь свою точку зрения, лишала их свободы творчества, социальной и правовой защиты, в значительной степени способствовала созданию целой системы доносительства и клеветы. Такое положение только укрепляло власть, во всем поддерживавшую и поощрявшую массовые доносы со стороны всех слоев населения, в том числе и интеллигенции.

Проблема создания и деятельности отлаженной системы доносительства, непосредственно связанной с политическим контролем государства над обществом, который был сосредоточен в ВЧК/ГПУ-ОГПУ-НКВД, представляет особый интерес для историков. Не случайно, один из руководящих работников ВЧК М. Я.Лацис вскоре после ее создания подчеркивал, что "нет такой области жизни, на которую не распространялась бы деятельность ВЧК?71. Доносы постепенно превратились в один из важнейших источников получения сведений, нужных режиму, следствием чего становились репрессии по отношению к различным слоям населения.

Сбор и обработка доносов были прямой обязанностью ВЧК, созданной, как известно, в декабре 1918 г. В постановлении СНК об образовании этого ведомства указывалось на необходимость иметь в комиссии информационный отдел72.

В 20-30-е года органы внутренних дел соединили в одном ведомстве государственный контроль и политический сыск. Их деятельность не имела правовой основы, а опиралась, как правило, на секретные инструкции и решения высших партийно-государственных органов.

Процесс формирования структур "тайной полиции" шел в самых различных областях экономической, политической и культурной жизни страны. Наблюдение велось за всем обществом, в том числе и за членами Коммунистической партии. Исключение не составляли ее руководящие деятели и члены правительства.

Особое внимание, как видно, например, из ежемесячных обзоров-сводок (во второй половине 20-х годов называвшихся "Политсостояние СССР") обращалось на состоятельные в прошлом слои населения, к которым была отнесена и интеллигенция73.

Для сбора информации была создана специальная служба секретных сотрудников -осведомителей (сексотов), для оплаты которых требовались немалые государственные средства.

Как же вербовались кадры осведомителей сотрудниками спецорганов" Нередко ими становились не добровольно (хотя были и такие), а в результате насилия, угроз и шантажа, что особенно было распространено в провинции. Яркой иллюстрацией именно такого метода формирования системы доносительства является письмо студента III курса медицинского факультета Томского университета Николая Пучкина А.В.Луначарскому в конце 1928 г.

Будущий врач пишет о том, что сотрудник ОГПУ "с револьвером в руках" заставил его в 1925 г. когда он еще работал учителем в сибирском селе, "подписать согласие на службу тайным агентом", а затем стал требовать доносов.

В университете, куда вскоре поступил Пучкин, за отказ собирать "нужные" сведения он был обвинен в "нежелании вообще работать для советской власти", что сопровождалось неоднократно повторявшимися угрозами ссылки или расстрела.

Доведенный до отчаяния, юноша в конце письма обращался к наркому с просьбой о помощи: "Сейчас я нахожусь между жизнью и смертью... Дальше жить так невозможно... Теперь единственный исход - это самоубийство... Куда обращаться за помощью? Кто может повлиять на дела этого учреждения? К прокурору, который помещается в одном здании с ГПУ".. Умирать слишком тяжело... Прошу Вас сделать, что возможно!!! Буду обязан Вам жизнью..."74.

О драматических последствиях доносов (устных и письменных, гласных и негласных) свидетельствует и письмо группы учителей с Северного Кавказа А.Луначарскому, написанное в начале 1929 г.: "Знаете ли Вы, Анатолий Васильевич, что по Севкавкраю происходит сейчас чистка аппаратов Госучреждений и учителей в том числе. Материалом для резолюций комиссий является заявление устное или письменное при полной гарантии его безответственности и тайны заявившего, как было заявлено председателем на собрании профактива союзов. И тут в маленьком мещанском городке, разыгрались мещанские мелкобуржуазные страсти, которых, к сожалению, не чужды и маленькие партработники, квартирные хозяйки, жакты, недовольные родители, соседи, технические служащие и т. д. начали сводить личные счеты и обратили работников просвещения, имеющих 20-15-10 лет педагогического трудового стажа в генералов, землевладельцев, фабрикантов, шахтовладельцев, учитывая не только их самих, но и их предков до 7-го поколения, которых документы истлели также, как и их кости. Вы понимаете отлично, что доказать то, что было, можно иногда, хоть с трудом, но чем доказать, что у тебя не было фабрики, имений, лесов и т. д. Свидетелям не верят.

И вот сегодня-завтра целые пачки учителей будут выброшены за борт школ, учителей, которые... работают рука об руку с Советской властью...

Ответьте в "Учительской газете" потому, что мы так запуганы, что боимся дать свой адрес. Но не ложь, не клевету мы сообщаем Вам, а полную правду?75.

Таким образом, период 20-30-х гг. XX века вошел в историю нашей страны как драматическое и трагическое время, время невосполнимых потерь, ошибок и противоречий, заблуждений и преступлений властных структур.

К интеллигенции, которая не составляла большинства общества, но играла определяющую роль в развитии культуры, науки, в формировании общественного мнения, было характерно двойственное отношение. Государство нуждалось в интеллектуальном потенциале интеллигенции, однако считало ее лишь "прослойкой", задача которой состояла в выполнении ею "социального заказа", содержание которого диктовалось властью, жесткими рамками господствующей идеологии.

См. напр.: Барбакова К.Г. Мансуров В.А. Интеллигенция и власть. М. 1991. Байрау Д. Интеллигенция и власть: советский опыт // "Отечественная история". 1994. - 2; Белова Т.Д. Культура и власть. М. 1991; Дегтярев Е.Е. Егоров В.К. Интеллигенция и власть. М. 1993; Квакин А.В. Идейно-политическая дифференциация российской интеллигенции в период нэпа 1921-1927. Саратов. 1991; Красовицкая Т.Ю. Власть и культура. М. 1991; Куманев В.А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М. 1991 и др. работы. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 223. Там же. Т. 36. С. 178. Там же. С. 137.

2

3

Там же. Т. 38. С. 436-437. Там же. Т. 41. С. 101.

Троцкий Л. Вокруг Октября // Силуэты: политические портреты. М. 1991. С. 121. Троцкий Л. Литература и революция. М. 1924. С. 28.

Там же. С. 137. Там же. С. 161.

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Париж. 1936. С. 145. Бухарин Н.И. Избранные произведения. М. 1988. С. 373.

Бухарин Н.И. Путь к социализму // Избранные произведения. Новосибирск. 1990. С. XVIII. Бухарин Н.И. Экономика переходного периода. М. 1920. С. 141. Бухарин Н.И. Путь к социализму. С. 108.

Там же. С. 104.

Там же. С. 113. Там же. С. 108, 111.

Цит. по рукописному экземпляру стенограммы выступления А.Луначарского с его правкой, хранящемуся в его личном фонде в РЦХИДНИ. Ф. 142. 0п. 1. Д. 188. Л. 43. Там же. Л. 33-34 (подчеркнуто. - Авт.). Там же. Л. 3.

Луначарский А.В. Об интеллигенции. Сб. статей. М. 1923.

Сталин И. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б). 10 марта 1939 г. М. 1949. С.

151-152.

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф.Чуева. М. 1991. С. 506.

Там же. С. 458.

Белова Т.Д. Указ. соч. С. 89.

Советская культура. 1990. 10 марта.

Цит. по: Белова Т.Д. Указ. соч. С. 90.

История Коммунистической партии Советского Союза, Т. 4. Кн. 2. М. 1971. С. 280. См. подробнее: Белова Т.Д. Указ. соч. С. 76.

Речь идет о предложении Ученого секретаря Академии С.Ф.Ольденбурга помочь новой власти, возобновив начатую до революции работу по изучению природных богатств России, в частности, Урала. Данное предложение, по словам А.В.Луначарского, было сделано в личной беседе наркома с академиком вскоре после революции.

Цит.: по экземпляру рукописи статьи, хранящейся с авторской правкой в РЦХИДНИ. Ф. 142. 0п. 1. Д. 179. Л. 49.

Капица П.Л. Письма о науке. М. 1989. С. 87-88.

Богданов А.А. Письмо Луначарскому 9 ноября (2 декабря) 1917 г. // Богданов А. Вопросы социализма.

Работы разных лет. М. 1990. С. 353.

Звенья. Исторический альманах. Вып. 1. М. 1991. С. 163.

Луначарский А. В. Статьи о советской литературе. М. 1958. С. 124.

Звенья. Вып. 1. С. 163.

РЦХИДНИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 640. Л. 1.

Пешехонов А.В. Почему я не эмигрировал? Берлин. 1923. С. 32. Квакин А. В. Указ. соч. С. 18. Там же. С. 61.

Соколов А.К. Лекции по советской истории. 1917-1940. М. 1995. С. 97.

См. подробнее: Шарапов Ю.П. Из истории идеологической борьбы при переходе к нэпу. М. 1990 и др. См. подробнее: Белова Т. Д. Указ. соч. С. 78-79.

Степун Ф. Мысли о России // Литература русского зарубежья. Т. 1. Кн. 1. М. 1990. С. 297.

Цит. по: Костиков В. Не будем проклинать изгнание! Пути и судьбы русской эмиграции. М. 1990. С.

176.

Степун Ф. Пролетарская революция и революционный орден русской интеллигенции // Интеллигенция. Власть. Народ. Антология. М. 1993. С. 301.

ГУЛАГ в Карелии. Сб. документов и материалов. Петрозаводск. 1992. С. 10-11.

См. подробнее: Куманев В.А. Указ. соч.; В поисках исторической истины. Л. 1990 и др. работы.

Знамя. 1991. - 7. С. 194-195. (подчеркнуто. - Авт.)

Академическое дело. 1929-1931 гг. Документы и материалы следственного отдела, сфабрикованные ОГПУ. Вып. 1. Дело по обвинению академика С.Ф.Платонова. СПб. 1993.

Там же. С. 30, 33, 34, 37.

Академики-историки - С.Ф.Платонов, Н.П.Лихачев, Е.В.Тарле, М.К.Любавский - в начале февраля 1931 г. решением чрезвычайного Общего Собрания АН СССР были лишены звания ее действительных членов. Фактически единственным, кто выступил против данного постановления, был Президент АН СССР - А.П.Карпинский, что в "Ленинградской правде" было оценено как "контрреволюционная вылазка академика Карпинского". С.Ф.Платонов был отправлен в ссылку - в Самару, Н.П.Лихачев - в Астрахань, Е.В.Тарле - в Алма-Ату, М.К.Любавский - в Уфу, С.В.Рождественский - в Томск, А.И.Яковлев - в Минусинск, С.В.Бахрушин - в Семипалатинск, В.И.Пичета - в Вятку, А.Г.Вульфиус -в Омск, Д.Н.Егоров - в Ташкент и т.д. Платонов (в 1933 г.), Любавский (в 1936 г.) умерли в ссылке, остальные из названных выше ученых начали возвращаться в основные научные центры страны с 1933 г. См. Звенья. Вып. 1. С. 226-230. Подробнее о "деле АН" см. там же (раздел "Академия наук на "великом переломе"). С. 163-235; "Академическое дело 1929-1931 гг." Вып. 1. Дело по обвинению академика С.Ф.Платонова. СПб. 1993.

В мае 1931 г. по приговору суда были расстреляны за "участие в военном заговоре? А.С.Путилов, В.Ф.Пузинский, П.И.Зиссерман, П.А.Купреянов, Ю.А.Вержбицкий - члены "военной секции" // Звенья. С. 231. Там же. Указ. соч. С. 209.

6

7

8

11

12

15

16

20

24

27

28

31

32

33

34

35

36

37

40

41

42

45

46

47

48

52

53

54

58 59

62 63 64

См.: Там же. С. 233. В альманахе "Звенья" высказывания Калинина и Енукидзе даны по публикации: Ростов А. (В.С.Сигрист) - один из тех, кто проходил по "академическому делу" в кн. Память: Историч. сб. Париж. 1981. С. 471. Там же. С. 232-235.

Анциферов Н.П. Три главы из воспоминаний // Память. Вып. 4. С. 110. Бухарин Н.И. Избранные произведения. М. 1988. С. 382. Есть у Отечества пророки. Петрозаводск. 1989. С. 83. Литературная газета. 1989. - 25. Есть у Отечества пророки... С. 80-82.

Там же. С. 82-83.

Новый мир. 1995. - 5. С. 176, 180, 183. Там же. С. 215.

Формирование административно-командной системы, 20-30-е годы. М. 1992. С. 214.

См. подробнее: Восленский М.С. Номенклатура. М. 1991; Коржихина Т.П. Фигатнер Ю.Ю. Советская

номенклатура: становление, механизмы действия // Вопросы истории. 1993. - 7; Свириденко Ю.П.,

Пашин В.П. Коммунистическая номенклатура: истоки, сущность, содержание. М. 1995.

Цит. по: Осмыслить культ Сталина. М. 1989. С. 634.

Два взгляда из-за рубежа. М. 1990. С. 136-137.

См. напр.: Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме. М. 1990; его же. Они окружали Сталина. М. 1990 и

др.

Цит. по: Измозик В. С. Глаза и уши режима. Государственный и политический контроль за населением Советской России в 1918-1928 гг. СПб. 1995. С. 61. См.: В.И.Ленин и ВЧК. Сб. документов. М. 1987. С. 23.

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 862. Л. 13; Д. 916. Л. 20; Измозик В.С. Указ. соч. С. 125.

РЦХИДНИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 491. Л. 39-39 об. 40-40 об.

Там же. Д. 517. Л. 97-97 об. 98 (Письмо подписано "60 учителей").

57

60

61

65

66

67

68

69

70

71

72

75

УЧЕНЫЕ И ВЛАСТЬ

Э.И.Гракина

Неизбежный конфликт между научной интеллигенцией и Советской властью коренился как в самой природе научного творчества, так и в природе тоталитарного государства.

Научная работа, поиск истины нуждаются в большей степени индивидуальной свободы, чем другие области общественной деятельности, поэтому сама профессиональная деятельность ученых независимо от их субъективных целей и желаний неизбежно вовлекала ученых в конфликт с "власть предержащими". В послереволюционные годы он обострился. С конца 20-х - начала 30-х гг. все более углубляясь, он перешел к концу 30-х годов в фазу истребления научной интеллигенции на классовой и идеологической основе. Степень остроты, формы разрешения конфликта между властью и научной интеллигенцией зависели от многих факторов: прежде всего от политической и идеологической доктрины Советского государства, степени концентрации его власти над обществом, от политики по отношению к научной интеллигенции, степени цивилизованности, просвещенности и культуры руководителей государства, личностных качеств политических лидеров и т. д.

В отечественной историографии науки в течение десятилетий сложилась традиция изучать главным образом достижения и вклад отдельных ученых и научных коллективов в развитие тех или иных отраслей знания, в научно-техническое и культурное развитие страны, в развитие экономики, в укрепление обороноспособности, абстрагируясь от социального контекста или освещая его только в оптимистических тонах. Недостаточное внимание к социальной истории науки, в том числе к взаимоотношениям ученых и власти вне сложившихся стереотипов, стало преодолеваться лишь с конца 80-х гг. Публицистика, использовавшая данные зарубежной историографии, стала заполнять этот пробел, акцентируя внимание главным образом на негативных сторонах развития советской науки. В появившихся позднее исторических публикациях конца 80-90-х гг. подвергались критике государственный монополизм, бюрократизм в организации научных исследований, внимание концентрировалось на ранее замалчиваемых трагических обстоятельствах жизни и работы ученых. От изучения командно-административных методов руководства отечественной наукой как характерной черты партийного и государственного руководства становлением, развитием и функционированием всей системы науки как науки по преимуществу государственной историки постепенно переходят к более всестороннему и глубокому изучению феномена "репрессированной науки", опираясь на многочисленные и разнообразные публикации исследователей, изучающих отдельные научные направления и судьбы выдающихся ученых, архивные документы и источники личного происхождения, в том числе воспоминания-интервью участников событий.

Изучение архивных документов, устной истории привело исследователей к выводу, что объектом репрессий явилось все научное сообщество в целом, что репрессии нельзя сводить к мартирологам, спискам расстрелянных, заключенных, сосланных, сломанным биографиям выдающихся отечественных ученых и мыслителей, "шарагам" и т.д. Как отметил историк науки М.Г.Ярошевский, объектом репрессий оказалось "научное сообщество в целом, его ментальность, его жизнь во всех ее проявлениях", речь шла не только "о репрессированных ученых, но и о репрессированных идеях и направлениях, научных учреждениях и центрах, книгах и журналах, засекреченных архивах. Одни дисциплины запрещались: генетика, психотехника, этология, евгеника, педология, кибернетика. Другие - извращались. Например, история. А кто возьмется определить ущерб, который нанес сталинский диктат экономической науке? Третьи -деформировались. Вся физиология была сведена к схоластически истолкованному учению И. П. Павлова, а в психологии было наложено вето на изучение бессознательных душевных явлений. В "незапрещенных" науках каралась приверженность теориям, на которые падало подозрение в идеализме"1.

Идеологический диктат деформировал все научное сообщество, все, кто не мог выжить под его прессом, эмигрировали, погибали, уходили в более безопасные сферы общественной деятельности, не успев сказать свое слово в науке, создать свою школу, вырастить учеников и последователей. "Одни были сосланы, расстреляны, сгнили в лагерях, другие - затравлены идеологической инквизицией, третьи - загнаны в "шарашки", четвертые оказались без учеников, попавших в несметное число "врагов народа", пятые спасались бегством в эмиграцию"2. Таким образом, возник невиданный в истории цивилизации феномен репрессированной науки.

Репрессированы были не только люди, книги, рукописи, убеждения, но и научная мораль, гражданственность, ученые были вынуждены приспосабливаться к условиям существования: те, кого миновали прямые репрессии, должны были подчиниться идеологическому и партийно-бюрократическому диктату, исповедовать двойную мораль, жить с расщепленным сознанием. Они также стали своего рода репрессированными. Профессионально присущая ученым критичность ума становилась для них опасным качеством в условиях предписываемого единомыслия.

Наиболее глубокий, на наш взгляд, подход к изучению феномена репрессированной науки проявил независимый ленинградский исследователь, ныне покойный Ф.Ф.Перченок, который одним из первых в зарубежной и отечественной историографии написал ряд исследований, посвященных "Делу Академии наук"3, в котором, как в зеркале, преломились типичные черты политики руководителей советского государства по отношению к научной интеллигенции.

С конца 80-х - 90-е гг. появилось большое число биографических публикаций (без купюр), посвященных репрессированным ученым, в том числе погибшим в тюрьмах, лагерях, ссылках -представителям различных научных направлений и школ4. В 1990-1995 гг. появился цикл статей о репрессированных славяноведах, востоковедах, биографических материалов о репрессированных геологах, физиках, биохимиках, представителях аграрной и технических наук, историках, биологах. Проблема "репрессированной науки" присутствует в новейших трудах по истории науки и интеллигенции5.

Большую научную ценность для изучения феномена репрессированной науки представляют публикации материалов и документов следственного дела по обвинению академиков С.Ф.Платонова, Е.В.Тарле, дневников за 1938-1941 гг. академика В.И.Вернадского, писем П.Л.Капицы и сборника воспоминаний, писем и документов, посвященного 100-летию со дня рождения П.Л.Капицы6 и др.

Все эти публикации восстанавливают ранее малоизвестную нам картину взаимоотношений ученых и власти. В значительной степени эта картина воссоздается благодаря свидетельствам самих ученых. Взаимоотношения науки и власти развивались, изменялись во времени. В 20-е гг. несмотря на трудности и испытания гражданской войны, в среде научной интеллигенции еще были живы революционные традиции, еще не был изжит демократический опыт революции, либеральные идеи предреволюционного времени, ученые были охвачены энтузиазмом преобразования страны, раскрывавшиеся перспективы организованного развития науки вдохновляли их. Они стремились сохранить, развить и приумножить накопленное в течение веков интеллектуальное богатство. Многие крупные ученые, остававшись на родине, избрали патриотическую позицию сотрудничества с советской властью, позицию, которая предполагала непрекращающийся компромисс и уступки как властям, так и позднее новой генерации "красных специалистов", занимавшихся "социалистической реконструкцией науки".

Компромисс ради блага народа, отечества, единства России, сохранения ее исторической духовной мощи, ради развития отечественной науки - таковы были стимулы сотрудничества старой научной интеллигенции с советской властью.

В.И.Вернадский писал своему другу И.И.Петрункевичу 22 июля 1923 г.: "Мое неучастие в политической борьбе основано на моей критике прошлого и на сознании, что всякая культурная и бытовая работа в данный исторический момент гораздо важнее... А сила русская сейчас в творческой культурной работе - научной, художественной, религиозной, философской. Это единственная пока охрана и русского единства и русской мощи"7.

Мотивы власти, предложившей сотрудничество старой интеллигенции, были очевидны. Задачи построения современного государства и общества, способных принять вызов времени, в особенности интересы обороны, научно-технического прогресса и сохранения международного престижа России, несмотря на недоверие к старой научной интеллигенции, неприязнь к ней, проистекающую из классового подхода, побуждали власть не только неизменно говорить о поддержке ученых и науки, но и выделять значительные средства на развитие науки в условиях тотального огосударствления всех научных учреждений и вузов, создавать условия для ее развития. Но несмотря на это, в глазах властей ученые, научные работники оставались людьми второго сорта, не заслуживающими доверия, ибо они были связаны тысячью нитей с "эксплуататорскими классами". Как позже замечал в беседе с писателем Феликсом Чуевым "куратор" науки от политбюро ЦК ВКП(б) В.М.Молотов: "Они все сидели, - говорил он, имея в виду техническую интеллигенцию. - Много болтали лишнего. И круг их знакомств, как и следовало ожидать... они ведь не поддерживали нас... В значительной части наша русская интеллигенция была тесно связана с зажиточным крестьянством, у которого прокулацкие настроения, страна-то крестьянская". Еще более определенно он высказал свое отношение к выдающемуся представителю технической интеллигенции конструктору Туполеву: "Тот же Туполев мог бы стать и опасным врагом. У него большие связи с враждебной нам интеллигенцией... Туполевы -они были в свое время очень серьезным вопросом для нас. Некоторое время они были противниками, и нужно было время, чтобы их приблизить к советской власти... Теперь, когда Туполевы в славе, это одно, а тогда ведь интеллигенция отрицательно относилась к советской власти! Вот тут надо найти способ как этим делом овладеть. Туполевых посадили за решетку, чекистам приказали: обеспечивайте их самыми лучшими условиями... но не выпускайте! Пускай работают, конструируют нужные для страны вещи, это нужнейшие люди"8. Т. е. власть рассматривала "старых" ученых как своего рода чужеродное тело в советском обществе, однако их потенциал необходимо было использовать.

Как возникали, протекали и разрешались конфликты между политическим руководством страны и научной интеллигенцией? Это можно проследить по выступлениям, письмам, дневникам, воспоминаниям таких корифеев науки, как И.П.Павлов, В.И.Вернадский, Н.И.Вавилов, П.Л.Капица и др.

Послереволюционную трагедию российской науки предопределили не только политическая доктрина советского государства, стремление его руководителей заставить все слои общества исповедовать единую идеологию - официальную идеологию государства, но и антиинтеллектуализм власти. Последний был в определенной степени производным от состояния российского общества, от традиционного для революционной России разрыва между народом и интеллигенцией, неприятия народом интеллигенции, отождествления в народном сознании интеллигенции с эксплуататорскими классами. Революционная эпоха резко обострила это противоречие. В марте 1918 г. первый демократически избранный президент Российской академии наук академик А.П.Карпинский в письме наркому просвещения А.В.Луначарскому писал: "К несчастью ...наступил один из тех разрывов, которые составляют несчастье русской жизни и мешают ей развить настоящую преемственность... глубоко ложное понимание труда квалифицированного как труда привилегированного, антидемократического... легло тяжелой гранью между массами и работниками мысли и науки"9. Воцарился культ "мозолистых рук". Наибольшим достоинством научного работника стало происхождение "от сохи", "от станка". Классовый принцип распределения государственных благ ("паек"), массовые обыски, реквизиции, выселения, запреты на профессию, бессмысленные с точки зрения здравого смысла аресты, расправы над интеллигенцией закрепили в массовом сознании народа презрение к умственному труду как труду не столь общественно значимому, как труд физический.

Стремление смести институты эксплуататорского государства распространилось и на старую, "буржуазную" науку, не только на ее идейный багаж, но на ее конкретное накопленное веками содержание. Наибольший урон был нанесен гуманитарной науке. Высылка за рубеж в 1922 г. около 200 наиболее выдающихся обществоведов и писателей, ликвидация автономии высшей школы, завоеванной в годы царизма, ликвидация в 20-30-е гг. "за ненадобностью?* целых научных направлений старой социологии, философии, политэкономии, истории, особенно тех ее разделов, которые были связаны с историей церкви - библеистики, древнейшей истории, славистики, а также отрицание "старой" юридической науки, в частности, высокомерное отрицание советскими юристами таких понятий, как "правовое государство" и "буржуазное право" в целом, закрытие научных, философских и религиозных обществ в 1923 г. в ходе их принудительной "перерегистрации" и массовая эмиграция гуманитариев старой формации, "ненужных советской власти" изменили ситуацию в общественных науках. Каждый шестой из ученых-эмигрантов был правоведом, каждый седьмой - экономистом, и, наконец, эмигрировали почти все русские философы-идеалисты10. Поле для победного шествия марксизма неуклонно расчищалось.

Поскольку Петроград, а затем Ленинград был сосредоточением старой интеллигенции, то именно здесь фабриковались ОГПУ дела против нее - "Таганцевское дело" (1921), "дело лицеистов" (1925), "дело правоведов" (1925), "дело кружка историков" (1927), "дело Обновленского" (1928), "дело Космической академии" (1928), "дело кружка "Воскресение" ( "дело Мейера") (1928-1929) и др.

Процессы против интеллигенции 20-30-х гг. были и своего рода политическим приемом "канализации" гнева и недовольства народных масс против наступления на права и свободы, завоеванные ими в ходе революции. "Шахтинское дело", процесс "Промпартии", "Дело Крестьянской трудовой партии", дело "Союза борьбы за освобождение России" ("Академическое дело"), "Дело российской национальной партии" ("Дело славистов") и другие

Выражение В.М.Молотова политические процессы 30-х гг. - все эти процессы и политические репрессии в целом были связаны с общим "великим переломом" в развитии страны, с политикой "наступления социализма по всему фронту", с переводом части наиболее квалифицированных "старых специалистов" в категорию "вредителей", с политикой их дискредитации в глазах советской научной общественности, с политикой "сплошной советизации" "научного фронта", в первую очередь Академии наук как высшего научного учреждения Советского государства. Они имели целью создать для народа "образ врага внутреннего" и отвести от правительства недовольство и гнев народный в русло ненависти к "враждебным классам и группировкам", в том числе инженерно-технической, научной, управленческой, гуманитарной, художественной интеллигенции, дать убедительное объяснение крупным просчетам, провалам и ошибкам в экономической и социальной политике правительства, и в конечном итоге, объяснение крушению стратегического курса на мировую революцию и победу социализма во всем мире.

Провозглашая утопические планы переустройства общества, в конце концов, власть вынуждена была считаться и с реальным положением вещей и использовать старые структуры и старые кадры, приспосабливая их к новым условиям и вывешивая новые вывески на старые учреждения.

Несмотря на незатухающий конфликт между учеными и властью, утраты и потери, в 20-е гг. компромисс между властью и учеными так или иначе был достигнут, и наука, воспринявшая импульсы революционной эпохи, развивалась, вопреки тем ограничителям, которые ставило перед ней государство, преследуя свои идеологические и политические цели. "Взрыв творчества", по выражению В.И.Вернадского, захватил примерно два научных поколения. Более "благоприятно, подчеркивал Ф.Ф.Перченок, сложились обстоятельства для наук естественного цикла, имевших прямой выход в технику, военное дело и народное хозяйство... В общем в 20-е годы продолжали существовать некоторые условия для "органического" роста науки и "естественного" самосохранения и самовоспроизводства мысли и знания"11. Вплоть до 19271928 гг. еще существовала в научной среде здоровая конкуренция. Государство не имело сил монополизировать все и вся, довести идеологизацию, огосударствление и централизацию науки до степени тоталитарности. Однако в первое десятилетие накапливались предпосылки для "великого перелома" и в обществе, и в науке, в том числе в сфере взаимоотношений ученых и власти, в быт все более проникает новая система принуждения, идет саморазвитие репрессивного аппарата.

На рубеже 30-х гг. происходили огромные сдвиги в общественном сознании, общество все более понимало, что оно втягивается в диктатуру одной личности. Разрушение старых форм жизни, старой системы ценностей охватывало все общество целиком, и, прежде всего, социальную сферу, сферу культуры, науки. Насильственное уничтожение в результате "дискуссий" какой-либо отрасли науки, возникшей естественным путем, благодаря логике саморазвития, оказывало влияние на научную среду, на науку в целом. Особенно пагубно сказывалось разрушение традиций в гуманитарных областях знаний. Как эти процессы отражались в сознании крупных ученых эпохи, говорят их дневники и письма.

Мне кажется, - писал В.И.Вернадский в дневнике 27 мая 1941 г. - с 1930 г. в партийной среде впервые осознали силу Сталина - он становится диктатором"12.

Нарастание деструктивных элементов в области культуры, науки, социально-гуманитарной сфере шло все более быстрыми темпами. Рушились устойчивые связи внутри общества. Шли процессы, гибельные для развития науки. Вернадский писал, что "уничтожение или прекращение одной какой-либо деятельности человеческого сознания сказывается угнетающим образом на другой. Прекращение деятельности человека в области искусства, религии, философии, или общественной жизни не может не отразиться болезненным, может быть подавляющим образом на науке"13.

Резкое понижение культурного уровня советской власти благодаря притоку в нее выдвиженцев из молодежи породило многие негативные явления и было наруку сталинизму, это не могло не сказаться и на уровне научной полемики, направляемой сверху.

Научные споры вырождались в политические баталии, методы политической борьбы переносились в науку.

О характере научных дискуссий В.И.Вернадский записал в дневнике 15 марта 1932 г.: "Сейчас идет генет[ическая] всесоюзная конференция] - как все вся в скандалах... рознь старых и молодых. Из Москвы все коммунисты - из них серьезный генетик только Серебровский. Борьба против Вавилова. Рассказывали о прошлой конф[еренции] зоологов. Там обвинили [М.Н.]Книповича13а во вредительстве, т.к. он указал на вред для рыбного дела отвода Волги от

Каспия. Р[имский]-К[орсаков]14 ушел из заседания, когда установили, что наука должна быть партийная [...] Люди и измучились, и отчаялись"15.

Ученые старшего поколения в неофициальных документах давали резкие оценки действий политического руководства страны, коммунистов, руководивших наукой. 7 октября 1931 г. Н. И. Вавилов, находясь за рубежом, доверительно писал своему зарубежному коллеге: "Эта (прошлая ныне) весна была не очень легка для специалистов СССР. Волна недоверия в связи с процессами Рамзина, Суханова, Осадчего и др. дошла и выразилась недоверием вообще к интеллигенции. Началась суровая и, как правило, несправедливая критика под углом якобы диалектического материализма. Устранено от заведования много специалистов. Часть была даже под арестом в связи с обвинениями в контрреволюции. Это не подтвердилось во многих случаях, но немало людей пострадало зря"16.

Характерны в этом отношении и высказывания В.И.Вернадского, который неоднократно подчеркивал в своем дневнике, что он очень редко видит идейных коммунистов, что господствующий класс "опустился ниже среднего уровня", что "верхушка ниже среднего умственного и морального уровня страны". "Одно время я думал, - писал он в апреле 1939 г. -что происходящий гнет и деспотизм может быть не опасен для будущего. Сейчас я вижу, что он может разложить и уничтожить то, что сейчас создается нового и хорошего. Резкое падение духовной силы коммунистической партии, ее явно более низкое умственное, моральное и идейное положение в окружающей среде, чем средний уровень моей среды, создает чувство неуверенности в прочности создающегося положения. Слишком большое количество щедринских типов сейчас входят в партию и получают власть...

В партию, которая держит диктатуру, пробивается всякий отброс, невежды и преступный элемент проникают в партию" "все дельцы и воры в ней устраиваются". Вернадский считал, что существует резкое противоречие между реальностью и официальной оценкой положения, ножницы между этими двумя реальностями, всегда в государственной жизни существующие, здесь "резко разошлись и диссонанс чувствуется". 10 ноября 1940 г. он писал: "Последнее время сталкиваешься с работой НКВД. На каждом шагу встречаешься с ее жертвами, бывшими или настоящими. Чувствуешь, как это проникает все"17.

21 января 1941 г. В.И.Вернадский сетует на бездарность и всесилие государственных чиновников, результатом чего являются гибель научных направлений, страдания ученых: "Лысенко разогнал Институт Вавилова. Любопытная фигура: властная и сейчас влиятельная. Любопытно, что он явно не дарвинист: [но] называет себя дарвинистом, официально [к] таковому приравнен.

Всюду все растущее воровоство... Нет чувства прочности режима через 20 с лишком лет [ после революции]. Но что-то большое все-таки делается - но не по тому направлению, по которому "ведет власть"18.

Не питая никаких иллюзий относительно характера власти и ее методов "руководства" наукой, Вернадский с горечью констатировал методичное "уничтожение научной работы крупнейших советских генетиков", "течения мысли, проводимого Филипченко, Н.Вавиловым и Кольцовым". Он отмечал, что в руках политического и идеологического руководства диалектический материализм служит орудием расправы с инакомыслием в естествознании: "Принципиально натуралист не может отрицать права и полезности в ряде случаев вмешательства философов в свою научную работу, когда дело идет о научных теориях, гипотезах, обобщениях не эмпирического характера, космогонических построениях. Здесь натуралист неизбежно вступает на философскую почву. Но в нашей стране и здесь мысль находится в положении, которое мешает правильной ее научной работе. В этом случае научная мысль сталкивается с обязательной философской догмой... Эта догма при отсутствии в нашей стране свободного и философского искания, при исключительной централизации в руках государственной власти предварительной цензуры и всех способов распространения научного знания - путем ли печати или слова признается для всех необходимой и проводится в жизнь всей силой государственной власти"19.

Гонения на выдающихся биологов Н.К.Кольцова и Л.С.Берга усилились в результате выступления в "Правде" в 1933 г. в связи с начавшейся кампанией по выборам в АН СССР академиков А.Н.Баха, Б.А.Келлера и др.20 Н.К.Кольцова критиковали за его работы по генетике человека (евгенике), демагогически связав их с фашистской расистской теорией, проповедуемой идеологами германского национал-социализма. Кампания травли выдающегося ученого закончилась разгромом его школы, его института, его внезапной смертью и самоубийством его жены и сотрудницы.

Сетуя на то, что в результате выборов в 1939 г. в Академию наук СССР не попали достойные ученые, которые в этот момент были арестованы, Вернадский пишет 4 февраля 1941 г. в дневнике: "В общем, надо признать, что выборы дали неправильную картину только благодаря тому, что часть крупнейших ученых - арестована. Среди них такие крупные люди, как Болдырев, Туполев и многие другие, выбор которых [в Академию] был бы несомненным"21.

Репрессии и аресты ученых нарушили естественное течение событий в науке, опустели кафедры, институты, страдали невинные люди, НКВД разрушала и уничтожала положительную работу "именем "тоталитарного государства", резко отличающегося от Германии и Италии, тем что [его] идеалы - лозунги вселенские"22. Следовательно, для Вернадского был очевиден тоталитарный характер Советского государства (он сопоставлял его с другими тоталитарными государствами - Италией и Германией ), и по этой причине оно враждебно научному творчеству, требующему определенной степени свободы, автономии, невмешательства в специфические проблемы науки.

Если одной из форм вмешательства государства в дела науки были организованные по указке сверху или по инициативе ученых - марксистов научные дискуссии в различных областях науки и техники, то другой постоянной формой вмешательства была цензура, как правило, невежественная и всюду усматривающая "крамолу". Так, например, в работе В. И.Вернадского "Проблемы биогеохимии. Т. IV. О правизне и кривизне" цензура усмотрела какие-то аналогии с политикой23. Ему удалось убедить издателей, что это глубокое понятие, выходящее далеко за рамки политики. Цензура не пропускала также и его статьи о А.П.Павлове.

Вернадский вел принципиальную борьбу с цензурой за свободу научной мысли на протяжении десятилетий. 14 февраля 1936 г. он в письме к председателю СНК СССР В. М. Молотову четко сформулировал свою позицию по отношению к цензуре: "Одним из основных элементов научной работы является широкая и быстрая осведомленность ученого о происходящем научном движении и ходе научной мысли. Наука едина, и ученый бесконечно разнообразен по характеру и объему своих интересов.

Только он сам может ставить пределы своей научной мысли. Цензура не может его ограничивать.

Одним из самых основных недостатков научной работы в нашем Союзе, требующих немедленного, коренного и резкого перелома, является ограниченность нашего знакомства с мировым научным движением.

Она не организована и ухудшается. Это большое, но поправимое несчастье...

С 1935 г. (сколько знаю, этого не было и при царской цензуре) наша цензура обратила свое внимание на научную литературу, столь недостаточно - по нашим потребностям и

возможностям - к нам проникающую. Целый ряд статей и знаний становятся недоступными

24

нашим ученым . Он сетует, что цензура вырезала статью величайшего ученого и мыслителя Резерфорда, задержала книги сына В.И.Вернадского, профессора Йельского университета в США историка Г.В.Вернадского, чешского философа Радля и др.

Попытки ученого были небезуспешными, он добился возвращения цензурой книг и журналов. Хуже обстояло дело с его собственными книгами. На десятилетие была задержана публикация книги "О живом веществе", которая вышла в 1940 г. под названием, навязанным автору, - "Биогеохимические очерки". Ее выход вызвал у автора грустные размышления, что судьба книги "ярко рисует пренебрежение к свободе мысли в нашей стране. Если это не изменится, - то это грозит печальными последствиями, так как [тем самым будут попраны] принципы высоких идеалов гуманизма, равенства всех, демократии, признания силы научного знания, силы науки, а не религии (причем большевики - ошибочно - не отделяют философии от науки)"25.

Против цензурных ограничений воевал и академик П.Л.Капица, протестуя против получения зарубежной литературы академиками по третьей категории, предусматривающей цензурные вырезки. И он добился для себя "в виде исключения" возможности получать иностранную литературу без вырезок и штампов Главлита26.

Ученые вели борьбу с повсеместно насаждаемым режимом секретности, которая служила прикрытием для полуневежд, шарлатанов, самозванных гениев, ограждая их от профессиональной критики. Под завесой секретности уничтожались научные направления, разрушался естественный, необходимый для роста науки обмен научными достижениями.

Обращаясь к заведующему отделом науки ЦК ВКП(б) С.Г.Суворову, П.Л.Капица писал 19 сентября 1944 г.: "Воображать, что по засекреченным тропам можно обгонять, - это не настоящая сила. Если мы выберем этот путь секретного передвижения, у нас никогда не будет веры в свою мощь и других мы не сумеем убедить в ней"27.

Секретность сокращала вклад отечественной науки в мировую науку и технику, в культуру, она скрывала и отставание.

Несмотря на непрерывную борьбу за сохранение условий для научного творчества, которую вела научная элита в 30-40-е гг. она имела достаточно оснований и мотивов для компромисса с властью, для сотрудничества с властью. Ее вдохновляли те возможности преобразования, научного строительства, научного творчества, которые открылись в связи с социальными преобразованиями и модернизацией экономики и культуры. Немалую роль в этом играл патриотизм и надежды на возрождение сильного государства и его достойное место в мире.

Одной из наиболее трагических страниц истории науки являлись жизнь и труд ученых в заключении, в тюрьмах и лагерях, представлявшая собой непрерывную цепь унижений и подавления личности, растрату интеллектуальных и моральных сил ученых. Они описаны в ряде воспоминаний.

Мы остановимся на менее изученной системе "специальных", "особых" КБ и НИИ.

Массовые репрессии против ученых и конструкторов и в то же время необходимость использовать их труд для оборонных и народнохозяйственных целей вызвали развитие невиданной ранее - сталинско-бериевской системы организации научной деятельности. Эти особые НИИ и КБ получили в народе название "шараг". Первый опыт использования труда специалистов в заключении, в том числе и ученых, был приобретен еще в 20-е гг. "Шараги" получили развитие в конце 30-х - 40-е гг. главным образом в оборонной промышленности, и просуществовали четверть века.

Биограф С.П.Королева Я.К.Голованов, собравший свидетельства ученых и конструкторов, работавших в "шарагах", писал, что отголоском "шахтинского дела" и процесса "Промпартии" было дело о "контрреволюционной", "вредительской" организации в авиапромышленности. Руководители двух из трех крупнейших авиационных КБ страны были арестованы в 19281929 гг.: Д.П.Григорович (специализировавшийся на строительстве гидросамолетов и возглавлявший в Ленинграде Отдел морского опытного самолетостроения) и Н.Н.Поликарпов (в КБ которого были выпестованы многие ведущие авиаконструкторы, создавшие позднее свои КБ). Вместе с ними были арестованы около 20 крупных специалистов в области авиации и вооружения: И.М.Косткин, А.Н.Сидельников, П.М.Крейсон, А.В.Надашкевич, В.Ф.Гончаров, В.В.Калинин, В.А.Коровин и др. На свободе пока оставались сотрудники КБ А.Н.Туполева в ЦАГИ - третьего крупнейшего КБ.

Эти аресты поставили под угрозу план развития опытного самолетостроения в СССР. Однако ОГПУ нашло выход, образовав в Бутырской тюрьме закрытое КБ "Внутренняя тюрьма", ставшее одной из первых авиационных "шараг". Экономическое управление ОГПУ, начальником которого в то время был Прокофьев, а заместителем Гай, затем реорганизовало КБ "Внутренняя тюрьма" и сконцентрировало инженерные силы в мощном Центральном конструкторском бюро имени председателя ОГПУ В. Р. Менжинского на базе завода "Авиаработник" под руководством чекиста А.Г.Горянова (расстрелянного в 1937 г.). Обязанности главного конструктора этого КБ исполнял Д. П.Григорович.

Заключенные конструкторы работали на территории завода вместе с "вольными" - бывшими сотрудниками КБ Поликарпова и КБ французского авиаконструктора, работавшего в СССР. П.Э.Ришара, сменившего арестованного Д.П.Григоровича. К концу 1931 г. в ЦКБ работало уже 500 чел. ЦКБ начало работу по заданию Сталина над тяжелым бомбардировщиком в конкуренции с пока еще вольным КБ А.Н.Туполева в ЦАГИ. Большими коллективами "вольных" руководили "вредители".

Перестройка структуры оборонной науки вызывалась волнами репрессий, захватившими в 1937-1938 гг. не только армию, но и связанных с ними руководителей различных отраслей военной промышленности и научно-исследовательских институтов. Аресты и расстрелы работников авиационной промышленности не миновали и головной институт - ЦАГИ, руководителей самолетных КБ и КБ, в которых конструировалось вооружение. Это представляло смертельную опасность для страны, находившейся на пороге войны и остро нуждавшейся в "золотых" головах и руках научно-технической интеллигенции. Поэтому в экономическом управлении НКВД начинает организовываться, особенно с приходом к руководству НКВД Л.П.Берии, система научных учреждений - СпецНИИ и КБ. Наиболее известными из них были авиационные: Особое техническое бюро НКВД в Болшево, под Москвой, организованное в 1938 г. на базе КБ Туполева, авиационная часть которого была позднее переведена в Москву, на улицу Радио, и получило название ЦКБ-29-НКВД, двигательная и ракетная, а также химическая "шарага" на Шоссе Энтузиастов, радиоэлектронная - в Марфино под Москвой. В подневольных НИИ и КБ "спецы" должны были, по замыслу их организаторов, не отвлекаясь, работать с утроенной энергией, мечтая поскорее выйти на свободу.

История самой знаменитой авиационной "шараги" такова. В экономическом управлении НКВД в 1938 г. на базе Конструкторского отдела сектора опытного самолетостроения ЦАГИ была создана специальная организация в Большево под Москвой. В феврале 1939 г. из Бутырской тюрьмы туда был переведен А.Н.Туполев. Именно ему поручили составить списки авиационной элиты - всех "самолетчиков" и специалистов смежных областей. Он составил список из 200 человек. Все они в это время за редким исключением были за решеткой... А.Н.Туполев, по словам его сотрудника Л.Л.Кербера, вспоминал: "В конце концов ГУЛАГ извлек из своих кладовых около двухсот самолетчиков (похожие цифры были и по другим областям военной техники)..."28 Со всего пространства архипелага ГУЛАГ собирались в Большево специалисты. Это был уникальный коллектив замечательных ученых и конструкторов, авторов смелых идей и изобретений, конструкторов артиллерии, танков, самолетов, боевых кораблей, подводных лодок, авиационного вооружения и т.д.

Вскоре авиаконструкторы сектора опытного самолетостроения ЦАГИ и завод - 156 были переведены на улицу Радио, где начала действовать крупнейшая авиационная организация -ЦКБ-29 - НКВД, под крышей которой работали несколько ациационных КБ (А. Н.Туполева, В.М.Петлякова, В.М.Мясищева, Д.Л.Томашевича). В ней работали и специалисты иного профиля: бывший начальник Ленинградской политической академии К.Полищук, "подельник? Л.Д.Ландау по "харьковскому делу" математик и физик Ю.Б.Румер, изобретатель, вьщающийся разведчик Л. С. Термен, венгерский физик, родственник знаменитого Лео Сциларда, участника "Манхэттенского проекта" - Карл Сцилард, аэродинамик, член-корр. АН СССР П.А.Вальтер и др. По спискам, составленным А.Н.Туполевым, в тюрьмах и лагерях разыскивались специалисты в области авиации и смежных с ней отраслей. Всем работникам ЦКБ-29 чекисты прямо на месте штамповали стандартный срок заключения 10 лет и 5 лет поражения в правах. 15 лет получил только А.Н.Туполев и 5 лет специалист в области вооружения Б.С.Вахмистров29.

Но до того как попасть в ЦКБ-29 А.Н.Туполеву (1880-1972) - одному из самых выдающихся авиаконструкторов XX в. пришлось разделить участь многих военных специалистов и ученых-оборонщиков. Его знаменитое КБ, из которого вышли многие советские авиационные конструкторы, было разгромлено в 1937 г. По делу "русско-фашистской партии" проходило более 20 чел. Он был обвинен в ее создании, в связи с профессорами-кадетами, высланными за границу, во вредительстве, внедрении "порочной" американской технологии, срыве строительства ЦАГИ и несовершенстве созданных им конструкций.

A. Н. Туполев был представителем славной традиции русского авиастроения, бурно развивавшегося в России в начале века. Естественно, он был связан с мировой авиаконструкторской мыслью, был носителем ее лучших традиций. Терпеть этого независимого, с трудным характером "старого спеца", представителя старой русской интеллигенции партийные кураторы науки и техники могли с большим трудом, в силу жесткой необходимости противостояния "буржуазной науке и технике". Поняв, что предъявленные ему обвинения потребуют подтверждения путем выколачивания признаний, получив опыт "конвейера" и угрозу следователя посадить жену, а дочь отдать в детский дом, 50-летний А.Н.Туполев через неделю после ареста "признался" во всех своих мнимых грехах. А когда состоялось постановление о создании особого конструкторского бюро, он был переведен в Болшевскую "шарагу". Именно там он начал обдумывать план создания нового скоростного пикирующего двухмоторного бомбардировщика. В Болшево был построен макет двухмоторного ПБ, а в ЦКБ-29-НКВД, на улице Радио он был воплощен в металле.

В ЦКБ-29 В.М.Петляков работал над двухмоторным высотным скоростным истребителем (проект 100), который затем переделал в бомбардировщик Пе-2 - основной бомбардировщик периода войны, серийное производство которого началось 23 июня 1940 г. 25 июля группа Петлякова вышла на свободу. Конструктор получил Государственную (Сталинскую) премию, а с начала войны - поручение организовать в Казани массовое производство Пе-230.

B. М. Мясищев спроектировал в ЦКБ-29 дальний высотный бомбардировщик (проект 102). Сюда же был направлен из тюрьмы В. П.Глушко, с Колымы - будущий главный конструктор космических кораблей С.П.Королев. 13 июля 1941 г. ЦКБ-29-НКВД прекращает свое существование. 19 июля 1941 г. по постановлению Президиума Верховного Совета СССР был освобожден А.Н.Туполев и 20 его сотрудников, которые эвакуировались в Омск.

Условия содержания специалистов в ЦКБ-29 были по тому времени хорошими: прямо над КБ помещались спальни с кроватями. В каждой спальне по 30 чел. В спальне, носившей название "Дубовый зал", жил Туполев с ближайшими сотрудниками: С.М.Егером, Л.Л.Кербером, А.Роговым, Н.И.Базенковым, А.В.Надашкевичем, С.А.Вигдорчиком и др. В другой спальне жил С. П. Королев с конструкторами Д. С. Марковым, В.П.Невдачиным и др. В столовой - обильная еда, досыта хлеб, тарелки, вилки, салфетки, что было чудом для зеков. Разрешено курение. Но никакой связи с внешним миром, кроме производственной. После начала войны было запрещено слушать радио, иметь часы. Каждый конструктор был обозначен номером и проходил так по документам. Рабочий день длился 10-12 часов, но работать можно было в любое время, даже ночью. ЦКБ-29 имело производственную базу - завод опытных конструкций ЦАГИ - 156. В ЦКБ-29 по-видимому работало не менее 300 сотрудников, около 100 из них (мозг ЦКБ) - заключенные. Их сопровождали во время передвижения по территории конвойные, на тюремном жаргоне "попки", "вертухаи", "тягачи", "свечки". ЦКБ находилось под двойной охраной - внутри и снаружи. На крыше здания была площадка для прогулок -"обезьянник". Вольным было запрещено общаться с заключенными. Свидания с родными проходили в Бутырской тюрьме. Обращение с заключенными - вежливое. В свободное время от 8 до 11 они занимались каждый кто чем хотел. Много читали книг из одной из лучших библиотек Москвы - библиотеки Бутырской тюрьмы, постоянно пополнявшейся книгами "врагов народа". Многие увлекались музыкой, поделками31.

В ЦКБ-29 находились более 20 крупнейших специалистов, 15 профессоров и докторов наук, главных инженеров и главных технологов авиазаводов, 5 начальников серийных КБ, "всего более 150 человек. Помимо нашей в авиапромышленности функционировало две шараги: двигательная и ракетная, - вспоминал Л.Л.Кербер. - Вероятно, мы будем недалеки от истины, если оценим... общее количество специалистов, извлеченных триумвиратом Ягода-Ежов-Берия из нашего министерства в 280-300 человек самой высокой квалификации. Следует преклоняться перед теми, кто все же сумел обеспечить поставку нашей героической армии тысяч и тысяч самолетов в Отечественную войну. Немногие страны смогли бы выдержать подобное"32.

Каковы были далеко не полные итоги работ ученых в системе НКВД? С 1939 по 1944 г. в 4-ом спецотделе экономического управления НКВД были разработаны конструкции самолетов Пе-2 (проект 100), двухмоторного истребителя, испытанного в 1940 г.; Т-2 (проект 103 ц), прошедшего испытания в 1941 г.; дальнего высотного бомбардировщика В.М.Мясищева (проект 102), испытанного в 1941-1942 гг. Были созданы конструкции авиадвигателей: МБ-100 (под руководством А.М.Добротворского), АРД (РД-1) конструкции В.П.Глушко, прошедшего испытания в 1942 г. Велись работы в области танковой и артиллерийской техники. Броневая башня - БУР-10 конструкции С.М.Лодкина прошла испытания в 1941 г. Под руководством М.Ю.Цирульникова были модернизированы 45-мм противотанковая пушка М-42, 45-мм пушка ВТ-42, принятая на вооружение в1948 г. полковая 46-мм пушка ОБ-25 образца 1943 г. корпусная 152-мм пушка БЛ-7 (проект реализован в 1943 г.).

В 1939 г. была спроектирована В.И.Кудряшовым 130-мм артиллерийская установка Б-2 для кораблей и береговой обороны. Под руководством П.Г.Гоинкиса в 1942 г. спроектированы торпедные катера ТКН-СТКДД; под руководством А.С.Кассациера в 1940 г. - подводная лодка. Также был создан ряд новых технологий производства нитроглицериновых порохов (А.С.Спорциус, А.С.Бакаев. 1940 г.), новый способ производства серной кислоты (С. Д. Ступников), сконструирован ряд приборов для ночного боя (ПНБ) для истребителей, армейская радиостанция "Марс", портативная станция слежения под руководством А.М.Васильева. Всего за 1939 - 1944 гг. выполнено 20 работ оборонного значения33.

Научный и производственный эффект "шараг" еще нуждается в более детальном изучении, но ясно, что подобная форма организации научной деятельности была чудовищной растратой интеллектуальных, духовных и моральных сил нации. Она нанесла огромный ущерб не только подготовке страны к войне, укреплению обороноспособности страны, но представляла собой в XX в. своеобразный реликт. Эта система искалечила судьбы тысяч и тысяч научных работников и их семей. Она была к тому же пропитана духом бюрократии и сама задыхалась от объема своей чудовищной работы.

Система же ГУЛАГ в целом использовала тысячи превосходных специалистов, в том числе и ученых, на общих работах в лагерях.

Парадоксально, но факт, что труд ученых и конструкторов в "шарагах" был творческим трудом, в котором причудливо были сплавлены и творческое вдохновение, и бесконечное рабское унижение человеческого достоинства, и высокая цель работы на благо родины, ради своего освобождения. Работа помогала заключенным хоть на время почувствовать себя свободными. В СпецНИИ и КБ, в лагерях бок о бок сосуществовали и истинное благородство, и дружба, и подлость, и предательство, и трусость. Это была жизнь "бездны мрачной на краю".

Научная интеллигенция в заключении и в "шарагах" использовалась в качестве "образованных рабов" государства. Физическое уничтожение многих ученых сопровождалось уничтожением их трудов, рукописей, книг, идей или погребением их в архивах ОГПУ, НКВД и т. д. где они не могли стать достоянием нового поколения. Они "выпадали" из цепи развития отечественной и мировой науки. Их идеи и открытия не дали ростков, своевременно не влились в поток цивилизации.

Таким образом, по мере формирования и созревания системы, негативные стороны политики Советского государства по отношению к научной интеллигенции выдвигались на первый план, под предлогом обострения борьбы с классово-чуждыми элементами уничтожался интеллектуальный и культурный потенциал страны.

Атмосфера недооценки, а порой и презрения к интеллектуальному труду как труду непроизводительному, неприязнь, а порой и ненависть к независимо мыслящим представителям интеллектуальной элиты, сугубо прагматический подход к науке и ученым, недооценка фундаментальных исследований, требование сосредоточения на прикладных исследованиях, имеющих непосредственный выход в практику, некомпетентное вмешательство в творческий процесс, недооценка творческой личности как в науке, так и в историческом процессе в целом -таковы были особенности отношения тоталитарного государства к научной интеллигенции в предвоенные годы.

Ярошевский М.Г. Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная наука. Л. 1991. Вып. 1. С. 10.

Там же.

В зарубежной историографии выступал под псевдонимом Д.Анастасьин, К.Громов, Л.Крафт и др. в отечественной - И.Вознесенский, Солодов (см.: IN MEMORIAM. Исторический сборник памяти Ф.Ф.Перченка. М.-СПб. 1995. С. 5; Вознесенский (Перченок Ф.Ф.). Имена и судьбы // Память. Исторический сб. М. 1976; Париж, 1978. Вып. 1; он же. Дело Академии наук и "великий перелом" в советской науке // Звенья. Исторический альманах. М. 1991. Вып. 1; он же. "Дело Академии наук" и "великий перелом" в советской науке // Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М. 1995 (далее: Трагические судьбы...).

См. многочисленные публикации в журналах "Вестник Академии наук СССР" (с 1991 г. "Вестник Российской академии наук"), "Природа", "Наука и жизнь" и специальных журналах по отдельным отраслям науки. Среди научных публикаций, вводящих в научный оборот неизвестные ранее материалы, следует отметить издание Института философии АН СССР: Наука и власть. М. 1990; Репрессированная наука / Под общей редакцией М.Г.Ярошевского. Вып. 1. Л. 1991; Вып. 2. СПб. 1995; Минувшее. Исторический альманах. 14. Atheneum. М.-СПб. 1993; и др.

Советское славяноведение. 1990. - 2; Славяноведение. 1992. - 4; Репрессированное востоковедение: Востоковеды, подвергшиеся репрессиям в 20-50-е годы / Сост. А.М.Гришина, Я.В.Васильков, Ф.Ф.Перченок // Народы Азии и Африки. 1990. - 4, 5; Алпатов В.М. Мартиролог востоковедной лингвистики // Вестн. Академии наук СССР. 1990. - 12; Алпатов В.М. История одного мифа. М. 1991; Репрессированные геологи. Биографические материалы / Сост. А.П.Беляков, Е.М.Заболоцкий, Л.В.Никольская, Ф.Ф.Перченок (редактор-составитель). СПб. 1992; Косарев В.В. Физтех, Гулаг и обратно (белые пятна из истории Ленинградского Физтеха) // Чтения памяти А.Ф.Иоффе. 1990. Сб. научн. трудов. СПб. 1993; Памяти первых российских биогеохимиков. Сб. научн. трудов. М. 1994; Никонов А.А. Спираль многовековой драмы. Аграрная наука и политика (XVIII-XX вв.). М. 1995; Кербер Л.Л. А дело шло к войне... // Изобретатель и рационализатор. 1988. - 3-7; Артизов А.Н. Судьба историков школы М.Н.Покровского (середина 30-х годов) // Вопросы истории. 1994. - 7 и др.; Поповский М.А. Дело академика Н.И.Вавилова. "Эрмитаж". Анн Арбор, 1983; М. 1991; Сойфер Валерий. Власть и наука. История разгрома генетики в СССР. N.-Y. 1989; М. 1993; Медведев Жорес. Взлет и падение Лысенко. История биологической дискуссии в СССР (1929-1966). М. 1993; Левина Е.С. Лысенко, Вавилов, Тимофеев-Ресовский. Биология в СССР: история и историография. М. 1995; Есаков В.Д. Н.И.Вавилов и организация науки в СССР. Дисс. (научный доклад) на соиск. уч. ст. д.и.н. М. 1990; Куманев В.А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М. 1991; и др. Академическое дело 1929-1931 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. СПб. 1993. Вып. 1. Дело по обвинению академика С.Ф.Платонов. Вып. 2. Дело по обвинению академика Е.В.Тарле. Ч. 1 и 2 Спб. 1998; Вернадский В.И. Дневник 1938-1940 гг. // Дружба народов. 1991. - 2-3; 1992. - 11-12; 1993. - 9; он же. "Коренные изменения неизбежны..." Дневник 1941 года // Новый мир. 1995. - 5; Капица П.Л. Письма о науке. М. 1989; Петр Леонидович Капица. Воспоминания. Письма. Документы. М. 1994; и др.

Письма В.И.Вернадского к И.И.Петрункевичу // Новый мир. 1989. - 12. С. 207. Сто сорок бесед с В.М.Молотовым: Из дневника Ф.Чуева М. 1991. С. 258. Документы по истории Академии наук СССР. 1917-1925 гг. Л. 1986. С. 38-39.

Данные Ф.Ф.Перченка, подсчитанные им по: Материалы для библиографии русских научных трудов за рубежом. Белград, 1931-1941. Вып. 1-2. (Трагические судьбы...). С. 202. Трагические судьбы... С. 202-203. Новый мир. 1995. - 5. С. 192.

Вернадский В.И. Труды по всеобщей истории науки. Изд. 2-е. М. 1988. С. 58.

4

5

6

Н.М.Книпович - зоолог, с 1935 г. - почетный член АН СССР. Организатор и руководитель ряда научно-промышленных экспедиций.

Зоолог и энтомолог М.Н.Римский-Корсаков, сотрудник Лесотехнической академии. Цит. по: Трагические судьбы... С. 19-20.

Цит. по: Трагические судьбы... С. 19. См. также: Природа. 1987. - 10. С. 100. Независимая газета. 1992. 9 июня. С. 5.

Вернадский В.И. "Коренные изменения неизбежны..." Дневник 1941 года // Новый мир. 1995. - 5. С. 176.

Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление (неопубликованные фрагменты ) // ВИЕТ. 1988. - 1. С. 79; он же. Научная жизнь как планетное явление. М. 1991. См.: Дружба народов. 1992. - 11-12. Новый мир. 1995. - 5. С. 178.

Там же. С. 179.

Там же. С. 182.

Вестник АН СССР. 1990. - 5. С. 95.

Вернадский В. И. Дневник 1940 года // Дружба народов. 1993. - 9. С. 178. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 363. Л. 220. Капица П.Л. Письма о науке. М. 1989. С. 220.

Кербер Л.Л. А дело шло к войне... // Изобретатель и рационализатор. 1988. - 3. С. 41. Голованов Я. Королев. Факты и мифы. М. 1994. С. 295, 297. Там же. С. 296.

Кербер Л.Л. А дело шло к войне... // Изобретатель и рационализатор. 1988. - 3, 4.

Там же. - 4. С. 24-25.

ГАРФ. ФР-9401. Оп. 1. Д. 2003. Л. 48-57. Документ любезно предоставлен автору доктором исторических наук А.В.Басовым.

19

Жиромская В.Б.

СТАТИСТИКА 30-х ГОДОВ В СТРУКТУРЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ

Усиленная политика огосударствления, проводившаяся с начала 30-х гг. отразилась и на статистике. Об этом стоит поговорить особо, поскольку известно, что статистические показатели отражают реальные процессы, протекающие в экономической и социально-политической жизни страны и охватывающие также духовную сторону развития общества. Учитывая это обстоятельство, правительство с начала 30-х гг. изыскивало способы поставить статистику под строгий государственный контроль, интегрировать ее в командно-административную систему. Отсюда история статистики 30-х связана с постоянной централизацией ее организации, унификацией и схематизацией ее программ и показателей. В 20-е гг. статистика в России была относительно самостоятельной и весьма разнообразной. Это была и статистика центральных статистических учреждений, и ведомственная статистика, и фабрично-заводская, и отраслевая. В те годы сохранялась даже моральная статистика. В области статистики работали такие квалифицированные специалисты, связанные в прошлом с земской статистикой, как В.Г.Михайловский, С.А.Новосельский, О.А.Квиткин и другие.

Разрабатывалось большое количество самых разнообразных показателей для статистических обследований. Они часто не стыковались друг с другом и не согласовывались. Однако отсутствие унификации имело свои плюсы, так как нередко оказывалось, что именно "непричесанные" показатели были более важными, нежели те, которые поддавались сопоставлению. Кроме того, они позволяли уловить противоречивый характер развивающихся процессов, изучить явления глубже и разностороннее. Характерно и разнообразие проводившихся в 20-е гг. статистических обследований: переписи - всеобщие (в 1920 и 1926 гг.), сельскохозяйственная (в 1920 г.), городская (в 1923 г.), промышленная (в 1923 г.), профсоюзная и другие, систематические обследования, гнездовые выборочные сельскохозяйственные опросы, периодические переписи скота и т.д. Текущая статистика велась отделами ЗАГС и сельсоветами. У всей этой статистики были общие черты: самостоятельность и относительная независимость. Это особенно видно, если изучать историю разработки программ переписей 1920-х гг. Они разрабатывались специалистами ЦСУ и созданных для этих целей бюро переписей. Правительство, хотя и интересовалось ходом подготовки к проведению переписи, но не вмешивалось, не директировало и не контролировало каждый шаг. Сама программа переписи складывалась в ходе свободной творческой дискуссии специалистов, о чем свидетельствуют протоколы заседания переписных комиссий1.

Публикации были обширными и открытыми, данные давались в абсолютных цифрах, не было принято объединение показателей по разным отраслям или различным категориям населения, как это начало практиковаться позднее, чаще всего для того, чтобы скрыть неблагополучные сведения, собранные переписью или обследованием.

На рубеже 30-х гг. начинает меняться режим работы статистических органов. Это выражается прежде всего в непосредственном включении их в государственный аппарат и в подчинении их всем его законам. Еще в 1930 г. ЦСУ стало частью Госплана СССР. В 1931 г. ЦСУ преобразовывается в ЦУНХУ (Центральное управление народно-хозяйственного учета). Эта трансформация таила глубинный замысел, имевший самые отрицательные последствия для статистики. В самом деле, согласно этому преобразованию административного порядка были соединены воедино учреждение, вырабатывающее план и прогноз, и орган, собирающий информацию по выполнению этого плана, по результатам и последствиям социально-экономического прогнозирования. Уже в самом соединении этих двух структур была заложена возможность получения и выдачи скорректированной информации. Эта возможность была тем более реальной, что ЦУНХУ заняло подчиненное положение по отношению к руководству Госплана. Например, выяснилось, что ЦУНХУ с начала 30-х гг. вело двойную статистику: одну для себя (она близка была к действительности), а другую для подачи "наверх", вплоть до высших структур власти. Например, велся двойной счет численности населения СССР в 30-х гг. Один из них (для себя) учитывал потери населения в результате голода начала 30-х гг. массовых переселений раскулаченных, нарастающих репрессий, а другой - строился на якобы постоянно "увеличивавшемся" приросте населения. Эти прогнозируемые данные фигурировали на съездах партии, официальных справочниках, попали во второй пятилетний план. Как известно, И.В.Сталин назвал на XVII съезде ВКП(б) официальную цифру - 168 млн чел. проживающих в стране, а цифра, зафиксированная переписью 1937 г. составила 162 млн чел. что имело для организаторов и руководителей переписи трагические последствия, о чем неоднократно писали в современной исторической и публицистической литературе2.

Поскольку ЦУНХУ стало частью госаппарата, соответственно руководство его стало строго подотчетным руководству Госплана даже по самым малозначительным вопросам. Деятельность ЦУНХУ регламентировалась и ограничивалась многочисленными инструкциями.

Вся информация была сосредоточена в руках госаппарата, в его государственном центральном органе при Госплане и местных, соответствующих центральной, организациях УНХУ. Но этого было мало. Надо было лишить всякой "самостоятельности" местные органы статистики. Поэтому на государственном уровне была проведена унификация отчетности. Все было регламентировано до мелочей соответствующими правительственными постановлениями. Например, СТО постановлением от 13 августа 1934 г. ввел формы периодической отчетности по сверхлимитному капитальному строительству в промышленности и на транспорте3. Эти формы должны были неукоснительно заполняться и направляться в ЦУНХУ и Госплан. Причем строгий перечень обязательных форм получил в директивном порядке и сам Госплан. Любопытно и характерно для того времени, что в указанном постановлении пункт 4 гласил: "запретить всем ведомствам и учреждениям внесение каких-либо изменений в утвержденные в соответствии с настоящим постановлением формы отчетности без разрешения СТО?4. Следовательно, ни Госплан, ни тем более ЦУНХУ хозяевами в сборе информации вовсе не являлись. Эти формы были переданы за подписью В.Молотова лично работникам ЦУНХУ -В.В.Осинскому, П.И.Попову и другим. Уже сама унификация форм вела к сужению информации и потере специфики материала, получаемого с мест. Мало того, число показателей по сравнению с прошлыми годами было сокращено на 71%, что значительно обедняло получаемый статистический материал.

Постановление такого рода не единственным было, принимались они не только по капитальному строительству. Почему же правительство прибегало к такой строгой регламентации показателей по статистике? Несмотря на то, что к 1934 г. в основном статистика стала централизованной, обилие и разнообразие существовавших в ней показателей приводило к тому, что так или иначе "просачивалась" нежелательная информация через нестандартные формулировки и документы. Так, среди документов о причинах смертности населения в 1933 г. мелькают такие, в которых в качестве причины гибели человека указана "смерть от истощения?5. Такое прямое указание на страшный голод в ряде районов страны строжайшим образом запрещалось, а сам факт голода замалчивался.

Как звено командно-административной системы ЦУНХУ отражало в себе все ее черты. Организации и учреждения этой системы контролировали друг друга. В соответствии с этим режимом начальник ЦУНХУ назначался не только и не столько с ведома и одобрения руководства Госплана, сколько - ЦК ВКП(б), СНК СССР, НКВД и наконец лично Сталина и Молотова. Перед этими всеми организациями и лицами ЦУНХУ было обязано отчитываться в своей деятельности и подчиняться их указаниям.

Будучи одним из ключевых звеньев госаппарата, ЦУНХУ буквально пронизывалось сетью НКВД, который играл здесь особую роль. Руководство ЦУНХУ не только назначалось с одобрения НКВД и прямо было подотчетно ему, но формирование всего состава Центрального органа статистики согласовывалось с НКВД. В кадровый состав ЦУНХУ вводилось немало служащих НКВД, опытных работников ОГПУ-НКВД. К такого рода работникам обязательно принадлежал начальник отдела кадров ЦУНХУ. В архиве сохранилась переписка по поводу кадрового состава центрального статистического органа и местных УНХУ с В.Молотовым и Л. Кагановичем, тогда председателем комиссии партконтроля при ЦК ВКП(б). В этой переписке согласовывались вопросы кадрового назначения и перемещения рядовых сотрудников ЦУНХУ, причем при характеристике тех или иных работников в качестве положительного момента отмечался прежде всего опыт работы в органах ОГПУ6, а уже затем их профессиональный уровень.

Влияние в ЦУНХУ органов ОГПУ и партийных органов возрастало с начала 30-х гг. год от года. К 1934 г. это влияние прослеживается уже очень ярко.

Одновременно с подчинением органам НКВД в статистике усиливалось влияние партаппарата. Это сказывалось по многим линиям, в частности в "укреплении" ЦУНХУ кадрами коммунистов. При рекомендации работника в органы статистики партийная принадлежность подчеркивалась прежде всего. Например, в марте 1934 г. начальник ЦУНХУ В.В.Осинский писал лично Сталину о необходимости выполнения январского решения 1933 г. "О срочной посылке в ЦУНХУ 30 высококвалифицированных коммунистов"7. На деле, подборка высококвалифицированных статистиков-специалистов среди коммунистов была трудным делом и речь на практике шла о другом: иметь в статистике кадры, подчиняющиеся партийной дисциплине, беспрекословно выполняющие любые указания партийного руководства.

Соответственно при таком комплектовании кадров на ЦУНХУ вскоре распространились принципы и режимы работы, принятые в то время в гос- и партаппарате. Без ведома и без согласования с руководством ЦУНХУ любой работник-коммунист перемещался с одной должности на другую, а то и вовсе переводился в другое учреждение. Часто это делалось без согласия и самого работника. Вот письмо того же В.Осинского И.Сталину от 5 марта 1934 г. в котором он пишет, что "сегодня совершенно неожиданно" им получено распоряжение об освобождении от работы в ЦУНХУ ведущего сотрудника члена коллегии и начальника сектора учета советской торговли Л.М.Гатовского и переводе его в ИМЭЛ8. "Отзыв Гатовского не только со мною не согласован, но по этому вопросу ни со мной, ни с моими заместителями не велось переговоров, хотя речь идет не о рядовом работнике, а о руководителе одной из ответственных отраслей учета и статистики... Одновременно должен сообщить, что отзыв ответственного работника ЦУНХУ в таком порядке, без согласования со мной, уже не первый. Так, во время партийного съезда... невзирая на мой протест был отозван заместитель начальника сельско-хозяйственного сектора, окончивший ИКИ, тов. Соловьев и направлен на преподавательскую работу в г. Одессу... Добавляю, что сам тов. Гатовский решительно возражает против перевода его с оперативной работы на преподавательскую... Коммунистов, хорошо знающих советскую торговлю, имеющих достаточное теоретическое образование крайне небольшое количество и в свое время я специально просил тов. Гатовского на этот участок работы. В то же время имеется большое число товарищей, знающих труды Маркса-Энгельса-Ленина и могущих быть посланными на работу в ИМЭЛ"9.

Письмо характерно для того времени. Оно не единственное. В том же духе написано письмо на имя Сталина от 25 ноября 1934 г. о неожиданном и нецелесообразном перемещении на другую работу начальника сектора кадров тов. Д.В.Шленова10.

Все эти письма адресованы лично Сталину как секретарю ЦК ВКП(б), поскольку все кадры ЦУНХУ были рекомендованы партийными органами и утверждены политбюро ЦК ВКП(б). Однако просьбы Осинского, вероятно, не были приняты в расчет, отзывы сотрудников ЦУНХУ в самое неподходящее время были нормой.

Утвержденный парторганами работник ЦУНХУ поступал в распоряжение прежде всего райкомов, крайкомов, горкомов, ЦК ВКП(б) и мог по приказу перемещаться в любом направлении. При этом не было принято считаться с образованием и профессиональной подготовкой сотрудника. Многочисленные письма Осинский посылал на имя Кагановича. Они хронологически по большей части относятся именно к этому периоду, когда органы статистики только что потеряли свою самостоятельность, а привычки к этому у того же Осинского еще не было. Он все еще продолжал требовать согласования кадровых вопросов с ним лично или с его заместителями и выражал возмущение самоуправством парторганов во вверенном его руководству учреждении. В одном из писем (август 1934 г.) идет речь о частых отзывах работников местных УНХУ по линии крайкомов партии на разные сельскохозяйственные кампании, в частности это касается начальника Западно-Сибирского краевого УНХУ Мигульского, которого постоянно отвлекали на сельскохозяйственные работы в районе. Тот же Мигульский отзывался на работу в комиссии по чистке партии в Прокопьевском районе. В результате он в самое напряженное время для учета урожая и скота был вынужден выезжать в Прокопьевск, а свою основную работу перекладывать на заместителя, по мнению Осинского, еще неопытного. Осинский справедливо считал, что такого рода мобилизации и многочисленные партийные поручения приносили ущерб и снижали уровень профессиональной деятельности работников статучета. Профессиональный уровень подготовки сотрудников-статистиков был особенно важен в те годы в связи с введением новых систем учета в условиях коллективизации сельского хозяйства. Указывая на это, Осинский просил об освобождении Мигульского хотя бы на период напряженной для органов статучета работы в осенне-летнее время и возвращения его к основной работе11.

Партконтроль, мобилизации, перемещения по приказу партии не были случайными, одноразовыми мероприятиями. Лихорадочная перетасовка кадров наносила ущерб профессиональному уровню их подготовки, зато обеспечивала взаимозаменяемость и возможность избавляться от ненужных системе людей, ставить на их место более покладистых и "удобных", управляемых. Все эти принципы работы разрушали сложившуюся школу российской статистики, не позволяли опытным специалистам обрастать учениками, передавать свой опыт. Особая роль принадлежала систематическим чисткам кадров, которая проводилась во всех звеньях аппарарата. Цель состояла в укреплении его "проверенными работниками"12. Например, в июле 1934 г. проходила чистка районных инспекторов по учету и статистике. Они подвергались тщательной проверке не только со стороны собственного руководства, но и райкомов и крайкомов партии. В июле было проверено 1479 инспекторов, из них 716 (48%) подлежали замене. Вместо них райкомами и крайкомами было рекомендовано 292 чел. Это было явно недостаточно, не говоря уже о том, что ЦУНХУ нашло почти половину из них непригодными к работе по уровню образования и квалификации. Приведем данные по этой чистке.

Таблица

Данные о проверке кадров районных инспекторов по учету и статистике по отдельным республикам, краям и областям*
Всего Число Проверено Из них Вновь Из них
Наименование районов инспек- инспекто- подле- выдви- утверж-
области, края торов ров жит

замене нуто

кандида

тов дено ЦУНХУ
1 2 3 4 5 6 7
Северный край 52 52 48 12 11 8
Карельская АССР 19 19 19 15 5 5
Ленинградская 75 70 70 53 32 19
обл.
Западная обл. 87 84 72 39 20 18
Горьковский край 129 126 67 34 12 9
Московская обл. 145 142 127 43 20 -
Челябинская обл. 62 50 - - - -
Свердловская обл. 66 66 47 47 24 14
Обь-Иртышская 18 18 - - - -
обл.
Башкирская АССР 44 42 24 14 14 -
Татарская АССР 45 43 34 15 11 11
Средне-Волжский 88 82 75 48 28 19
край
ЦЧО 144 141 - - - -
Саратовская обл. 50 43 30 14 2 -
Сталинградская 45 30 26 18 - -
обл.
Азово- 77 72 64 15 5 -
Черноморский
край
Дагестанская 30 30 - - - -
АССР
Северо-Кавказский 52 49 34 - - -
край
Крымская АССР 19 19 19 23 - -
Казакская АССР 122 106 21 5 - -
1 2 3 4 5 6 7
Кара-Калпак. 11 11 8 - 1 -
АССР
Киргизская АССР 25 21 - - - -
Западно- 133 125 118 64 - -
Сибирский край
Восточно- 131 107 11 - - -
Сибирский край
Якутская АССР 32 30 - - - -
ДВК 65 60 11 4 - -
УССР, в т.ч.
Винницкая обл. 66 66 66 61 24 22
Днепропетровская 43 40 40 21 13 13
обл.
Донецкая обл. 43 39 36 21 9 8
РГАЭ. Ф. 1662. Оп. 329. Д. 29. Л. 20-22.
Киевская обл. 76 68 68 30 6 6
Одесская обл. 54 53 53 15 5 5
Харьковская обл. 60 56 - - - -
Черниговская обл. 36 26 20 2 8 8
Молдавская АССР 11 11 11 4 1 1
БССР 72 58 57 26 15 11
ЗСФСР, в т.ч.
Азербайджан-ская 54 46 42 15 11 -
ССР
Армянская ССР 28 25 25 6 8 -
Грузинская ССР 64 60 60 18 16 -
Узбекская ССР 71 68 - - - -
Туркменская ССР 35 31 - - - -
Таджикская ССР 41 35 20 - - -
ВСЕГО: 2583 2387 1479 716 292 169
Как видно из табл. "вычищены" были многие кадры статистиков, а из вновь выдвинутых кандидатур квалифицированньгх было немного, ЦУНХУ не нашло возможным их утвердить как специалистов. Кроме того, в ряде регионов очень трудно было найти профессиональные кадры и заменить "непригодных" (см. например, Западно-Сибирский край, Сталинградская область, ДВК). Всего же ЦУНХУ смогло утвердить лишь чуть более половины всех рекомендованных, однако взято на работу было еще меньше - 10 чел. Видимо, не его слово здесь было решающим, а вышеупомянутых инстанций, которые утверждали кадровый состав ЦУНХУ.

В соответствии с включением органов статистики в госаппарат на них распространялись полагающиеся ему блага. Руководящий состав ЦУНХУ и УНХУ, секретари различных рангов еще в 1933 г. вошли в номенклатуру. с высокими должностными окладами от 250 до 500 руб. в месяц13. К этому (начиная с 1934 г. вместе с введением в номенклатуру) присовокуплялись льготы, дарованные специальным постановлением СНК за подписью В.В.Куйбышева, тогда зам. председателя СНК. Они касались квартплаты, налогов, транспортных расходов, продуктов и промтоваров, которыми снабжались номенклатурные работники, домов отдыха и санаториев. Сохранились курьезные документы относительно допуска сотрудников ЦУНХУ в привилегированный дом отдыха "Сосны". Составлялись особые списки имеющих право на отдых в нем и менять этот список можно было лишь с ведома самого В.М.Молотова. Само право пользования этой здравницей было строго оговорено должностью. Например, член коллегии ЦУНХУ В.П.Романов был переведен на руководство подчиненным ЦУНХУ объединением "Союзоргучет" и сразу "выпал" из имеющих право на "Сосны"14.

В 1934 г. срастание органов статистики с госаппаратом не было завершено: не удалось еще полностью подчинить текущий и единовременный учет населения. На это и направило свое внимание правительство, поскольку данные того и другого учета могли приподнять завесу над скрываемой тайной и показать масштабы человеческих жертв голода начала 30-х и массовых репрессий.

Весной 1935 г. разразилась гроза над статистикой текущего учета населения. Органы ЗАГС были подвергнуты полному разгрому. Было обнаружено в связи с проектировками прироста населения и коэффициентов рождаемости и смертности на вторую пятилетку, что данные текущей статистики не соответствуют официальным прогнозам и фиксируют резко возросшую смертность, особенно в 1933 г. Немедленно органами НКВД этот факт был расценен как "вредительская, контрреволюционная работа и преступное отношение к делу", в результате чего имел якобы место "значительный недоучет воспроизводства населения", за счет переучета смертности15. По следам письма на этот счет наркому НКВД Ягоде была создана специальная комиссия по обследованию работы органов текущего учета населения. В состав комиссии вошли сотрудники ЦУНХУ, в том числе С.Каплун, Госплана СССР, УНХУ РСФСР. Возглавил ее И.И.Клевцов (Институт экономических исследований Госплана СССР). Комиссия работала с 15 мая 1935 г. по 3 июня 1935 г. За работой комиссии наблюдал и лично участвовал в ней председатель Госплана СССР Н.А.Вознесенский.

О результатах работы комиссии в архиве сохранились двоякого характера материалы, прямо противоречащие друг другу. Одни - угодные правительству, их авторами являлись председатель И.И.Клевцов и Н.А.Вознесенский, а другие - принадлежали рядовому члену комиссии С. Каплуну. С.Каплун протестует в секретных докладных записках Кравалю (тогда председателю ЦУНХУ) против фальсификации данных о смертности населения, допущенной вопреки воле других членов комиссии ее председателем Клевцовым, который произвольно внес поправку к полученным данным при обследовании смертности населения, приуменьшив ее почти на 10%16. Тот же С.Каплун написал пояснение к официальной записке Н.А.Вознесенского "О статистике народонаселения", поданной "наверх". Свое письмо Каплун адресует в Комиссию партконтроля Л.Кагановичу и Комиссию совконтроля В.Куйбышеву. Это письмо для нас представляет ценность потому, что откровенно свидетельствует о том, что на самом деле обнаружила комиссия Клевцова при выездах на места. По свидетельству С. Каплуна, все члены комиссии и выезжавший в районы Вознесенский "не выявили сколько-нибудь значительного переучета смертей", конечно, встречались злоупотребления, но они "носили единичный характер". Как правило, отдельные случаи переучета смертей были связаны с техническими причинами. Напротив, пишет автор, "всеми товарищами, принимавшими участие в обследовании, в том числе и Вознесенским и его заместителем Левиным, были выявлены многочисленные факты весьма большого недоучета смертей". Далее он приводит факты о массовой гибели населения в голодные годы начала 30-х гг.: "Так, в Прочно-Окопском стансовете Азово-Черноморского края в поименном списке умерших значится 984 чел. из коих только 557 зарегистрировано в книгах ЗАГС. По справке Киевской Медицинской инспектуры число трупов, подобранных покоем г. Киева составляет 9472 чел. из которых зарегистрировано только 3991 чел. Число неучтенных умерших по Песчаному сельсовету Киевской области достигает нескольких сот человек. По Николаевскому сельсовету Аткарского района Саратовского края число неучтенных превышает 50%. По десяти обследованным сельсоветам Павлоградского района УССР действительное число умерших составляет 3584 чел. между тем в книгах зарегистрировано только 3344. Факты чрезвычайно большого недоучета смертей отмечены и в ряде других районов Украины, Северного Кавказа, Нижней Волги, ЦЧО. Обследованием установлено, что в отдельных районах Украины и Северного Кавказа работниками советов давались прямые указания районным властям временно не регистрировать случаев смертей"17. Однако, как было выяснено, это было "незлонамеренным" деянием, а объяснялось тем, что регистрационных книг в ЗАГСах не хватало "при массовых смертях". "Комиссии, создаваемые при сельсоветах, имели своей первой целью убрать трупы и их вовремя захоронить. В этих экстремальных условиях регистрация была для них делом второстепенным"18. Важно для нас и другое заключение Каплуна: "...Считаю необходимым указать, что несмотря на все бесспорные дефекты первичного учета смертей и рождений в сельсоветах... эти записи... даже конъюнктурные данные 1933 г. при всей их указанной выше неполноте, бесспорно своевременно и достаточно чутко отражали основные процессы, происходившие в движении населения"19.

Документы эти свидетельствуют о том, что среди статистиков было немало самоотверженных людей, которые пока еще (в 1935 г.) отваживались открыто протестовать против давления "сверху". Репрессивный аппарат заставил их изменить тактику поведения, благодаря чему статистика 30-х гг. сохранила объективную информацию.

Передав ЗАГСы в ведение НКВД, и таким образом покончив с их самостоятельностью, правительство занялось единовременным учетом населения, то есть переписями.

Очередная перепись должна была состояться в 1935 г. но была отложена, поскольку не была "соответствующим образом" подготовлена. Ее срок был перенесен на январь 1937 г. Правительство рассчитывало "нарастить" численность населения запрещением абортов в 1935 г. и замаскировать его убыль, обнаруженную органами текущего учета. Кроме того, организацию самой переписи правительство взяло в свои руки. Перепись была объявлена в печати государственным делом огромного политического значения. Во главе ее встал лично И.В.Сталин, он занялся редактированием переписного листа. До этого времени вся документация переписи, ее программа и инструкции лишь формально утверждались в СНК. Редактура Сталина была произведена по линии сокращения статистической информации. И. А. Краваль, характеризуя подготовку к переписи, на одном из совещаний заявил, что Сталин "улучшил" переписной лист, сделав его "лаконичным и кратким"20. На многие вопросы, которые могли бы дать полную демографическую информацию, должны были следовать ответы: "да" или "нет". В.Молотов навязал переписи схему социальной структуры общества, так называемую "трехчленную" группировку, которая на долгие годы внедрилась в советские переписи.

Кроме того переписи навязывался заранее заданный результат по общей численности населения, особенно городского, и по количеству национальностей, населяющих СССР. Эти цифры прозвучали на съезде партии, в официальной печати еще в 1934-1935 гг. и переписи предстояло их подтвердить.

Вокруг переписи в ее канун была организована пропагандистская шумиха в прессе, от переписи ждали доказательств "громадных успехов социализма", "грандиозных достижений" в области грамотности, образования, культуры и проч. Видимо, эта пропагандистская кампания имела целью оказать давление на статистиков.

Заинтересованные в получении объективной информации статистики с помощью инструкций, дополнительных вопросов со стороны счетчиков к респонденту, вспомогательных справочников "расширили" сокращенный переписной лист, добросовестно просчитали население. Результаты превзошли все опасения правительства, их не решились опубликовать даже в самом общем виде. Обнаруженные в архиве документы свидетельствуют о том, что сначала было дано указание фальсифицировать данные по численности населения СССР. Такая работа была проделана и население произвольно было решено увеличить в среднем на 4,5%, а по районам, пострадавшим от голода от 6 до 16%21. Однако вскоре было принято другое решение, согласно которому перепись была объявлена дефектной, а ее организаторы расстреляны. Об этом уже немало писалось в печати22. Во исправление этой переписи была проведена другая - в 1939 г.

Ситуация вокруг этой переписи сложилась еще более неблагоприятная. Все дело переписи было поставлено теперь под контроль СНК СССР, лично В.Молотова. Каждый шаг, каждое слово Бюро переписи согласовывалось теперь непосредственно с ним. Впервые в истории советских переписей введена была уголовная ответственность за отказ отвечать на вопрос переписного листа или попытку вовсе укрыться от переписи23. Были введены контрольные обходы населения якобы для проверки точности его учета и устранения возможных пропусков переписных участков счетчиками.

Широко была развернута подготовка счетчиков. Их тщательно отбирали, проверяли и обучали на специальных курсах, где сдавался экзамен. В программу курсов было включено изучение "ошибок" переписи 1937 г. в основном надуманных, которые якобы "привели к недоучету населения". Кроме того счетчиков и инспекторов постоянно запугивали судьбой расстрелянных и репрессированных к тому времени организаторов переписи 1937 г.

Введена была строжайшая и мелочная контрольная система над ходом подготовки и проведения переписи. Изобретены были формы за номерами, которые еженедельно заполнялись на местах и посылались в центр.

Вся система подготовки и проведения была тщательно продумана. Специальным постановлением СНК предусматривалось выискивание в городах непрописанных, бродяг и проч. категорий населения. В этих целях предписывалось обыскивание котлов для варки асфальта, нежилых помещений и т.д.24 Посылались экспедиции в труднодоступные районы страны, на Крайний Север и в пустыни Кара-Кума.

Был выдвинут лозунг "Не пропустить ни одного человека!", который повторялся из брошюры в брошюру и, наконец, стал лозунгом соцсоревнования за проведение переписи "на отлично". В это соцсоревнование были вовлечены все районы, города и села страны.

Наперед заданные результаты, навязывавшиеся переписи 1937 г. зазвучали еще назойливее и обрели теперь прямо директивный характер. В категорической форме в печати было заявлено: "Перепись подтвердит еще раз сталинский анализ величайших изменений, покажет неслыханные успехи в области численности населения при социализме"25, в условиях которого ежегодный прирост населения равен числу жителей такой страны как Финляндия. Эти прогнозы были распечатаны накануне переписи в 3-х млн брошюр, 15 млн лозунгов, 2,5 млн плакатов и т. д. Одновременно в редакционной статье "Правды" разъяснялось, что "каждый, кто по вражескому наущению или собственной несознательности мешает безукоризненному проведению переписи, тем самым наносит ущерб интересам нашей Родины"26. Таким образом, всякое неповиновение рассматривалось теперь как политическое преступление.

Обстановка вокруг переписи и ее итогов все более накалялась. Статистики-организаторы переписи были крайне обеспокоены сложившейся ситуацией, ведь уберечь собранные данные от фальсификации теперь было гораздо сложнее, чем в 1937 г. К их большой чести надо сказать, что они многое сумели в тогдашней сложной обстановке спасти, отстоять, особенно в программе переписи. Пользуясь тем, что внимание Молотова было сосредоточено в основном на численности населения, статистики расширили программу переписного листа, приблизив ее к первому варианту разработанному в 1936 г. то есть еще неотредактированному Сталиным. Они ввели дополнительный вопрос об источнике дохода респондента, тем самым в значительной степени уточнив вопрос о социальной структуре населения, расширили круг вопросов по образованию населения, семье и проч. Они не смогли уберечь цифру общей численности населения от фальсификации, но зато удалось сделать ее минимальной. Преднамеренный переучет населения составил всего 1,8%. Это допустимая неточность даже по международным нормам, тем более, что из архивных документов нам известен подлинный итог переписи - 167,3 млн чел.27 Благодаря статистикам получен замечательный по богатству информации среди советских переписей источник, поскольку последующие переписи проводились по более узкой схеме.

Материалы, полученные в результате переписи населения 1939 г. вновь не устроили правительство, поэтому они также, как и перепись 1937 г. были строго засекречены и погребены в архивах. Был опубликован лишь самый общий итог по переписи в "Правде". Он занял всего две страницы. Подготовленные же итоги переписи 1939 г. к публикации тогда же в 19391940 гг. насчитывали 7 томов. Лишь в 1992 г. часть этих материалов увидела свет28.

В цифрах, собранных переписями 30-х гг. как в зеркале, отразились черты самой командно-административной системы. Во-первых, это нашло выражение в гигантски разбухшем бюрократическом аппарате как партийном, так и государственном. Уже до переписи 1937 г. стало ясно, что его численность выросла по сравнению с 1926 г. в 6 раз, а перепись 1939 г. показала его разветвленный характер и состав его кадров во всех регионах СССР. Во-вторых, выявились типичные для системы черты этого аппарата: быстрая сменяемость кадров, в связи с этим значительная доля в нем молодых людей в возрасте до 26 лет, особенно среди судей и прокуроров; низкий уровень образования: среди аппаратчиков встречались даже неграмотные, большая часть не имела законченного среднего образования, лишь немногие имели высшее образование. Так, среди юристов высшего звена 40% прокуроров и судей не получили даже неполного среднего образования. Высшим образованием могло похвастаться всего лишь несколько процентов. Статистика фиксировала широкое распространение всякого рода краткосрочных курсов заочного обучения и сокращенных программ высших учебных заведений, на которых обучалась часть этих кадров. Но и при этом 57% судей и прокуроров нигде не учились. В-третьих, происходило проникновение командной системы во все сферы и поры жизни: повсеместно - в экономике, культуре, идеологии, науке - рос государственный аппарат. Одновременно рос партийный аппарат. Срастание партийного аппарата с государственным прослеживается по детально разработанной схеме профессий в переписи 1939 г. в которой в одном ряду перечисляются должности государственного и партийного аппарата высшего звена, в одном ранге по значимости, а не рассматриваются каждый в отдельности. В-четвертых, аппарат разрастался в ущерб культуре, науке, искусству.

Из всего сказанного следует, что несмотря на все усиливавшийся правительственный диктат, статистику в 30-е гг. так и не удалось полностью лишить самостоятельности. Она содержит ценный и уникальный материал. Кроме того, в ней нашли отражение черты самой командно-административной системы тех лет.

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Ч. 1. Д. 4. Л. 107-108.

См. Например: Цаплин В.В. Статистика жертв сталинизма 30-х гг. // Вопросы истории. 1989. - 4. С. 170-174.

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 29. Л. 1. Там же.

Там же. Д. 17. Л. 25. Там же. Д. 29. Л. 4. Там же. Д. 29. Л. 47.

Там же. Л. 46-47.

Там же. Там же. Л. 4. Там же. Л. 12. Там же. Л. 20.

Там же. Л. 42-44.

Там же. Л. 10.

Там же. Д. 107. Л. 156. Там же. Л. 144. Там же. Л. 158-159.

Там же. Л. 158. Там же. Л. 165.

См.: Сборник материалов по Всесоюзной переписи населения 1937 года. М. 1936. С. 13. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 199. Л. 92-94.

См.: Тольц М.С. Сколько же нас тогда было? // Огонек. 1987. - 51. С. 10-11; Волков А.Г. Из истории переписи населения 1937 года // Вестник статистики. 1990. - 8. С. 46-47; Жиромская В.Б. Всесоюзные переписи населения 1926, 1937, 1939 годов: история подготовки и проведения // История СССР. 1990.

3. С. 85 и др.

2

3

4

5

8

9

13

14

17

18

См.: Правда. 1938. 27 июля.

РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 366. Ч. 1. Д. 666. Л. 17.

Правда. 1938. 27 июля. Там же.

Поляков Ю.А. Жиромская В.Б. Киселев И.Н. Полвека молчания: Всесоюзная перепись населения 1937 г. // СОЦИС. 1990. - 8. С. 56.

Всесоюзная перепись населения 1939 г.: основные итоги М. 1992.

28