Журнал "Юность" "12 1964 / Часть I

I. ДИКОЙ

Рязани едят грибы с глазами, Их едят, а они глядят.

Явспомнил эту дразнилку, когда садился в экспресс. "Рязанские мужики телка огурцом режут" - вот еще одна дразнилка. Но все-таки мы были не последними: над вятскими и псковскими смеялись больше.

Итак, я вошел в вагон, похожий на самолет своими мягкими авиационными креслами. Я был весь в поту. Это становилось уже неприличным - пот капал с бровей, лицо мое горело, воротник рубашки намок. Дурацкая моя соломенная шляпа резала лоб, и, видно, все эти причины - пот, и боль от дурацкой этой шляпы, и тяжелый чемодан, и рюкзак с подарками - все эти причины погасили волнение, которое, как я предполагал, должно было меня охватить при посадке в рязанский поезд.

Наконец я уселся, положил на колени шляпу, откинул спинку кресла и вспомнил

Рисунки С. Красаускаса.

дразнилку. "В Рязани едят грибы с глазами, - бормотал я." Их едят, а они..." "Грибы с глазами", - подумал я, и тут вот меня охватило невероятное волнение, от которого что-то сдвинулось внутри, и появилась боль, и слезы смешались с потом.

Поезд тронулся, и по вагону пошел гулять летний ретивый ветерок, напоминающий о райском житье, о том, как босоногим мальчиком, вороватым и пронырливым, я вбегал под сень рязанских прохладных рощ. Что я знал тогда о мире?

В 1920 году мы, делегаты 6-й армии, ехали с Перекопа в Харьков на Всеукраинскую партийную конференцию. Нас было двенадцать человек в теплушке, и во всех остальных вагонах ехали такие же, как мы, обовшивевшие люди. Были тут красноармейцы, командиры, комиссары; все на "ты", прямо из окопов. На "вы" мы звали только Марию Степановну Катину из политотдела дивизии, единственную среди нас женщину. Она была молода и образованна, и в ту пору у меня с ней складывались чуть ли не романические отношения. В двадцать первом году она умерла в Бахмаче от сыпного тифа.

Поезд шел медленно по заметенной снегом, разоренной земле. Сгущались сумерки, и не было видно в них ни одного огонька - пустыня, а потом серый рассвет и дикий гиблый ветер в полях, и только наш громыхающий состав с жаркими печками и шматами сала в тряпках, со сладкой картошкой, с горластыми ораторами и спокойными теоретиками, только наш поезд своим медленным движением утверждал жизнь в этой пустыне.

Вместо того, чтобы отсыпаться после окопов, мы спорили. В самом деле, ведь за безжизненными этими полями виделись нам голубые города. Что ка-"ается меня, то для меня над голубыми прозрачными куполами в бездонном моем весеннем небе висели механические стрекозы, похожие на нынешние вертолеты, а сверху в теснинах улиц были видны волны праздничной манифестации.

На остановках перебегали из теплушки в теплушку, возникали летучие митинги, создавались временные комитеты, инициативные группы, выносились резолюции.

Мучили нас вши, они отвлекали от высоких мыслей и яростных теоретических схваток.

Ночью как-то я сидел возле печки и чесался. Утомленные мои товарищи спали; не просыпаясь, храпели, раздирая себе бока. В накаленном красном сиянии, излучаемом печкой, видел я нежный пучок волос на затылке Марии Степановны, и ее тонкую руку, и изгиб ее бедра. Она тоже почесывалась.

В ту ночь я сделал замечательное открытие. В железном боку печки была дыра с пятак величиной. Там создавалась сильная тяга внутрь, в печь. Случайно я приблизил к отверстию ворот гимнастерки и вдруг заметил, что вошки из всех складок, подхваченные этой тягой, полетели в огонь, с треском, одна за другой, там погибая. Я чуть было не подскочил от радости. Ведь прежде никакие мероприятия не помогали - вши оставались и очень быстро плодились, доставляя нам страдания неслыханные. А тут я за десять минут обеззаразил все свое имущество. Счастье, да и только.

Потом я разбудил всех своих товарищей. Товарищи сгрудились вокруг печки и принялись уничтожать паразитических насекомых с тем же успехом, с каким они уничтожали контрреволюционную нечисть на всех фронтах гражданской войны,

Ну, Пашка, ты герой, - говорили они.

Одна лишь Мария Степановна конфузилась и не желала воспользоваться моим открытием.

Что вы, Павел, меня ничто не беспокоит. Товарищи, оставьте меня в покое, - говорила она.

Мария Степановна, дорогой товарищ, вы же не спите из-за проклятых насекомых, - сказал Иван Кунаев, кавалерийский делегат.

Да, я не сплю. Я думаю о завтрашней полемике с блоком Голявкина, - возразила она.

Однако глухой ночью, когда все уже счастливо и свободно сопели на нарах, Мария Степановна пробралась к печурке. Я открыл глаза и увидел, что сидит она в одном белье и подставляет под тягу свою гимнастерку, чутко прислушиваясь к звукам, которые могли бы донестись сквозь грохот колес.

Нары подо мной скрипнули, она вся встрепенулась и повернула ко мне свое чистое лицо с плачущими глазами. Я готов был провалиться сквозь нары, сквозь пол прямо на шпалы, но все-таки глядел на нее во все свои дурацкие буркалы, так она была хороша. В этот момент она была никакая не Мария Степановна, политический строгий товарищ, а нежная девушка Маша. Я, простой пастух, которого революция оторвала от идиотизма сельской жизни и бросила в напряженную борьбу, я тогда понял, как страшен ей, дочке директора гимназии, наш военный быт и какое у нее сильное мужество и верность идее. Она закусила губы и отвернулась от меня.

С этой ночи романические наши отношения были приостановлены, она стала суха со мной и строга и не называла более Павлом, а звала Збайковым, товарищем Збайковым. Позднее, в 30-е годы (я был в то время председателем исполкома большого города и жил с семьей в шикарной квартире, имел персональный "форд"), в те времена я часто вспоминал покойницу, когда кто-нибудь из семьи заводил полюбившуюся всем пластинку "Каховка": "...и девушка наша проходит в шинели, горящей Каховкой идет", "Под солнцем горячим, под ночью слепою немало пришлось нам пройти"...

Да, тогда, в 30-е, что-то сжималось у меня внутри от этой песни, а сейчас даже плакать хочется, когда начинаю мурлыкать ее под нос. Мои дороги по всем фронтам гражданской и частые перемещения периода реконструкции, потом этапы до Воркуты, и ссылка в Красноярском крае, и нынешняя моя спокойная жизнь персонального пенсионера в экспериментальном черемушкинском доме... Все чаще я стал сейчас предаваться воспоминаниям, и эта моя поездка не что иное, как воспоминание. Ведь я не был на родной Рязанщине более сорока лет.

3

I Рязань экспресс прибыл к вечеру. Люди, иду-ШМ щие по переходным мосткам над путями, были V* еще осЕещены солнцем, а перрон и встречающие находились уже в вечерних сумерках. Меня никто здесь не встречал. Опять начались мои мытарства с чемоданом и рюкзаком. Привычки мои не позволяли обратиться за помощью к носильщикам. Не люблю я этого дела. Даже в бытность большим человеком я все время норовил сам ухватить свои чемоданы, вызывая этим удивление подчиненных.

Поможем, папаша" - обратился ко мне носильщик, сам уже далеко не первой молодости. Я бодро улыбнулся, но на самом-то деле было мне тяжко. Силы уже не те.

С грехом пополам дотащил я вещи до камеры хранения, потом уточнил расписание - поезд на Ряжск отправлялся завтра в полдень. Налегке я отправился в город и долго плутал по каким-то безлюдным, перекопанным для прокладки теплофикационных труб улицам. Улиц этих я не узнавал, и тихая, чуть ли не секретная их жизнь была мне чужда.

Неожиданно я вышел на широкий, ярко освещенный проспект, по которому катили троллейбусы и такси и где стояли высокие дома. Двигаясь вдоль этого, совсем уж мне незнакомого проспекта, я дошел до какой-то большой гостиницы. Конечно, у входа висело солидное, золотом по черному, стационарное объявление: "Свободных мест нет". Пришлось мне воспользоваться документом - персональной книжкой старого большевика. Администраторша полистала мой документ, выглянула в окошечко и сказала:

Прошу, гражданин, обождать: у меня вон люди из ящиков еще не устроены.

В креслах сидели четверо "из ящиков", мужчины в серых костюмах.

Так или иначе, но койку в двухместном номере я получил и был очень доволен, потому что не рассчитывал на такой успех.

В коридоре подвыпивший человек остановил меня:

Папаша, зуб болит. Где врача найти"

Не знаю, дорогой, - сказал я.

Сам-то русский или из ГДР" - спросил он.

Русский, - сказал я, - рязанский уроженец.

Да-а, - протянул он задумчиво, - а зуб-то болит. Придется в милицию обратиться.

Мы разошлись.

Ничто в этой гостинице не напоминало мне той милой моей Рязани, где когда-то, "на заре туманной юности", изучил я основы политграмоты и получил военную подготовку. Гостиница была как гостиница, а в окна с улицы глядели безликие и безучастные неоновые вывески.

За ужином в ресторане я раззеселил;я. Поразило меня меню. В разделе холодных закусок значились почти подряд такие блюда: салат из морской капусты, морской гребешок, салат "Дары моря". Континентальный этот город, видно, имел некую таинственную связь с Тихим океаном.

Утром я вышел на балкон и посмотрел вниз, на проспект. По тротуарам торопливо сновали домохозяйки со связками длинных и странных, явно морских рыб.

Я поймал себя на том, что хихикаю, как столичный турист, над провинциальными чудачествами незнакомого города. Еще раз я окинул взглядом ровную линию пятиэтажных домов и тут заметил в их ряду старую облупленную часовенку, в которой ныне помещалось, кажется, городское бюро справок.

Мимо этой часовенки бежали мы, щелкая затворами, мимо нее и мимо лабазов, мимо колониальной лавки Скворцова и К°, мимо кинематографа "Эльдорадо" бежало нас двадцать человек. В тот день мы вооружились по тревоге после сообщения о том, что нашего человека, Ваньку Комарова, арестовал на митинге проэсеровски настроенный полк.

Я помню застывшую на бесснежном морозе грязь, тучи пыли, поднятой ледяным ветром, огромную площадь перед нами, вымощенную булыжником, и в конце площади плотную толпу серых шинелей - эсеровский полк.

Тут тебе и конец придет, Павлушка", - думал я на бегу.

Обошлось. Переорали, перзматерили мы эсеровских агитаторов.

4

Утренний поезд на Ряжск был составлен из старых зеленых вагонов с узкими окнами. В вагонах было почти пусто - в моем сидели лишь три крестьянки в плюшевых черных жакетах. Они оживленно переговаривались. Впервые за все время своего путешествия я услышал подлинно рязанский глубинный напев их речи.

Надысь я иду, хляжу, а в тележке, у яво траа-ваа, - рассказывала про какой-то случай одна из них.

Это "х" или "г" было легким, мягким и теплым, словно летящий пух, словно чуть шершаоое поглаживание матушкиных рук.

Я вспомнил покойницу, как растерялась она, маленькая старушка в нарядной своей паневе, на вокзале того города, где я верховодил в тридцатые, как отказывалась сесть в мой "форд": "Я в ету тялежку на сяду", - как вечером в нашей большой квартире изрекла она мне конфиденциально: "Высоко ты забрался, Павлушка, а с высоты-то больней падать".

К концу войны сестра написала мне в лагерь, что матери у нас больше нет, что в 42-м году, в голодуху и осеннюю темень, пошла она во двор, в уборную, сломала ногу и на другой день скончалась. А до конца войны ограничен я был в переписке.

Ряжский поезд двигался медленно, не то, что вчерашний экспресс; медленно мы выбирались из Рязани, проезжая мимо кварталов новой застройки, чахлых сонных слобод, мимо разрушенных колоколен и индустриальных объектов, пересекли реку и въехали в необъятные поля, ровно освещенные жарким спокойным солнцем. Индустрия, словно платком, на прощание взмахнула нам огромным языком пламени, полыхавшим в голубом небе над высокой черной трубой. Это бесхозяйственно жгли газ.

А потом пошла тишина и маленькие станции, названия которых звучали для меня, как музыка: Ста-рожилово, Верда, Скопин... Все это было тихой музыкой: станционные красные домики за березами, зевающий начальник станции, босой мальчишка, звон колокола, по которому отправлялся поезд, и скрип дощатого низкого перрона...

5

DL Ряжске в те дни был сборный пункт дезертиров. ЩМ Набралось их здесь несколько тысяч. Это была 4W разнузданная орда морально опустившихся, бешено орущих людей, а конвой наш был малочислен, слаб. Трудно сказать, почему они не перебили тогда нас, конвоиров. Должно быть, просто невозможно им было организоваться даже для такого нехитрого дела: каждый орал свое, каждый был сам за себя, никто не хотел никого слушать, но каждый боялся пули сам для себя, по отдельности. Объединились они только в своей ненависти к комиссару, приехавшему с инспекцией из Москвы.

Мы вывели их за город, в поле и кое-как организовали в огромное, гудящее, как взбешенный улей, каре. Здесь была сколочена шаткая трибунка для высокого московского комиссара.

Он подъехал в большой черной машине, сверкавшей на солнце своими медными частями. Он был весь в коже, в очках и, что очень удивило нас, абсолютно без оружия. И спутники его тоже не были вооружены.

Он поднялся на опасно качающуюся трибунку, положил руки на перила и обратил к дезертирскому безременному воинству свое узкое бледное лицо.

Что тут началось! Заревело все поле, задрожало от дикой злобы.

Долой! - орали дезертиры.

Приезжают командовать нами, гады!

Сам бы вшей покормил в окопах!

Уходи, пока цел!

Эх, винта нет, снял бы пенсию проклятую!

Братцы, чего ж мы смотрим в его паскудные окуляры?!

Пошли, ребята!

Мы уже подняли винтовки для первого залпа в воздух, как вдруг над полем прокатился, как медленный гром, голос комиссара:

Что это за люди"

Рукой он показывал на нас, конвоиров.

Я спрашиваю, что это за люди с оружием? "

И

снова прошел над нами голос, похожий на звук, что тянется за нынешними реактивными самолетами.

Дезертирство от неожиданности затихло, порас-крывало рты.

Это конвой! - четко доложил один из его спутников.

Приказываю снять конвой!

Он набрал полную грудь воздуха, очки его сверкнули, и он заревел еще более тяжелым, еще более гневным голосом, толчки которого словно отдавались у каждого в груди:

Перед нами не белогвардейская сволочь, а революционные бойцы! Снять конзой!

В тишине, последовавшей за этим, над полем вдруг взлетела дезертирская шапка, и чей-то голос выкрикнул одиночное "ура".

Товарищи революционные бойцы! - зарокотал комиссар." Чаша весов истории клонится в нашу пользу. Деникинские банды разгромлены под Орлом!

Ура" прокатилось по всему полю, и через пять минут каждая фраза комиссара вызывала уже восторженный рев и крики:

Смерть буржуям!

Даешь мировую резолюцию!

Все на фронт!

Ура!

И мы, конвоиры, о которых все уже забыли, что-то кричали, цепенея от юношеского восторга, глядя на маленькую фигурку комиссара с дрожащим над головой кулаком на фоне огромного, в полнеба, багрового заката, поднимающегося из-за горизонта, как пламя горящей Европы, как огонь американской, азиатской, австралийской, африканской революций.

Я вспомнил этот эпизод сразу же, как увидел большое желтое дореволюционное еще здание Ряж-ского вокзала. Ряжск и в те времена был крупной узловой станцией, таким он остался и сейчас. То и дело с обеих сторон его перрона появлялись дальние поезда, замыкая транзитных граждан в грохочущий коридор.

Здесь предстояла мне ночевка, потому что поезд на Ухолово отправлялся только на следующий день. Без особого труда я получил койку в "комнате отдыха" и отправился автобусом в город, который в пастушеской моей юности казался мне загадочной и шумной столицей, какой, скажем, сейчас мне представляется Париж.

Ранним вечером я прибыл в центр городка и стал свидетелем гуляния местной молодежи, среди которой тон задавали студенты-механизаторы. Столичный ширпотреб проник уже и сюда, и молодые люди мало отличались от тех, кого я вижу ежедневно из своего окна в Черемушках, но все же это была, конечно, уже не Рязань, это была глубинка, отдаленная периферия.

Я погулял немного, делая наблюдения.

Горожанам, должно быть, давно полюбилось слово "павильон". Точки общественного питания назывались здесь павильонами - павильон - 1, павильон - 2, павильон - 3. А в самом центре возле скверика помещался любопытный магазинчик под вывеской "Игрушки, венки". Сейчас на дверях висел замок.

Нарочно не придумаешь, - подумал я, глядя на эту вывеску." Продавец, должно быть, философ. Утром приходит, переставляет игрушки, зайчиков, мишек, целлулоидных пупсов, стряхивает пыль с венков, уж, понятно, не лавровых, с гигантских роз и пионов, покрытых тонким слоем стеарина, а то и с железных венков. Ах, эти веночки мы знаем, элегантные, со звездочками, в былое время такие венки были в ходу для стальных людей, "сгоревших на работе". Станешь тут философом".

В последние годы я перенял у своей дочки и ее мужа манеру надо всем слегка посмеиваться. Дочка моя и ее муж, изъездившие чуть ли не весь мир, постоянно надо всем хихикают, беззлобно, но постоянно, как будто этот чуть-чуть даже утомительный для посторонних юмор чем-то облегчает им жизнь. Лично я с этой привычкой борюсь. Что это такое - был серьезным всю свою жизнь, а на старости лет все хи-хи да ха-ха.

Солнце еще освещало кафельные плитки бызшего особняка купцов Маркушиных, которых некогда мы с товарищами экспроприировали, когда вокруг сквера взревели мотоциклы механизаторов и бесшумно закружили велосипеды - молодежь стала разъезжаться. Я тоже покинул Ряжск и отправился на станцию, где ждала меня койка за 70 копеек.

Всю ночь под окном пыхтел и отчаянно, как кавказский осел, кричал какой-то паровозик, а на соседней койке молодой парень крутил под одеялом свой маленький полупроводниковый приемник, завывала эта шумовая музыка, этот проклятый джаз, от которого у меня дома, в Черемушках, раскалывается голова.

Молодой человек, - тронул я за плечо соседа, - давайте уж так: или вы, или он, - и показал ему в окно на паровоз.

Извини, батя, - сказал парень, - такая у меня привычка. Заснуть не могу без легкой музыки. Сейчас засну.

Еще секунд десять визжали заморские трубы, потом щелкнул выключатель, парень захрапел, дико взревел паровоз, и я заснул.

Утром в необозримой комнате отдыха шли уже только разговоры о покосе, мужички увязывали узлы, и я понял, что это мси попутчики до Ухо-лова.

6

Ухоловский поезд был еще тише, чем ряжский. Закрыв глаза, можно было бы представить, что двигаешься в телеге, если бы не близкое пыхтение паровоза.

Напротив меня на лавке сидели три мужичка, соседи мои по комнате отдыха. Люди это были примерно моего возраста, и что-то в их повадках, в жестах, в манере разговора подсказывало мне, что это уже ближние люди, может быть, даже из нашего села или из его окрестностей. Волнозался я неслыханно, думая, как затеять с ними разговор. Казалось мне, что они, толкуя о своих делах, как-то со значением на меня поглядывают.

Вот и прикидывай, мужички, где интересней, - говорил один из них, красноносый дядя в лихо едпи-нутой набекрень кепке." Родькин, стало быть, зовет сам-десять, а в лесничестве кладут сам-шесть.

Родькин! У меня заколотилось сердце: это была фамилия из нашего села, мощный родственный нам, Збайковым, клан Родькиных.

В лесничестве особ не размахнешься, - сказал сухощавый задумчивый человек." Не размахнешься, говорю. Одни пни да кусты.

О покосе разговариваете, товарищи" - осторожно спросил я.

О нем, - охотно ответил третий, луказый коротыш, самый почему-то мне знакомый из них. Дзое других промолчали, и коротыш стушевался.

Вот вы сказали: Родькины, - набрался смело-ти я, - извините уж, невольно подслушал. Это не Михаила ли Родькина сынок?

Коротыш заерзал на лавке и смолчал, а сухощавый, внимательно вглядевшись в меня, спросил:

Михал Андрэва Родькина имеете вы в виду, гражданин?

Да-да, Михал Андрев! - вскричал я, мгновенно какими-то вспышками вспоминая фигуру могучего мужика Михаила Родькина, не раз стегавшего меня за набеги на его сад.

Так этот Родькин, о котором мы гутарим, председатель наш, его внук, - строго сказал сухощавый.

Так вы, может, из села Боровского, товарищи"! - опять вскричал я.

Мы вот с ним из Боровского, а энтот товарищ из Канино.

Так я ведь тоже из Боровского!

Ага, - вежливо покивали мне мужички и, глядя в окно, принялись заряжать самокрутки. Молчание длилось долго. Я краснел и бледнел, как мальчишка, проклиная свою дурацкую шляпу, и очки, и галстук, все свое городское обличье, видимо, вызывающее у них недоверие.

А вы чей же будете" - чаконец спросил сухощавый, самый авторитетный из них.

Я Збайковых, - чуть ли не умоляюще сказал я.

Устина Збайкова, стало быть, сын?

Нет, Устин-то Збайков в Тивердинских выселках жил, а мы из Энгельгардовского общества...

Ага, "Знамя труда", стало быть, - объяснил сухощавый канинскому крепышу.

Петра Збайкова покойного я сын, - сказал я. И вдруг красноносый, молчавший до сих пор, хлопнул шапкой по колену.

Да уж не Павла ли Петровича вижу я перед собой" - гаркнул он.

Да! Да, я Пазел Петрозич Збайиоз.

Павел Петрозич! Ну, поди ж ты! - засмеялся красноносый." А меня-то не признаешь? Я ведь Сивков Григорий.

Сивков Григорий. Сивков Григорий. Сивковых помню из Ермолаевского общества, а Григорий?

А ведь вместе в церковноприходскую школу ходили, фулюганили вместе, - старчески залуказил-ся сверстник мой Григорий.

Не знаю уж, узнал ли я его или просто убедил себя, что узнал, но мы тут же стали вспоминать наши мальчишеские шалости, как будто прошло не сорок с лишком лет, а каких-нибудь десять. Мы говорили о разорении грачиных гнезд, и о ловле карасей в барском культурном пруду, и о велосипеде податного инспектора; история и топография этих приключений полностью у нас совпадали, и я понял, что Григорий Сивков действительно принадлежал к нашей шайке.

Сивков!" воскликнул я, вдруг на самом деле вспомнив." У тебя ведь брат был мой тезка.

Точно, - подтвердил Григорий, - признали наконец, Павел Петрович.

Жив тезка-то?

Кто его знает, жив ай нет? В тридцатом годе, как принято было у нас твердое решение, так он по жизни пошел. Слух был, что в казахстанской земле у него ноне хозяйство.

А меня-то припоминаешь, Пал Петров" "спросил худощавый." Я Савостин Михаил с Тивердинских выселок.

Как же, помню, как же.

А ты-то в тюрьме сидел ай нет" - спросил Григорий." Слух у нас был.

Невольно я усмехнулся и прикрыл глаза.

В июле 1937 года на бюро и повсюду сильно критиковали меня за притупление бдительности к врагам народа, и даже стоял вопрос об объявлении мне партийного выговора, но возможности ареста я представить тогда не мог.

Веселым и жарким днем они приехали за мною.

Был День Военно-Морского Флота, и над детским парком напротив здания НКВД висели морские сигнальные флаги. Что составляли они, какие слова? Я не знал.

Вот так я и "пошел по жизни", по тюрьмам, по лагерям, по ссылкам, вплоть до 1955 года, до восстановления справедливости.

Этот детский парк я видел иногда из зарешеченного окна следователя во время допросов. Детский тот парк разбит был по моему распоряжению, проект его я обсуждал с городским архитектором, с комсомольцами-пионервожатыми. Коники его и слоники часто мерещились мне в камере после допросов, когда я отдыхал от применения ко мне "методов активного следствия" изобретения наркома Ежова.

В ту пору был у нас первым секретарем обкома Аугуст Лепиньш, из латышских стрелков, дельный, работоспособный товарищ, хороший организатор. Как раз перед арестом он очень сурово меня критиковал за притупление и даже, единственный в составе бюро, настаивал на исключении из партии. А ведь были мы с ним старые уже товарищи, вместе участвовали в коллективизации, проводили это самое "твердое решение" в жизнь, да и жены наши дружили. Принципиальным был этот Лепиньш, никого не щадил, включая себя самого.

Однажды в тюремном коридоре послышался какой-то шум, звуки ударов, лязг, и мы услышали голос Лепиньша.

Коммунисты!" кричал он." Говорит Аугуст Лепиньш! Я арестован! Приказываю всем держаться! Это чудовищная провокация! Товарищ Сталин...

Мимо нашей камеры проволокли его затихшее тело.

На следующем допросе мои лейтенанты, совсем осатаневшие мальчишки, криво улыбаясь, сказали:

Привет тебе передавал Лепиньш. Признался, что вместе с тобой шпионил для Японии.

В это время активно уже работал тюремный телеграф, ложкой по трубам отопления. Все быстро им овладели, помог дореволюционный еще опыт некоторых товарищей. Однажды сверху кто-то простучал сообщение: "Лепиньш передает Збайкову. Он умирает, просит его простить. Просит не верить клевете. Прощай. Да здравствует партия!"

Так погиб мой товарищ Аугуст Лепиньш.

Да, - улыбнулся я односельчанам, - сидел и я. Реабилитировали.

Покивали мы головами, закурили самосаду.

Течение жизни, - глубокомысленно изрек ка-нинский коротышка Трофим.

Ну что ж, старички, надо бы выпить, - предложил я и вытащил десятку.

До Ухолова ходу нам было еще часа два, и на станции Еголдаево Трофим добежал до сельпо и вернулся с тремя пол-литрами и с кульком хамсы.

Поставлен был между лавками чемодан, Гри-

ш

горий вытащил сало, оказалось, что и стопарики граненые он как раз закупил в Ряжскесловом, все было в ажуре.

Односельчане к выпивке были охочи, но и крепки, строги. Канинский же Трофим заулыбался, закрякал- "Эх, час без горя", - и хватил. Он и захмелел прежде всех, а Григорий и Михаил Савостин вели со мной серьезный разговор, расспрашивали о Москве, как там с продуктами, делились видами на урожай, критиковали Родькина-внука, а также районное начальство. Однако воспоминания то и дело перебивали этот наш злободневный разговор.

Эх, Пал Петров, как я помню твою матушку, - хмельным уже голосом говорил Григорий, - быва-лоча встретит она меня, паренька, и критикует, критикует... А я тогда по девкам все шалил. Это уж после того было, Пал Петров, как ты у нас отвоевал и в другие места подался революцию ставить. Потом и меня мобилизовали, отняли у девок.

Эх, спою я сейчас тебе. Пал Петров!" воскликнул вдруг Трофим и тонким голосом сразу взял верха." Во-о суббоотуу...

Дед Трофим, дед Трофим!" попыталась урезонить его проходящая по вагону молодуха, но мы уже все пели, старые дурни:

Во субботу, во субботу.

В день ненастный,

Нельзя в поле.

Нельзя в поле.

Нельзя в поле работать...

И так мы доехали до Ухолова.

7

Ухолове друзей моих прекрасных ждали две расчудесных подводы. Взгромоздился я на одну подводу с Григорием, другом моим замечательным, и мы прокатили по городу Ухолово, по прекрасному этому центру, где рельсы уже совсем кончаются, и паровозу путь один - пятиться назад.

Был я в весьма приподнятом состоянии и не фиксировал внимания на разных мелочах, заметил лишь рядом с новым зданием клуба старую колокольню, у подножия которой на площади устраивались, бывало, наши уездные ярмарки.

Я вспомнил ярмарку, на которой был впервые двенадцатилетним мальчиком. Ошеломило меня тогда скопление людей и лошадей, мелькание разгоряченных веселых лиц, погоня за воришками, цыган с медведем, городские сладости и, главное, карусель, сумасшедшее вращение которой надолго стало для меня символом праздничной, яркой жизни, отличной от будней нашего села.

Героями той ярмарки оказались наши боровские парни, три брата Бычковы, люди чудовищной физической силы. Начали они драку оглоблями и дрались долго, упорно и основательно, многих покалечили. Ухоловские городовые и мужики-добровольцы справиться с ними не могли. Не помогло вмешательство и самого станового. Бегая по площади со свистящими оглоблями над головами, гиганты Бычковы мешали ярмарке функционировать.

Кто-то из боровских догадался сбегать за их матушкой, которая в это время чаи распивала у сво-гй ухоловской кумы. Прибежала мать Бычкова, маленькая старушечка, вскинула сухонький кулачок и как крикнет Федору, старшему брату:

Нишкни! Игрец тебя разбери!

И тут же братья положили оглобли и затряслись от страха.

Сымай порты, супостаты!" закричала старушка." Ложись!

Взяла она хворостину и начала хлестать братьев по голым мощным задам, а братья горько плакали и просили прощения.

Очень ярко мне это запомнилось: шесть здоровенных прыщеватых ягодиц, маленькая старушка с хворостиной и гогочущая ярмарка вокруг.

Помнишь, на ярмарке были здеся, Павлуша" - спросил Григорий, кивая на белую от солнца площадь." Бычковых братьев помнишь?

И мы затряслись от смеха, а возница, зять Сивко-ва, недоуменно на нас обернулся. Ухолово проехали мы быстро, и открылись родные мои веси, ничуть не изменившиеся за эти сорок с лишком лет, если не считать перетяжки высоковольтной линии да реактивных прочерков в необозримом небе.

Григорий все спрыгивал с телеги, щупал овес, пшеницу, королеву полей. Однажды во время очередного его прыжка я почувствовал вдруг что-то такое давнее свое, такую тоску, что бывала у меня лишь в первые годы моей иной, не крестьянской деятельности, точнее говоря, почувствовал я тоску по земле, голос пращуров.

Спустя некоторое время то ли сердечная слабость, то ли похмельная усталость подействовали, размяк я и заснул, невзирая на ухабы нашей дороги, которая за сорок лет не улучшилась.

Спал я тяжко, изредка вздрагивая и представляя, какой у меня неприглядный вид в этот момент, как съехали очки и отвалилась челюсть, но сил взбодриться не было никаких, и я снова засыпал.

Проснулся я от голоса Григория, открыл глаза, сел и, словно в сновидении, увидел огромное наше село, растянувшее свои тихие дворы чуть ли не на пять километров, осокори над речкой Мостей и прихотливый ее извив, а при приближении опять же, как во сне, увидел я старуху в нашей боровской паневе, которая гнала гусей, и плеск гусей в искрящейся Мосте и, уже совсем-совсем как в глубоком сне, увидел я свой дом.

8

Аом этот крепко был поставлен дедом моим Василием Ивановичем Збайковым. Он был кирпичным, как большинство домов в нашем селе, где дерево ценилось дороже кирпича. Над входом дед Василий умудрился белым кирпичом выложить узорного петуха. Петух этот остался и ныне.

Ныне хозяином в доме был Севастьян Васильевич Збайков, младший брат моего отца, глубокий уже старик, лет под девяносто. Дом кишел его детьми, невестками, зятьями, внуками, правнуками. Одни жили вместе с ним, другие прибежали со стороны. Готовилась праздничная гулянка в честь моего приезда. "Павлушка, Пал Петров, дядя Павел, дедушка Павел", - неслось ко мне со всех сторон.

В доме был некоторый достаток, о чем свидетельствовала железная крыша, швейная машинка, велосипеды у молодежи. Приусадебный участок являл собой чудо агротехники: лук, помидоры, огурцы,

ягоды - все это было крупное, красивое, одно к одному. А через межу желтел пожухлыми лопухами огромный колхозный огород. Просто непонятно было, какая культура на нем произрастает.

Почему это так, дед Севастьян"спросил я свсего дядю.

Да видишь, Павлуша, какая печаль, - зашамкал старичок, - худое это поле. Надо было на ем овес с викой сажать, а с району Родькину-председателю дают наказ: сажай свеклу. Родькин им гуторит: не вырастет свекла, под овес-де хочу эти площадя, - а они ему: у нас план по свекле трещит, сажай или" партейный билет на стол. Значить, произрастает одна лебеда, а они Родькину звонят: пропалывай свеклу, у нас план прополки трещит. Вишь, Павлуша, у них там все трещит, а у нас круговорот получается.

Какая бесхозяйственность, - подумал я." Головотяпство! Съезжу я, пожалуй, в Ряжск, в производственное управление".

И вот пошел я с того дня вникать в колхозные дела, портить жизнь Родькину, мужику толковому и крепкому, но несколько растерянному. С утра отправлялся я в полевые бригады, на фермы, беседовал с механизаторами, животноводами, полеводами, агрономом, лекции читал, ходил на собрания партийной групгы колхоза, в общем, функционировал. За две недели привыкли ко мне в селе, хотя, межет быть, кое-кто и посмеивался над неугомонным городским старичком.

Как же так получается" думал я." У колхоз-. никсв на своих участках чудеса агротехники, а на артельную работу выходят они лишь "за колы", "за птички", то есть за трудодни, по которым они почти что ничего не получеют. А получают они мало, потому что рук не прикладывают, а рук не прикладывают, потому что мало получают. Действительно, получается круговорот. Порочный круг".

Собирался я по возвращении войти с докладной запиской в Центральный Комитет, но для этого надо было мне глубже вникнуть в колхозные дела, и я вникал.

А вечерами водили меня по избам, по родственникам, а родственников у нас, Збайковых, почитай, полсела. Тишковы, Родькины, Бычковы, Сивковы - все это наши родственники.

Много было выпито казенной и неказенной, браги, квасу, настоек, съедено сала и грибков. Приходили старики, ровесники Севастьяна Васильевича, помнившие меня еще, когда я был "от горшка два вершка". Старики эти были жилистые, коричневые, в линялых чистых косоворотках, в картузах, прямой посадкой и манерами похожие на николаевских еще солдат.

В тихом вечернем свете древняя тетка Солонья, известная с незапамятных времен как первая певунья, дребезжащим голоском заводила песню.

На проклятый ах да на Кавказ, - рявкали в подхват старики, дети покорителей дикого горного массива.

Сверстников моих было мало. Сильно было повыбито наше поколение, многих по войнам раскассировали, многие "по жизни пошли", а иные уже и нормальным тихим путем переселились в мир иной.

Молодежь смотрела на нас со стен, сияя флот-, скими регалиями, боцманскими дудками и значками классных специалистов. По неведомым соображениям лишь на флот набирались парни из нашего села, где Мостю курица вброд переходит.

Однажды я возвращался с полевого стана и шел по безлюдному проселку, приближаясь к задам нашей части села, которая прежде именовалась Энгельгардовским обществом, а потом "Зн:-мя труда" - по имени маленького колхоза, влившегося позднее в укрупненный единый для всего села колхоз "Имени XVII партсъезда".

Солнце клонилось уже к закату, но улицы были еще пустынны, неподвижны были колодезные журавли, и лишь с Мости доносились крики гусей и ребят.

Было мне хорошо и привольно. К тому времени я давно уже расстался с галстуком и дурацкой своей шляпой, ходил в картузе Севастьяна Васильевича и в распахнутой на груди рубашке.

Надо сказать, что и речь моя сильно стала меняться, все чаще стал в ней появляться ухоловский распев, все чаще я стал употреблять слова "надысь", "вечор", "летось".

Итак, тропинкой я прошел между огородами и вышел на улицу, когда услышал вдруг тихий голос:

Здорово, Павел Петрович!

Я оглянулся, ища, откуда прозвучал этот голос, и увидел сидящего у изгороди на чурбаке старого человека.

По всем ты ходишь, Пал Петров, а ко мне и не зайдешь, - с ухмылкой произнес этот человек.

Лик его бьл бугрист и неотчетлив, выделялись крупный нос и густейшие полуседые брови, из-под которых лишь изредка поблескивала капельная голубизна.

А вы кто ж такой будете" Чей" - спросил я, подходя.

Был он мало опрятен, кое-где серая его туальде-норовая рубаха была порвана, а кое-где зашита грубыми стежками, а в уголках его рта запеклась слюна. Словом, не ахти какой приятный человек сидел передо мной.

Адрияна Тимохина ай не помнишь" - еще раз усмехнулся он, и на этот раз его усмешка оказалась не вызывающей, а какой-то жалкой, оборонительной.

По этой усмешке я его и вспомнил, но не по имени.

Дикой!" вскричал я, пораженный.

Во-во, Дикой... Меня и ноне так кличут.

Я сразу вспомнил того мальчика, которого мы прозвали "Дикой". Мы с ним учились вместе в церковноприходской школе. Это был странный мальчик, некрасивый и хилый, но не тем он был странен, а тем, что все время уединялся, все время сторонился нас, сорванцов, чуждался и пугался, за что и получил кличку "Дикой". Все он что-то строгал, чинил, мастерил, соединял какие-то колесики, пружинки. Большую часть времени он проводил в заброшенной, полуразвалившейся баньке. Смотрел он в землю.

Естественно, что был он козлом отпущения среди ребят. Мало кто не дергал, не стукал его по голове, не щипал, не дразнил. Он все сносил и только еще больше замыкался.

Было нам лет по двенадцати, когда однажды, томясь от безделья, мы решили совершить налет на его баньку и узнать, чем он там занимается.

Давясь от смеха, мы поползли к ней огородами, окружили, распахнули дверь и увидели Дикого, Он

сМашина была в движении, вращались колеса большие и малые..." (стр. liv

стоял лицом к нем с расширенными от ужаса глазами, а за спиной его в полосах света, проникающих в щели, крутились какие-то большие и малые колеса, ритмично хлопали какие-то дощечки, скрипели ременные передачи, словом, действовала какая-то хитрая машина, какой-то агрегат.

В мгновение ока мы разрушили эту конструкцию, дико хохоча, мы разорвали передачи, поломали колесики, поплясали на обломках и остановились, не зная, что делать дальше.

Дикой лежал ничком на земляном полу и плакал. И тут впервые перехватило мне горло от жалости к человеку, от нежности к нему, к его уединенной жизни, от невыразимого желания немедленно, сейчас же восстановить справедливость, сделать этого мальчишку сильным и гордым.

Дикой, миленький, вставай! Ну давай мы вместе починим эту твою хреновину!"закричал я.

Он встал и вышел из баньки. Больше он туда не возвращался.

С того времени я взял его под свою опеку, не давал его обижать, не раз дрался из-за него, но он по-прежнему дичился, к себе не допускал.

В 1917 юду в нашем селе стали появляться сначала эсеровские, а потом и социал-демократические агитаторы. Впервые мы услышали слова о равенстве, о справедливости и решили сколотить революционный отряд. Я звал Дикого в этот отряд, но он лишь улыбался и отмалчивался.

Через несколько месяцев мы ушли из села усмирять мятеж белых в Рязани. Я весь горел тогда, я жаждал немедленной справедливости для всех, хотел немедленно сделать своих односельчан свободными и гордыми, с волнением я сжимал в руках винтовку, не зная, что покидаю свое село навсегда. Дикого после этого я не видел, не слышал о нем да и не вспоминал.

И вот сейчас мы встретились. Я подсел к нему и предложил папиросу. Он не курил. Тогда в замешательстве пригласил я его в чайную выпить.

Я не пью, Пал Петров, - сказал Дикой." Давай просто так покалякаем.

Давай покалякаем, - сказал я, закуривая." Ну, как ты живешь, Адриян?

Живухлеб жую. Ты-то как?

Да я что, как ты?

Я все тут, в Боровском.

Как же это так" - спросил я." Небось, помотало и тебя по белу свету немало?

Обошлось, - сказал он." Не сдвинули меня.

Не может быть!" воскликнул я.

В армию по здоровью не брали, - спокойно сказал Дикой, - а в тридцатом годе, когда с твердым решением пришли, так я им сам все добро отдал. И самовар, и граммофон, и зеркалу...

Значит, у вас тоже были перегибы, - сказал я." Допускалось искривление линии.

Допускалось, - сказал Дикой.

Неужели ты все шестьдесят четыре года в Боровском просидел?

В Ухолово езжу. В магазин.

Мы замолчали. Дикой на меня не глядел, глядел по своему обыкновению в землю. Был он, видимо, смущен встречей со мной и ковырял землю чурбашкой. Потом вынул ножик, принялся чурбашку эту строгать.

Так всю жизнь он и прострогал, - подумал я." Ужас-то какой".

Над нами в чистом необъятном небе двигались' три сверкающие точки, таща за собой прямые белые следы. Звено истребителей. Дикой посмотрел в небо.

К дождю, - сказал он, кивая вслед самолетам.

Что к дождю, Адриян?

Примета у меня такая. Если след от аппарата линейный, твердый"к вёдру, а ежели чуть расползается" к дождю,

Наблюдатель ты, Адриян, - сказал я.

Ага, - вдруг твердо как-то и, может быть, даже с некоторым вызовом сказал он, - наблюдатель. Всю жизнь наблюдаю, и баста. Звали меня в начальники, ну нет, тигрой лютой я быть не могу.

Щепки полетели из-под его ножа в разные стороны.

Со мной, что ли, он спорит" - подумал я." Вряд пи. Должно быть, это старая его боль".

Когда же тебя в начальники звали, Адриян?

В тридцатом годе, - хмуро ответил он. Чурбашка под его ножом превращалась в станок

рубанка

В колхозе-то состоишь или единоличник?

Состою. Пособляю им по плотницкой да по столярной части.

А семья, Адриян, у тебя есть"?осторожно спросил я.

Один я, - сказал он." Почитай два года уж как овдовел, а сынок в Донбассе мастером на шахте служит. Да ты о себе-то расскажи. Пал Петров, как ты-то? Робята есть у тебя, ай времени не было завести"

Дочка, - сказал я." И внуки уже есть. Мальчик и девочка.

А чем она, твоя дочка, занимается? Бабы в городах ныне ученые. Может, физик она у тебя ай химик?

Она артистка.

Артистка?

Танцорка она у меня.

Небось, в Большом театре? Настала моя очередь замяться.

Да нет, понимаешь, Адриян, специальность у нее оригинальная. Она танцует, но только на коньках, на льду, понимаешь...

Фигурное катание, что ли" - спросил Дикой.

Ну да, - обрадовался я, - вот это самое. И дочка и зять, вместе они, парное катание... Сначала чемпионами были, а теперь в ансамбле.

Хорошо!" сказал Дикой." В кино я видел. Фантазия! Ну, а ты-то сам как жизнь прожил?

Я? Эх, Адриян, долго рассказывать.

Слух у нас был, что ты в тюрьме сидел. Это, небось, в тридцать седьмом тебя упекли, когда партийную кадру брали"

Да, Адриян, в тридцать седьмом. В общем, жизнь я прожил нелегкую, но другой не хочу.

Опять мы замолчали. Закат уже поднимался над ветлами и осокорями. Скрипели колодезные журавли. Прошли раздутые, усталые от солнца коровы.

Да-а, - протянул Дикой, - а я вот и в тюрьме не сидел...

Я тут вздрогнул, представив себя на минуту на его месте. Если бы я не ушел тогда из села с винтовкой, если бы не валялся я в сыпняке, если бы не кричал я с трибун, не ездил бы в "форде", не сменил бы трех жен, если бы не лупили меня следователи в НКВД, если бы не замерзал я на лесоповале, если бы все свои шестьдесят четыре года сидел бы я вот вечерами и созерцал движение облаков,

В

редких прохожих, домашнего скота!.. Если бы жизнь моя посвящена была не великой идее, а лишь такому вот созерцанию! Нет уж, увольте! Конечно, каждому свое, а мне - мое, мне - моя жизнь, вся в огнях.

Да что мы. Пал Петров, все на воле сидим, - сказал Дикой, - зайдем в избу.

И мы, одинаково с ним крякнув, разогнули затекшие спины. В избе его красный квадрат заката дрожал на грязной, запущенной стене. Прямо в горнице стояла бочка, откуда Дикой зачерпнул ковшом воды. Пахло мышами, пустотой, мерзостью запустения. Этого я и ждал.

Лишь стол удивил меня. Он был завален какими-то брошюрами, катушками проволоки, изоляторами, инструментом, на нем стоял огромный ящик, сколоченный из тонких досок, с какими-то прорезями, глазками и со шкалой радиоприемника. Это и был радиоприемник, как я понял.

Кто это тебе радио смастерил" - спросил я.

Да я сам собрал. Я этим делом, Пал Петров, оченно увлекаюсь.

Дикой пошарил где-то рукой, щелкнул рычажок, ящик осветился изнутри и сразу загудел.

Чего желаешь послухать, Москву ай Париж?

Что же, он и Париж берет?

Берет чисто, и Лондон берет, Би-би-си, а то один раз, знаешь, что я поймал? Страшно сказать - Гонолулу!

Будет тебе, Адриян!

Он повел какой-то рычажок, и грязная, мрачная, может быть, даже страшная его изба наполнилась звуками современного мира. Я почувствовал какую-то удивительную мощь в этом уродливом приемнике.

Все-таки огромный, должно быть, талант был у человека, - подумал я. - Ведь малограмотный мужик, а собрал такую штуку. Как жалко, что все это так пропало без толку".

Загрохотал черемушкинский наш проклятый джаз, и я попросил Дикого выключить приемник.

Не угощаю тебя, Пал Петров, - сказал Дикой, - харчи у меня неприятные. Иной раз самому противно. Баба померла, жалко.

Я тебе детали пришлю из Москвы, какие хочешь, - сказал я.

Он даже замычал от радости.

Вот за это спасибо, Павлуша, - сказал он, - благодарствую.

Впервые он назвал меня Павлушей.

Я тогда тебе напишу, какие лампы мне нужны и что еще. А то ведь все в обломках приходилось ковыряться.

Скажи, Адриян, - спросил я его, - а тебе не страшно тут одному спать в этой избе?

Какая-то удивительная печаль охватила меня и жалость к этому человеку, боль за него. Вот он лежит один в темноте долгие ночи, и даже вспомнить ему нечего.

Бывает страшно иногда, когда о кончине думаю, - легко сказал он, все еще, видимо, радуясь моему обещанию, - но это редко, Павлуша.

В бога веруешь" - спросил я.

В бога не в бога, а в высший дух верую. В тонкое вещество.

Как же это так получается, Адрияша? Собираешь ты такие сложные аппараты, а веришь в разную чепуху.

Так уж, верую, - уклончиво произнес он, встал и зажег свою маленькую, тусклую, засиженную мухами лампочку.

Скажи, Адриян, вот жизнь наша уже на закате, доволен ты своей жизнью?

Он походил, потоптался, вздохнул. Я наблюдал за ним.

У меня жизнь с интересом, Пал Петров, - сказал он вдруг дрожащим от волнения голосом.

Радио, что ли" спросил я.

Да, радио и еще одна штука.

Руки даже у него тряслись: так он волновался.

Что же это за штука?

Пойдем, - сказал он решительно, - покажу. Тебе первому покажу.

Мы вышли из горницы, прошли через хлев, где стояла одинокая его скотина, старая дебелая коза, вышли во внутренний дворик, когда-то, должно быть, кишевший гусями и утками, а сейчас пустой, и остановились перед дверью сарая.

Дикой долго возился с ключами, снимая замки. Наконец он открыл двери. За ними было темно и только слышалось какое-то слабое ритмичное щелканье. Дикой пошарил рукой, включил свет. Он сперва ослепил меня, а потом я увидел...

Я увидел ту хитрую машину, которую когда-то мы разломали в баньке. Конструкция была все та же в принципе, но только более сложная, более величественная. Машина была в движении, вращались колеса, большие и малые, бесшумно двигались спицы-рычаги, тихо скользили по блокам ременные передачи, и только слабо пощелкивала маленькая дощечка, маленькая дощечка, маленькая дощечка...

Помнишь" шепотом спросил Дикой.

Помню, - тоже шепотом ответил я.

Дощечка щелкала, словно отстукивая годы нашей жизни во все ее пределы, а также за пределами, вперед и назад, и неизвестно уже, куда катили эти бесшумные колеса...

Мне стало не по себе.

Забавная штука, - сказал я насмешливым голосом, чтобы взбодриться." Для чего все-таки она? А, Дикой?

Я впервые назвал его Диким.

Просто, Павлуша, для движения, - снова шепотом ответил он, не отрывая взгляда от колес.

Когда же ты ее пустил" - опять же насмешливо спросил я.

Когда пустил? Не знаю, не помню... Давно, очень давно. Вот видишь, не останавливается.

Что же это: вечный двигатель, что ли"

Он повернулся ко мне, и глаза его безумно сверкнули уже не под электричеством, а под светом ранней луны.

Кажись, да, - прошептал он с болезненной улыбкой." А может быть, и нет. Так что... поглядим...

10

Рязани едят грибы с глазами. Их едят, а они глядят.

П. МЕСТНЫЙ "ХУЛИГАН? АБРАМАШВИЛИ '

Почти всегда Георгий ночевал прямо на пляже под тентом. Сразу после танцев, проводив ту или иную даму, он шел на пляж, проверял замки на своих лодках, а потом затаскивал под тент какой-нибудь лежек и растягивался на нем, блаженно и медленно погружаясь в дремоту.

Несколько секунд, отделявшие его от сна, заполнялись плеском воды, смехом, стуком шариков пинг-понга, писком карманных радиоприемников, голосами Анкары и Салочик, шарканьем подошв на цементе...

Георгий! Ты спишь, Георгий?

Иногда к нему под тент приходили отдыхающие. Тогда он садился на лежаке и делал зверское лицо.

Уходи отсюда, ненормальная женщина! - говорил он." Раз-два-три, чтобы я тебя не видел. Раз-два-три, нарушение режима!

И отдыхающие уходили, унося с собой как самое нежное воспоминание его грубый юношеский голос, вид его корпуса, облитого лунным светом, как самое трепетное и романтическое воплощение дней, проведенных на юге.

Утром его точно подбрасывала какая-то пружина, он вскакивал, длинными прыжками пересекал полосу холодной гальки, сильно бросался в воду, рассекал ее долго и стремительно, выныривал и переходил на баттерфляй, потом сноза нырял и уже далеко от берега ложился на спину, глядя, как над хребтом поднимается огненный лоб солнца.

Этот горящий, полыхающий, саднящий глаза лоб солнца, и чистое небо, и маленькая точка утреннего вертолета из Гагры - все это обещало еще один день в цепи однообразного, пышного, бездушного утомительного счастья. А для тех, кто, зевая, выходил на балконы дома отдыха, коричневая фигура, бегущая от воды, фигура с втянутым жизотом и мощной грудью, с длинными летящими ногами, фигура матроса спасательной станции Георгия Абра-машвили была первой приметой этого дня

Не вытираясь - да полотенца не было и в помине, - он натягивал на себя истертые джинсы тбилисского производства, повязывал на шее платок, подаренный одной немкой, всовывал ноги в сандалии и отправлялся на кухню. Там была повариха - русская женщина Шура, которая кормила Георгия.

Ешь, Жорик, рубай, - говорила она, смахивая слезы, и ставила перед ним полную тарелку и отдельно на блюдечке три куска сахара и 25 граммов масла.

Шура, он пришел" - спрашивал Георгий, погружаясь в еду.

Пришел. Принесла его нелегкая, - кивала Шура в окно.

Значит, тем, под окном, уже сидел ее муж: она была замужем за греком, пьяницей и дурнем. Обычно грек весь день сидел под окном кухни, питался, а к вечеру пропадал и колобродил всю ночь, где - неизвестно. Шура вечно была заревана, честила своего грека, но если утром его не оказывалось под окном, она горько бедовала, то и дело застывая, подпирая скрещенными руками свои тяжелые распаренные груди.

Принол, бестия! - вздыхала она." Ох, неизвестная нация!

Какая нация, Шура?! - вскрикивал грек, и а окн-з появлялась его сияющая физиономия с оплывшими щечками." Какая нация?

Сам знаешь, какая у тебя нация, - ворчала Шура, отворачиваясь от окна.

Моя нация - шотлан! - куражился за окном грек.

Ох-ох, - качалась, уперев руки в бока Шура, глядя на него и словно издеваясь, а на самом деле не в силах сдержать любви." Выпил, да? Выпил, да?

Выпил, Шура! За твое здоровье выпил!

Ох-ох, ишь ты, герой! Герой - штаны с дырой!

Дай поесть, Шура! - кричал грек и прятался на всякий случай.

Шура ставила на подоконник тарелку

Дай пятьдесят копеек, Шура! - кричал грек, хватая тарелку.

Шура замахивалась полотенцем, и муж ее скрывался надолго. Шура тогда подсаживалась к Георгию и невидящими глазами смотрела, как он' ест.

Сколько тебе лет, Шура" - спрашивал Георгий.

Сороковка подходит. Жорик, - отвечала Шура, - а сама-то я воронежская, да ты знаешь.

Старовата немного, Шура, - говорил он.

То-то оно и есть, - вздыхала повариха и вдру!-как-то воспламенялась и выпрямлялась." Знаешь, какая я была' В санитарном поезде я служила! Знаешь, девочка какая была - сапожки, ножки; талия вот такая, коса вот такая... Врачи за мной бегали с высшим образованием и в чинах, стихи мне писали...

Шурочка! Ходы-ы сюда на закладку! - кричал шеф-повар, и она вставала.

Покажу тебе как-нибудь карточку, Жорик. Влюбишься.

Георгию было жалко Шуру: второй сезон она его питала. Он думал о том, что, если бы он родился пораньше и там, на войне, встретил бы ту самую Шуру, лихую девчонку с санитарного поезда, он бы тогда полюбил ее, и жизнь ее сложилась бы тогда иначе.

Качая головой и вытирая свои ранние усики, он выходил из кухни и шел к месту своей работы ": к Черному морю.

Гоги!"кричал ему какой-нибудь пинг-понгист." Дашь пять очков форы, сделаю тебя!

Не смеши меня, дорогой, - отвечал Георгий." Десять очков получишь и проиграешь.

Он был одновременно королем пляжа и шутом; он ходил на руках и позировал перед кинокамерами, демонстрировал падения в волейболе; со всех сторон к нему неслось его имя, ответственные работники старались быть с ним по-свойски; полдня он проводил в воде и слыл "Ихтиандром", морским дьяволом, дельфином. И впрямь ему иногда казалось, что он возник где-то на большой глубине, в темных расселинах между скал. За свою работу он получал сорок рублей в месяц плюс питание; не густо, конечно, но жизнь эта его устраивала - в

ш

плеске, в шуме, в свисте, в музыке, похрывгясь немыслимым загаром, он ждал призыва в армию: мускулы его росли.

Он следил за тем, чтобы не заплывали за буйки, и в тот день, когда возле ялика появились две головы в голубых шапочках, он встал во весь рост и заорал:

Назад, ненормальные женщины! Раз-два-три, нарушение режима! Раз-два-три, докладную подам!

Два смеющихся овала прыгали возле ялика, и в воде слабо колебались белые тела.

Посмотри, Алина, какая анатомия! Какой эллинский тип! Ты видела что-нибудь подобное?

Я ничего не вижу без очков, ах, я ничего не вижу!

Георгий шуганул их веслом. Голубые шапочки повернули назад.

Очкастую девицу он заметил уже на пляже. Узнать ее было нелегко после той встречи в море. Она стояла возле самой воды, вытянувшись и подставив лицо солнцу. Она была высока, а рыжие волосы ее, густые и длинные, падали на спину. На ней почти ничего не было, только две узких полоски материи на груди и на бедрах. Да и, кроме того, очки. Иногда она их снимала каким-то удивительным движением: поднималась тонкая рука, поворачивалось чистое лицо с закрытыми глазами, вздрагизала рыжая грива.

Рядом с Георгием отдыхающая показала на очкастую.

Как вам нравится? Голые скоро будут ходить, - сказала она.

Лично я не возражаю, - с отпускным легкомыслием хохотнул отдыхающий, который у себя дома, должно быть, карал дочь и ее подруг за малейшее легкомыслие в туалете.

Георгий взял в руки мяч и, крутя его на одном пальце, независимо прошел мимо девицы. Она была в этот миг без очков и не заметила ни вертящегося на его пальце мяча, ни его самого.

Гоги сделал стойку и пошел на руках. Никто на пляже не удивился, все привыкли к таким его выходкам, к брожению его молодой силы, и сам он ни на секунду не думал о нарочитости своих действий, просто потянуло его встать на руки, и он пошел на них. Он шел на руках и смотрел назад на грубое каменистое небо, а может быть, это было и не небо, а выгнутый бок земли, нависший над голубым кростором вселенной, и по нему, по этому боку, вниз головой шествовала девушка, удалялись длинные голени. Девушка почему-то не срывалась в синюю пустоту, а шла, помахивая вялыми красивыми руками.

У Георгия потемнело в глазах, и он сел на гальку. Что-то плакать ему захотелось, и он пощипал себя за усики.

Гоги! Миленький! - позвала знакомая дама, и он вскочил, словно молодой дрессированный лев, плакать ему расхотелось.

Потом он увидел, что очкастая его рисует. Она сидела на надувном матрасике в обществе своей подруги и очень коротко остриженного молодого человека и рисовала в большом альбоме, взглядывая время от времени на Георгия, очки ее то и дело вспыхивали на солнце. Гоги как раз играл с дамой в бадминтон. Волан взлетал высоко и пропадал в солнечном свете, и дама, размахивая руками, бежала к предполагаемому месту его падения. Гоги вспомнил, как дедушка его осудил эту игру.

Вот еще новости, - сказал дедушка, - пробкой от шампанского вздумали играть! Нехорошая игра.

Игра эта и Гоги казалась тупой и вялой, не то, что пинг-понг, и играл он в нее с дамами только из чистой любезности. А в пинг-понг он играл, словно шашкой рубил, - справа, слева, - и защищался, кзк воин.

Очки перестали поблескивать из-за альбома, склонилась рыжая голова. Георгий бросил играть, зашел сзади и заглянул в альбом. Там он увидел себя, но только в странном каком-то виде - будто бы он был сердит, будто в гневе поднял над головой не ракетку, а камень.

Нравится вам ваш портрет" - спросила очкастая, не оборачиваясь, словно спиной почувствовав, что он стоит сзади.

Друзья ее обернулись и посмотрели на него.

Почему ноги такие длинные" - спросил Георгий." Разве у меня такие ноги"

Элементарная стилизация, - заносчиво сказал глупый молодой человек.

Девицы переглянулись и засмеялись над ним.

Георгий вскочил в ярости. Ему показалось, что это над ним засмеялись белокожие женщины, приехавшие с Севера, туманной громадой висезшего над узкой полоской его жаркой земли. Нежные и вялые женщины, с папиросами в длинных пальцах... В гневе и обиде он зашагал прочь.

2

неделю раз он ночевал на горе у дедушки и бабушки, в маленьком и хилом их домике - 600 метров над уровнем моря. Терраса поскрипывала под его сильным телом, когда он поворачивался на кошме. Лунный свет заливал террасу, мешки с айвой и горку дынь, бочонки, ящики, бутыли разных размеров и рыцарскую утварь деда - бурдюк, огромный рог, охотничье старое ружье.

За стеной стонал дедушка: его мучили боли в затылке; под террасой топотали бабушкины козлята; сама же бабушка Нателла спала тихо, словно девушка, ее не было слышно.

Георгий приходил сюда каждую неделю с субботы на воскресенье. Утром в воскресенье он отвозил вниз на базар бабушкины фрукты, продавал их там, поднимался на гору, отдавал Нателле выручку и снова устремлялся вниз, торопясь на танцы или в кино. Здешний верхний быт ничуть не был похож на быт нижний, шумный и праздничный. Здесь Георгия встречали бабушкины хлопоты, топот козлят, то нарастающие, то стихающие, но никогда не прекращающиеся стоны деда, и скрип колодезного ворота, и тихий, преданный взгляд горной овчарки, запах помета и сырого подземелья, лопата и мотыга, и огромный желтый подъем горы, где на отшибе от поселения стоял домик греческого семейства и где бегала с оравой своих сестричек четырнадцатилетняя девочка, тонкая и долгоногая, давно выросшая из школьного платья.

Ночью Георгий лежал на животе, подперев кулаками голову, и смотрел вниз на море, по которому светящейся игрушкой полз пассажирский теплоход.

Он думал о теплоходе, на котором когда-нибудь он будет матросом, а художница сидела бы на палубе с альбомом; кроме того, он должен попробовать свои силы в спортивном плавании, ведь он еще ни разу не плавал под хронометр, может быть, он покрыл уже все мировые рекорды, а художница сидела бы на трибуне водного стадиона; кроме того, у него еще никогда не было костюма, и он нэ носил галстука, но когда-нибудь он сошьет себе пид-

жак с двумя разрезами, как у Левана Торадзе, и поедет в Москву, а художница встретила бы его на улице Горького; о том, что скоро уже придет осень, и его призовут в армию и отвезут на Север, и он увидит большие русские города, и в армии продолжит учебу, а может быть, он станет летчиком, а художница подняла бы голову, и увидела бы в небе белый след от его самолета, и подумала бы... Ах, как обидела его эта художница!

Утром бабушка Нателла разбудила Георгия, дала ему лоби, сыр, кувшин маджари и принялась укладывать в чемоданы крупные свои мандарины, крупные и ровные, один к одному.

Дедушка уже сидел на сундуке, подобрав ноги в галошах и длинных коричневых носках, в которые были заправлены старые бостоновые брюки. Он стонал и презрительно наблюдал за сборами на базар.

Э, - сказал он, - молодежь! Э-з, ну и молодежь пошла - два чемодана мандариноз на базар везут! Я, когда молодой был, в Астрахани ползагона продал, а в Харькове целый вагон продал. Э!

Глаза его, напряженные и тупо-страдальческие, на миг сверкнули далеким и темным рыцарским огнем, но тут же он снова застонал, покачиваясь и отключаясь от этих хлопот.

Продай быстрей, внучек, - сказала бабушка Нателла, - не дорожись. Продай быстрей и беги по своим делам.

Георгий кивнул, вывел из сарая старого дедовского коня, ржавый велосипед, перекинул через раму связанные деревянные чемоданы. Он двинулся вниз по каменистой колкой тропе, с трудом сдерживая вихляние велосипеда и его стремление упасть.

Солнце уже встало зэ спиной, и в море вонзилась тысяча огненных спиц, и утренний вертолет из Гагры, похожий отсюда на крохотную стрекозу, уже нсцеливался на свою посадочную площадку.

Вместе с Георгием в этот час по тропам вниз спешили на базар представители грузинских, армянских и греческих горных семейств. Вскоре Георгий догнал Мишу Габуния, шофера санатория имени Первой пятилетки, который так же, как и он, поднимался раз в неделю на гору в помощь своим старикам. Вдвоем они добрались до базара, взяли весы, заняли места за прилавком, выставили свой товар и написали объязления.

Миша написал: "Мандарины самые лучшие. Цена 1 кг "1 руб. 40 коп. Можно и за 1 р. 20 коп.".

Георгий написал: "1 руб. 20 коп. бэз разговоров".

Все это, разумеется, было тонкой игрой, призванной привлечь смешливых покупателей, а "э? Георгий написал лишь для этой же цели, для колорита.

Парни прекрасно подходили друг к другу - красавец Георгий и маленький остроумец Габуния с быстрыми, горячими глазами. Вокруг них толпились дамочки, торговля шла бойкая, Миша сыпал "колоритными" шуточками.

Базар шумел. У входа, заложив руки за спину, стоял огромный и толстый директор в хорошо отглаженном голубом костюме и плоской кепке. Рядом стояли представители местной дружины во главе с Авессаломом Илларионовичем Черчекозым, наблюдали за порядком. Дальше в два ряда сидели торговцы живностью. Розовые поросята, тоненько визжа, дергали свои веревочки, пытаясь разбежаться во все концы этого мира, оглушившего их младенчество. Куры гроздьями висели вниз головой, иногда прикрывая налитые кровью глаза. На мягком асфальте лежали в предсмертной апатии два связанных за лапки петуха. Временами, словно вспомнив старые счеты, они вскакивали и начинали бешеный, неуклюжий бой, потом в изнеможении падали, распластывались, зарывали клювы и гребни в зеленые и красные свои перья. Сидели здесь горцы с ягнятами на шее, поджав худые ноги - носках и галошах, и темные старухи с дерезян: лицами,

и младшее поколение в ковбойках. А Дальше шли ряды с булыжниками груш, с баррикадами баклажанов, с пирамидами апельсинов; а еще дальше - кепочные мастерские, где шла тайная и ловкая купля-продажа разных пустяков; потом сидели умельцы, производящие по трафаретам клеенчатые коврики с волоокими княжнами и зубчатыми башнями, и, кроме того, в толпе бродил на деревянной ноге лукавый старичок с птицей попугаем HI плече. Для удобства вещая птица делила все человечество на русских и армян. Русским она вытаскивала из банки белые билетики, армянам - розозые. Старичок тут был, понятно, ни при чем.

Художница Алина развернула белый билетик и прочла:

"Попутная дорога обещает бесчисленные наслаждения на основе взаимной привязанности, счастья любви".

Молодые люди, а их уже стало трое вокруг Алины и ее подруги Насти, расхохотались и принялись острить. Повод, конечно, для острот был завидный.

Алина, смотри, там наш Гоги! - сказала наперсница Настя.

Верно! - весело воскликнула Алина.

Компания повалила к фруктовым рядам.

Георгий твердо смотрел на художницу. Она склонилась к мандаринам. Сарафан ее еле прикрывал белую грудь.

Здравствуйте, Гоги! - Она протянула ему руку." Вы напрасно обиделись. Мы не над вами смеялись.

Глаза ее за толстыми стеклами расширились, и зубы вспыхнули в улыбке.

Я хочу подарить вам ваш портрет.

Она вынула из сумки альбом, вырвала лист и протянула Георгию. Потом она пошла от прилавка, часто оглядываясь. Георгий остался с портретом в руке.

Георгий, дорогой, подари мне эту девочку на день рождения, - попросил Габуния громко, чтобы художница слышала.

Был он скромным семьянином, этот Габуния, а подобные шуточки отпускал опять же только для колорита.

Вот это парень, - сказала Настя, - просто бог1

Сколько ему лет, как ты думаешь" - спросила Алина.

Лет двадцать пять. Вот уж, наверно, мужчина!

Да уж воображаю! Может быть, проверить?

Попробуй. Он на тебя глаз положил.

Ты сгорела, Настя.

Это ты сгорела, а я загорела.

Еще бы, ты ведь мажешься этим маслом.

Что это вы шепчетесьбросились к ним кавалеры.

Кавалеры, лукавые бандиты, изворотливые, как ящерицы, угодники, похотливые козлы и ослы, прочь! в разные стороны! врассыпную! прочь от нее! - под горячим кинжальным взглядом Георгия Абрамашвили.

в

сГоги сделал стийку и пошел на руках..." (стр. 12).

з

Под щелканье длинных лихих ножниц падали на салфетку, на плечи и на пол черные космы морского бога Абрамашвиги. Жужжал вентилятор, жужжали мухи, пахло крепко и противно одеколоном. Георгий стригся под "канадку".

На нет или скобочкой" - спросил мастер. Скобочку пожелал Георгий, и шея стала прямой

и высокой, как колонны санатория имени Перзой пятилетки.

Георгий вышел на улицу. Был он в этот вечер в нейлоновой итальянской рубашке, польских брюках и западногерманских ботинках, которые прислал ему из Москвы двоюродный брат, словом, в полном параде.

Эй, Гоги, куда собрался" - крикнули ему от стоянки такси Леван Торадзе и вся компания. Леван с компанией обычно после обеда занимал свой пост на главном перекрестке городка. Стояли они, облокотившись о головное такси, крутил i в пальцах брелоки, разговаривали друг с другом и с шофером. Когда пассажир занимал машину, подъезжала следующая, и друзья облокачивались на нее. Если же машины на стоянке все кончались, компания тогда переходила через улицу и начинала стоять возле чистильщика. Так стояли они ежедневно до темноты, а потом отправлялись на Турбазу, на танцы, и начинали там стоять

Пойдем с нами на Турбазу, - сказал Леван, когда Гоги подошел и со всеми перездоровался, - там знаешь, какие девочки! Не то, что ваши старухи.

Нет, я к себе пойду, - сказал Георгий.

Георгию старухи нравятся, - засмеялся кто-то из компании.

Пойдочл, Гоги, выпей с нами вина, - сказал Леван и улыбнулся.

Нет, я лучше так пойду, - сказал Георгий и тоже улыбнулся.

Гоги сина еще и не пробовал, - подсмеизалась компания.

Он попрощался со всеми за руку и, широко вышагивая в легких ботинках, чуть откинув назад корпус, напразился в платановый тоннель, в конце которого за забором уже зажигались лампочки над танцплощадкой.

Эй, Абрамашвили, стой! - остановила его народная дружина.

Авессалом Илларионович Черчеков был строг

Почему не пришел на дежурство? Почему" - спросил он.

Почему" - счастливо улыбаясь и глядя на близкие уже лампочки, переспросил Георгий." Почему я не пришел?

Тебе оказали доверие, выдвинули в дружину, а ты не пришел, - удивленно поднял Черчеков густые брови." Как это понять?

Я приду, обязательно приду! - воскликнул Георгий и поплыл, полетел дальше.

Смотри! - вслед ему крикнул Черчеков.

Не приглашай его хотя бы на дамский, одо-жди, позор, ей-богу! Шутки шутками, но зачем тебе это надо, дурацкие шутки - ведь это даже банально, не ходи, ты с ума сошла!

Я встречал ее в Москве. Говорят, стерза.

Брось, отличная девка и талантливая.

Ее муж...

Ты хочешь, чтобы я ушла? Я уйду! Алинка, ну хватит, похохмили и довольно, нас зовут, может быть, ты хочешь... Знаешь, давай поговорим серьезно...

Парень здесь узеселяет дам.

Может, поговорить с ним по-мужски"

Не связывайся. Налетят с ножами.

Алина с ума сошла и сняла уже очки, чтоб ничего отчетливо не видеть, чтоб все предметы чуть-чуть расплылись и даже его лицо, но пальцы ее тонкие точно ощущали весь рельеф спины молодого разбойника, услужливого донжуана, и ноздри улавливали запах моря сквозь запах "Шипра?! Уйдем, давай уйдем, Алина сошла с ума

5

Ш олны молча шли в темноте, в потом шипящей ЩМ белой лавой покрывали всю гальку и хлопались *ж о парапет, и Алина с Гоги, стоящие у подножия парапета, были мокры с головы до ног.

Что же делать, Гоги" - спросила она.

Не знаю, - пробормотал он, дрожа, не выпуская ее из рук.

Ты замерз, что ли"

Не знаю, ничего не знаю.

Подожди, подожди, ты очки мои разобьешь. ,

Не уходи, дорогая Алина, не уходи...

Слушай, ты знаешь наш корпус, в ста метрах отсюда, над самым парапетом? Крайний балкон на втором этаже".. Сможешь влезть?

Конечно!

Пусти, я побегу и буду тебя ждать.

По стене на второй этаж. Какие пустяки! Не так пи когда-то поднимался Тариэль в доспехах и с оружием? А ему, мокрому и гладкому, как дельфин, гибкому, как обезьяна, сильному, как барс, влюбленному, как Тариэль, по стене на второй этаж - это пустяки!

На балконе ему стало страшно. Он тронул дверь ногой, она скрипнула. Он замер, но дверь заскрипела еще сильнее и отворилась, а за ней в темноте стояла Алина. Она была без платья, и тут ему стало так страшно, как никогда не было страшно в жизни.

Иди, Гоги, - сдавленно прошептала она, - я Настю прогнала.

6

4

Что ты, Алина, ты с ума сошла! Посмотри, сколько пришло знакомых, б/дет скандал, или ты скандала хочешь? Откажи ему теперь, сумасшедшая!

Какой бес вселился в нее?

Разошлась Алина!

А, красавчик грузин!

н лежал, уткнувшись лицом в подушку, и одним глазом тайно наблюдал за ней. Она долго была неподвижной, потом зашевелилась, взяла с тумбочки сигареты, щелкнула зажигалкой; огонь осветил ее шею, подбородок, губы, чуть вислый кончик носа...

Да-а, вот уж не ожидала, - вяло прогсзэрила она и вяло помахала в темноте огоньком сигареты." Ске.-.ько тебе лет" - спросила онз, нагибаясь к нему.

О

Восемнадцать, - прошептал он.

Мда-а! - Она засмеялась и погладила его по голове." Это я над собой смеюсь.

Хочешь закурить" - спросила она. Он взял сигарету и сел на кровати.

Первая сигарета, понимаешь, - сказал он.

Ну и денек у тебя выдался, - ласково сказала она, - первая сигарета, первая женщина.

За панбархатом, за кисеей очень близко шумел прибой, как будто там шла тяжелая стирка.

Иди, Георгий, вниз, - сказала она, - сейчас Настя придет. Иди, - она поцеловала его, - не расстраивайся. Все еще впереди.

Он сполз по стене вниз и уселся на край парапета. Вдали в черноте стояло судно, очертаний его видно не было, только светились желтые огни, как будто стоял там стол со свечами, накрытый к ужину

Почему я должен расстраиваться, когда такое счастье, понимаешь" - думал Георгий.

7

Нэ Турбазе был вечер отдыха: шутили культурники-затейники, грохотал барабанный джаз, когда с четырех разных концов подошли к танцплощадке компания москвичей с Алиной в центре, Леван со своими друзьями, городская дружина Во главе с Черчековым и одинокий Абрамашвили.

Георгий издали увидел Алину. Она была очень хороша, и он гордо подбоченился возле колонны и послал к ней гордый и счастливый свой взгляд.

Нехорошо получается, Абрамашвили, - сказал, подходя, Черчеков, - опять ты не пришел в штаб. Как это понимать?

И снова удивленно поднялись его густые брови.

Отстань, Авессалом Илларионович, - сказал Георгий, глядя на Алину, - отойди, дорогой.

Хулиганишь, Абрамашвили" - удивился Черчеков и зафиксировал уже утвердительно: - Хулиганишь.

Компания Алины сильно разрослась за истекший день: кроме Насти, были уже здесь и другие женщины, а также появились крепко сколоченные мужчины лет тридцати пяти, уверенно оттеснившие на задний план троицу легкомысленных молодых людей.

Алина наконец заметила Георгия и еле заметно кивнула ему, чуть нахмурилась и тут же отвернулась к мужчине, что стоял рядом, широко расставив ноги в голубых джинсах, расправив плечи в полосатой рубашке, подтянув начинающий тяжелеть живот.

Улыбку Алины и знак ее бровей Георгий воспринял как выражение общей тайны, близости, ласки.

На самом же деле Алина смеялась над собой и над ним, над своим дурацким приключением накануне неожиданного приезда мужа, смеялась, вспоминая неумелые мальчишеские ласки Георгия и подавляя невесть откуда взявшуюся горечь. Женщина она была неглупая и добрая, способная художница, в общем-то весьма рассудительная, но в их кругу почему-то за ней утвердилась слава "неожиданной женщины". И она чрезвычайно заботилась о поддержании этой репутации. Иногда она думала о себе: "пошлая баба", но все-таки нужно ведь было ей заботиться о своей репутации "неожиданной женщины". И она иногда выкидывала "неожиданные" номера.

Хелло, друг, - сказал, подходя, Леван, - посмотри, какую я заметил женщину. Великолепная женщина.

Он показал на Алину.

Это моя женщина, - сказал Георгий, и от счастья и гордости все струны в нем натянулись и загудели." Не смотри на нее, Леван. Любовь, понимаешь!

Понятно, Гоги, - сказал Леван и скрестил руки на груди." Друзья одной помадой губ не мажут.

Он был доволен, что высказал один из параграфов своего курортного рыцарского кодекса.

Георгий зашагал к Алине, чуть-чуть, вежливо взяв за талию, подвинул мужчину и поклонился ей.

Ого! - сказал мужчина, взглянув на него." Горный орел!

Алина танцевала ловко и красиво, но, конечно, не так, как тогда она танцевала. Георгий встревожился, глядя ей в очки и пытаясь уловить выражение глаз. Увы, очки отсвечивали, лишь иногда мелькали в них зрачки, но понять что-нибудь было невозможно

Алина, давай уйдем, - шепнул он, как она шептала ему тогда

Приехал мой муж, - усмехнулась она, - и поэтому... ты же понимаешь... и вообще не будем вспоминать и...

-" Давай уйдем, - шепнул он, не вслушиваясь я ее слова, а только чувствуя течение речи.

Я же говорю тебе - муж приехал, - с маленьким раздражением произнесла она." Мой законный муж, серьезный человек.

Какой муж, что ты говоришь! - в ужасе и смятении забормотал он." Глупости говоришь, дорогая...

Они танцевали в центре площадки, а вокруг бушевал вечер отдыха, и под крики и визг культурников танцующие очищали место действия то ли для бега в мешках, то ли для ловли призов с завязанными глазами. Они остались одни. Музыка смолкла. К ним уже бежали культурники, а Гоги все не отпускал Алину.

Пусти немедленно, - зло прошептала она." Мальчишка, дурак, пусти!

На шее у нее вздулись вены.

Я твой муж! - закричал вдруг Георгий." Я тебя увезу! Я тебя спрячу! Я не отдам!

Происходило что-то дикое и нелепое. Их окружили культурники, еще какие-то люди. Слышались выкрики.

Позор! Совсем обнаглели!

Какие-то лица мелькали перед Гоги: ощеренные лица Левана и его дружков, ее лицо без глаз, с огромными стеклами, деловые лица дружинников, возмущенные лица, ухмыляющиеся, тяжелое лицо того человека, ее мужа, его тяжелая рука...

Тут произошла вспышка, похожая на длинный кустистый разряд молнии, и рассеченное время стало плавиться, оползать, зрение Гоги застил красный туман" это его военная древняя кровь хлынула в мозг, он закричал что-то, чего и не знал никогда, и он не помнил потом, что он сделал, а опомнился через секунду уже в руках двух дружинников.

Из-за плеча Черчекова вспыхнул блиц - Гоги сфотографировали.

Потом его вывели за ворота Турбазы.

8

По вечерам на парапете сидит старик горец, шамкает что-то и за пятнадцать копеек наливает желающим маджари из автомобильной канистры.

Знающие люди легонько толкают старика в плечо, подмигивают ему, словно он может в темноте увидеть это подмигивание, суют полтинники, и тогда он

лезет в корзину, разворачивает тряпки, вытаскивает оплетенную бутыль и наливает знающему человеку добрый стакан чачи. Итак, в мальчишескую прекрасную жизнь Георгия бурно ворвались первая женщина, первая сигарета, первый стакан водки.

Он долго плавал в темноте, пока не попал под луч прожектора. Тогда он выбрался на берег, натянул штаны и рубашку и заснул на остывшей уже гальке.

9

сатирическом "окне" городской дружины, которое называлось "Солнечный удар", поязилась фотография Гогиной головы, к которой пририсовано было извивающееся в безобразных конвульсиях тело. Текст гласил: "Девушкам строго воспрещается танцевать с местным хулиганом Георгием Абрамашвили, 1945 г. р.".

Леван Торадзе по зтому поводу высказался так:

Разве так делают? С девушками делают совсем по-другому. Гоги - осел!

Авессалом Илларионович Черчеков докладывал об этом случае так:

Ничего страшного не случилось. Георгию Абрамашвили мы дадим возможность исправиться. Еще раз в связи с этим хочу поднять вопрос о мерах наказания безобразных бесстыдниц, которые к нам приезжают для поправки сил здоровья. У нас молодежь южная, горячая, а они разгуливают по городу, понимаете ли, фактически без ничего, и отсюда вытекают печальные факты, недоразумения. Нужно штрафовать!

Сам Гоги молчал и думал: "Нехорошая женщина Алина. Почему она такая нехорошая"?

10

Георгий сидел на самом солнцепеке над обрывом возле вагончика, в котором жила водолазная команда. Внизу, под обрывом, метрах в двадцати от берега, с маленького катера опускали в море водолаза. Вот завинтили у него на шее шлем, толстяк какой-то хлопнул ладонью по шлему, и водолаз ушел в глубину.

Георгий сполз по обрыву вниз, поплыл и в двадцати метрах от берега нырнул.

Там, где работал водолаз, было уже чуть-чуть темновато и прохладно. На камнях качались длинные водоросли. Гоги поплавал немного вокруг водолаза, заглянул к нему в стекло, увидел смеющийся глаз молодого парня, подмигнул ему и пошел вверх.

В пронизанной солнцем воде над ним качалось днище катера, он вынырнул рядом и взялся рукой за борт.

Ты! - сказал ему толстяк с катера." Ну и силен! Иди к нам работать, кацо.

Нет, - сказал Георгий, - я скоро в армию иду. В авиацию.

Поплыл к берегу, посидел немного на берег/, оделся и пошел в парк.

В парке, возле горбатого мостика, прихотливо повисшего над пересохшим ручьем, сидела повариха Шура. Перед ней на газетке лежали куски пемзы разной величины.

Здравствуй, Шура, - сказал Георгий.

Здравствуй, Жорик, - сказала Шура, виновато как-то улыбаясь.

На голове у Шуры был выцветший платок с надписями "Рим", "Париж", "Лондон" и с видами этих столиц.

Гоги сел рядом с ней и закурил.

Вот видишь, - кивнула Шура на газету, - пемзы насобирала. Торгую. Может, наберу своему ироду на сто грамм. Вот ведь иго иноземное, а, Жорик?

Да-а, Шура, - сказал Георгий. Ему было хорошо сидеть рядом с ней и чувствовать к ней жалость, добро.

Что же ты не питаешься, Жорик" - спросила Шура." Совсем не ходишь.

Уволился, - сказал он." Скоро в армию иду. Скоро, Шура, летчиком я стану.

А ты все равно приходи, - сказала Шура." Приходи, Жорик, я тебя питать буду. А сейчас закурить мне дай.

Они посидели немного молча, покуривая и глядя на аллею, которую пересекали редкие отдыхающие под зонтами.

Вон он идет! - вдруг вырвалось у Шуры восклицание, звонкое, как у девушки. В конце аллеи, волоча широкие штаны, появился ее муж." И-идет, древний грек! - язвительно пропела Шура, а в глазах ее светилась любовь.

Здравствуй, Шура, - смущенно хихикая, сказал грек." Торгуешь?

Торгую! - закричала Шура." Ради тебя тут сижу всему народу на позор.

Конечно, ради меня, Шура, - заулыбался грек, протягивая уже ладонь и выворачивая большой палец." Ведь я твой муж.

Муж! - Шура уперла руки в боки." Ох, уж и муж! Муж объелся груш.

Георгий оставил супругов на мостике, а сам пошел вдоль ручья к ущелью. Идти было приятно: сзади жарило солнце, висевшее над морем, а в лицо дул прохладный ветер из ущелья. Желтеющие уже листья платанов важно колыхались.

На окраине, возле станции, стояли в ряд четыре палатки военно-строительного отряда. Георгий прошел мимо них, с любопытством заглядывая в глубь каждой. Там шла тихая жизнь: солдат в майке писал письмо, другой лежал на койке с книгой, третий под взглядом Георгия испуганно встрепенулся - оказывается, разглядывал в зеркало свой затылок, - четвертый спал. К расположению отряда подъехал грузовик с гравием, трое солдат прыгнули в кузов и принялись сбрасывать лопатами гравий.

Что стоишь, кацо, подсоби! - крикнул один из них, длинный, в одних только трусах и сапогах.

Георгий взял лопату и прыгнул в кузов.

Да я шучу, - сказал длинный парень.

Ничего, - сказал Георгий, и они заработали вчетвером.

Пошли купаться, - сказал потом длинный Георгию, напялил на себя мешковатую тропическую форму, нахлобучил зеленую панаму с вислыми полями, и они пошли вдвоем к морю.

Житуха! - сказал парень, жмурясь на море." Ты местный?

Ага, местный. Я скоро тоже в армию иду.

Советую тебе, друг, просись в строительные отряды.

Нет, я в авиацию. Мне вчера военком обещал.

А-а, в авиацию, - сказал солдат, видно, задумавшись о чем-то своем." В авиацию, значит... А я так решил, дорогой кацо. Сам я москвич. Так? На "Красном пролетарии" работал. Там у меня и девчонка осталась - нормировщица. Мне в военно-строительном отряде деньги платят. Верно? Понял? А я их на сберкнижку кладу. Правильно? Вернусь к своей девчонке с деньгами. Верно или нет? И тогда мы купим мотоцикл с коляской и будем с ней го

нять по живописному Подмосковью Ну, и вечернюю школу закончим. Правильно я говорю?

Возбужденный своими мечтами, солдат все сильнее махал руками. Георгий еле поспевал за ним.

Правильно говоришь, солдат.

А ты, значит, в летные войска хочешь? В аэродромное обслуживание" - заинтересовался солдат судьбой Георгия." Тоже дело. Специальность можно хорошую приобрести

Они уже бежали к морю, двое мальчишек с торчащими ушами.

Я хочу..." сказал Георгий и на миг сощурился под нестерпимым блеском солнца и моря, - я хочу...

Что-то вдруг пронзило его в этот миг. Он словно услышал какой-то далекий, очень далекий, бесконеч

III. ТОВАРИЩ КРАС

Аядя Митя заправлялся в пельменной и соображал. Без всякого внимания и сосредоточенности он отправлял в рот пельмени, бульон, автоматически перчил, подсаливал, подливал уксусу, а сам в это время чутко следил через стеклянную стенку за стоянкой такси.

Зимний сезон для таксиста в Крыму - время скучное. Работы мало, а шабашки и подавно, но сегодня что-то было особенное: слишком уж много скопилось на стоянке машин.

Плотными рядами стояли здесь "Волги" из Симферополя и местные, ялтинские, были здесь также феодосийские машины, севастопольские, а в стороне от общей кучи стоял черный "ЗИЛ" дяди Мити.

Иные водители спали у рулей, иные читали, большинство, собравшись в толпу, обсуждало разные вопросы, а дядя Митя заправлялся вот в пельменной и соображал:

Если я тут очереди буду ждать, - погорю. Если на Алушту стронусь или к санаторию "Донбасс", - может, погорю, а может, и нет. Но ежели я там кого подберу, то обратно все равно на индексе шпарить; Симферополь третий день самолеты не принимает, пассажиров нет, не годится. Но здесь-то ждать - дело гиблое. Того и гляди, Жорка Борба-рян прикатит, сорвет мне всю коммерцию".

Так и не приняв никакого решения, дядя Митя вышел из пельменной. На стоянку он не пошел, а стал прогуливаться по близлежащему переулку. Издали он увидел, как из ворот рынка вышла его теща. Ежели бы за кулинарные успехи присваивали научные звания, то теща дяди Мити давно стала бы профессором. Сейчас она выносила с рынка связанных за лапки трех курей. Оставалось только облизнуться при виде тех курей. Вот ведь работенка выдалась на старости лет - домой не успеваешь заскочить по-харчиться. А похарчишься дома, так тебя за это время так обставят, будь здоров! Как раз и подкатит за это время Жорка Борбарян. Остается трескать эти пельмени, будь они неладны!..

А теща-то, теща... Идет, как плывет, как та самая гусыня плывет.

Дядя Митя вспомнил, какой была теща лет тридцать назад, до войны, - ладная была такая бабенка, веселая, разбитная. Массовиком она тогда работала с санатории "Парижская коммуна", а мядя Митя как

ный зов и бессознательно стиснул кулаки, пытаясь понять, чего же он хочет и что это за звук, услышанный им.

Может быть, его принес ветер древней Месхетии, пролетевший по всем грузинским ущельям - от неприступного Вардзия сюда, к юноше Абрамашвили" Чего он хочет?

Путь им пересек шлагбаум, и они остановились. Прошел скорый поезд Сухуми"Москва.

Гоги! Приветик, Го-о-оги! - Поезд унес этот крик в туннель.

Они побежали дальше к морю.

Я хочу стать космонавтом! - яростно закричал Георгий.

Тоже дело, - одобрил солдат.

ИВЫЙ ФУРАЖКИН

раз привез в тот санаторий на "паккарде" ответственного товарища из КрымЦИКа.

Вот ведь история получилась у него с тещей, просто смех. Женился он сразу после войны, уже тридцатитрехлетним мужиком. Ну, женился, и хорошо" жена, теща, родственники, полный комплект. Только раз на гулянке под Октябрьские завели на патефоне старую пластинку "Саша, ты помнишь наши встречи в приморском парке на берегу"? Прокрутили - и хорошо, но теща просит еще раз ее поставить. "Напоминает, - говорит, - мне эта пластинка один вечер". "Какой же это вечер" - интересуется дядя Митя, которому и самому эта пластинка напоминает один вечер. "Так, один странный волшебный вечер, - со значением туманится теща, - я тогда работала в культмассовом секторе". В общем, слово за слово и вспомнили они санаторий "Парижская коммуна", и "паккард", и вальс "бостон", после которого отправились в парк погулять, и друг друга вспомнили. Хорошо, что жены дяди-Митиной на кухне не было во время этих воспоминаний, не видела она, как покраснела теща и руками на него замахала. Вот ведь как иной раз бывает!

С того дня установились между дядей Митей и его тещей замечательные товарищеские отношения. Всегда теща держала его сторону в спорах с женой, и кормила хорошо, и внуков приучала уважать батьку. Вот что значит иметь общий романический секрет!

Да, - подумал сейчас дядя Митя, глядя на проходящую вдали тещу, - прямо и смех, и грех, и грецкий орех".

Тут он увидел идущего к стоянке такси человека в заграничном плаще и с чемоданом в руке. Это был я.

Черный "ЗИЛ" вас устроит, товарищ" - спросил меня дядя Митя.

Вполне, - ответил я.

В Симферополь едете" - спросил он.

Да.

Тогда позвольте ваш чемоданчик.

Он схватился за ручку, я придержал, но он настоял и понес чемодан впереди. На стоянке водители закричали:

Опять ты очередь нарушил, дядя Митя!

Товарищ на "ЗИЛ" претендует, - на ходу покг-зал на меня дядя Митя.

а

Мне все равно с конечном счете, - сказал я, - "ЗИЛ", "Чайка", "Волга"..." Разумеется, я шутил.

Видите, гаврики" сказал дядя Митя." Это особый случай.

Химик ты, Митька! - сердито сказал ему его сверстник Семен Вольф.

Сема, ша! Закончим этот разговор. Прошу, товарищ, садитесь. Сиденье кожаное. Сейчас поедем, радио включим. Поедем стремительно и под джаз. Одну минуточку!

Окрыленный первым успехом, дядя Митя снова побежал в переулок. Минут пять он там рыскал, а потом выудил с автобусной остановки трех женщин с узлами и кошелками. Не глядя на водителей, он провел женщин к машине, усадил их на заднем сиденье, запихал часть узлов в багажник, а часть навалил женщинам на колени.

Ну и химичит дядя Митя! - говорили водители.

Некрасиво ведет себя товарищ, - сказал молодой водитель Горбачев, недазно демобилизованный с флота.

Красиво - некрасиво, а он сегодня будет в порядке, - возразил Вольф.

Еще бы одного человечка бог послал", - страстно мечтал дядя Митя.

И тут, как в сказке, добавился еще один, мордастый дядька в драповом пальто. Теперь дядя Митя был в полном порядке, на высшем уровне.

Вы мне первое местечко не уступите" - обратился последний пассажир к первому, то есть ко мне." Уступите, пожалуйста, поскольку я туберкулезный инвалид. Вы не смотрите, что я такой здоровый. Внешняя упитанность ни о чем не говорит.

Он весело захихикал, вытаскивая из внутреннего кармана трубочку рентгеновского снимка.

Хорошо, хорошо, - торопливо сказал я, - пожалуйста, если это нужно для здоровья.

От инвалида исходил крепкий винный дух. Этим утром он уже успел побегать по набережной, отправляя в сзэй желудок все, что попало: портвейн тек портвейн, кубанская так кубанская, шампанское - опять туда же.

иКакой-то гипноз, - думал я, сидя на откидном сиденье, теснимый узлами и коленями женщин." Ведь я мог спокойно поехать один на "Волге", вон их сколько, и женщины могли занять "Волгу" это какой-то гипноз".

Дядя Митя, отъехав от стоянки, удовлетворенно хмыкнул, потом, покрутив по горбатым улочкам старой Ялты и выехав на широкую Московскую улицу, опять хмыкнул и, наконец, выбравшись на шоссе и переключая скорость, хмыкнул совсем уже довольный и оглянулся на пассажиров. Задняя часть машины уютно была набита людьми и узлами. Почти полный комплект. Конечно, еще одного человечка на второе откидное не мешало бы, ну, да ладно, может быть, по дороге подберем!

Из-за поворота выкатил встречный "ЗИЛ? Жорки Борбаряна. Дяде Мите показалось сначала, что идет Жорка порожняком. Нет, не такой человек Жорка: на заднем сиденье у него все-таки кто-то маячил.

Э-и-ей, дядя Митя! - крикнул Жорка, высовывая голову из окна, и в голосе его, конечно, было весхищение сноровкой ci эршего товарища. Дядя Митя только успел ему сделать ручкой. Жорку он уважал. Подпирает молодежь, на ..оду подметки режет. Но только не сегодня. Сегодня дядя Митя почти в полном комплекте. Чуть-чуть лопухнул сегодня Жора. Ну, ничего, он свое возьмет!

Дядя Митя опять обернулся к пассажирам.

Что, дорогой товарищ, девочки тебя там еще не одолели" - обратился он ко мне." А девочки-то смотри какие сдобные, жаркие, пух-перо, душечки-ватрушечки. Эх, кабы я тещи не боялся, приголубил бы вас всех'

Женщины эти, пожилые, темчые лицом и суровые, вовсе не располагали к подобным шуточкам, но от дяди-Митиных слов как-то сразу они отогрелись, поправлять стали плагки и махать на него руками - шут, мол, с тобой, изыди, мол, сатана!

Не обижайтесь, бабоньки! - весело закричал дядя Митя." Я человек не обидный, козлиных слов не употребляю. Другие есть, знаете, товарищ, - обратился он ко мне, - палец зашибет, так ругается, весь изматерится, как сукин сын, а я нет. Ну, иногда скажу чего-нибудь под сливочным маслом, так это так просто для веселья.

Он на минуту задумался, вспомнив, как позавчера в парке на техосмотре Семка Вольф палец свой зашиб. Вот уж материл, вот уж сквернословил за этот палец! Надо же, какие бызают люди!

Туберкулезный инвалид вдруг цапнул его за колено.

Эй, водитель, штаны-то у тебя, я гляжу, хромовые!

Трофейные, - сказал дядя Митя.

Я и гляжу, что трофейные!

Сносу нет.

Я и гляжу, что сносу нет!

Дядя Митя с улыбкой стал смотреть на инвалида, а инвалид, развернув бычью шею, с улыбкой смотрел на него. Поняли они друг друга

Инвалид вынул рентгеновский снимок, развеонул его и приложил к ветровому стеклу всем на обозрение. Он болел туберкулезом уже лет десять, все время лечился, все время лечился удачно, пользовался льготами и не тужил. Рентгеновские снимки он любил даже больше, чем свои фотографические кар-' точки.

Вот, - сказал он, - видите, красота какая! Пнев-маторакс-то какой, а? Раньше у меня слева был красавец" распустили, а теперь справа наложили, и тожз получился замечательный.

Батюшки-светы! - ахнули сзади женщины." Это что же такое?

Это, сестрички, газ! Дуют мне его в бок через иглу по шестьсот кубиков в неделю.

Бациллярный, браток" - спросил дядя Митя инвалида. Сам он туберкулезом не болел, но разбирался в этой болезни через больных, которых много возил по трассе Симферополь - Ялта.

Нет, - ответил инвалид, - теперь я чистый. Да они мне теперь и не нужны.

Что вам не нужно" - поинтересовался я.

Бациллы Коха мне больше не нужны. Квартиру я уже получил у себя в Керчи, ха-а-рошая квартира. Вообще, товарищи, между прочим, кроме шуток, между нами, лично я туберкулезу только благодарный. Сами посудите, бесплатно жил в замечательных здравницах. Людей посмотрел, себя показал. В прошлом годе в Теберде был восемь месяцев. Высокогорный курорт, живописное место, культурное общество, медицинские сестры. Останови, браток, у буфета, заправиться надо.

Ага, а вот у нас был случай, - подхватил дядя Митя. Он любил, когда пассажир попадался разговорчивый, но особенно забалтываться не давал, потому что самому нравилось поговорить." Вот, значит, был такой случай... Ты погоди с буфетом-то, здесь буфетов много. Вот был случай, так случай. Я тогда на грузовой работал. Везу, значит, я в Сочи плетеную мебель для какого-то там санатория, а под мебелью-то у меня, хи-хи-хи, кавуны. Один добрый человек попросил на рынок в Евпаторию подбросить. Смотрю, у обочины под кустом сидит на мотоцикле товарищ Красивый фуражкин, автоинспектор, газету читает, а мимо грузовики идут, хоть бы что. Только я подъезжаю, поднимает он свою палочку-стукалоч-ку. Стоп, дядя Митя, приехали - выборочная проверка. Что делать, а? Я вас спрашиваю, дамы и господа, куда мне деваться с левым грузом? Делаю вид, что не замечаю сигнала, а сам по газам, по газам. Оглядываюсь - что-то у инспектора мотор не заводится. А я уже за поворотом скрылся. Все равно, думаю, настигнет меня этот коршун на своем форсированном мотоцикле. Сворачиваю в Каштановку, там у меня мужик знакомый хозяйство держит, тоже помогал я ему с перевозками. Заезжаю прямо к нему во двор, кавуны мы темпераментно сгружаем и под рогожку, а плетеную мебель на место. Тут как раз и подъезжает лейтенант. "Почему, - говорит, - сигналов не слушаетесь"? "Виноват, - отвечаю, - никаких сигналов не видел". "А это, - говорит, - у вас что за груз"? "А это у меня плетеная мебель в Саки, вот наряд. Приветик!" Лейтенант: "Откиньте борта!" Откидываю - чисто! "А почему, - говорит, - в Каштановке скрылись"? "Эх, - говорю, - товарищ Красивый Фуражкин, что же, нельзя к приятелю заехать, чашку чая выпить"? "Смотрите, - говорит, - смотрите, я ведь, - говорит, - все понимаю". Уехал. Я, конечно, кавуны назад в кузов. Вот ведь как бывает. Я вас не шокирую, товарищ, своим рассказом?

Ничего, - сказал я, - что ж поделаешь.

Ага, по-всякому бывает, - заговорил инвалид, воспользовавшись паузой." Вот меня тоже один раз профессор вызывает и говорит: "У вас, Кашкин, очень интересно протекает процесс, я, - говорит, - хочу про вас научную работу написать..."

Так, так, - ласково сказал ему дядя Митя, как бы ободряя его для рассказа, а на самом деле желая прервать." Это вы правильно, товарищ, заметили, что ничего не поделаешь. Материальный фактор вибрирует. Вот ты нам, друг-инвалид, про профессора рассказываешь, а со мной был такой случай. Ночью, значит, еду я в Феодосию, везу на рынок абрикос. Один из Бахчисарая попросил подбросить. Километров двадцать не доезжая, смотрю, выворачивает на шоссе, узнаю по фаре, капитан Лисец-кий. Я скоростя врубаю, иду, как на гонке. На счастье колонна в Феодосию шла, я в нее и втерся. Ли-сецкий едет, смотрит, где я, а я в колонне. Он и не заметил.

По-всякому бывает, - подтвердил инвалид." У нас в Керчи на заводе вызывает меня как-то главный инженер и говорит...

Вот-вот, то-то и оно, - подтвердил дядя Митя." Я вот тоже в Джанкои один раз приехал ночью, а там вокруг рынка ходит Щербаков. Что, думаю, делать? Смотрю, Петро едет, наш водитель. Он сейчас в Монголии работает. Петро, говорю, выручай...

Дядя Митя прервал рассказ и чуть было не икнул от неожиданности. Он увидел слева от себя в зеркальце лицо Ивана. Иван почти уже поравнялся с "ЗИЛом". Как всегда на шоссе, молодое лицо Ивана было каменным, и каменность эту еще увеличивал ремешок фуражки, охватывающий подбородок. Руки Ивана в кожаных перчатках твердо лежали на руле мотоцикла.

Он обогнал "ЗИЛ" и пошел прямо впереди, показывая своей палочкой-стукалочкой на обочину - прижмитесь, мол, товарищ водитель

Дядя Митя остановился и вылез. Иван тоже слез со своего мотоцикла. Они пошли друг другу навстречу. Дядя Митя улыбнулся Ивану. Иван не улыбнулся ему.

Обычный рейс, - сказал дядя Митя, - везу пассажиров в Симферополь.

Что у вас в багажнике" сурово спросил Ива i.

В багажнике у нас багаж, Ваня, - улыбнулся дядя Митя.

Откройте!

Дядя Митя открыл багажник и показал молодому офицеру мешки женщин

Это ваш багаж, товарищи" - спросил Иван у пассажиров.

Наш, батюшка, наш, - испугались женщины.

Следуйте дальше, - сказал Иван, козыряя дяде Мите.

Эх, Ваня-Ваня, - пожурил его дядя Митя.

На шоссе я для вас не Ваня, а младший лейтенант Ермаков. Сколько раз было говорено?

Иван сел на мотоцикл и, с места набирая скорость, помчался сквозь моросящий дождь вверх по дороге, скрылся в ближайшем облаке.

Тоже товарищ Красивый фуражкин, - сказал дядя Митя, с печалью глядя ему вслед, - а ведь пацаном я его еще знал. Учеником он у нас на базе был, болты мыл. Темный был, как антрацит. Потом, значит, набирали у нас молодежь в школу ГАИ, он и пошел...

Дядя Митя замолчал.

Бывает, - сказал инвалид, - вот у нас, я, помню...

На этот раз инвалиду удалось досказать до конца какую-то свою историю. Дядя Митя его не перебивал, он лишь хмуро смотрел перед собой на высившиеся впереди туманные кручи. Ветровое стекло все запотело, потянулись по нему длинные струйки. Собачья погода была прямо под стать дяди-Митино-му собачьему настроению. Он включил "дворники". "Дворники" мерно задвигались, каждым своим ходом как бы открывая перед дядей Митей картины прошлого. Он вспомнил, как пришлось ему уйти из грузового транспорта, как прекратилась его увлекательная, опасная, но выгодная работенка, как перестал он быть хозяином Крыма, а стал вот на зтом паршивом такси комбинировать по мелочам. И всему виной главный его обидчик - Иван Ермаков, товарищ Красивый Фуражкин.

До его появления на крымских трассах дядя Митя не знал больших бед. Были, конечно, недоразумения с капитаном Лисецким, со Щербаковым, со старшим лейтенантом Гитаридзе, с другими товарищами, но все это были легкие недоразумения, заблуждения, дым и туман. Ему удавалось притупить бдительность автоинспекции, а то и просто по-пиратски нагло уйти, скрыться, обмануть; примерно так, как он рассказывал нынче пассажирам.

Младший лейтенант Ермаков сразу стал к нему особо присматриваться. Бывало, идет вровень по осевой полосе и смотрит, смотрит. Привет, Ваня, скажешь ему, а он хмурится: я, мол, вам не Ваня. Был, мол, раньше Ваня, вы его за папиросами гоняли, бедного Ваню, вы это забудьте. Теперь, мол, я вас погоняю - младший лейтенант милиции Иван Ермаков. Такое у него примерно было выражение лица.

Потом он стал прихватывать дядю Митю, и все по мелочам: то за превышение скорости, то за неправильный обгон, то за несоблюдение дистанции. Штрафовал. Рублей, конечно, дяде Мите было не жалко, у него в то время водился презренный металл, но было как-то обидно и, главное, тревожно - чувствовал он, что подбирается Ермаков к самому главному, к левым его делам.

в

Мелочишься ты, Ваня, - как-то сказал он ему so время очередного штрафа.

Я вам не Ваня! - рявкнул Ермаков.

Эх, Ваня-Ваня, - продолжал дядя Митя, - ведь ты у нас на базе когда-то болты мыл.

Да, мыл. Ну и что же?

Эх, Ваня, добра ты не помнишь. Помнишь, как я за тебя перед директором вступился, когда ты с базы ключи унес?

Ермаков покраснел и еще больше нахмурился.

Это пятно я давно уже смыл, - сказал он, - и поручилась за меня комсомольская организация, а не вы, и потом сколько раз говорено: я вам не сват, не брат и не Ваня!

Как-то раз дядя Митя рано закончил работу и пешком направился к своему дому. Был разгар летнего сезона, и все население Ялты, временное и постоянное, теснилось на пляжах, терлось боками друг о дружку.

Дядя Митя с удовольствием выпил пива, с удовольствием закурил папиросу и с удовольствием посмотрел на видневшуюся среди вечнозеленой растительности крышу своего дома.

По дороге он зашел в сберкассу и сделал очередной вклад. В сберкассе привлек его внимание плакат денежно-вещевой лотереи. В целях рекламы здесь были отпечатаны снимки счастливцев с их выигрышами. Домохозяйка П. С. Курцер из Шепетовки выиграла стиральную машину, инженер П. П. Горохов из Донецка изображен был рядом с приемником "Эстония", бухгалтер В. Н. Панченко из Харькова любовался выигранным ковром... Особое внимание дяди Мити вызвал снимок, на котором показан был человек средних лет, который, сияя от редкого счастья, выпавшего на его долю, прислонился к новенькому "Москвичу-407". Подпись под этим снимком гласила: "Ф. Ч. Кулик, житель из г. Джан-коя". Не бухгалтер, значит, не инженер и не домохозяйка" житель, и все.

Свой парень, - подумал дядя Митя, внимательно разглядывая "жителя"." Эх, достать бы мне где-нибудь выигрышный билет, хоть за любые деньги. Был бы тогда "Москвич" у моего семейства. А так ведь купишь, сразу начнут источники дохода искать. Доброхоты, мать их так!" С этими мыслями он подошел к своему дому, вошел во двор, твердый и яркий от солнца, проверил, как работает насос в колодце (хорошо работал насос!), потом обошел молчащий дом, громко покашливая, погулял по щедрому своему саду, предмету тещиных забот, потрогал яблочки (удались, родимые!) и только тогда медленно и шумно стал подыматься по лестнице.

Дом у дяди Мити был просторный, крепкий, в пять комнат, с кухней и санузлом. В сезон, конечно, четыре комнаты занимал разный сборный люд из северных городов, а дядя Митя с семьей - с тещей, с женой Александрой, со старшей дочкой, Изабел-кой, с ребятами Витькой и Игорьком - помещался в одной комнате и в пристроечках, в сарайчиках, которых несколько было во дворе.

Как дядя Митя верно предполагал, жильцы все, а также теща с детьми околачивались на пляже, и в доме оставалась лишь его жена Александра. Дядя Митя, конечно, твердо знал, что жена Александра ему не изменяет и даже в мыслях не держит этого греха, но все-таки на всякий случай всегда вот так кашлял, топтался и шумел, прежде чем войти в дом, предупреждал, в общем, о своем приходе, чтобы не было неожиданных сюрпризов. Зачем лишние скандалы в доме?

В этот раз он застал Александру, как всегда, в прохладной комнате. Она лежала на оттоманке, подложив под голову мягкую руку, а на груди у нее покоилась замечательная ее коса. Женщина она была совсем еще нестарая, мягкая, ленивая... Дядя Митя тут посмотрел на нее и совсем остался довольный.

Затем приблизился вечер, жара спала, установилось по всей округе прозрачное вечернее освещение. Дядя Митя услышал, что по двору забегало множество крепких ног, и спустился вниз, остазив на оттоманке жену Александру.

Любезно он поздоровался с жильцами, дружески перемигнулся с тещей, подкинул в воздух шестилетнего Игорька, Виктора за ухо потянул и полюбовался на Изабелку, которая у калитки вертелась, играла на чувспах высоченного парня в тельняшке с красными полосами.

Изабелка получилась не в мать - вертлявая, озорная, парни за ней ходят гуртом, дерутся из-за нее, а она только смеется, дитя юга.

Замуж тебе пора, Изабелка, - говорит ей обычно дядя Митя, - как бы греха не было.

А я греха не боюсь! - смеется дочка." Что эти за старомодные разговоры, май фазер? Отстающее у вас поколение.

Жутким образом любил дядя Митя свою Изабелку. Вообще все свое семейство он очень сильно любил и гордился благополучием, царящим в доме. Для этого и пиратничал по крымским дорогам, для таких вот часов, для вечернего отдыха души.

Теща уже накрывала на стол прямо во дворе под платаном, тащила трескучие сковороды, крошила в салатницу помидоры, огурчики, выставила на стол бутыль с молодым вином, подброшенным на днях одним из дяди-Митиных клиентов.

Митя, Витя, Игорек, Изабелка, Александра! - кричала она." Занимайте места согласно купленным билетам.

Дядя Митя первым сел к столу, чтобы своим примером завлечь подрастающее поколение.

Что это за фраерочек с Изабелкой, тещенька? Не интересовались" - спросил он.

Неделю уже ходит, - отвечала теща, - остальных всех распугал. Говорит, что инженер.

Дом булькал, клохтал, поскрипывал. Дядя Митя благожелательно наблюдал, как быстро пробегали по двору приезжие хозяйки, соображая нехитрые ужины. как московские и ленинградские детишки тем временем крутили на худеньких чреслах свои обручи, как копошились все его ежедневные шестнадцать рубликов.

Каждому ведь нужен отдых, витаминозная пища, - думал дядя Митя, - каждый соображает, как лучше".

Марш к столу! - закричал он." Эй, поколение, марш к столу! Изабелка, приглашай своего кавалера!

Мальчишки разом прыгнули на лавку и заерзали, хватая куски и получая слегка по рукам. Изабелка, смеясь, потянула за руку своего молодца. Молодец упрашивать себя не заставил и бодро зашагал к столу. Парочка издали выглядела вполне прилично - тоненькая Изабелка и широкоплечий верзила, рот полон белых зубов.

Жених! - смеялась и приплясывала Изабелка." Имею честь вам представить женишка!

Тили-тили тесто, жених и невеста! - с ходу заорали пацаны

Одну минуточку, - сказал парень, - коньячок у меня там.

Спортивным длинным бегом он пронесся обратно к калитке. На заду у него заграничными буквами было написано "Kent". Он скрылся за калиткой и моментально появился снова, пронесся к столу уже с коньяком.

Шустрый парнюга, - подумал дядя Митя, - потомство хорошее может быть?

Значит, выпьем, папаша, - веселился за столом жених." А дочку вы сконструировали на славу!

А где работаешь, молодой специалист" - поинтересовался дядя Митя.

В Москве! - воскликнул жених и подАлигнул Изабелке.

Вдвоем они сразу запели:

Хорошо нам с тобой идти По ночной Москве. Нам бульвары на всем пути Открывают объятья...

В КБ я работаю, - пояснил жених, - в почтовом ящике,

Папа, папа! - закричали пацаны, влюбленно глядя на жениха." Он Эдьке Скворцову скулу свернул, а штурмана через себя перебросил!

Папа, я замуж за него хочу, он премии получает, - лукаво хихикала Изабелка.

Точно! - гаркнул жених." Недавно восемьсот дубов премии отхватил по проекту "Пальма", а раньше еще полтыщи по проекту "Кипарис".

Старыми или новыми" - полюбопытствовал дядя Митя.

Новыми, папаша. За кого вы меня принимаете? "Дельно", - подумал дядя Митя, а дочке строго

сказал:

За человека надо выходить, Изабелла, а не за деньги.

Золотые слова, Митя! Учти, внученька, на будущее, - пропела теща.

Подумаешь, будущее! - кочевряжилась Изабелка." У него вон "Запорожец" стоит. Видали"

Дядя Митя привстал и действительно увидел на улице похожий на серого ишачка "Запорожец", уткнувшийся носом в ствол платана. Заметил он также, что жених уже хватает под столом Изабелку за колено.

Появилась жена Александра. Сонно она взглянула на шумное семейство и присела рядом с мужем, перекинув на грудь тяжелую свою косу.

А я маникюр себе сделала, - сказала она, и рука ее нависла над столом, словно шея лебяжья.

Тебе бы, Александра, в самодеятельность записаться, - сказала теща, - сыграла бы ты хоть Катерину из "Грозы".

Верно говорит теща, - подхватил дядя Митя, - маешься ты, Александра, внутренних сил в тебе много.

Мама, а у меня жених! - крикнула Изабелка.

Да, Александра, вот видишь, интеллигенция просится в рабочую семью, - сказал дядя Митя.

И в это время как раз зашел во двор товарищ Красивый Фуражкин. Дядя Митя, как увидел его, сразу остановил свою речь, а домочадцы, проследив его взгляд, повернулись к приближающемуся милиционеру. И Изабелка, изогнув свой стан, смотрела на Ваню Ермакова оленьими глазами.

Младший лейтенант Ермаков строго шел через двор, имея перед собой цель - дяди-Митину плутовскую личность, и вдруг словно получил удар в солнечное сплетение, перепутал шаги. Это он наткнулся на Изабелкин загадочный взгляд.

Он подошел к столу, кашлянул и не нашелся, что сказать, кроме как "Добрый вечер". Все молчали. Изабелка с женихом хихикали, глядя на него, и дядя Митя нарочно молчал, видя его смущение.

Вы немецкий" - нарушил молчание Игорек.

Я" - совсем уже растерялся Ермаков, краснея, обливаясь потом, чувствуя, что происходит с ним что-то неладное.

Вы милиционер" - ехидничал Игорек.

Да." Ермаков схватился за спинку стула.

Вы не за мир - забираете всех мальчиков! - торжествующе закричал Игорек.

Изабелка с женихом весело расхохотались. Ермаков резким усилием воли, словно на соревнованиях по стрельбе, привел себя в порядок.

Я лично к вам, - сказал он дяде Мите, поправляя мундир и фуражку." Придется вам, товарищ водитель, прослушать цикл лекций по правилам движения на крымских автомобильных дорогах. Вот повестка.

Да вы садитесь, - сказала Изабелка и подошла близко к Ермакову, - садитесь с нами вечерять." Повестка задрожала в руке младшего лейтенанта. Дядя Митя давно уже смекнул, что к чему.

Это, товарищи, наш автоинспектор товарищ Ермаков, - представил он нежданного гостя." А тебе, Игорек, я уши надеру! Ваня, дорогой, сделай честь, выпей с нами стаканчик сухого и не сочти за подхалимаж.

Изабелка дотронулась пальцами до Вани, и тот неожиданно для себя сел к столу.

Поскольку я уже не при исполнении, - бормотал он, - поскольку я сейчас как частное лицо...

Поскольку-постольку! По сто грамм - засмеялась Изабелка.

Дядя Митя смотрел, как дочка подкладывает Ване гуляш и салат, и вдруг неожиданная гениальная мысль пронзила его. Незаметно он привстал и глянул через забор на "Запорожец".

Подумаешь, мыльница пластмассовая, проку в нем, - подумал он." Ежели у меня такой Ванек в семье будет, я Изабелке за год на "Волгу" сколочу".

И тут он сразу переиграл свои планы насчет будущего.

Инженеришка из Москвы выставил на стол транзистор, выловил румынский твист и пошел выкаблучивать с Изабелкой. Танцевал он, конечно, лихо, да ведь не в танцах проявляется мужская сила. Сила эта проявляется в организации семьи, а стиляга-инженер для этого не годится со всеми своими "пальмами" и "кипарисами", к тому же, может быть, моральный разложенец, хотя, конечно, в почтовых ящиках кадровый учет поставлен строго, а может, он скрыл свое истинное лицо?

Вон у Вани Ермакова какое лицо - чистое, ровное! И взгляд на Изабелку робкий, преданный. Дядя Митя даже всхлипнул, испытав к Ермакову прилив родственного уже умиления. Тут румыны вдарили вальс, и Ваня пошел кружить с Изабелкой. Дядя Митя подмигивать стал теще на них, и теща сразу его поняла, закачала головой с восхищением - какая, мол, парочка! Инженеришка помрачнел.

Спать в этот вечер легли поздно. Дядя Митя дождался, когда уснет жена Александра, подлез к окну и стал смотреть на Изабелку и ее кавалеров.

Молодежь стояла возле калитки. Инженеришка все выдрючивался, видно, поражал "столичными" хохмами, а Ваня Ермаков, наш славный герой, стоял молча, заложив руки за спину, и лишь светились в темноте его чистые глаза и кокарда на красивой фуражке.

Потом, когда Изабелка упорхнула, молодые люди медленно отошли от калитки и остановились. Инженер нежно взял Иванову руку и чуть повернул ее, как бы показывая начало приема. Иван так же нежно показал ему начало контрприеме Потом Иван поинтересовался, знает ли инженер вот такой прием, и

в

оказалось, что тот знал. Тогда они сунули руки в карманы. Вдруг инженер засмеялся.

Молоток! - сказал он громко, сел в свой "Запорожец" и укатил.

Иван тоже сел на мотоцикл, посидел немного в седле, глядя в небо, и вдруг подкинул в небо свою красивую фуражку. Впрочем, тут же он ее поймал, нахлобучил и, осуждая себя за несерьезность, поехал по переулку.

Дядя Митя чуть даже не задохнулся от открывшихся перед ним перспектив.

С того дня младший лейтенант Ермаков стал частым гостем в их доме. Дядя Митя изобретал многочисленные семейные праздники и все приглашал Ваню. Инженеришке он старался дать от ворот поворот, а за Ваню вел в доме осторожную, но постоянную агитацию. Вот, дескать, парень - устойчивый, крепкий, чемпион по мотоспорту и стрельбе. Последнее обстоятельство сильно заинтриговало Изабелку, оно и решило успех дс.-а.

С такими нервами, - сказала она, - Иван может стать чемпионом мира.

Под осень отправились в загс. Изабелка в этот день не прыгала, держалась солидно. Иван в гражданском сером костюме весь одеревенел.

После бракосочетания предстояла молодоженам серьезная работа - перетаскивание на новую квартиру спортивных Ивановых призов. Семь раз они курсировали от милицейского общежития до дяди-Митиного дома, нагруженные кубками, скульптурами и мельхиоровыми чашами.

Ух, дядя Митя веселился на свадьбе! Читал куплеты, разыгрывал с тещей сценки, пел, плясал - в общем, был душой общества. Очень ему хотелось расположить к себе приглашенное милицейское начальство - капитана Лисецкого и старших лейтенантов Щербакова и Гитаридзе. Кажется, это ему удалось. . . - .

После свадьбы молодые, как полагается, уехали в путешествие. Навьючили на мотоцикл рюкзаки, надели защитные очки, т-р-р - и укатили в Карпаты.

За время их отсутствия дядя Митя даром времени не терял, а, наоборот, развивал свою плодотворную идею. Так или иначе, скоро стали они кумовьями с капитаном Лисецким; прилетела по вызову из Харькова младшая сестра жены Александры, Надежда, и вышла замуж за старшего лейтенанта Гитаридзе; а племянник дяди Мити, Федор, прибывший из Мурманска, женился на сестре старшего лейтенанта Щербакова.

Все эти операции были завершены к приезду молодых, и на пирушке, устроенной в честь их возвращения, Иван увидел за родственным столом своих товарищей по работе.

На другой день дядя Митя сказал зятю:

Ванюша, дорогой, золотая моя гордость, узнай, пожалуйста, кто во вторник по дороге на Джан-кой будет дежурить и на каком километре.

Дело было утром во дворе под ранними лучами теплого еще солнца. Иван прервал общефизическую подготовку и повернулся к тестю холодным, официальным лицом.

Вот что, папа, я вам должен сказать. Прошу любовь мою к Изабелле и наши родственные узы не использовать в корыстных целях. Прошу оставить эту идею раз и навсегда. На шоссе мы с вами не родственники.

У тебя что, Иван, шарики за нолики закатились" - грубо сказал дядя Митя и пошел со двора. Тревожное, зловещее чувство охватило его.

Во вторник по дороге на Джанкой он услышал сзади комариный зуд нагоняющего мотоцикла. Это был Иван. Деловито он прижал дядю Митю к бровке, обнаружил левый груз, составил акт. Кончилось это для дяди Мити выговором в приказе. В другой раз остановил его Гитаридзе.

Превышение скорости, товарищ водитель, - козырнул он." Заодно и путевочку предъявите.

": Свояк! - взмолился дядя Митя." Душа любезный! Важа!

Дорогой дядя Митя! - сказал Гитаридзе, проверяя путевку." За грузинским столом гость святой человек, и ты у меня в гостях будешь, как бог! Но на шоссе, не обижайся, Гитаридзе будет выполнять свой долг.

Щербаков прихватил дядю Митю на севастопольской трассе.

Как сестричка-то поживает за моим племянничком" поинтересовался дядя Митя.

Семейные разговоры в другое время, - отрезал Щербаков." А сейчас придется вам, товарищ водитель, сделать прокол.

Про кума Лисецкого нечего и вспоминать. Этот человек являл собой символ закона. Вросшая в мотоцикл его костлявая фигура, просвистанная, продубленная, промытая всеми ветрами, градами, суховеями, дождями, и раньше-то выводила дядю Митю из состояния равновесия, а после хитроумного кумовства стала просто-таки приводить в трепет. Кум Лисецкий, вот тебе и кум, напросился петух лису в кумозья!

Другие водители сильно забавлялись всеми этими обстоятельствами. Дяди-Митина злосчастная личность стала главным комическим предметом разговоров по утрам в диспетчерской. Авторитет его резко падал. Не было дня, чтобы дядя Митя возвратился на базу без копии акта или без квитанции штрафа. Чуть ли не ежедневно ГАИ сигнализировала директору о его художествах. И во всем этом виноваты были новоиспеченные его родственники, в особенности же родной зять. В общем, плодотворная идея вывернулась наизнанку - постоянные его тираны, став родственниками, старались посильнее проявить принципиальность и тиранили вдвое.

Змею пригрел на груди", - думал дядя Митя по утрам, глядя, как Иван и Изабелка выбегают во двор для общефизической подготовки.

Изабелку после замужества прямо не узнать - стала она сдержанной, не болтливой, по утрам в постели не валялась, ходила в мотосекцию, а вечерами вдвоем с благоверным готовились они к поступлению в высшее учебное заведение.

Положительное влиякие, - шептала теща дяде Мите, но тот отмалчивался, кряхтел, замыкался в себе, в оскорбленной своей душе.

Один раз он, правда, не выдержал.

Ты бы хоть в ресторанчик жену сводил, Иван, - сказал он зятю." Засушил ведь девку. Ничего в тебе человеческого нет, одна красивая фуражка.

Иван промолчал и отвернулся, а Изабелка вдруг вспыхнула и пристукнула кулачком по столу.

Вы, папа, отсталый элемент! Ничего не понимаете! Молодежь не собирается растрачивать свои лучшие годы на пустяки!

На следующий день дядя Митя уже не удивился, услышав сзади комариный зуд нагоняющего мотоцикла.

' Вот'из-за этих всех причин и пришлось дяде Мите перейти с грузового транспорта на такси...

Вечерний зимний ветер заканчивал уже свою бездарную мазню - размытое серыми тучами небо темнело, густело. Потом печальную эту картину подправила желтая россыпь симферопольских огней

В

сБезумные ветры хлестали дядю Мнтю со всех сторон..." (стр. 2ь-<

Инвалид вес что-то рассказывал, хохоча, задние пассажиры помалкивали.

Слушай, мастер художественного слова, - обратился дядя Митя к инвалиду, - тебе куда, на вокзал, что ли"

На вокзал, -сказал инвалид."Держи, браток, я тебе пару рубликов подброшу. Больше нет, извини. Вчера профессор Рабинович дал мне как интересному больному на дорогу десятку, а я ее спустил грешным делом. Вот ведь профессор, а? Как тебе нравится?

Ладно, давай свои рублевки, а больше без денег на такси не садись, - устало сказал дядя Митя.

Женщины с узлами тоже вышли на вокзале. Заплатили они сполна, не поскупились. Остался только один пассажир, которому надо было в аэропорт.

Садитесь на переднее сиденье, товарищ, - предложил мне дядя Митя." Сейчас концерт продолжим, музыку найдем. Надоело, небось, художественное слово?

Я пересел к нему на переднее сиденье. Он включил приемник, пробилась сквозь разноязыкую болтовню какая-то громыхающая музыка, и мы поехали к аэропорту.

Сами вы киноработник" - спросил меня он.

Как вы догадались?

Не знаю, - сказал дядя Митя, - всегда узнаю киноработников." И я вот тоже в искусство вложил свою скромную лепту, - сказал он спустя некоторое время." Всю войну во фронтовом театре играл. Из самодеятельности меня выявили.

Всю войну" - дивился я.

Ага. Матроса Швандю всю войну играл. Любимец был 3-го Белорусского фронта. Один раз бомбу на нас сбросил наглый фашист, - сказал он еще через минуту." Прямо во время спектакля жаханул, да промазал.

Вот это хват! - думал я, глядя украдкой на его лицо утомленного плута, на густые, словно подклеенные брови." Вот это хват, сам черт ему не брат! Надо же, всю войну матроса Швандю играл!"

В аэропорту мы расстались. Он донес мой чемодан до кассы. Я щедро заплатил ему, оставив себе, кроме билетных денег, еще два рубля на коньяк.

Дядя Митя вышел из здания аэропорта в минорном нестроении. Очередь таксистов и здесь была велика. Почему-то не стал он хитрить, а сел за руль, чертыхнулся, закусил губу и сильно разогнал свою машину по шоссе. Сильно превышая скорость и не обращая внимания на свистки регулировщиков, он промчался через город.

Довели, загнали, обложили! - зло думал он. - Нет, я вам не заяц, не медведь, я дядя Митя, король трассы!"

Свистя, прощелкивали мимо встречные машины. Голова кружилась. Он несся по шоссе через темную равнину, забирая все выше к горам, к старому выветрившемуся Крымскому хребту.

За пересалом он остановился и вылез из машины. Тумана не было. Звезды колебались над головой. Безумные ветры хлестали дядю Митю со всех сторон, пронизывали одежду, щекотали ноздри, ерошили суровые брови, выдували из головы осторожность, расчет, усталость. Древняя воровская ночь окружала его. В дяде Мите проснулся хищник. Он видел под собой Крым, весь Крым, и в разных частях" вечерний свет в окнах клиентов, он видел Крым, как туристскую схему, и видел весь бассейн Понта Эвксинского, и дальше - взгляду его не было границ.

Сейчас надо мандарины везти в Сухум, а гвозди в Стамбул, а носки в Тбилиси, доски, бочки, стручки перца, трикотаж, галантерею, лавровый лист, пуговицы, запонки, томаты, рыбу кавуны, цзсты, веревки, кальсоны, радиолампы, тюль, листовое железо, вилки, ложки, домашних животных, пряники, коржики, семгу, икру, вино, лекарства, кресты, надгробья, книги, табак, олово, железо, марганец, химикалии в Джанкой, в Балаклаву, в Рим, в Париж, в Москву, в Свердловск...

Дядя Митя рванул дверцу, упал на сиденье, нажал стартер.

С четырех сторон, по шоссе и с гор, катились к нему четыре солнца или луны, четыре безмолвных светила. Это приближались, слепя фарами мотоциклов, новые его родстсеннички, рыцари своего долга.

IV. МАЛЕНЬКИЙ КИТ, ЛАКИРОВЩИК ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Что это такое ты принес" - спросил меня Кит. - Это кепка.

Дай-ка сюда.

Он взял в руки и с удивлением стал рассматривать мою новую кожаную кепку. Через секунду любопытство его достигло такой силы, что он задрожал.

Толя, что это такое, а" - закричал он.

Такая своеобразная кепка, - пробормотал я.

Это кепка, чтобы в ней летать" - еще сильнее закричал он и запрыгал с кепкой в руках.

Я с готовностью уцепился за эту идею.

Да, чтоб летать. В этой кепке мы с тобой полетим на Северный полюс.

Ура! К белым медведям?

Да.

К моржам?

Да, и к моржам.

А еще к кому?

Голова у меня трещала после рабочего дня, в течение которого я переругался с несколькими сослуживцами, получил устный выговор от директора, совершил несколько ошибок, настроение было прескверное, но я все-таки напрягся, пытаясь представить себе скудную фауну Ледовитого океана.

К акулам, - сшельмовал я.

Нет, неправда, - возмущенно возразил он, - акул там нет. Акулы злые, а на Сезерном полюсе все звери добрые.

Да, ты прав, - торопливо согласился я." Значит, мы полетим к белым медведям, моржам...

К китам, - подсказал он.

Ага, к китам и к этим... ну...

К лимпедузе! - восторженно крикнул он.

Что это за лимпедуза?

Он смутился, положил кепку на тахту, отошел в дальний угол комнаты и оттуда прошептал:

Лимпедуза - это такой зверь.

Верно, - сказал я." Как же это я так забыл? Лимпедуза! Такой скользкий юркий зверек, верно?

Нет! Он большой и пушистый! - уверенно сказал Кит.

В комнату вошла моя жена и сказала Киту:

Пойдем займемся нашими делами.

Они вышли вместе, но жена вернулась и спросила меня:

Звонил?

Кому?

Не притворяйся. За целый день ты не смог ему позвонить?

Хорошо, сейчас позвоню.

Она вышла, и я впервые за этот день остался один. Прислушиваясь к необычной тишине, я словно принимал ванну или душ, душ одиночества после рабочего дня, наполненного во всех своих измерениях шумными людьми, знакомыми и незнакомыми.

Я сел к пустому письменному столу и положил на него руки, с удовольствием ощутил прохладную пустую поверхность стола, лишенного всяких дел, бумаг, исполняющего сейчас лишь обязанность подставки для моих тяжелых рук.

За окном солнце, бесшумно преодолев желтые заросли близкого сада, подкатывало к углу многоэтажного дома, к гигантскому, торчком стоящему параллелепипеду, темному сейчас и словно безжизненному.

Во дворе по крыше котельной носились осатаневшие десятилетние мальчишки. По их разинутым ртам можно было представить, какой за нашими стеклами стоит гвалт.

Из палисадника боязливо вышла культурная старуха, сторожко, словно лань, повернулась в сторону котельной. Мальчишки при виде старухи попрыгали с крыши наземь.

Старуха эта, каждый вечер выходившая во двор подышать кислородом и подкладывающая под свой бедный зад надувную резиновую подушечку, была постоянным объектом злых мальчишеских шуток. Она давно привыкла к ним и терпеливо сносила проделки этих загадочных, по ее мнению, коварных и быстрых дворовых "террористов", терпеливо сносила, но все-таки боялась, всегда боялась.

Сейчас мальчишки пустили поперек ее пути струю из дворницкого шланга и развлекались, дико прыгали с открытыми в хохоте ртами, а старуха терпеливо топталась, ожидая, когда им наскучит их затея. Появилась дворничиха, подруга старухи, и бросилась в атаку, широко раскрывая при этом рот и размахивая руками.

Вся эта сцена, будь она озвученной, должно быть, вызвала бы во мне гнев или боль, но сейчас она прошла перед моим безучастным взором, словно кадры старого немого фильма.

Итак, старуха благополучно пересекла двор, а "террористы" бесились на крыше котельной, не думая о том, что близкая уже смерть старухи произведет в их душах, может быть, первое, незначительное, конечно, опустошение.

Стараясь сохранить свою безучастность и спасительную вялость, я придвинул телефон и стал набирать этот проклятый номер, будто между прочим, будто это для меня пустяк - позвонить ему, но уже на третьей цифре все засосало у меня внутри, сердце, печень, селезенка сжались в один бешено колотящийся ком, и лишь короткие частые гудки освободили меня. Занято!

Я представил себе, как он сидит в кресле или лежит на тахте, но обязательно играет очками, крутит их на одном пальце, разговаривая с кем-то. С кем? С Садовниковым? С Войновским? С Овсянниковым? Я чертыхнулся, и в этот момент с кухни послышался крик Кита. Он там что-то разбуянился. Иногда на него находит.

Уходи! - кричал он изо всех сил." Уходи! - кричал он моей жене." Ты нам не нужна!

Послышался возмущенный голос жены и потом щелканье выключателя. К Киту были применены санкции - он остался на кухне в одиночестве и в темноте. Сразу затих.

Жена ушла в спальню и забилась там в угол. Она очень тяжело переживает размолвки с Китом, с этим маленьким мальчиком, нашим сынком, с зтим "мужичком с ноготок" трех с чем-то лет от роду.

Я встал и пошел на кухню, слоноподобно ступая по паркету, весело и грозно трубя:

Ту-ру-ру! Пап-слон идет! Из глубины джунглей сам слон Бимбо! Ту-ру-ру, сам папа! Лично! Собственной персоной!

В сердце мое вихрем влетело ощущение спокойствия и любви.

На кухне я увидел его круглую голову на фоне сумеречного окна. Он сидел на горшке и что-то шептал, поднимая палец к окну, где начинали уже зажигаться огни дома напротив.

Я теперь почти привык к Киту. Все реже и реже посещает меня странное чувство иллюзорности, когда он вбегает в комнату или вкатывает в нее на велосипеде. Благоговение перед тайной и страх первых месяцев его жизни почти прошли. Сейчас получается так: ну. Кит - и все! Мальчишка, сынок, чудо-юдо рыба-кит на завалинке сидит... и прочая чепуха.

Ему было полгода, когда я назвал его Китом. Вдвоем с женой мы купали его в ванночке, и он ворочался в мыльной воде и разевал беззубый рот. Я его за голову держал и всовывал назад в уши выпадающие кусочки вагы, а он иногда поднимал на меня свой голубой взгляд и хитровато улыбался, будто предчувствуя нынешние наши замысловатые отношения. Сначала он показался мне сосиской в бульоне, и я сказал об этом жене:

Вот еще сосиска в бульоне.

Подумав об этом с полминуты, жена заметила, что это вряд ли очень эстетично. Тогда я придумал другое сравнение - кит.

Это маленький кит, - сказал я. Жена промолчала.

Вечером после купания я уехал во Внуково и сел там в огромный самолет, отбывающий на Восток. Потом на Сахалине, разъезжая по тамошним портовым городкам, в гостиницах и в домах приезжих, я вынимал его карточку и думал о нем уже так: "Как там мой маленький кит"?

Ну мало ли какие прозвища я давал ему впоследствии! Он был Кусакой и Чашкиным, а однажды получил такую сложную фамилию - Чушкин-Плюшкин-Побрякушкин-Раскладушкин-Ложкин-Плошкин, - но все эти прозвища постепенно отходили, забывались, а оставалось одно, главное - Кит.

Ну, что случилось, Кит" - спросил я, усаживаясь в кухне на табуретку и закуривая.

Смотри, огонечки! - сказал он и показал пальцем в окно.

Раз, два, три, восемнадцать, одиннадцать, девять, - взялся си считать огоньки и вдруг воскликнул:? Смотри, луна!

Я повернулся к окну. Бледная луна с выеденным беком висела над домами.

Да, луна, - чуть-чуть заволновался я и стряхнул на лол пепел.

Толя, Толя, пепельница есть, - оказал Кит тоном своей матери.

Ты прав, - оказал я, - извини.

Мы замолчали и некоторое время сидели - я на табуретке, он на горшке - в полной тишине, нарушаемой только вздохами жены из спальни и шеле-CTCIM страниц ее книги. Глаза Кита таинсгзенно светились. Затишье, видно, было ему по душе.

Знаешь, - вдруг встрепенулся он, - на Луну летает пилот Гагарин.

Да, - сказал я.

Знаешь, - сказал он, - ни Га-арин, ни Титов, ни Терешкова, ни Джон Гленн...

Задумчивая пауза.

Чтоспросил я.

..л*и Кулер в рот и в нос ничего не берут, - закончил он свою мысль.

В "ухню вошла жена и приподняла его с горшка.

Ничего не сделал. Садись снова и старайся. Ты совершенно не стараешься.

Толя, а ты стараешься, когда сидишь на горшке" - спросил Кит.

Да, - сказал я, - слон Бимбо старается.

А слониха Тумба?

Тоже.

А слоненок Кучка?

Еще как старается!

А кто еще стграется?

Кашалот, - оказал я.

А кашалот добрый" - спросил сн.

Звонил" - спросила жена.

Занято было, - сказал я.

Так позвони еще.

Послушай! - вскипел я." Ведь это - мое дело, правда? Это - мое дело, и я сам знаю, когда звонить.

Ты просто труоишь, - презрительно " сказала она.

Я вскочил с табурета.

Отправляйтесь гулять! - резко сказала она." Собирайтесь живо, и марш!

Мы вышли с Китом из дому и пошли по нашему переулку к бульвару. Было уже темно. Кит шагал широко, деловито, маленькая его ручка крепко сжимала мою.

Так что же" - спросил он.

Что" - растерялся я.

Кашалот добрый?

Да, конечно, дсбрый. Акулы злые, а кашалот добрый.

Как сн предстазляет себе мере, которого никогда не видел" - подумал я." Как он представляет себе глубину и бескрайность моря? Как он представляет себе этот город" Что такое для него Мо-екза? Ведь Он ничего еще не знает. Он не знзат, что такое город и что такое государство. Он не зн.^эт, что мир расколот на два лагеря. Он нз знает, что тс?ое мир. Мы обозначкл-и уже... худо-бедно, но мы уже обозначили почти все явления, окружающие нас, мы соорудили себе наш реальный мир, а он сейчас живет в удивительном, странном мире, ничуть не похожем на наш".

А кто у луны бок скусил" - спросил он.

Большая Медведица, - ляпнул я и испугался, сразу представив, как я все это буду ему объяснять. По его ручонке я понял, что он снова весь задрожал от любопытства.

Что такое, Теля" - вкрадчиво спросил он." Какая такая медведица?

Я поднял его на руки и показал в небо.

Видишь звездочки" Вот эти - раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь... В виде козша. Это называется Большая Медведица.

Что такое ззезды" Что такое Большая Медзедица? Почему она так испокон веков вмеит над нами"

Да, Большая Медведица! - весело вскричал он и погрозил ей пальцем." Это она скусила бок у луны! Ай-я-яй!

Легкость, с какой воспринял он эти условности, ободрила меня.

А там повыше есть еще и Малая Медведица, - сказал я." Видишь маленький ковшик? Это Малая Медведица.

А где медазедь" - задал он резонный вопрос. Он стремился организовать медвежью семью.

Медведь, медведь..." забормотал я.

Охотиться пошел в лес, дз" - выручил с" меня.

Ну да.

Я спустил его с плеча.

Мы вышли на бульвар. Скамейки Есе здесь были заняты стариками и няньками, а по аллеям расхаживали ряды четырнадцатилетних девочек, а за ними ряды пятнадцатилетних мальчиков. Здесь было светло и голубовато, люминесцентные лампы освещали Конька-Горбунка величиной с мамонта, Жар-птицу, похожую на гигантского индюка, огромного, в два человеческих роста, Кота в сапогах с порочным выражением круглой физиономии, другого Кота, совсем уже растленного вида, на золотой цеп.и у лукоморья, Князя Гвидона, Царевну Лебедь, Ракету, Королеву полей, Гулливера...

Это был "Мир фантазии" - детский книжный базар, разбитый на нашем бульваре. Киоски в этот час были закрыты, лишь кое-где сквозь щели сказочных фанерных гигантов струился желтый свет - т-см продавцы подсчитывали выручку.

Кит обомлел. Он не мог сдвинуться с места, не зная, к кому бежать - к Коту ли, к Царевичу, к Лебеди... В первые минуты он словно лишился дара речи, лишь вращал своими большими глазами и что-то беззвучно шептал. Потом дернул меня за руку, заверещал, и мы почти вприпрыжку припустились к киоскам. С трудом я отбивался от града вопросов, рассказывал ему, что к чему, кто добрый, кто злой.

Оказалось, что почти все фигуры являли собой добро и свет, мудрость, народную смекалку, лишь жалкий Коршун, паривший над Лебедью, представлял здесь силы зла, но в не'о уже была нацелена стрела Гвидона.

В конце концов мой Клт устал и привалился боком к Коньку-Горбунчу.

Пойдем, Кит, - сказал я, - надо уже домой идти.

Толя, слушай, дазай их всех с собой возьмем.

Как же мы возьмем таких больших"

Возьмем, возьмем, все равно возьмем." Он хлопнул ладошкой Конька." Этого взяли! - Побежал к Коту и его хлопнул." И этого взяли!

Таким образом всех он забрал к себе в кровать на сон грядущий и после этого, уже совершенно спокойный, отправился дсмой, нз оглядываясь.

При выходе с бульвзра он задержал шаги, и я остановился. В чем дело?

В это время между нами втерся Кит..." (стр. 30),

Посмотри, Толя, - сказал он, - какая идет красивая тетя. ,

И впрямь - я увидол красивую тетю, которая приближалась к нам. Ее походка напоминала какой-то сдержанный, вернее, еле сдерживаемый танец. Толчками замечательных своих колен она раскидывала полы замечательного пальто, а зонтик, невероятно острый, тонкий, который она держала под мышкой, видимо, являлся не чем иным, как запасным внутренним стержнем для вращения, а глаза ее, тайные и хитрые, ярко осветились пр,и виде нас. Я не видел ее уже три дня, эту тетю, и сейчас стало мне муторно и тревожно, как всегда, когда я ее видел или думал о ней. Сейчас, в присутствии Кита, особенно.

О, - сказала она, - так вот, значит, он какой, твой маленький Кит. Какая прелесть!

Она нагнулась к нему, а он дотронулся до зонтика и спросил:

Что это? Стрела? Ружье?

Это зонтик! - воскликнула она и в мгновение ока раскрыла зонти'к. Чуть хлопнув, он развернулся над ее головой, придав всей ее фигуре дополнительную, почти уже цирковую легкость.

Дай подержать! - закричал Кит. Она передала ему зонтик.

Приятно видеть вас, синьор, за таким мирным занятием, - сказала она мне.

И вас, мамзель, я рад узреть, - сказал я.

Вообще-то мы могли бы обойтись без этО'ГО идиотского остроумия, свойственного нашему кругу, и сразу заговорить серьезно о том, что нас тревожило в последние дни, но так уж повелось, что для начала надо было проявить подобным или более удачным образом чувство юмора, и мы с ней тоже не могли отступить От этого.

Кит кружил вокруг зонтика, и мы могли говорить спокойно.

Почему ты кислый?

А ты обижаешься?

Тебе тошно, да?

Почему?

Думаешь, я пристаю к тебе?

Ты можешь не хитрить?

Она сказала, что не хитрит, что мы могли бы не ссориться, ведь не виделись три дня, она понимает, что на душе у меня кошки скребут, она все понимает и думзет всегда обо мне, и, может быть, это мне помогает...

Она и врала и не врала. Как лозко в женском сердце могут сочетаться искренность и хитросто, думал я. Вечное спокойствие и безумная, отвратительная внутренняя суета. Потом им легче, красивым бабам, думал я, они смерти не боятся и не думают о ней никогда, они лмшь старости боятся. Глупые, они старости боятся.

Еще я думал, пока она сочувствовала мне, что не следует мне снова входить в ее мир, не хватит меня на это, в голове у меня одна суета, не до приключений мне сейчас и не до романтики. Как я хочу спокойствия, а спокойным за целый день я был только среди фанерных чудищ "Мира фантазии".

Милый, - говорила мне "красивая тетя", - я понимаю, что это унизительно, но наберись мужества и позвони ему. Ты должен выяснить все до конца, и если даже будет хуже, все-таки будет лучше, уверяю тебя.

Она подняла свою руку и приложила ладонь этой руки л моей щеке. Погладила.

В это время между нами втерся Кит. Он дернул за рукав "крсс^.зую тетю".

Эй, возьми свой зонтик и не трогай папку! Это мой папка, а не твой.

Мы расстались с "красивой тетей" и пошли домой. Несколько секунд у нас в ушах еще стоял ее чуть-чуть фальшивый, деланно добродушный, может быть, горький смех.

По дороге мы остановились у ворот автобазы. Огромные автобусы въезжали в ворота, и средних размеров, и микроавтобусы.

Автобус-папа, автобус-мама, автобус-детка, - сказал Кит и засмеялся.

Итак, мы вернулись домой. Пока Кит ужинал и рассказывал маме о прогулке, я слонялся по комнате, поглядывая на телефон, и так волновался, что прямо сил не было никаких.

Я ненавижу этот аппарат. Просто поражаюсь, как может жена часами разговаривать по телефону со своими подругами, как может она устанавливато душевную близость с людьми при помощи телефона. Может быть, нежность ее к своим подругам переносится на телефонную трубку, и именно к ней она испытывает в эти часы нежность и привязанность?

Я массу времени теряю из-за того, что не люблю разговаривать по телефону. Вместо того чтобы снять трубочку и "брякнуть", я еду через весь город, теряю время и деньги. Может быть, это оттого, что я стремлюсь к реальной жизни, а когда слышишь голос в трубке, кажется, что это выдумано, все выдумано, все не по-настоящему?

Может быть, и сейчас так сделать" Может быть, не звонить сегодня, а завтра поехать к нему и поговорить, глядя ему в лицо? Глядя ему в лицо, я смогу мимикой, еле заметной, тонкой мимикой показать ему, что я не так-то прост, что меня не так-то просто унизить, дать понять ему, что я не размазня, а мужчина, что мой визит - это тоже акт мужества, а на него мне чихать. Разговор по телефону дает ему огромное преимущество, для меня такой разговор все равно что разговор со сверхъестественной силой.

Телефон зазвонил. Задребезжал, гадина! Я снял трубку и услышал голос дружка своего, Стасика.

Я на тебя обижен, ты на меня обижен, я свинья, ты свинья, - лепетал Стасик.

Когда закончилась увертюра, я спросил, зачем он звонит.

А затем, чтобы сказать: не будь дураком и немедленно позвони этому деятелю. Ты же знаешь, как много от него зависит. Я видел сегодня Войнов-ского, а тот встречал Овсянникова, который вчера говорил с Садовниковым. Они все считают, что ты должен это сделать. Сейчас я поззоню Овсянникову, а тот попытается связаться с Садовниковым, а Садовников позвонит тебе. Ты не знаешь телефона Войновского?

Я положил трубку. Рычажки гадко щелкнули. В течение пятнадцати минут, сидя у молчавшего аппарата, я почти физически чувствовал телефонную возню, поднятую моими друзьями, представлял, как слова, гладкие, словно мыши, юркают в кабели и скользят по ним встречными потоками.

Потом позвонил Садовников, обещая связаться немедленно с Овсянниковым, который даст ему телефон Стасика, а Стасик поможет ему соединиться с Воинов с ким.

Дозвонился" - спросила, входя в комнату, жена.

Никто не подходит, - солгал я.

Понятно. Ты просто безответственный человек. Она ушла. Я был в полной растерянности и смя-

03

тении, когда вошел улыбающийся Кит со своими книжками в руках.

Давай почитаем, Толя?

Здесь были сочинения Маршака, Якова Акима, Евгения Рейна, Генриха Саппира, а также разные народные сказки. Мы взялись за сказки. Кит привалился ко мне, внимательно слушал, в напряженные минуты теребя мое ухо.

Индийскую сказку о слоненке Он отверг. Когда мы дошли до того места, где слоненка за хобот ухватил крокодил, он закричал, выхватил книжку и швырнул ее на пол.

Неправда! - Он даже покраснел." Этого не было! Это плохая сказка!

Послушай, Кит, - сказал я, - сказка хорошая. Она хорошо кончается.

Нет! Нет! Она злая! Читай вот эту!

Он вытащил из .кучи "Волка и семерых козлят". Господи, подумал я, ведь здесь тоже описаны драматические события, страшный акт съедения маленьких козлят, и, хотя все .кончается хорошо, как я это прочту Киту, маленькому лакировщику действительности"

Кит тем временем переворачивал страницы ,и разглядывал картинки.

Вот коза-мама, - говорит он, - несет молоко. Вот козлята-детки играют.

Милая идиллия развертывалась перед нами, и это радовало Кита. Наивный, он не знал законов драматургии и спокойно открыл следующую страницу, где зверски намалеванный волк тащил в свою страшную пасть беленького козленка. Я замер.

А вот козленок-папа, - сказал Кит, показывая на волка, - он играет с деткой.

Самым спокойным образом он Организовал козлиную семью.

Кит, ты ошибаешься, - осторожно сказал я, - это не козленок-папа, а 'Гадкий серый волк. Он собирается проглотить козленка, но все кончится хорошо: волк будет наказан. Это драматургия, мой маленький Кит.

Нет! - закричал он и чуть не заплакал." Это не волк! Это козленок-папа! Он играет! Ты ничего не понимаешь. Толя!

Да, я ошибся, - торопливо сказал я." Ты прав. Это козленок-папа.

Ванюша, пойдем спать, - позвала его мать, и он ушел, забрав с собой в свои тихие сны семью небесных медведей, семейку автобусов и семью козлят, зонтик "красивой тети", добрых чудищ "Мира фантазии", мою кепку, которая, конечно, ночью вырастет до размеров самолета и в которой он полетит на Северный полюс, в царство добрых зверей.

Уложив его, окена вернулась и села в кресло напротив меня. Мы закурили. Обычно это были хорошие минуты, когда мы вместе курили в конце дня, но сейчас мы курили плохо.

Что за тетя, о которой рассказывал Иван"? спросила жена.

Это из главка, консультант по правовым вопросам.

Так, - сказала она." Что же ты намерен теперь делать?

Не знаю.

Что вообще теперь будет"1

Не знаю.

Так, - сказала она.

Господи, скорей бы зима! - вырвалось у меня,

Зачем тебе зима?

Зимой ведь у меня отпуск. Поеду кататься на лыжах. ,

Конечно, - язвительно сказала она." Ведь ты прекрасный лыжник.

Перестань.

Нет, правда. Ведь ты же первоклассный лыжник. Все это знают.

Она чуть прикусила губы, чтобы не расплакаться. Тогда я придвинул телефон и одним махом набрал этот проклятый номер.

Пока в трубке звучали длинные, редкие гудки, я представлял, как он сейчас сбрасывает свои ноги с тахты и медленно идет к телефону, читая на ходу какую-нибудь из своих книг. Может быть, он потирает спину или зад, может быть, думает: кто же это звонит, наверное, тот жалкий тип со своими идиотскими просьбами. Вот он снимает трубку.

Он говорил со мной тихо и доверительно.

Послушайте, мне передавали, что вы не решаетесь мне звонить. Я давно жду вашего звонка. Право, что за церемонии и опасения" видимо, это вызвано недоразумением. В последнюю нашу встречу мне показалось, что вы неправильно поняли меня. Я думаю, что все решится положительно. Спите спокойно. Я всей душой с вами, и каждым ее фибром, и каждым своим нервом, сердцем, печенью и селезенкой, моим достоинством и честью, верностью, искренностью и любовью, всем святым, что есть у человечества, идеалами всех поколений, земной осью, солнечной системой, мудростью моих любимых писателей и философов, историей, географией и ботаникой, красным солнцем, синим морем, тридевятым царством я клянусь быть верным вашим слугой, оруженосцем и пажом.

Обливаясь потом, я повесил трубку.

Вот видишь, - сказала мне жена, -как все просто и не страшно. Стоит только захотеть "..." Она улыбнулась мне.

Я встал, отправился в ванную, умылся, потом зашел в спальню и посмотрел на Кита. Он спал, как маленький богатырь, раскинув руки и ноги. Младенческие перетяжки еще не окончательно исчезли у него, они были обозначены на запястьях, на пухлых его лапах. Он хитровато улыбнулся во сне, видимо, совершая в этот момент разные смешные и милые перестановки в своем царстве.

Когда я смотрю на него, я наполняюсь радостью, светом и добром. Мне хочется выпить за счастливую жизнь семерых козлят.

Июль 1D61 года. Ь'ейла-Иоа, Эстонская ССР.

На камушках гадалка мне гадала, Судьбу мою гадалка предсказала. "Прекрасна цель твоя, - она

сказала, -Но в жизни у тебя врагов немало".

Й-

Постой, гадалка, не трудись

напрасно, Всем ясно без гаданья твоего: Когда у человека цель прекрасна, Противников немало у него.

Еще давным-давно себе на юре Я посвятил тебе свой первый стих. Смеялась ты и' вышла замуж вскоре, Твой муж-милиционер в ' чинах

больших.

й-

Я стал поэтом.

Ты считаешь это Своей заслугой. Что тебе сказать? Коль ты умеешь создавать поэтов, Ты мужа научи стихи слагать.

Что .слепому все темно круюм, Вовсе не безлунье виновато. И не виновато поле в том, Что живет крестьянин небогато.

Что зимой босому нелегко. Сюит ли винить мороз проклятый. Что людсьое горе велико - В этом сами люди виноваты.

Я ничуть не удивляюсь, что ж, Будет так и было так от века: Яд и злоба, клевета и ложь Насмерть поражают человека.

Но никак понять мне не дано, Почему порою так бывает: И любовь, и правда, и вино Тоже человека убивают.

Самосохранение - забота. Людям, нам, сопутствует боязнь. Слышишь: в доме том, страшась

чего-то,

Плачет человек, едва родясь.

Вечная боязнь куда-то гонит По земле весь человечий род.

Слышишь: в этом доме тихо стонет Старый горец в страхе, чго умрег.

Поэзия, ты сильным не слуга,

Ты защищала тех, кто был унижен,

Ты прикрывала всех, кто был

обижен,

Во власть имущем видела врага.

Поэзия, с тобой нам не к лицу За сильных возвышать свои голос

честный,

Не можешь походить ты на невесту, Когда корысть ведет ее к венцу.

Наш мир - корабль. Он меньше

и слабей Его одолевающего шквала. И в трюмах много женщин и детей, А тех, кто может плавать, очень

мало.

И если вспыхнет на борту вражда И если драку матросня затеет, Что станет с кораблем, что ждет

тогда

Всех слабых, всех, кто плавать

не умеет?

68

й-

Мне оправданья нет и нет спасенья, Но, милая моя, моя сестра. Прости меня за гнев и оскорбленье, Которое нанес тебе вчера

Я заклинаю: если только можешь, Прости меня.

Сл5 чается подчас. Что человек другой, со мной не

схожий,

В мое нутро вселяется иа час.

И тот, другой, жестокий, грубый,

пьяный.

Он в злобе неразумен и смешон. Но он в меня вселяется незваный, Я с ним борюсь, а побеждает он.

И я тогда все делаю иначе. Мне самому невыносимо с ним. В тот час я, зрячий, становлюсь

незрячим, В тот час я, чуткий, становлюсь

глухим.

При нем я сам собою не бываю. Того не понимаю, что творю. Стихи и песни - все я забываю, Не слышу ничего, что говорю

Вчера свинцом в мои ои влился жилы И все застлал тяжелой пеленой. Мне страшно вспоминать, что

говорил он И что он делал, называясь мной.

Я силой прогонять его пытался, Но, преступая грань добра и зла, Он злился, он бранился, он смеялся И прочь исчез, как только ты ушла.

Я за тобой бежал, кричал. Что толку? Ты уходила, не оборотясь, Оставив на его полу заколку, И на душе - раскаянье и грязь.

Мне оправданья нет и нет спасенья, Но ты прости меня, моя сестра, За униженье и за оскорбленье. За все, что сделал мой двойник вчера.

Памяти народного артиста Басира Инусилова

Мой друг Басир, что ты наделал.

милый?

Зачем нам причинил такую бопь? Переоденься, выйди из могилы, Тебе не подобает эта роль.

Ты не однажды умирал, бывало, И в смерть твою не мог не верить

зал,

Но гром оваций этого же зала Тебя опять из мертвых воскрешал.

Аварский театр. На заднем плане

горы.

Я только зритель, но в моей груди Волнуется помощник режиссера И шепчет: "Инусилов, выходи".

Но не сыграть тебе в любимой драме Ни нынче вечером, ни через год. Не вырваться тебе: могильный

камень

Сильнее сцены, что тебя зовет

Сегодня упадет другой влюбленный. Взойдет другой правитель на престол. И ты без репетиций и прогонов На горе нам в другую роль вошел.

Кто автор пьесы, действие которой Выходит из привычных нам границ И убивает навсегда актеров, А не всего лишь действующих лиц?

И занавес упал неколебимый. Гремел оркестр, безмолвствовал

суфлер.

Ты прочь ушел без парика, без

грима,

В простой одежде уроженца гор.

Мой друг Басир, что ты наделал.

милый,

Зачем нам причинил такую боль? Переоденься, выйди из могилы, Тебе не подобает эта роль.

Я негр своих стихов. Весь божий

день

Я спииу гну, стирая пот устало. А им, моим хозяевам, все мало: И в час ночной меня генять не лень.

й-

Я рикша, и оглобли с двух сторон Мне кожу трут, и бесконечна

тряска,

И тяжелее с каждым днем коляска, В которую навек я запряжен.

Перевел Н. ГРЕБЧЕВ.

--

Л мпс теперь всего желанней Ночная поздняя пора... Я сплю в истопленном чулане, , В котором не хранят добра.

Тут лишь комод с диваном

с гарым

Вот все, чем красен мой приют. И подо мною, как гитары, Пружины стонут и поют.

Здесь воздух плесенью пропитан, Он пахнет сыростью ночной... Я слышу, как в ночи копытом Стучит корова за стеной,

Как писк свой поднимают мыши, Вгрызаясь в рукопись мою, Как кошки бесятся на крыше... И точно в полночь я встаю.

Коптилку-лампу зажигаю. Беру помятый свой блокнот,

И всю-то ноченьку шагаю Вперед, назад и вновь вперед.

И, отступая, тают стены, И все меняется вокруг... Вот возникает им на смену Залитый солнцем росный луг.

А где же тут дипан с комодом? Они ушли на задний план... Уже не плесенью, а медом Благоухает мой чулан.

И не корова над корытом Стучит-гремит в полиочный час, То бьет некованым копытом Мой застоявшийся Пегас.

А что мне значит писк мышиный И вся их глупая возня, Когда поэзии вершины Вдали сверкают для меня?!

Девушка на велосипеде

Листья кленов краснее мели. Солнце за бурый бугор ползет... Девушка едет на велосипеде, Яблоко розовое грызет.

Зубы сверкают - она смеется, Радостью сердце ее полно Лишь потому, что тропинка вьется С речкой извилистой заодно.

И потому еще, что, признаться, В сердпе и места для грусти нет,

Если всего ему восемнадцать, Даже еще и неполных лет.

И потому, что дрозды над рябиной; Вьются, вечерний спугнув покой. И потому, что ее любимый Ждет, как условились, за рекой.

Самый лучший из самых лучших, Самый красивый на всей земле... И заходящего солнца лучик Радужно светится на руле.

Осенняя осина Багряная листва... Меня, совсем как сына, Приветила Литва.

В глаза мне поглядела, Исполнилась тепла: Все, чем сама владела, То мне преподнесла.

Сказала за беседой: - Ну, Коля Старшинов, Садись за стол, отведай Картофельных блинов.

Нарежь побольше сала

Да чарку не забудь.

Все это для начала,

А дальше... дальше - в путь!

Вот лес тебе, который Весь в ягодах-грибах, А вот тебе озера. Поскольку ты рыбак.

Пленяйся соловьями, Гуляй в моем саду... Что, дело за друзьями" Так я друзей нанду!

А может быть, сыночек, - Сказала мне она, - Ты здесь жениться хочешь? Найдется и жена!

Считай, вопрос решенный, Раз я взялась помочь.. И отдала мне в жены Спою родную дочь.

000210000048234990020002020001010202000001020111010106060202021002000002000002230001020201060900020053020200020000020253010501

А та, как говорится. Умом и всем взяла: Работать - мастерица, Лишь подавай дела.

Характера незлого И ясного ума. Такая... право слово. Как матушка сама!..

Девочки и кардинал

У зданья кафедрального собора Не толпы древних старцев и старух, А девочки в заутреннюю пору Образовали тесный полукруг.

Что надо им в религиозных

бреднях"!

Поближе подойди и погляди:

На каждой - белый кружевной

передник,

У каждой - черный крестик на

груди.

Они на двери смотрят с нетерпеньем. Как набожны - ну, кто бы это

знал!..

И к ним по белокаменным ступеням Выходит из собора кардинал.

Он в мантии невыносимо алой, А рядом с ним епископ, два

ксендза...

И девочки под взглядом кардинала Потупили безгрешные глаза.

И девочки от робости немеют, У них все получается не так. И девочки креститься не умеют И на колени падают не в такт.

А старый кардинал мрачнее тучи Идет, благословляя их... Потом Подходит к каждой и подолгу учит. Как надо осенять себя ьрестом.

Потом, сойдясь в единую семейку. Они - очарование само - Садятся с кардиналом на скамейку И дружно уплетают эскимо.

Их угощает кардинал не сильно, Но все-таки немного пожурив... А в общем, здесь проходят съемки

фильма, И в данную минуту перерыв.

И на меня нелепые полотна Не раз, не два глядели со стены... Там, в тундре, кактус рос в грязи болотной, Пустыни юга были мхом полны.

Там существа земные обитали, Ну просто непонятно, кто и где. Там караси под облаком летали, А соловьи барахтались в воде.

Земля произрастала там из хлеба, Там горы дров рождал обычный

дым,

А солнце было голубым, как небо, А небо, словно солнце, золотым.

Но иногда вдруг средь болотной

тины

Так теплилась небесная звезда!..

Нет, эти и подобные картины

Мне, в общем-то, не принесли вреда.

Я никакого не понес урона. Не разлюбил красы родных земель, Лишь снилась мне зеленая ворона, Присевшая на розовую ель...

Рута и бабушки

Руте только десять дней... Встали бабушки над ней:

Рута, Рута, ты наш свет! Ну. скажи "агу" нам. Рута!

Ну, скажи "агу?!.. В ответ

Рута плачет почему-то.

Ну, "агу?! - твердят опять.

Ну, "агу?!.. А Рута плачет.

Плачет так, что не унять... Где же бабушкам понять, Что ответ ее и значит:

Не скажу я вам "агу", Потому что не могу...

Посвящаю моим сыновьям.

АВТОР

Глава первая

ыть бы тебе, отец, дома, может статься, мы и под одной WM крышей ужились бы. И, наверно, не раздумывая, с глазу на *w глаз я доверил бы тебе свои мысли.

Сейчас весна. Охота. До семужьей путины еще не близко. Сейчас бы нам с тобой на остров Журавелец! Засесть бы в скрадок на гусей, там, знаешь, где у самой реки ячменные поля. А вечером, когда потухнет заря и звезды проклюнутся сквозь тучи, стали бы мы чай пить.

Ты помнишь такие вечера? Еще мальчонкой мне видно было, как отходил ты сердцем на охоте. Кругом, бывало, тишина, костер ласкается к нам, гусиный говор то и дело слышится с Васильевской косы...

В такой час ты таял, как воск от тепла. Вряд ли когда в другое время мне довелось бы услышать, как в войну носило тебя по фронтам, как подорвался ты на минном поле, как тебя спасли товарищи. И о разведке... Да мало ли ты мне порассказывал!

Теперь и я о жизни своей тебе рассказал бы. А может, поспорили бы. Бывало, чуть чтои заведешься. Или другим теперь стал и нет в тебе прежней ершистости"

Да, будь мы вместе, наверное, все шло бы по-другому. Но тебя нет А мне хочется говорить с тобой так, как если бы ты в самом деле сидел рядом.

На письма отвечать рука не поднимается, видно, тебе своя, а мне своя боль все еще кажется больнее.

К

Рнонкн Г. КалнноЕскогс.

"рошо помню утро, когда ты впервые повез меня на рыбацкий стан. Кажется, мне было десять? Да, да... Август сорок седьмого, я собирался в третий класс.

Много раз потом бывал я на Голодай-острове, а тот, первый, все т глазах, будто навек его в память врезали. Нынче тоже бывает: ошибусь иной раз, но все же, худо-хорошо, цену человеку назначу. Тогда же было многое странно и непонятно. Но и сейчас иногда станет так жалко себя, точно в детстве, когда, случалось, любимую игрушку отнимут ребята.

На всю жизнь памятно мне, до холмика, то утро на Гоподае. Вот как это было. Как сейчас вижу: ты гребешь против течения на повороте из Куряны. Перекат кипит под карбасом, будто костер развел кто под водой. Ты глядишь на меня, а не видишь: о чем-то другом думаешь. Но помню: красив был! Я тогда здорово тебе завидовал: раз махнешь веслами, карбас прыгнет, как конь от кнута. На тебя глядя, и я сильный сидел на корме. Правило-весло держал, как большой. Да й очень хотелось мне быть настоящим рыбаком.

Потом забыл обо всем, берегами да Двиной захватило. И запомнилось: изба наша в Курянихе, первая с краю, стоит фасадом на Двину, а боковые окошки как раз в нашу сторону, смотрят на устье реки Куряны.

Теперь Куряна исхожена вдоль и поперек. А тогда, отец, я даже не знал, откуда берется такая уйма воды, не думал, что она вытекает из Черного болота совсем незаметно, словно коричневатая змейка вползает в замшелое руслице. Потом ныряет тень бора, там ее и не видно вовсе. Зато в устье, ниже нашей Курянихи, она куда как широка! И невелик иногда понизовый ветер, а - вспомни-ка! - как шумит Куряна на перекате, как прикипает дробной своей волнишкой к двинской колыбельной волне! Знобко станет от одной мысли: что будет, если схватится сиверко! Не только карбасом, катером не пройти переката.

[КИЕ

Оглянусь я сейчас на свою жизнь, и у меня вроде так, как с Куряной нашей: помалу, незаметно впитывал я в себя все, что видел вокруг, что слышал, А потом все это чуть не вышло из берегов.

Хорошо мне было тем утром! Весла буравят воду, берег уходит от нас, а на нем курянинские избы, провожают, дымами из труб нам машут. За Куряной луга туманятся, веретьи косматятся красноталом.

Погляжу вверх по Двине: простор! Протоки, полой, песчаные островки в голубовато-зеленой дымке" в опуши ивняка. Чайки сумятятся-толкутся над ведой, крик подняли - уши затыкай! Утки тянут низко-низко, даже вода под крылом рябью дрожит.

3

BLOT и Голодай-остров. За что он так прозвзн? Зз то, видно, что голо на нем: песок да лоза иво-вая. Совсем рано. Еще не обутрело. Красноватое солнце чуть поднялось над Зздвиньем, позолотило вешала с сетями, вершины кустов, трубу на избушке. Сама она, еще темная, с голубым окошечком, будто одноглазая голоза глядит со взгорка. И крыша колпаком, как богатырская шапка; и скамья у земли, как рот оскаленный: свайки белые - скамей-кины ноги - два клыка... Чудно все!

Сонно на рыбацком стану. И в природе Дремотно, даже ворона равнодушно посмотрела на нас и нехотя снялась с окоема берега, бросила у самой воды свой завтрак - светлую рыбешку.

Я уже было - два пальца в рот - свистнуть собрался, пугнуть разбойницу-ворону, но тут из-за угла избы вышел великан. Ростом без малого до из-бушкиной трубы, в плечах просторен, грудь вся завешана кудельной бородой, на голове шляпа-шлем, и открылки-наплечники на спине. Святогор-богзтырь!

Подошел к берегу и оказался дедком Некрасовым. Знал я его давно, но что из того: дедко плел мою сказку дальше, и я глядел на великана во все глаза.

Доброе утро, Влас Левонтьич! - крикнул ты старику.

Спаси, Христос, - отозвался дедко по своему стариковскому обычаю." Проходите-ко.

Он ничего больше не прибавил: ни привета старому знакомиу, ни досады на тот случай, если гости приехали не ко времени. Повернулся, загородил плечами весь берег от меня и ушагал за избушку. Из-за крыши ее - я теперь только заметил - поднимался белесый дым: мне почуялась терпкая горечь костра.

Неприветный прием умерил мою радость. Ты тоже посмотрел вслед дедку с кривой улыбкой, как дома, когда сердился на мать.

Мы подтащили карбас в берег, чтобы не смыло моряной: начался прилив, - и выкинули на песок якорь-кошку. Ты заворчал что-то, пошел за избушку, а я бросился к ее окошечку. Не терпелось узнать, что там. Прильнул к стеклу носом, вгляделся: впритык к подоконнику стол прижался торцом столешницы, сколоченной из трех щелястых и грязных Досок. Посреди стола бутылка с водкой, рядом рыбные объедки, стаканы. А за тем столом, как стукнулся, видно, головой, так и спит нзпробуднэ Данила, сын дедка Некрасова, бригадир колхозной рыболовецкой бригады.

Я уже слышал от матери, что Данила нынче "зашибает не ко врэмени". Мне стало боязно. Поскорее отошел от окошечка: не дай бог проснется!

Побежал на берег и забыл обо всем: на всю жизнь в глазах и эта избушка, серая, приплюснутая, срубленная из кое-как отесанных бревен; и эта тюленья шкура, растянутая мездрой вверх на стене для просушки; и подволока над входом, где свалены в одну кучу весла, багры, шесты, а поверх еще старые сети. Рядом с избой другой стол: ноги - четыре свайки, на ни* щит из досок. На столе миски, ложки, кружки - все чистое: видно, дедко готовился к завтраку в ожидании рыбачоэ.

Ты помнишь этот утренний мир на рыбацкой тоне? Вот он - полой, о котором рыбаки говорили всегда, как о живом: "Полой нынче даст рыбки!" Или: "Ох, и осерчал сегодня полой у Голодая!"

Экая ширь! Шире Куряны... От берега До середины ровной цепочкой убегают вершинки свай семужьего выбоя. Я уже все знал об этой лозушке: на сваях навешаны сети. Они стеной перегораживают русло. Сети оттянуты до дна "кибзеами" - грузилами из сбожженной глины: нет пути-дороги стремительной серебристой рыбине-семге. Мечется она, ищет ход, надо скорее попасть в верховья дзин-ских притоков, выметать икру. Идет семга вдоль стены, пока не скользнет в широкую горловину рюжи.

Тебе ли не знать всю рыбацкую обиходность! Но что из того, отец" Много унес я с собой от первого утра на Голодзй-острове, многое с ним связало меня на всю жизнь.

4

Зачаровал рыбацкий стан, опьянила река, гляжу - не нагляжусь. Вон там, за выбоем, стремнина. Над ней парится розоватый туманец. Солнце пронизывает его, и вырисовывается узенькая лента песка. Она, будто снегом, забита молчаливыми с утра чайками. Мне чудится: это льдина плывет в вешнее подополье.

Смотрю"и такая сила во мне! Хочется сейчас же испытать ее. Забраться, например, в карбас да сходить на нем до самого выбоя рыбу-семгу посмотреть. Поеду! Хотя и страшно, но решился наконец. Вдруг твой голос остановил меня:

Брось, борода, ерунду пороть... И пикнуть нз посмеешь! Везде достану. Слышь, лучше н-з дразни!

Такого злого голоса, отец, я не слыхал еще. Бывало, при мне лез ты и к матери с кулаками да с руганью, а все не то. Сразу потускнело вокруг, будто тучкой Голодай покрылся. Только мельтешила вдали сутолока волн на перекате у нижнего конца острова, на выходе в Двину. Я подбзжал к избушке да так и присох к углу, к вам не посмел подойти. Дедкин голос был тоже суров:

Не грози, Онисим... Я уже прожил свое. Не пугай!

Про-ж-и-л! Ну и подыхай, черт с тобой! Но и Данилке не поздоровится. Пошевели мозгами-то, борода, если не совсем из ума выжил.

Данилке - эго значит Даниле Власычу. Но почему, за что? Рыбак Данила, не в пример другим, был добрым дяденькой для нас, ребятишек, позволял нам удить рыбу с карбасов. Они всегда болтались на воде, в заводи под берегем Куряны.

Данилу не трожь! - Голос дедка Некрасова задрожал.

Что, пробрало старого дьявола? "Не трожь!.."

В

Вот вы где у меня, голубчики! Еще как трону, если захочу.

Бедный дедушка! |

Не косись, не косись! - продолжал твой голос." Ишь, окозлился. Давай лучше по-хорошему. Иди, делай, что велю. Скоро подъедут пьянчуги твои.

Кто ж их сотворил такими"

Помалкивай. До чего умны все стали, сукины сыны!

Весь разговор был непонятен и страшен. И дедку жалко и радость прошла. Я заплакал.

Какого TaiM черта?

Я замолчал было, но не удержался, всхлипнул снова.

Лешка! Ты чего там, дурак?

Домой хочу-у-у...

Замолчь! Успеешь.

Наконец ты вышел ко мне, не больно так сгреб ладонью за голову, но строго спросил:

Напугал кто, что ли" - И встревожился: - Ты где сейчас был?

К перекату бегал... Вон туда! Впервые, отец, я соврал тебе.

5

Прошлое... Оно тянется за мной, как побитый бурею карбас. Ведет его рыбак на буксире к дому, к своему берегу. И всего: рубануть бы по канату топором, пусть посудинку несет по течению, пусть закопает ее в песок на далекой рёлке двинская волна. Но стоит рыбак на корме катера, смотрит на карбас, грустная улыбка тронула Губы: по-обита обноска, в борту дыра - кулак проходит, разбиты уключины, а нет сил бросить. Много прожито вместе, много поработано-порыбачено. Пусть уж валяется на берегу, на излучине против окон изб, напоминает о путине!

Я солгал первый раз и со страхом смотрел на тебя: по спине мурашки бегали, в животе захолонуло. Но ложь сошла как нельзя лучше.

А Шарик-то где" - ты подозрительно оглянулся.

Там он остался, у переката...

Я только тут вспомнил о собаке. Утром она забралась в наш карбас и, конечно, рыскает сейчас по острову, у нее свои, собачьи заботы. Но стоит только свистнуть, обязательно прибежит: из всей нашей семьи над Шариком я - хозяин. И всегда (ты хорошо должен помнить это), всегда я оберегал Шарика от твоего сапога. За что ты не любил собаку? Разве плохо, что мать подарила мне ее в день рождения?

Шарик! - позвал ты.

Никуда не делся твой Шарик, - сказал подошедший дедко Некрасов." Чего кричать? Я ему кости кинул, пусть пожрет. Да и мальчонку-то покормил бы. Он-то и ревет, что есть хочет." Тут дедко взглянул мне в лицо и словно осветил все вокруг своей улыбкой:"На голодно брюхо, поди-ко, поехали на выбой-то?

Ты недовольно покосился на старика. А мне сказал:

Ну, хватит сопли распускать. Уха готова. Поедим да и обратно. Вон уже где солнышко-то!

Мы ели уху из семужьей головы на ершовом отва-

ре, такую вкусную, какой я еще никогда не едал, хотя семга часто бывала и дома у нас на столе. А дедко Некрасов ушел под гору к нашему карбасу. Вернулся он скоро с мешком в руках. Когда мы ехали на Голодай-остров, этот самый мешок лежал в карбасе, в корме, у меня под ногами. Были в нем, как видно, бутылки - они сейчас хорошо вырисовывались под натянутой от тяжести мешковиной.

Папа, мешок-то наш вроде... А дедко тащит его себе в избушку!

Ты как-то нехотя рассмеялся.

Помалкивай... Был наш, о теперь шабаш.

И вот мы снона в карбасе несемся по течению. В корме у меня под ногами другой мешок. Мокрое, угловатое набито в нем по завязку, темно-красные подтеки испятнали его. В таком же точно мешке ты приносил иногда семгу домой. И мне стало радостно: как много вкусной рыбы мать насолит в большом глиняном горшке! И мать и сестра моя Тоня тоже всегда радовались, когда горшок, полный семги, стоял в углу кладовки.

Приехали в Куряниху. Ты вынул из мешка и бросил мне в плетеный берестяной кузовок только два ярко-красных на разрезе звенатолько два! - и велел нести домой. А сам ударил в весла, и пошел, пошел карбасок от берега, забелело, завилось за его кормой, будто Тонина коса распустилась по воде.

Куда же ты повез семгу? Ведь в мешке-то ее было немало...

Глава вторая

1

йй ак давно это было!

1? А сегодня я был у Тони. У нее в семье такая f ^ история. Димка, пятиклассник, принес двойку по арифметике. Тоня обвинила в этом мужа.

Погоди, он тебе еше кол притащит!

Вот тебе раз! Да я-то при чем?!

При чем... С кого ж ему пример брать? Вот полюбуйся, за что он двойку получил.

В классной тетради под косыми столбиками примеров было аккуратно выписано:

На стене висит ковер. Посреди его узор. По камме ковра висят Бархатные кисточки. Вот какой ковер v нас В комнате веселой!

Это наш Димка написал?!

Он. Чему возрадовался, дурной ты человек?

И задумались они - магь и отец - над тетрадью. Глядели на ковер над диваном, тревожились за Димку.

Я уж поговорила с ним, ты не очень до него добирайся." Тоня опустила ресницы, и все же я успел заметить, как в ее глазах вместе с тревогой играет лукавинка: она знает, уверена, что ее муж"плохой наставник. "Самого иногда выдрать не мешало бы", - это я слышал не раз.

Погляди-ка еще, как он умывальник разделал.

На умывальнике, на его желтой эмалевой краске, тупым карандашом жирно выписано загадочное: "Морда-личико" и еще: "А моряк не плачет никогда!" Под такими энергичными фразами нацарапаны слова, очень мне близкие теперь." мне довелось их читать не в Димкином возрасте:

ЖИВУ ЛИ Я. Умру ли я. Я мошка все ж Счастливая.

Парень, видимо, "Овода" уже осилил, а Тоня с мужем и не заметили.

Ты никогда ничего не замечаешь! - сердится Тоня." Вчера он раздразнил Аленку, уроков не дал сделать. А сегодня утром... И сказать-то тебе боюсь.

И верно, только этого еще недоставало! Тоня застала Димку за раскуриванием забытой отцом папиросы. А когда стала выговаривать ему, Димка нагрубил. Какие уж тут смешки!

Ой, отец, не проворонить бы нам парня! - покачала Тоня головой." Ведь ему двенадцать скоро.

2

Вьряд ли ты помнишь, отец, что случилось, когда щш твоему Лешке стукнуло двенадцать. Ты всегда *w бывал очень занят, почти не замечал меня, разве в том случае, когда надо было дать подзатыльник. Раз я даже поинтересовался:

Мама, почему папа ломит, как вол (это твои любимые слова, отец), а председатель колхоза гозо-рит: "Бездельник Онисим Королев!" Как же так?

Мать перестала мыть посуду, медленно вытерла о фартук руки и только тогда взяла меня за подбородок. Долго и грустно смотрела мне в глаза. Наконец сказала:

От самого председателя слышал? Вишь ты... Нехорошо так, Леша, об отце спрашивать. Мало ли что люди брякнут... Свой ум пора иметь.

Вот тут и гадай!

Впрочем, гадать времени нет. Кроме школы да уроков на дом, на моей совести еще "помощь родителям". Эту помощь, сказать тебе по правде, я не очень любил, особенно когда в одиночку. Но все менялось, если со мной бралась помогать родителям Тоня, или Тонька, как обычно ты называл ее.

Тоня все умела делать весело, все бегом да впри-пляску. Ей уже семнадцать. Школу она бросила после седьмого класса. Четырнадцати лет пошла на маслозавод работницей. Очень уж не терпелось быть взрослой. Она росла сильной и красивой (что она красивая, об этом я слышал от многих): белокурые волосы в толстой косище, а глаза черные-черные.

Мне всегда хорошо и покойно около сестры. Даже ночью, бывало, увидишь страшный сон, нырнешь к ней под одеяло, а она уже знает, что со мной. Прижмет к себе - теплая, мягкая, - бурккет спросонок:

Страшное опять увидел? Ну вот... Не читай на ночь глупых книжек.

А мне уже не страшно, я уже сплю. Все меня звали Лешкой, одна Тоня вкусно и кругло так выговаривала: "Олеша".

Олеша, ты за водой ходил" - спросит, едва только успеет ноги в избу занести после работы." Не ходил? Так пошли вместе, чего в ночь-то тянуть...

Я еще фуфайку не найду, а Тоня уже санки и ушат наладила и с улицы обратно в кухню приплясывает:

Эх. Олеша. нам ли быть в печали...

Ну, что ты копошишься, как кура перед сном' Пока одеваешься, может, я успею к Струевым нена-долышко сбегать?

У соседей Струевых Тоня бывает почти каждый день. Смешное ее словечко я слышал часто- Тоня любила убегать к Струевым "ненадолышко", ч^о означало - ненадолго, а пропадала там часами.

Нет нет. Оделся уже! - кричал я в восторге: рад был, что сестра пойдет со мной на реку.

И вот летит она к реке, водовозные санки за нею только полозом поскрипывают, а на санках я - животом на ушате, ноги в небо задраны... Хохотно!

Прибежим на Куряну, месяц в проруби купается, я все ковшиком норовлю его зачерпнуть. Тоня пляшет вокруг проруби, подпевает:

ЧУДНЫЙ месяц плывет над рекою. Все в объятьях ночной тишины. .

Хорошо, отец, певала Тоня с матерью, когда тебя дома не было. У матери тоже голос-то - ого! Ты и не слыхал, наверно. Потому как чуть скрипнет крыльцо под твоей ногой, сразу - молчок. Тут уж и Тоня не приплясывала, опасалась тебя, хотя ты никогда не тронул ее и пальцем.

А мне легко и грустно станет, как, бывало, запоют они. Сколько песен знала мать! Многие мне и сейчас памятны.

Особенно запомнилась песня про вечерний звон. Сначала я только слушал ее, а потом стал подпеват->. Мать и Тоня поправляли меня, чтобы перестал "вздорить", и наконец мы пели все трое.

"Вечерний звон, вечерний звон", - заводила Тоня чистым тонким голосом.

"Как много дум наводит он", - вступались мы с матерью.

И когда Тоня начинала новые строки:

И так я с ним. навек простясь. Там слушал звон в последний раз! "

мы бомкали на два голоса - я первым, мать вторым" в такт песне: "Бом! Бом! Бом! Бом!"

Эта песня волновала нас сильно. Мы пели, наверное, хорошо: Струиха выйдет в палисадник под окно своей избы, сядет на скамеечку, закроет глаза и слушает "Вечерний звон" до конца. И как-то похвал'ила:

В клубном хоре вам надо участвовать. Поете - сердце не на месте.

Но в клубном хоре пела только Тоня. Мать же отмахивалась, красная от похвалы:

Коровы песни мои любят, и ладно. Мне было любопытно:

Мама, почему папа не поет никогда" Мать спокойно объяснила

Не до песен ему, дела много. Нас ведь семья: всех одеть, обуть, накормить... Для песни слобода сердцу нужна, душе спокой. А у него ни того, ни другого нету Не до песен ему, Леша.

Она говорила про тебя так, точно ни сама, ни Тоня не работали, только ты один заботился о нас. Мне казалось, что она старалась передо мной, твоим сыном, выставить тебя в самом лучшем свете. Непонятны были только слова о "слободе сердца" и "спокое души". Почему их нет у тебя?

И еще один раз сказала:

Песня, Леша, только незлобливому дается. А ты? Разве ты "злобливый"?

В

Но тебе и верно было не до песен. Все ходил хмурый: не спроси и не скажи ничего.

Мать напомнит о чем-нибудь, а ты уже в ругань. Сказала как-то:

Бригадир спрашивал тебч.

Какого... ему надо?! У меня все кости болят, а им наплевать! Повоевали бы с мое, узнали б, почем сотня гребешков!

Я слышал уже не раз, как ты воевал, как тебя изранили. "Нет на мне живого места", - говорил ты. Знал, что врачам наплевать на твое здоровье: "Дали третью группу, безмозглый народ!" Знал я также, чтс они - это бригадиры и председатель колхоза.

Помню, долго не решался спросить я тебя, почем все же сотня гребешков там, где тебе довелось воевать, и зачем они продавались на воине Потом спросил учительницу: оказалось, не над чем было и голову ломать.

Думаю, не так уж плохо шла моя ребячья жизнь. Может быть, так и прошло бы /Детство, не случись со мной одной истории.

3

Ты помнишь, отец, мою учительницу русского языка в пятом классе? Полиной Платоновной ее звали. Стройная такая да высокая (а может, только нам казалась высокой"), такие у нее пышные волосы были, все в крупных кольцах, будто в медную стружку убрана голова.

Сколько ей было лет? Двадцать пять, тридцать. Красива ли она была? Трудно сказать, как представлялись нам ее возраст и красота. Но мы любили ее. Бывало, только глазом поведет: "Ребята, кто хочет помочь мне" - весь класс сорвется с парт.

Учились у нее хорошо. И чем она брала? Тем ли, что говорила убедительно: расскажет, расспросит да так подойдет, такое сделает, будто подарит что. Или очень просто держала себя с нами" Как мать. Рассказывает урок, сама ходит меж партами, да вдруг и погладит по волосам, заглянет в глаза - так и захочется прижаться к ее руке.

Но и строга бывала. Не знали мы горше наказания, чем получить выговор от Полины Платоновны. В избу ученика за помощью к родителям она не хаживала, а вот зайти порадоваться вместе с ними его успехам - это умела.

Со мной в тот год творилось совсем неладное. Если учительница проходила мимо моей парты, у меня даже голова кружилась. Если долго смотрела на меня, уж казалось и бог знает что. Недаром, видно, я не представляю теперь - не запомнилось мне, - какого цвета у нее глаза. Они сияли, ослепляли меня. И если нечаянно или так просто, как и со всеми ребятами, она касалась своими тонкими холодными пальцами моих щек или волос, сердце у меня совсем останавливалось, грудь делалась пустой, и сам я становился легким-легким... Кажется, дунь на меня" оторвусь от парты.

Раздражительный стал, готов всегда обижаться, даже и без повода. Если Галинка Некрасова - она сидела рядом - первая начнет отвечать урок, меня зло возьмет. Начну ей подсказывать. А увижу, что Полина Платоновна хмурится, я еще громче стану шептать. Сам себе противен, а остановиться не могу.

Зовет, скажем, Полина Платоновна дружка моего,

Витьку Паромова, подать ей книги. Я тут как тут: рву у него из рук, суюсь им под ноги, мешаю...

Дома вместо уроков стихи стал сочинять. Общую тетрадь от корки до корки напичкал: "Тоска, тоска мне сердце жмет" или: "Когда ж окончатся страданья"" все в этаком роде, с жестокими переживаниями.

Королев, скажи, что было задано на дом? А у меня теперь один ответ: стою да молчу. Пыталась Полина Платоновна не раз разобраться,

на чем я свихнулся, - молчу

Как-то в середине урока говорит:

Королев, если тебе интересней на улице, пойди погляди.

Очухался: в самом деле, смотрю не в тетрадь, а в окно, на березу. Березка одна такой жалконькой мне показалась, припала веткой к стеклу против моей парты, точно погреться просится. На улице же октябрь, холодно и сыро.

Отчаянность меня взяла Дальше все как во сне делал. Только Полина Платоновна опустила в книгу глаза, я - раз-раз - задвижку на раме поднял и прошусь деревянным голосом:

Разрешите выйти! Она даже покраснела:

Выйди, Королев.

(Ах, вы так! Всегда звали Апешей, а сегодня третий раз - Королев). "Не надо, не надо, не делай этого", - кипит у меня в голове. "Нет, сделаю, назло ей сделаю, назло ей сделаю!" - колотится в сердце.

И сделал: распахнул окно, вскочил на подоконник. Класс ахнул, у меня сердце остановилось: как же, перед всем классом! Я качнулся и... прыгнул на березку. Руки ободрал, штаны порвал, но спустился на землю и ушел домой. Весь класс смотрел на меня из окон, Полина Платоновна кричала: "Вернись!"

Э-э, все равно!" - думаю.

Не вернулся.

4

ного было у Полины Платоновны попыток найти лазейку к моей душе после той выходки. Я или отмалчивался, или дерзил.

Ты, отец, ничего не замечал. Мать, вечно занятая в коровнике, может, и видела что, да руки до меня не доходили. Тоня не раз принималась за расспросы, но тоже без толку: я сам не знал, чего ХОЧУ.

Прошла неделя. В субботу вечером наша семья, как всегда, сидела в кухне за чаем. Мать торопливо причмокивала, обжигалась - надо было на дойку. Ты ворчал: "Всегда, дескать, бегут, пожрать им недосуг". Я - глаза в блюдце - тянул потихоньку горячее. Сестры еще не было с работы. Все шло обычным порядком.

В дверь постучали. В тревожном предчувствии я поднял глаза: так и есть, вошла Полина Платоновна. Поздоровалась, села на лавку. На меня ни разу не взглянула.

Чашечку, - засуетилась мать.

Не беспокойтесь, спасибо. Я пила уже

Ты, разомлевший, красный, сидел и вопросительно на меня поглядывал. Меня подмывало удрать, но об этом нечего было и думать. Полина Платоновна спокойно ждала, с любопытством оглядывала кухню, пол некрашеный, покрытый ковриками из разноцветных лоскутков (Тоня была мастерица), промытый с помощью голика до желтизны (мать любила некра-

В

шеные полы, на мытье их не жалела сил). На стене между окон висела потемневшая от времени, испятнанная мухами картина "Стенька Разин". Я выдрал ее из журнала и рамку сам смастерил. С полатей, из-под ситцевой занавески, свисали рыболовные сетки. В углу напротив, под самым потолком, стояли иконы. Зачем они вам нужны? Ни ты, ни мать, насколько я понимал, в бога не верили. Мне же очень нравился старичок отшельник, похожий на Льва Толстого. Он стоял в окружении фольгового сияния, бурый медведь с непомерно большой головой лежал у его ног. Лес, и речка, и особенно красные грибы под елочкой... Очень красиво! Я был убежден, что это и не святой вовсе, а вроде Дурова, которого я видел однажды в городском цирке.

Все рассмотрела Полина Платоновна. Я не сводил с нее глаз из-за самовара. Наконец вздохнула, кивнула на сетки

Рыболовством занимаетесь, Снисим Николаич?

Надо как ни то жить! Семья...

Мне надо бы поговорить с вами (мать, собираясь на работу, надела пальтуху и уже взялась за скобу) и с вами, Анна Степаноо-на. Я не задержу.

Вы ушли в комнату. Так Полина Платоновна не хочет говорить при мне! Хорошо. Вы беседуйте себе на здоровье, а мне недосуг...

Но едва я взялся за шапку, намереваясь дать тягу, как раздался твой голос:

Лешка, не вздумай удрать! Я сжался на лавке у порога и

бездумно просидел до конца вашего разговора, все пытался унять дрожь в коленях. Говорили вы довольно громко, но непонятно. О чем" - вот что мучило меня.

Время длилось бесконечно. Тихо журчал голос учительницы, потом ты крикнул: "Вот стервец!"

Резко откинулась дверь... Таким я тебя еще не видел. Особенно страшными были глаза. Не спуская их с моего лица, ты пятился к стойке-подпорке полатей, шарил позади себя рукой: на стойке, на гвозде, всегда висели рыбацкие снасти. Наконец в руку тебе попал обрывок крученки - веревки, пропитанной рыбьей слизью, твердой, как телеграфный провод.

Папа, не надо... Папа, не буду... не буду больше!

Но крученка у:че свистела, жгла протянутые к тебе мои руки, плечи, шею, голову... Мать кричала что-то, неистово бросалась к тебе. Но ты, сильный и пьяный, - я только теперь увидел это - молча откидывал ее левой рукой, а правой бил, бил, бил...

Стыдно! Что вы делаете?! На твоей руке повисла Полина

Платоновна. Ты ошалело посмотрел на нее. Щеки у тебя дрожали, дыхание прерывалось.

Культурный человек!

Мне показалось, что ты ударишь и Полину Плато-новну, так качнулся к ней после этих сло^ Но ты пробормотал только:

Культурой нечего попрекать! Мой сын...

Я не знал тогда, отец, что раньше ты учился в педагогическом училище, что война сорвала твои планы: в школу, в учителя ты не попал.

Очнулся я в горнице на кровати. Тоня сидела рядом со мной, держала мои руки, зачем-то дула мне на пальцы и прижимала их к своим губам. Врачиха из нашей Курянинской больницы надевала халат и улыбалась мне. Мать стояла у моих ног. Она казалась еще ниже ростом, еще беззащитнее выглядела вся ее фигурка в пальтухе и теплом вязаном платке - ее обычном наряде в будни.

Ни Полины Платоновны, ни тебя в горнице уже не было.

Я в вечном долгу перед ней, перед моей сестрой, другом и всегдашней заступницей.

Глава третья

1

Мне не пришлось учиться в ту зиму - много пропустил уроков. Полина Платоновна пыталась продолжать мою учебу на дому, но ты помнишь, отец, что из этого вышло.

Однажды после обеда я сидел у окна и глядел на Куряну. Сильным ветром с нее сдуло снег против нашей избы. Матовостеклянный лед застыл передо мной. Уже не отражалось бледное небо, только низкое солнце играло в снежных ропаках на курянин-ском перекате. Ропаки холодно блестели, искрились, будто там продолжалась осенняя сутолока волн.

Глядел в окно, мне было грустно. Повзрослел после порки, что ли: стал задумываться о том, что раньше и в голову не приходило.

Что к Галинке-то не идешь" - тревожилась мать." Шел бы, игры затеяли... Чего ж скуку-то разводить?

Бывало, мы с Галинкой друг без дружки никуда. Но все чаще я избегал друзей, все больше уединялся или держался около Тони. Особенно мне нравились ее песни, а еще любил слушать, как она читала вслух. Тоня читала много, везде и в любую минуту. Только что приплясывает, бывало, около стола, отглаживает себе кофточку, напевает. Глядь! Уже застыла над книгой, и утюг холодеет на самозарной конфорке. А читать вслух для меня и матери считалось у нее за большое удовольствие.

Матери обычно некогда было "рассиживать" над книгой, без дела. Но вот в руках у нее починка белья или прялка, и уже слышно:

Тоня, читни-ко мне про этого... про Раскольни-кова-то. Как он ужо: выкрутится, нет ли" Скажи на милость, зарезал-таки старуху, дурак бестолковой!

Мать умела говорить о книжных героях, как о своих знакомых, интересно и с такими подробностями, каких не было иной раз в книжках.

Погоди-ко, - перебивала она Тоню." Дальше, наверно, вот что будет...

И расскажет о том, как было "в самом деле", например, с Чапаевым.

Это только в книжке: утонул! Не мог он утонуть на самом-то деле, не такой он, Чапаев, чтоб так, за здорово живешь, голову подставлять. Перво-наперво" герой, а второе - семья, ребята малы... Это писатель расписал для интересу, чтобы было завлекательней.

В тот памятный день я сидел у окошка, ждал Тоню особенно нетерпеливо: она хотела прийти пораньше, дочитать нам перед уходом матери на вечернюю дойку повесть Чехова "Степь".

Над Куряной, на оголенном угоре, стыла одинокая елка. Еще на моей ребячьей памяти было: около нее кудрявились в пышной хвое три молоденькие елочки, а две высохшие от старости соседки стояли чуть поодаль, коченели голыми сучьями, будто раздетые донага на морозе.

Недавно ты срубил их на дрова да заодно свалил и молодняк.

И вот стоит теперь ель одна-одинехонька. Сиверко бьет ее с налету, мороз леденит, а кругом никого. Мне больно за нее так. как будто не она, а я стою там под холодным небом. Стою, думаю за нее: "Страшно и зябко мне, люди! Долга зима и люта. Лучше уж срубил бы ты, Онисим Николаич, меня, вместе с сестрами и с детками, лучше бы сгореть мне в печке, чем одной стоять тут до весны".

Знакомый голос раздался на кухне, прервал мои мысли. И в тот же миг неудержимо задрожали у меня веки, болью пронизало голову, заломило в суставах. Припадок возвращался.

Не хотелось, чтобы Алеша отстал. Такой способный мальчик, надо продолжать учебу, - говорила Полина Платоновна уже в дверях горницы.

Ты входил за нею. Мне показалось в ту минуту, будто свет из глаз учительницы ударил в меня, и потому судороги еще больнее свели подколенки и пальцы рук, еще сильнее заломило над бровями. Я вскочил, хотел бежать и упал. Ты бросился было ко мне, но на полпути остановился, словно побоялся подойти. Слышно, уже в кухне раздалось:

Мать! Тонька! Где вы там? Подите скорее-то! С Лешкой чего-то опять!

Это был последний припадок, больше он никогда не повторялся. Но и Полину Платоновну мне тоже больше никогда не довелось увидеть.

Где она теперь, моя первая детская любовь (иначе я не могу и назвать то чувство)?

Тогда же, зимой, Полина Платоновна уехала из Ку-рянихи. Говорили, будто к мужу не то в Казахстан, не то в Туркмению - не помню уже. После тебе пришло письмо. В нем она спрашивала о моем здоровье. Я долго хранил страничку из тетради со знакомым почерком и до сих пор жалею, что она затерялась, я нигде не найду ее.

Аолго и непонятной болезнью болел я после этого случая. Иногда беспричинно и неожиданно судороги сводили мне руки и ноги. Из Курянинской больницы меня перевели в областную. Но и там легче не стало. Снова привезли домой.

Кто-то надоумил мать показать меня древней старухе. Издавна ходил" с ней слава знахарки. Агафья Наумовна пришла. И что же? Вечная память, пусть земля будет пухом старушке: она спасла меня. Три раза она приходила ко мне, растирала руки и ноги, ласково бормотала надо мной что-то непонятное, врасплох прыскала в лицо студенкой - водой из проруби. Если я плакал, пугаясь, Агафья Наумовна вся радостно светилась, говорила матери: "В бане веник" господин, в печи - кочерга, над Лексеевой хворобой - баба-яга. Веселись, Степановна, отходит у парня ислуг-от!"

Испуг оУошел. Читал я потом ученую статью, понял: народная медицина иной раз делает чудеса. Полно в тебе было чудес, маленькая колдунья, Агафья Наумовна!

Как бы то ни было, но к декабрю я уже не дергался, а под Новый год с моими друзьями - Витькой Паромовым и Галинкои Некрасовой - мы вовсю катались на лыжах. В воскресные дни на горы с нами частенько бегала и Тоня. Вот уж когда был праздник! Она любила лыжи. А как прыгала с трамплина! Мы обожали ее. Я гордился сестрой так, будто не она, а я сам летал птицей с высоченных гор (помнишь: за Ягодным оврагом, над Куряной"); не она, а я имел и этот красный лыжный костюм и эту толстую косищу из золотистых волос. Тоня ее не уместит, бывало, под шапочку, сколько ни укладывает.

Хорошо, что ты, отец, не глядел на мое малолетство, позволял мне в ту зиму охотиться. Ружье, лес. Одиночество... Это мне и было нужно. С друзьями не игралось. Хотя Галинка по-прежнему после школы прибегала ко мне, а Витька Паромов" даже пытался учить со мной уроки, толку они не добились: я ничего так не хотел, как бродить в лесу одному.

С утра становился на лыжи и спасался от моих друзей, и от жалостливых материных глаз, и от тебя. Часами скитался по заиндевелым березовым опушкам, пугал голодных косачей. Беспечные в морозные утра, они жадно пожирали березовую сережку - только бей!

Но и косачей я почти не стрелял. Я мечтал. Мне шел тринадцатый год, а я мечтал о ней, о моей учительнице. Куда только меня не уносило!

Далеко-далеко Полина Платоновна горюет обо мне. Наконец разводится с мужем. Так ему и надо, старому дураку, не суйся со свиным рылом в калашный ряд! (Что за калашный ряд такой, я не знал. Но приговорку такую слыхал от матери.)

Вот учительница приезжает в Куряниху, все удивляются, завидуют Горюет Галинка Некрасова, сердится Витька Паромов: я уеду с Полиной Платонов-ной, а им-то нельзя! Вот мы и уехали. Гуляем с ней в горах, там, где Лермонтов жил в ссылке (как она рассказывала нам об этом!). В папахе и при кинжале я скачу на коне по краю пропасти. "Какой смелый!" - говорит Полина Платоновна. Но именно в этот миг мне вспоминалась порка. Стыд опалял и жег меня. Тут же придумывались десятки способов мести: то я становился богатырем, как дедко Некрасов, и порол тебя сам крученкой перед мамой, то загонял тебя в подпол и морил голодом; то - страшно подумать! - встречал тебя в лесу и грозился застрелить. Ты ползал у меня в ногах, а я наслаждался тс0им унижением...

Как-то среди зимы вечером мы встретились с тобой у крыльца: я шел из лесу, ты возвращался с Куряны. Я знал, что за перекатами на ямах стояли у тебя самоловы на стерлядь - ловушки запретные, ты носил их в мешке тайно от людей.

Не хватит ли, Лешка, по лесу-то гонять" Мужик мужиком стал, а отцу хошь на стороне помощника бери... Когда и подзаработать, как не на подледной, - впервые после болезни заговорил ты со мной о работе.

Не пойду' - непримиримо отрубил я, будто порка давала мне право на какую-то особенную самостоятельность.

И не ходи! На черта ты мне нужен, злыдень такой...

Впервые мы разговаривали по-мужски. Мне показалось даже, будто ты побаиваешься меня. Мы зашли в избу, и ты, слозно стараясь скрыть от матери нашу размолвку, сказал каким-то не сзо-им голосом:

Чего хмуришься-то? Рыба любит веселых людей, Лешка...

Не знаю, заметил ли ты, отец, что я почти перестал звать тебя папой. Но мать-то приметила.

Ты бы, Лешка, уж простил отцу-то, - грубовато попросила она, когда мы остались вдвоем." Больной он, израненный, отец-от...

Она шила и не подняла на меня глаз. А мне подумалось, что ей тошно было произносить такие слова о тебе.

1 сю зиму я "промантулил", по твоему выражению, ЩМ дома. Правда, без дела не сидел: переколол на-мелко и сложил под навес кубометров десять дров, вода для хозяйства по-прежнему была моей заботой, научился даже валенки подшивать. Засиживался на старой дедовской липке далеко за полночь.

Как я был горд и рад, когда мать оценивала мою работу!

Смотри-ко, отец, сын-то: как вылил заплатку-то. Ну и Олексей Онисимыч...

Но ты не умел уже, видно, ни удивляться, ни радоваться.

Зимой частенько собирались в на!,1ей кухне твои друзья. Ты сам не раз называл их так. когда на столе перед вами стояла водка.

То были рыбаки из звена семужников с острова Голодая, где командовал дедко Некрасов. Я хорошо знал их. Один - Иван Корелин, по прозвищу Ванька Рыбный, мужик лет сорока, рыжий, краснорожий и круглый. Жир распирал его. Вместо глаз у него были хитрые прищурки, никогда не поймешь, смеется или сердится. Он так и сыпал прибаутки, но словно для того только, чтобы скрыть свою нелюбовь к людям. Другой рыбак - длинный, сухощавый и рукастый человек с большой головой, тоже еще не старик. Но лысина ("танцплощадка", - называл ты ее) уже обнажала на всей макушке бледную блестящую кожу. Около ушей еще топорщились редкие белесые волоски. Брови же имел сивые и широкие, будто наклеенные над глубоко сидящими, всегда мрачными глазами. Этого звали Дмитрий Лукич Димкин. А меж вами - просто Димка Димкин. Он был страховидный и всегда ругался, но я че боялся его: если шуткой протянет, бывало, ко мне свою ручищу, подходил и жался к его коленям.

Оба рыбака - наши односельчане. А Ванька Рыбный" даже сосед. Судя по разговорам, и он и Димка Димкин, так же как и ты, побывали на фронте. Димкин, например, напившись, любил потрясать кулаками и всегда сиобщать одно и то же:

в

f:>SU

use*.

Душу бы вынуть из холеры крашеной: не дает группу! Не там, вишь ты, ранение... Оно мне не мешает, мол. По-ейному, выходит, нарошно я хрицу то место выставлял.

Ты потеш. пся над ним вместе с Ванькой, я знал почему: "крашеная холера" - наша курянинская врачиха, а ранение у Димкина находилось на ягодице.

Дедко Некрасов за всю зиму только раз заходил к нам по делу. Водки он не пил, хотя видно было ваше стремление напоить его. Ванька Рыбный всегда хотел казаться мужиком себе на уме. Потому и выговаривал витиевато:

Мы, Влас Левонтич, преотлично соображаем. То есть в лучшем виде... Понимаем, ты лицо руководящее над нами. Но посуди сам: в каком ты соотношении к компании" Пей. коли угощаем!

При этом он совсем закрывал свои щелки и, вытягивая губы, намеревался поцеловать старика в усы. Но великан положил свою руку на плечо рыбака и попридавил его к лавке Потом сплюнул себе под сапог, вытер ладонью бороду и ушел, не сказав больше ни слова.

Брезговат, холера, - мрачно посмотрел ему вслед Димка Димкин.

Непропорционально, ведет себя, - подтвердил Ванька Рыбный. Таких слов он нахватался от третьего твоего друга. Третий появлялся у нас не часто, больше вечером, когда на курянинских улицах не встретишь человека, а если встретишь - не поймешь, кого: фонарей у нас нет, улицы темные. Звали его Георгий Павлович, или Егорий Палыч, по слову Димки Димкина. Держался он за старшего - хозяином. Это меня удивляло: очень уж он был среди вас - могутных да кряжистых - ненастоящий какой-то. маленький, с острой мордочкой. Казалось, вся она утянулась в большой, вислый нос. Да и молодой еще - лет тридцати всего, а при его белобрысо-сти и того не дашь.

Егорий Палыч обычно у нас заночевывал. Тогда ты с матерью укладывался в горнице на полу, гость же завладевал периной на вашей кровати. Всегда бережливая мать стелила Остроносому - так про себя я прозвал его - не будничные, в заплатках, а праздничные, с синей каймой, хрусткие простыни.

4

анька Рыбный и Димка Димкин - односельчане ЩШ и меня мало интересовали. Другое дело - Ост-роносый. При его появлении я моментально взбирался на печку, на свое любимое место"за трубу. Отсюда все видно и слышно.

Остроносый - человек городской и одет по-городскому: белый свитер с черной полосой поперек впалой груди. Эта полоска делала его еще более поджарым, придавала сходство с горностаем. Пил он здорово, почти не закусывал. После пятой-шестой стопки любил поговорить наставительно. Было заметно, что его речи вам не очень по душе. Но вы терпели, не возражали и даже иногда поддакивали.

У меня, брат, так, - тонким голосом выпезал Остроносый. - Уж я люблю, чтобы все было пропорционально! А как же? Вы трудитесь, платить кто-то должен? Всякий труд оплачивается соотносительно, по закону: вы мне, я вам!

Остроносый всегда привозил деньги и делил меж вами.

Однажды он пришел около полуночи, когда все вы уже были "на взводе". Разделся, бросил на лавку зеленую куртку на белом меху, какую носят полярники (я видел на картинках в "Огоньке"), рукавицы же швырнул на печь. Они упали к моим ногам, на горячие кирпичи. "Ссохнутся, - подумал я, - вишь, как размокли!" - и положил рукавицы на боровок.

Остроносый за стол не сел, пробежал из угла в угол по кухне, остановился против тебя и злорадно спросил

Воздаете Бахусу?

Чего? Ты, Егорий Палыч, об чем ето... Ты давай садись-ко, чекалдыкни, - заговорил Димка Димкин веселым языком.

Заткнись! Димкин обиделся.

Чего, чего?

Ничего, проехали... Ваше дело - только водку жрать, - задергал горностаевой мордочкой Егорий Палыч. Но сел наконец к столу. Ты посмотрел на него с тревогой, спросил:

Что случилось?

Э-э." Хватит вам: "Что да почто"? Выдержи-ко

для примера штрафную, - вмешался Ванька Рыбный." Одумаешься, тогда и доложи все. Пей, не чванься! Как говорится: живи да делай назло, недолог наш и век.

Остроносый не стал больше "чваниться", жадно проглотил стаканчик водки, поддел на вилку соленой семги и уставился на нее.

В горловину не лезет сегодня, проклятая!" сморщился, но все же зачавкзл с аппетитом.

Что мозги затуманиваешь" спросил ты, все более тревожно." Деньги привез?

Остроносый окинул кухню быстрыми - как искра мелькнула - глазами, вскочил, прикрыл дверь в горницу (там была Тоня), снова сел:

Деньги' Ишь ты, умный какой! Скажи спасибо, сам я перед вами сижу, а мне не здесь находиться следовало бы!

Как?! - Ты вцепился руками в край столешницы, аж пальцы побелели.

Что?!. Денег не привез, твою так!" гаркнул пьяный Димка Димкин, мерцая глазами, и навалился на стог широкой грудищей, чуть не опрокинул его.

Ето что же значит"? Ванька Рыбный тоже впился щелками в лицо Егория Палыча.

А очень все просто, чего взъелись"?огрызнулся Он." Оно и видно: ваше дело только глотку заливать! Поймал, сдал - и жди манны... Нет, ты попробуй реализуй при теперешней пропорциональности." Он прикрыл желтыми веками быстрые глаза." Засыпались... Влипла наша Полинарья Гавриловна.

Все долго молчали, огорошенные этими словами. Потом ты спросил:

Сидит?

Нет. Она - молодчик! У нее комар носа... Устроила все соответственно. Не знаю, мол, откуда взялись лишки, не знаю - и все. Ну, а где она рыбу берет? Кинулись к нам на ледник. Ревизия!

Лица у всех вытянулись. Ты вскочил, забегал по кухне. Наконец остановился.

Ну-у, добивай! - И выругался крепко. У меня дух захватило: "Вот здорово ругается! Никто из них не сумеет так".

Но Остроносый приосанился за столом, заговорил неторопливо, самодовольно:

Чего "добивай"? У меня, брат, все в ажуре. По-линарья-то мне сразу звонок: "Вороны летят!" Я только-только успел до них Прибрал все лишки. Кончики! Ну, натурально, сунул помощнику своему, один-то бы я че управился: больше центнера ее еще там. Всю на лед, в боковые карманы угаматали

Снова налили по стакану, пили молча. Только Димка Димкин, пьяный и страшный, беспросветно костерил какую-то "холеру", обещал переломать ей все ребра.

Ванька Рыбный бодрился. Изображая перед вами бабу, у которой муж - пьяница, балагурил по-бабьк "А мужик-то мой ноне как с ума сошел: домой-то поперек дровен приедет. В избу зайдет, ногами за-топотит: "Пива да вина, пива да вина!" Да что, говорю, мужик, ведь ты дома. "А если дома, давай воды", - говорит".

Но вы смеялись неохотно Наконец ушел Димкин. И Ванька Рыбный сослался на нездоровье: голова, мол, болит, тоже ушел домой. Вы с Остроносым еще долго бубнили, не поймешь что.

Глава четвертая

1

Пришло лето. Тебе, отец, оно не принесло, наверно, ничего нового: ты по-прежнему браконьерил (так по-за глаза говорил о тебе народ) на двинских полоях, на стол мать всегда подавапа свежую рыбу. Большую часть улова ты продавал, а я помогал тебе в этом. Торговали мы и в Курянихе, но только мелкой рыбешкой. С огромными, как тарелка, лещами, с длинномордыми щуками выезжали в город, ходили по кзартирам. А стерлядь ты увозил в город один. Кому? Я не знал и не спрашизал.

На работу в колхоз тебя уже перестали приглашать. Председателев сын Тимофей (я знал, что То-

В

Разбудила меня твоя твердая рука: ты очень больно сжимал у щиколотки мою босую ногу. Я со страхом огляделся: рядом с тобой, на печной приступке, стоял Остроносый. Он тоже хватал меня рукой.

Лешка, ты с чего тут, шельмец" - Ты потянул меня за ногу прямо по горячим кирпичам. Было больно, кирпичи жгли ляжку, но я молчал, охваченный страхом.

Понимаешь, Онисим, - бормотал Остроносый - схватился я: где перчатки" Вспомнилось предположительно: как пришел, на печку бросил. Ну, думаю, чистый-то хром - да на печку! Сунулся, а тут вот он. Ведь все слышал, мазурик...

Не сепети-ко...

Как то есть "не сепети"?

А так, очень просто. Ты спал, что ли, Лешка?

Спал, - захныкал я.

Какого черта тебя на печку... Давно торчишь тут?

Оставил бы ты его, отец, - раздался материн голос. Видно, уже с дойки пришла." Умаялся парень, ну и присунулся за трубу. Не первый раз, поди. Еще напугай возьми сонного-то! Слезай, Лешка, попей молочка да поди спать. Тоня! Стели-ко ему на полу в горенке!

Я заметил, что после тоге вечера собираться вы стали пореже. А Остроносый, тот и вовсе пропал. Но я еще не раз, отец, вспоминал потом про этот случай, все гадал: какие "лишки" прятал Остроносый к себе в "боковые карманы". Много позже узнал я, что это такое: так назывались боковые отсеки в леднике.

Чувство уважения и страха к тебе проникало меня всего. Я уже догадывался: все, что вы делали с рыбаками и с Остроносым, было почему-то такое, о чем никто не знал и не должен был знать.

Как интересно! Сколько раз погашался я рассказать обо всем этом Галинке и Витьке! И только вос-поминанио о том, как ты тревожно расспрашивал, не подслушал ли я ваших разговоров, сидя тогда за трубой, останавливало меня. Я крепился и молчал, хранил тайну. А это было не так-то легко.

ня именно из-за него бегает к Струевым "ненадо-лышко") сказал как-то Тоне: "На Онисима Николаича отец рукой махнул".

С Тимофеем мы дружны тоже через сестру. Ему уже около двадцати лет. На колхозной доске почёта висит большой портрет, а под ним такая подпись: "Лучший тракторист колхоза Тимофей Струез".

Тимофей знал про мою тетрадку со стихами. Иногда с серьезным видом спрашивал меня: "Ну, что новенького сочинил, Леша"?

Я уже не писал теперь про любовь, а больше про рыбалку и про охоту, про озера, про Двину и свою Куряну. Гордый вниманием Тимофея, я спрашивал: "Про чего хочешь? Про охоту"? Становился, выпятив грудь колесом (в клубе так читал стихи приезжий артист), и начинал декламировать:

Прекрасно кругом: полыхали зарницы! А я любовался. Испуганной птицы Несметные стаи незнамых пород Носились над гладью искрящихся вод.

Складно! Только пышно как-то... Ты бы попроще. Но пиши, старайся, думаю, толк будет.

Похвала приподнимала меня, я не шутя рассказывал потом Галинке Некрасовой и Витьке:

Тимофей сказал мне... Ты, говорит, пиши, старайся, толк, гойорит, из тебя выйдет!

Конечно, выйдет, зато бестолочь останется, - смеялся, важно надувая щеки, Витька Паромов, за что и получал от меня затрещину.

То, что на тебя в колхозе махнули рукой, меня вполне устраивало: рыбалка совсем сводила с ума, а ты теперь часто брал меня с собой, и даже, бывало, мы заночевывали на берегах полоев. Мне хотелось пригласить еще и Галинку с Витькой, но ты строго запретил;

Не только брать - рассказывать им ничего не смей! Выдеру и никогда самого больше не возьму!

А Шарика можно?

Бери своего Шарика, будь он неладен! Шарик хорошо запомнил твои пинки, никогда не

ластился.

Теперь мы с тобой не изматывались на веслах, как в прошлом году, когда выгребали иной раз дальние дороги против упругого двинского течения или с трудом преодолевали толчею крутых волн на перекатах. У нас появился катерок, и мы носились по Двине, как чайки. Радости моей не было предела: собственный катер! Меня не интересовало, откуда взялись деньги на его покупку.

Вскоре я хорошо понял, кого и за что называют браконьером, но это только польстило моему самолюбию, а на тебя я стал смотреть, как на героя.

Раз ранним утром, еще ветерок не морщил сонную воду полоев, мы подъехали к острову Жура-вельцу. Заглушили мотор. Я сел в весла, и мы тихо-тихо двинулись вдоль песчаной косы. Нам было не впервой спускать маленькую кошку-якорек за KOD-му, поддевать ею поводок самолова, перебирать его, осматривать острые жала крючков. У меня всегда занимался дух: один крючок пуст, другой, третий... Неужели ни одной? Но вот поводок натянулся: есть! И пошла потеха.

Ждем стерлядку, а из темной воды под бортом катера тускло блеснет горбатая спина. Лещ! Экая громадина! Звучным шлепком ложится он на дно катера, на телгас. На втором крючке опять лещ. Досадно: нам нужна стерлядь, она заказана тебе кем-то в городе.

Греби, греби помалу! Чего рот раскрыл?

Я гребу. Шарик тычется в спину, повизгивает. Ему тоже интересно, я понимаю. Сиди, Шарик, сиди, не шевелись. Видишь, снова натянулся поводок. Вот она, первая сегодня... Я знаю, отец, как дорога тебе стерлядка, мне очень нравится твоя складная приговорка: "Лещ - дурак, цена - пятак. У стерлядки другие повадки: это добро - всегда серебро".

2

Уже пятую стерлядь опускал ты в плетенный из ивовых прутьев садок. Он приспособлен в воде, под бортом катера. Живая стерлядь ходит в нем. Живую - в кадушке с водой - ты возишь ее и в город. Вдруг из-за высокого уреза берега острова Журавельца неожиданно вылетел еще катер и пошел прямо на нас.

Кровь схлынула у тебя с лица.

Лешка! Выгребай изо всех в реку...

Ты быстро обмотал кошку поводком самолова, швырнул ее в корму. Выхватил из воды садок, сунул в него, прямо на стерлядь, кирпич ("Вот для чего у нас в катере всегда лежат кирпичи!"), крутнул заводную ручку, катер рванулся вперед.

Весла убирай!

Мы полетели к середине Двины. Словно только сейчас проснулся утренний ветер. Волна била через нос, хлестала мне в спину, Шарик растерянно визжал, дрожа, прижимался ко мне. Незнакомый большой катер гнался за нами, кто-то махал с него рукой. Но ты даже не оборачивался, все глядел вперед. Лицо у тебя было злое и решительное, рука тяжело лежала на руле, другая напряженно сжимала горловину садка. В нем изредка взбрыкивал лещ, придавленный кирпичом. Мне стало страшно и отчаянно: "Что, взяли" Попробуй-ко погоняйся за нами!"

Я глядел на тебя во все глаза: здорово ты похож на Стеньку Разина! Вот только бы еще папаху да саблю, то и совсем как на картине у нас в кухне. Стенька не боялся никого, и ты не боишься. Кто это гонится за нами" Что им надо" Может, топить нас будут? За стерлядь, наверное, напустились, раз запретная она.

Далеко остался Журавелец, наш катерок уже бился с волной на середине Двины. А чужой катер все ближе. Вот ты выкинул за борт садок - только блеснуло в нем серебро чешуи. "Утопил весь улов!" Схватил кошку с намотанным на нее самоловом - и тоже за борт.

Мы еще посостязались немного, и ты выключил мотор. Незнакомый катер с разгона чуть не врезался нам в борт. Хорошо, что расторопный моторист успел затормозить и дал задний ход. Держась против волны, катер подошел. Грузный пожилой человек в форменном кителе с блестящими пуговицами (давнишняя моя мечта и зависть) поймал багром наш катерок за обшивку, подтянул. Стали мы борт о борт.

Удрать хотел, браконьер! - грозно крикнул на тебя тот, что в кителе." Нет, шалишь, наигрался... Кишка тонка!

Он легко перескочил к нам и, придерживая багром свой катер, радостно сообщил:

Ба! А я догадывался, что это ты, Королев. Попался все-таки! Ну, показывай добычу.

Ты был уже совсем спокоен. Я подумал, что ничего страшного, наверное, не будет.

Чего вы, как дикари, за лодками гоняетесь" - с насмешкой спросил ты." Гуляют люди по Двине, а вы бросаетесь за ними, как гончие за зайцем.

Перестань, Королев, в прятки играть! Дело-то посерьезнее, чем ты думаешь; еще и парнишку с собой таскаешь. Добру учишь, голова.

Но взять, оказывается, с нас было нечего. В катере никаких следов. Нас на буксире отвели к Жура-вельцу, поставили на прикол. Рыбинспектор долго волочил по дну пятилапую кошку за своим катером, пытаясь нащупать наши самоловы и уличить нас, но все напрасно.

Если не браконьерили, зачем удирали тогда" - подозрительно расспрашивал рыбинспектор, щупая меня умными глазами. Ясно было, что он ничему не верит. - Тебя как зовут, мальчик?

Лешкой.

Алексей, значит. Пионер?

Нет, - соврал я.

Ну, неважно. Школьник. В школе врать тоже не учат. Отвечай-ко: была рыба?

Не было.

Самоловы ставили"

Чего это?!

Ты одобрительно усмехнулся мне:

Он и слова-то такого не слыхивал... Чему учите парня"..

А удирали зачем?

Отвяжитесь от ребенка! Зачем, зачем!.. Лупите прямо в лоб. Перетрусил я, кто знает, какие вы люди.

Рыбинспектор насмешливо покачал головой:

Перетрусил? Ай-я-яй... Бедный Королев: катеров стал бояться!

Оскорблять честных людей и вам не положено. Как бы не ответить!

Стыда у тебя нету, Королев. Но помяни мое слово: доберусь я до тебя. Спохватишься, да поздно будет.

Когда катер рыбоохраны растворился вдали, в текучем мареве солнечной дымки, ты стал поднимать кошку. Она, оказывается, висела под килем на тонкой капроновой нитке. Ты вытащил и бросил кошку в катер. Хвастливо сказал:

Вот как надо дела делать! Все шито-крыто. Ловко! Пока рыбоохрана волочила свою кошку

по пустому месту, наш самолов спокойно висел под килем. Ай да отец!

Где ему, толстопузому идиоту, тягаться с Королевым! - сказал ты

Правильно, так ему и надо. Молодец, папа!"

3

ШМ онечно, встреча с рыбоохраной, обман были МТ тебе не в диковину, а в моих глазах ты еще вырос. Об этом случае я рассказал Галинке и Витьке в тот же вечер.

Здорово! - восхитился Витька. - Сразу видно, что у тебя папанька не жадюга, как этот инспектор. Рыбы в Двине на всех хватит.

Нехорошо обманывать, - сказала Галинка.

И твой отец не без обмана живет, - обиделся я.

А вот и нет, а вот и нет!

А вот и да, а вот и да!

У меня папа не такой. Он хороший, он рыбу государству ловит, колхозу, а не так...

Не такой! Не так..." Зло меня взяло: мой обманщик, а у нее святой! - А на какие вши твой папанька за воротник закладывает (это не мои, твои слова, отец)? А я вот знаю, на какие, знаю, знаю... Вот!

Галинка замигала часто-часто и покраснела так, будто лопнуть собралась. Я спохватился, но поздно: Галинка всхлипнула, разрыдалась и бросилась к дому.

Всему колхозу было известно о частых выпивках Данилы. Мы тоже знали, что на правлении ему уже была взбучка. А теперь я как бы оказывался виноват в пьянстве Галинкиного отца потому, что мой отец возит рыбакам водку

Витька Паромов растерянно моргал. У него не было отца: погиб под Москвой. Мать работала библиотекарем и жила, как она говорила, только для Витьки, потому, мол, и замуж не выходила. Витьке всегда было завидно: у нас есть отцы, а у него нету.

Чего она задается своим отцом" - проворчал наконец Витька, когда Галинка скрылась за углом. - Подумаешь! Отец, отец... Он и не воевал вовсе.

Обо всех отцах Витька судил только с двух сторон: служили они или не служили в армии, воевали или не воевали. Такая им и цена назначалась.

Дура! - добавил и я вслед за Витькой, чтобы поддержать его как мужчину. И понял, что зря: мне не хотелось огорчать Галинку. Совестно стало за "дуру".

Может, догоним" - нерешительно сказал я.

Давай! - охотно отозвался Витька. Мы не могли ссориться надолго...

4

Н^се проходит, прошло и лето. Я провел его не-Шш отступно при тебе: РОВИЛИ рыбу, продавали, бывали изредка у рыбаков на Гхлодае, привозили им водку, а иногда какой-то вонючий спирт, про который ты говорил, морщась:

Зараза...

А зачем пьют" - спрашивал я. - Помрут же! Ты смеялся:

Ни черта не сделается.. У них желудки просмоленные.

Остроносый не показывался, но я знал, чей спирт пьют рыбаки, куда увозишь ты огромные серебристые рыбины. Знал, наверное, и дедко Некрасов, хотя и помалкивал. Лишь один раз сказал, когда тебя не было рядом:

Сволочь сволочью стал Онисим. Опаскудился совсем с водкой да со спекуляцией...

И вдруг увидел меня. Дрогнула у него борода, нахмурились брови. Хотел сказать что-то да только махнул рукой. И я ничего не сказал ни ему, ни тебе. Почему? Не знаю.

По-прежнему мы частенько выезжали с тобой на охоту. Ты купил мне одноствольную "Ижевку". Всю осень я не расставался с ней, всегда возил с собой.

В воскресное Октябрьское утро мы сидели на любимом Журавельце в скрадке, ждали пролета гусей. Холодный рассвет заползал на остров с хмурой, шумящей волнами Двины. Полз медленно, будто по-настоящему никогда и не думал наступать.

Вот-вот должны потянуть гуси с Репного острова.

В

Там он, гусь-то, весь там, прохвост, на ячменном поле. Самое время ему жрать колос, немало его после жатеы-то нападало, - объяснял ты. Глаза у тебя хорошели, мне хотепось прижаться к тебе. Но от тебя пахло кислым табаком и перегаром (вечером ты с рыбаками опять пил водку), от запаха меня тошиипо, хотя он уже не казался настолько противным, как раньше. Он только раздражал меня, щекотал ноздри и вызывал воспоминания о том, как я уже не один раз ловко обманывал тебя, мать и Тоню: допивал остатки водки из ваших стопок. Очень приятно! Голова после водки кружилась, тепло разливалось внутри, все вокруг казались хорошими и добрыми.

Сиверко тянул с понизовья Двины, ударял по скрадку резко, порывисто, холодил нам спины. Ты достал из сумки "маленькую?

Бр-р! Эк его, как октябрит. Гы не того... не озяб?

Чуточку.

Жаль, мал ты еще. Славно бы обогрелся. Она, проклятая, куда как хороша бывает к месту-то.

Пока ты пил прямо из горлышка, я с завистью смотрел и думал о том времени, когда подрасту настолько, что наступит мое законное право вот так греться, как ты сейчас.

Рассвет все же наступил наконец. Сиверко прошелся и по небу, разогнал тучи. Бледная голубень отразилась в приникшей воде. Вдали, у острога Голодая, она блестела расплавленным стеклом.

К ветру опять, - сказал ты." Пошли ветра, не устоять выбоям, девятки все вышибут. А жалко: семужка валом повалит, ветер набивной, самый рыбный...

После маленькой язык у тебя, как видно, развязался.

Га-ra-ra! - раздалось внезапно.

Мы присели в скрадке, будто нас и не бывало. Меня сразу затрясло, гусиный близкий разговор током ударил по нервам. Шарик тоже поднял уши, прижался к моей ноге: он хорошо знал, что такое "га-га".

Но где же они" Я проследил за твоим взлядом и наконец увидел гусей. Цепочкой, стройно, они шли над самыми серебристыми барашками волн, прямо на гусиные профиля. Мы ставили профиля для приманки на песчаной косе, неподалеку от скрадка.

Гуси все ближе. Эти не отвернут в сторону: серые, гуменники. Вот казарка - та обманет. Тянет так, будто вот-вот сядет на мушку. Ан, глядь: вильнула в сторону и ушла из-под выстрела. Но казарка на Двине появляется только веснами, осенью у нее другие пути пролета. А серые летят и осенью и всегда строго за передовым гусем, не вихляются: птица солидная.

У меня затекла шея, неловко подвернулась нога. Но пошевелиться нельзя. Избави бог! Раздастся тревожное "га-га", и вся стая поднимет гвалт, тогда поминай ее как звали.

Вот они уже над каймой берега. "Га-га-га..." Огромные птицы летят тяжело, они уверены: ведь на песке тоже гуси - профиля. Наверное, тут спокойно, можно присесть к компании, отдохнуть, напиться в речной заструге после ночной кормежки ча репнинских полях.

Гуси уже над профилями. И сразу тревожно гагакнул один: почему ничего нет ча серой равнине сырого песка?

Переполох страшный! Гуси заорали все разом, застопорили на одном месте, быстро-быстро машут крыльями, свечкой поднимаются вверх. Они почти над нами - самое время стрелять.

Бах! Ба-бах! - И недалеко от скрадка падает... один. Почему только один? Неужели опять я...

Мазило! - кричишь ты яростно. - Опять в кучу бил?

Да, да. Наверное, я промазал. Никак не могу привыкнуть: гусей-то много, но бить надо не в кучу, а в одного.

С отчаянием гляжу на тонкую цепочку гусей в небе. Впервые при тебе грязно ругаюсь. Но ты вроде не слышишь. Ты сам в эту минуту ругаешься такими словами, что у меня от страха холодеет в животе. От страха не за себя - за Шарика. Он выскочил из скрадка и весело треплет на песке, среди профилей, убитого гуся. А на нас с другой стороны уже тянет новая стайка гуменников. Если бы не Шарик, быть бы нам еще с гусем, а может быть, и с двумя. Определенно Шарик отпугнет гусей.

Шарик, Шарик! - кричу я в страшной тоске, потому что вижу, как трясутся у тебя руки: ты пихаешь в казенник патроны, а сам глядишь на беззаботную собачонку.

Не надо! Ой, не стреляй... Шарик, Шарик!

Я схватил тебя за руку, но ты оттолкнул меня и вскинул ружье...

5

Много лет прошло, отец, с того октябрьского ура, а гибель Шарика и сейчас в глазах. Я не простил и никогда не прощу тебе этого. Правда, после мне ничего не стоило всадить заряд соли доброму соседскому псу, когда он погнался за нашей курицей; повесить кота, уже настолько остаревшего, что он не мог вскочить сам на печку. Все это я проделывал хладнокровно. Но Шарик... Нет, Шарика мне всегда было жалко.

Я спрашиваю себя сейчас: кто виноват в том, что поступал ты так? И не могу найти ответа.

Позже узнал я о твоем прошлом. Ты был хорошим деревенским парнем, рос в работящей колхозной семье, семь лет проучился в той самой школе, где учились потом твои дети - Тоня и я. Хотел стать учителем и два года пребыл в педагогическом училище. Но почему-то неожиданно бросил, пошел в бригадиры к рыбакам. Что ж, разве есть в этом плохое?

Ты любил по-своему нас с Тоней, нашу мать, свою деревню, колхоз, работу...

И - война. Воевал, был ранен, награжден.

Ты был, наверное, таким, как многие люди. Только был...

Помнится, когда я совсем мал был, годов пяти-шести, и вечно мешал матери своими вопросами, почему да отчего, она с досадой говорила мне:

Ну и надоедный ты парень, Лешка! Вырастешь" узнаешь, почему.

Я сейчас хочу, - не отставал я.

Тогда мать глядела на меня озабоченно. Говорила раздумчиво, как бы для себя:

Экий ты скорый растешь... Трудно будет людям с тобой. Уметь ведь надо терпеть-то, а в тебе этого вовсе нету." И заключала: - В отца пошел.

Вот и думаю теперь: неужели я в тебя пошел характером? Если так, то где же та граница, которая разделила нашу жизнь надвое?

Глава пятая

1

DL незапно и тяжело заболела мать. Еще вечером ЩМ она выглядела совсем здоровой. Когда ложи-лись спать, она сидела за починкой белья, устало вздыхала, но рука с иглой птицей порхала над моей рубашкой, я смотрел из постели, засыпая, думал: "Вверх-вниз, вверх-вниз - как жаворонок над гнездом". А утром курянинская врачиха, та самая, что приходила ко мне, появилась опять в нашей избе. Тоня ушла на работу в слезах, а ты хмурился, ходил не ходил - слонялся из кухни в горницу"то к матери, то обратно. Курил непрерывно.

В нашей избе стало очень печально, когда мать увезли в больницу. Тоня сказала мне что-то непонятное:

Ой, Олеша, беда... Кровь не остановят никак.

Откуда кровь, из носу" - спросил я.

Но Тоня только сморщилась, будто от боли, и махнула рукой. Видно, нос тут был ни при чем.

Теперь я только и думал о матери, больше ничего не шло в голову. Я представлял себе, как уходит почему-то из матери кровь, и замирал от жалости и страха. Два раза бегал в больницу, но к матери меня не впустили. А у тебя я боялся спросить: как только подходил к тебе, ты торопливо отворачивался.

Я не находил себе места.

Прошло три дня. Утром в декабрьской белесо-сти неба над Курянихой показался вертолет. Сотрясались крыши от грохота мотора. Он промчался над деревней и повис в воздухе против больницы. Метель под ним завихрипа снег, все скрылось HJ глаз. Наконец улеглось и утихло.

Я был в школе. Вместе с ребятами бросился к окну, всем было любопытно: зачем вертолет сел в нашей деревне? А у меня /пало сердце: сразу подумалось, что между вертолетом и матерью есть какая-то связь.

В ту же минуту в дверь класса постучали, и Тоня, бледная, растерянная, показалась на пороге.

Что, что" - испуганно уставилась на нее наша учительница.

Нельзя ли Олешу ненадолышко?

Еще не получив согласия, я выскочил из-за парты, бросился к сестре.

Когда мы прибежали к больнице, мать уже вынесли на крыльцо. Ты суетился у вертолета. Куча народу толмашилась около него и гомонила свое. Я расслышал только, как наша соседка Струиха проворчала негромко, словно самой себе:

Сказались на бедной кулачищи-то Онисима. Вот и разрешилась раньше сроку.

И вдруг за этими словами мне увидалось что-то от детства, когда я ходил еще в первый класс. Перед глазами встало материно лицо с оплывшим синяком, твой, отец, пьяный рот, разодранный руганью, твой тяжелый красный кулак... Он гвоздил все вокруг. Вспомнились слезы на Тонином лице, белеющем с печки... И все это слилось сейчас в одно целое с носилками, с недвижным телом на них, с бескровным лицом матери, с ее нестерпимо горящими глазами.

Она смотрела, словно жгла меня, и шептала беззвучно" я понял - мое имя. И тогда еще понял: случилось то, что нельзя никак предотвратить Я прижался к Тоне и заплакал.

Не плачь-ко. Побереги слезы-те. Охти мне-шеньки, горюшка-то сколько!

Это вздыхала рядом та же Струиха. Я заплакал еще громче.

Из города мать привезли на автомашине уже в красном гробу. За рулем рядом с Тоней сидел Тимофей Струев. Он остановил машину у крыльца избы, выскочил из кабины и, не успела Тоня оглянуться, перебежал на ее сторону, распахнул дверку, подал руку. Лицо у Тимофея при этом было виноватое и в то же время уверенное. Так глядел на меня, бывало, Шарик, когда ожидал наказания и знал, что я не буду его наказывать.

Мне досадно было сейчас глядеть на них. Тонины глаза теплились печально и благодарно навстречу глазам Тимофея, будто в кузове не было гроба с матерью. Тимофей подхватил сестру под мышки и осторожно ("Что она, упадет и рассыплется") поставил ее на нижнюю ступеньку крыльца. Руки его задержались на Тониной талии, но она оглянулась на меня, нахмурилась и с досадой оттолкнула Тимофея. Мне показалось, что рассердилась все же не на него, а на меня: не подвертывайся не ко времени!

Я стоял и думал: "А вы-то нашли время ухажи-ваться!"

2

когда мать была жива, я не замечал, чтобы она выделялась чем-то из среды односельчан. И было поразительно видеть теперь на кладбище, как плакали не только женки и девчата - подруги ее, доярки, но слезы текли у всех провожающих. Еще более удивился, когда председатель колхоза Дмитрий Сергеевич Струев, всегда немножко насмешливый, худой челоик в очках, стал говорить над гробом так, будто мать могла услышать его-

Дорогая наша Анна Степановна! Много сделала ты для колхозу, можно сказать, благородным своим трудом. Особливо для животноводства. Мы низко кланяемся тебе (тут доярки ударились в голос, все засморкались, а ты, отец, заскулил как-то гак, что мороз заходил у меня по спине). Да-а... Низко, значит, преклоняемся, - повторил Струев." И никогда не забудем... Что говорить: ухватиста ты была, а мы иной раэ и не замечали твое нездоровье Бывало, и я... и я... (Тут Струев тоже всхлипнул, толпа ответила ему воем, но он быстро справился с волнением.) Я тоже, дорогая Анна Степановна, когда и несправедливо, бывало шумну на тебя. Прости. Немало было вместе поработано...

На поминки пришла не только родня, но, кажется, вся Куряниха. Тоня, Струиха и наша тетка из соседней деревни, с Погоста, совсем сбились с ног, подавая еду на столы.

Наконец стали расходиться. Меня утомила суматоха, под ровный и тихий гомон людей тянуло ко сну Я забрался на свое любимое место на печку, за трубу, и задремал. И чудилось: будто сидишь ты за бутылкой с рыбаками в кухне, а Егорий Па-

в

лыч выгибается над столом в своем горностаечьем свитере... и будто его острый нос протянулся до самой печки. У печки же стоит Тоня, со страхом глядит на него и все повторяет быстро, но тихонько: "Непропорционально это, непропорционально..." Очнулся - и впрямь слышу тихий голос:

Непропорционально судишь, Дмитрий Сергеевич, - говорил Ванька Рыбный. - Рази мы спаиваем Данила Власыча? У него своя душа-мера. Мы тут ни при чем.

Ты не шути, Иван Иваныч, - упрямо возразил Струев." Я слышу, неладно у вас. Бутылка, она никогда еще до добра не доводила. Предупреждаю!

Председатель ушел, е Ванька Рыбный (и по голосу слышно - пьян) забормотал вслед:

Пугаешь" Черта лысого ты знаешь что-нибудо! У нас, брат, все соответственно, комар носа не подточит.

В избе уже никого не осталось. В горнице тоже было тихо. Наконец хлопнула дверь: ушел и Ванька Рыбный. Только бремькала посуда: Тоня со Струихой и теткой убирали со столов.

Тут я вспомнил, что матери уже нету и никогда не будет, что Тоня уже не прочитает ей про Рас-кольникова да про чеховскую степь, а мне больше никогда не услышать единственного голоса:

Ванька ключник, злой разлучник. Разлучил князя с жено-о й!..

Мама! - впервые со дня болезни позвал я ее. - Мамочка-а! -- Но никто не откликнулся на этот призыв. Я беззвучно кричал, стиснув зубы так, что стало больно в скулах.

3

эсле смерти матери ты стал немного поласковее с нами. Дома выпивал редко, но стал приходить поздно.

Мы с Тоней боялись спрашивать, где пропадаешь и что делаешь. Сами тоже старались быть дома поменьше, cj по вечерам уходили - Тоня к Струевым, я к Некрасовым.

Тоня вначале уходила одна, потом вошло в привычку: у елки на берегу Куряны появлялась высокая фигура. Свет из наших окон падал на нее. И по-моему, зря Тоня ждала условного свиста и открывала форточку: она еще до сигнала торчала у окна.

Олеша, уроки готовы? Нет? Ну тогда делай, а я сбегаю ненадолышко к Струевым, посумерничаем.

Напрасно она лгала мне: я хорошо знал, кто свистит под елью. Я тоже не мог сидеть в пустой избе один. И на цыпочках выходил вслед за сестрой, тихонько прикрывал дверь, будто вместе с матерью из избы навсегда исчезли и Тонина при-пляска, и песни, и мой смех.

У Некрасовых тоже, казалось мне, что-то не ладилось. Дедко зимой уже не ловил подледную. "Руки зябнуть стали", - пояснял он. Все больше молчал, сидел на кухне, латал старые и вязал новые сети.

Иногда к ним приходил и садился работать с дедком на пару Димкин. Но и тот трезвый бывал молчалив. Большой, рукастый, он ловко орудовал деревянной иглой-челноком и время от времени ворчал, поминая "холеру". Я смотрел на него через сетку от порога, где мы обыкновенно сидели с Витькой Паромсвым и I агинкой, играли в карты в дурака, и мне чудилось: огромный паук плетет в некрасовской кухне паутину, а дедко только сидит в паутине, не плегет ее, лишь старается разорвать, но сил у него уже нет. И, осердясь, дедко хмуро глядит на непрошеного помощника.

Димкин появлялся здесь не для работы. Ему нужен был Данила, и мы уже знали, зачем.

Данила приходил поздно. Работал он много. Уставал.

Уже сидишь" - спрашивал он у Димкина.

Уг-ум...

Ждешь, поди"

Уг-ум...

На том разговор и заканчивался. Сети убирались. Серафима - жена Данилы - подавала на стол уху, ломти соленой семги, кулебяки Данила шел в чулан, появлялось пол-литра, и семья садилась ужинать.

Раньше - замечал я - дедко Некрасов ругал сына за пьянство и отставлял от себя стакан с водкой. Нынче же он покорно выпивал, а если наливали еще, ин опять выпивал молча и с такой же покорной миной. После трех черепушек, как называл стаканы Димка Димкин, дед совсем пьянел, забирался на полати, ворочался, стонал и кряхтел там.

Сам Данила пил много, но не хмелел, сидел задумчиво, слушал безудержную уже болтовню Димкина, которая и вся-то обычно состояла из жалоб и причитаний о том, как "холеры не дали группу", потому-де, что ранен он в непотребное место.

Серафима - крепкая, широколицая и такая же светло-русая, как муж, - ела вместе с ними, аппетитно причмокивала, даже весело было на нее смотреть. Но от водки отказывалась наотрез. Она изредка перекидывалась с мужем фразой, все больше по хозяйству. Некрасовы имели корову, Серафима работала в колхозе свинаркой, дела было немало. И потому, видно, ее мысли вертелись около скота.

Сена бы надо прикупить, Даня. Замрет нынче корова-то, объедой одной, почитай что, кормлю.

Ладно. Приценюсь ужо, есть на Погосте у вдовой Акулины, - ответит спокойно Данила, будто и не он выпил только что не бутылку целиком.

Или другое:

Сегодня-то ты устал, поди-ко, Даня... А навоз бы надо выкинуть из хлева. В утрях хоть.

Толкани меня пораньше. Долго ли мне выметать, не ахти сколько там навозишку-то

Вот и весь разговор. Казалось, Серафиму нисколько не волновали ежедневные выпивки мужа и будто не раздражал его болтливый собутыльник. Но однажды я услышал ее приглушенный голос из горенки, куда она ушла вслед за мужем после ужина:

Дождешься ужо, Данила Власыч... Не посмотрю на срамотищу, разрисую твои художества народу прямо на собрании.

Много ли я пью-то...

ПомОлчи-ко лучше. На людей глаза не смею поднять. Побасенки ползут. "Колхозную рыбу пропиваете". И дедка-то совсем споили, бесстыдники!

Меня и Витьку Серафима тоже кормила ужином после того, как Димкин уходил. Покончив с водкой, он говорил-

Спасибо за хлеб-соль. Произвели человека в высшее качество. Оно неплохо бы еще принять дозу

для лучшего засола внутренностей, да где ж ее теперь... Поздно." И добавлял, вопросительно устз-вясь на Серафиму: - Машка, холера, поди-ко, не даст" (Машка Давыдова торговала в магазине сельпо.)

Уходя, он не забывал сгрести со стола порожнюю посуду. Распихает ее по карманам и прискажет: - Мало ли... Иногда копейки не хватит.

Серафима подливает нам в тарелки, а сама ходит по избе, жалостливо поглядывая на то, как мы убираем хлеб за обе щеки, дуем на горячую ароматную семужью уху. Потом вздохнет и сядет супротив меня.

Ешь, сирота, ешь... Ты-то ни в чем богу не виноват.

При упоминании бога я представлял святого схимника с медведем, но не мог понять, какая связь между мной и им существует для тетеньки Серафимы.

Витька потом тоже спрашивал меня:

К чему это она про бога-то? Я пожимал плечами.

4

Аомой я старался приходить не поздно и не рано" так, чтобы не попадаться тебе лишний раз на глаза. Если ты был уже дома и трезвый лежал в кровати, то спрашивал:

Лешка, Тоньку не видел?

Не-е...

Что ж она, шельма, не оследится? Скоро уж самому посуду придется мыть.

Обед теперь готовила Тоня. Ты, как и при матери, приходил домой, уверенно откидывал печной заслонок: еда всегда бывала на месте, горячая и вкусная. Посуду тоже мы с Тоней убирали, но ты нынче ворчал уже больше по привычке

Никто к нам теперь не заходил. И сам ты никогда не ходил ни в клуб, ни в кино. Все один да один, как та елка на берегу Куряны. Видно, тебя не радовали ни Димкин, ни Рыбный, ни Егорий Палыч.

Я приходил и, само собой, молчал, не рассказывал ничего о Тонины* встречах. А всегда бывало так: мы выходим с Витькой от Некрасовых, а сестра с Тимофеем подходят к дому. Мы уже знаем: Тимофей ее провожает. Потом Тоня будет провожать Тимофея, не скоро разойдутся. Мы шмыгнем за угол, дождемся, когда пройдут, - и ходу по домам.

Однажды нам очень стыдно стало! Будто мы подглядывали. Они очень долго простояли у калитки. У нас с Витькой ноги зашлись, такой холод взялся, уши пропадают совсем. Надо же додуматься: оба в летних кепочках! А Тоня с Тимофеем обнялись, будто их морозом сковало. Шепчут, шепчут что-то. Потом целоваться начали. Не будь это Тоня, мы бы с Витькой знали, чего делать. А тут терпим, ждем, когда они уйдут. Едва не заколели совсем. И показаться нельзя: стыдно же!

Не знаю, что ты думал о Тоне, когда спрашивал меня, почему она где-то пропадает по вечерам. Но потом я поневоле вспомнил это. Вскоре снова появился у нас Остроносый. И раз и другой. О чем вы говорили, мне не доводилось слышать: ты запретил забираться на печь, когда Егорий Палыч приходил к нам. Но только Остроносый стал нынче заигрывать с Тоней, а она терпеть его не могла. Бывало, как ты за дверь, он шасть из кухни к нам в горницу. Тоня шьет на машинке или читает. Он подсядет к ней этак сбочку, ногу на ногу накинет. Свитер у него теперь другой, какой-то особенный, цветастый да толстый. В нем Остроносый уже не похож на горностая, даже сильным казался. Под носом у него появились усики такие противные, похоже - два червяка ползут по губе.

Вот и сидит он, выпивший, духами от него пахнет, даже мне слышно через всю комнату. И все разговаривает так:

Что это вы, Тонечка, за делами все... Посидели бы с нами. Мы с Онисимом Николаичем все аккуратно, в норме... Я балычка привез. У нас на комбинате коптят его очень даже пропорционально. Винца привез марочного специально для вас. Ваш папа ничего против не поимеет.

Я же сказала: не пью!

Эт-то уж так: девушкам пить неэтикетно. Это мы сознаем. Но за компанию-то с отцом! Марочного-то? Тонечка...

И под эти слова Остроносый брал Тоню за голый локоть. Она вскакивала, красная, пересаживалась на другое место, ко мне поближе. Я кряхтел со злости, брызгал чернилами из-под пера по листу тетради. Остроносый напускался на меня.

Задачки решаешь? А позволь спросить: дважды два - четыре, сколько будет соответственно" - кидал он мне глупые, обидные вопросы.

Отстаньте!

Ай-я-яй, какие все ученые стали! Разговаривать не хотят.

Но, заслышав твои шаги в кухне, Остроносый спешил туда.

5

BJL ечно тебя сует, куда не положено, - это го-ворил ты мне не раз. И надо же было

W вновь подтвердиться твоим словам! За трубу я больше уже не лазил, зато нашеЧ| себе место на полатях, очень там удобно было спать на полушубке. Так случилось и в этот раз. Мы с Галинкой и Витькой до упаду накатались на лыжах, и я спал на полатях "заубитым сном", как говаривала, бывало, про меня мать, когда не могла растолкать к ужину.

В тот день я, конечно, не ждал Остроносого, тем более, что ты уехал в город и не собирался обернуться одним днем. Проснулся от громкого разговора. За столом сидели вы с Остроносым, на стол~ пыхтел самовар, Тоня стояла в сторонке, у горки с посудой.

Антонина! Подумай сперва, что говоришь, - сердился ты." Не вечно же тебе на маслоделке спину гнуть? Георгий Павлыч не кто-нибудь: мастер! Целый семужий цех на нем. Должность у него инженерная...

Тоня перекинула свою косищу на грудь, вцепилась в нее обеими руками, будто напрочь собралась оторвать. Она глядела на Остроносого, и мне никогда не забыть, как она глядела: казалось, из одних горящих глаз было все ее лицо. Глядела и молчала.

До чего же красивая она, моя сестра! Остроносый опустил глаза, но улыбался. Так улыбался, словно уверен был, что его возьмет, словно ему надоело уже упрашивать, когда и так давно решено все.

Тоня вдруг сорвалась с места, схватила с полки шапочку, с вешалки пальто. Это, видно, озлило тебя. Ты схватил ее за руку.

В

Куда это, на ночь-то глядя?

Со спокойным удивлением она сказала:

Папа, да он же старый совсем!

И рассмеялась неожиданно и громко, хотя - я видел - в глазах у нее блестели слезы.

Ты выпустил ее руку. Хлопнула дверь. "К Тимо-ше своему, наверно, понеслась", - подумал я и порадовался. Но продолжал лежать на полатях и не шевелился, как умер. В кухне долго было тихо, потом ты сказал:

Видал, что она говорит? Остроносый не отвечал.

Как теперь будем, Георгий Палыч, чего молчишь?

Это тебе надо бы думать соответственно, - злым голосом заговорил Остроносый." А дочка твоя шутит. Тридцать пять лет! Тут не в старости дело. Я советовал бы тебе подумать над этим

Что мне думать? Не в старое время: за подол - да в церковь...

Опять долгое молчание. У меня зачесался нос, я едва сдержался, но не чихнул. Остроносый заговорил снова:

Ну, вот что, дорогой Онисим Николаич. Связал нас черт одной веревочкой... Я так не отступлюсь, я на все пойду. Ты как хочешь убеждай свою дочку, я еще пожду, только соотносительно не долго. Ежели она не пойдет - грехи наши пополам!

Ты мне погоди грозить, Георгий Палыч. У тебя грехов вроде побольше моего.

Там видно будет. Я на все пойду, - повторил Остроносый еще раз и ушел в горницу. Ты отправился вслед за ним.

Я - не скрипнут и не стукнул - слез с полатей, накинул фуфайку, бесшумно вышел в сени. Постоял там минуту, хотя лихорадка била меня, потом рванул дверь и, перешагнув порог, громко ею хлопнул.

Кто там" - крикнул ты из горницы.

Это я-а...

Болтаетесь, черт вас... Уроки-то сделаны? Носит тебя до полуночи.

Помолчал. Немного СПУСТЯ попросил уже спокойно, зевая (засыпал, видно):

Лешка! Поди-ко глянь: не у Струевых ли Тонька?

Мне только того и надо было.

В

Глава шестая

1

Мать мне всегда вспоминалась одинаково: стоит у стола в кухне, на перевернутую столешницу просеивает муку. Раз просеет, два - и все ей мало. "Мама, - скажу, - хватит! Ты третий раз ее просеиваешь". "Помалкивай. Лешка, много ты понимаешь!" И снова за свое. Для чего, думаю, так старается? Пригляделся: после каждого просева сбросит с решета кучку отсевков, а в них нет-нет да и счернеет зернышко пырея: попадет в хлеб - горчить будет.

Вспомнится мне мать, а за нею пойдет жизнь, сквозь память, как сквозь сито, просеиваться. Сколько в ней было всякого! А представь, отец, все вспоминается с радостью, даже самое тяжелое позади кажется дорогим. Потому, видно, что мое оно, Ьеэ него и меня не было бы. Одно сладкое есть будешь - тоже опротизеет.

Никогда не вернется то время, никогда не придет мать, не покатишься на лыжах с Галинкой Некрасовой, с Витькой, с Тоней... Другие ребятишки порха-ются в снегу на горах за Ягодным бором.

Остаток той зимы, когда Остроносый сватал Тоню, прошел для меня в тревоге за нее. Вся Куряниха заговорила о том, что "Тоньку Королеву какой-то инженер засватывает". Само собой, начались ахи и охи по поводу того, что, дескать, "Тимоха-то Струев с носом, стал быть, остается". Многие девушки поглядывали на сестру с завистью, Тимофею Струеву из-за угла показывали нос. Были ведь и такие, что заневестились. Тимофей же только "на одну Тоньку зенки пялил, вот и допялил до дела! Пусть, дескать, теперь локти кусает, глядит, как милая замуж за городского упорхнет. Да и нам покланяется, опозоренный-то!"

Все эти пересуды нелегко доставались Тоне и Тимофею. Частенько с гулянки сестра стала возвращаться в слезах. "Чего опять не поделили-то" - спрашивал я по-взрослому. Но Тоня прятала глаза, рассеянно улыбалась:

Эх, Олеша, ничего ты еще не понимаешь...

Мне было и жалко ее и обидно, что она считает меня маленьким. "Ничего не понимаешь..." Да я мог бы - только захотеть! - мог бы Остроносому всю морду разбить. Я сильный и похрабрей ее Тимофея: не может за Тоню поколотить Остроносого, жених!..

Остроносый не отступал. Как появится - подарок Тоне. То платок цветастый, то бусы из золотистых зернышек. Так они и лежали, подарки его, на комоде Тоня на них и не смотрела, хотела вынести в чулан, но ты не разрешил, очень рассердился.

2

Новые разговоры поползли по Курянихе о нашей семье. И не зря. В это же время зачастила к нам Машка Давыдова, та самая, что торговала в лавке сельпо. Ее круглая фигура бесшумно вкатывалась по вечерам в нашу избу. Лет около тридцати пяти - сорока, полная и румяная, она была действительно кругла: лицо круглое, плечи, груди, бедра, пухлые, с пережимами, руки. Даже глаза, нос и рот казались круглыми.

Я услышал ненароком у Некрасовых, Серафима говорила мужу: "Машка, небось, на место Анны метит. Вот уж парочка-то с Онисимом! Не приведи бог!" - и относился к продавщице настороженно. Неужели она б/нет жить у нас заместо матери" Сказал об этом Тоне. Она в ответ:

Папа сам знает. Что ты все ползешь куда не просят1

Вот глупая! Умная-умная, а глупая совсем. "Папа знает..." Вот выдаст замуж за противного горностая, тогда узнаешь! Видно, правильно говорит Димка Димкин: "У баб волос долог, да ум короток".

Машка приходила к чам при тебе и без тебя. Сразу принималась бесшумно хлопотать около самовара. Ни Тоня, ни я не садились за стол. Это ее не обижало.

Не хотится - как хотится, так давно уж говорится, - кругло приговаривала она." Только брюхо не виновато, что губа толста.

Она приносила с собой колбасу, масло, гряники. Долго пила чай в полной тишине. Мы обычно молча сидели в горенке.

Понемногу привыкли к Машке Давыдовой. A TOHKJ она склонила и к разговорам. В такой втянет разговор, нескоро отмахнешься! То похвалит ее новую кофточку, заставит надеть "покрасоваться". Или станет Тонины платья рассматривать, примерять, прики- . дывать к своей фигуре перед зеркалом. Все хвалит, а сама, между прочим, не торопясь, рассказывает, как в девках, бывало, крутила с парнями, как к ней "засылал сватовьев городской инженер один".

Не пошла, дура, теперь зубом затылок достаю, а толку-то!

Курянинцы звали Машку "сводней" и "ночной забегаловкой", но я не понимал еще смысла этих про-пвищ.

Позарилась на красоту своего Пантелеюшки, дура, а что в ней, в красоте-то? Шуб из нее не нашьешь. Мытарилась, мытарилась с его красотой... Ни одеть, ни обуть. Только по чужим бабам блудит. Сам конюшит, образованьишка никакого. Живем - ни в сноп, ни в горсть. Одни нехватки да недостатки.

Она игриво смеялась, словно сыпалось что-то с нее и, чуть шурша, катилось по полу.

Посмотрю, бывалыча, на ту ли бабу в платьях да в кофточках гарусных, на другу ли жену какого служащего в плюшах, в бархатах... Со своим-то и целоваться неохота. Ха-ха-ха! И смех и грех, и красота его на ум не пойдет.

Тоня смеялась вмесе с Машкой, а та уже серьезно и сожалеюще вздыхала:

Теперь еще жалко инженера-то. Мало горя, так судьба-злыдень добавила: Пантелея-то давно в живых нету, а мой-от суженой и сейчас жив-животом. Жена у его сухопарая, совсем как проволока - чтоб ее разорвало натрое! - живет за ним, как за каменной стеной красуется... На уме одни кина да тиат-ры. Так по ним и шьет ежедень.

А раз неожиданно спросила:

Ты сама, сказывают, за инженера выходишь?

За инженера? За какого инженера" - удивилась Тоня

Мзшка заворковала:

А ты не гляди на его, что старовато выглядит... Постарше-то оно, знаешь, послашше. Эх, ты, ягода!

Машка совсем растаяла от чего-то, как видно, очень милого ее сердцу, и даже прошлась перед Тоней, притопызая, с частушкой:

Мама била голиком: - Не гуляй со стариком!

в

Истрепала весь голик. А мне нравится старик!

Вот как, девонька!

Тоня стала бледна и вся натянулась:

Замолчи!

Но Машка вела дело до конца:

Полно скрытничать-то! Что в том плохого? Все мы бабы, ими и останемся. Счастье привалило, так нечего краснеть. Радоваться, девонька, радоваться надо... Вишь, ты сама-то как ноне выколосилась! До чего наливная да фартовая стала. Пора уж.;.

Такого Тоня не могла снести.

Это ты, значит, натрепала поганым языком по деревне?!

Все говорят... При чем тут я, опомнись!

Все, что накопилось у Тони за время одинокого молчания и горя в связи со сватовством Остроносого, прорвалось теперь в досаде на Машку.

Ты не в свахи ли набиваешься" Может, тебе деньги платят? Убирайся отсюда, дура круглая, катись вместе с женихом своим остроносым!

Так Тоня еще не ругивалась. Но Машка не выразила никакой досады.

Я ни при чем, Тонечка: народ говорит. А раз говорит, зря не скажет. Видели инженера-то твоего, видели... И понравился всем, нечего хулить. Не всем красивыми быть, а жить в достатке - это тебе тоже не баран чихнул!

Бес меня сунул на ту пору из кухни в горенку. Машка так и впилась в меня

Да вон Лешка не даст соврать.

Лучше бы мне провалиться сквозь половицы!

Повтори-ко, Лешенька, чего говорил у Некрасовых.

О сватовстве Остроносого под страшным секретом я рассказал только одной Галинке. Ох, уж и вздую же я ее, белобрысую!

Ничего я не говорил...

Вот тебе раз, Лешенька! Неужто Серафима врать станет?

Не говорил, не говорил, не говорил...

Тоня молча смотрела на меня. Она же не знала, что мне было известно: я не рассказал ей про полати.

Ну ладно, не говорил - и ладно. Чего психовать-то!

Сама псих! Зачем ходишь к нам, кто тебя просит?!

Это тебя не касается, Лешенька.

Вот тебе, вот тебе!

Я показал Машке язык и фигу и убежал из дому.

3

Ночью мне не спалось: укоризненный взгляд сестры, казалось, обжигал меня. Тихонько встал, на цыпочках прокрался к Тониной кровати. Она не спала, плакала. Едва прикоснулся к ее плечу:

Тоня...

Мы долго лежали, не говоря ни слова. Я прижался к горячему боку сестры, она мокрой щекой терлась о мое лицо, не давала мне говорить. Я и сам Было заплакал, но вспомнил ябеду Галинку, озлил себя нарочно и зашептал Тоне в ухо:

Одной только Галинке говорил, ей-богу... Завтра ей задам. Она попомнит.

Ты, значит, не спал тогда на полатях-то?

Угу.

Ну, ничего, ничего, Олеша... Иди к себе. Ничего.

- Хочешь, я Машке все с текла побью?

Зачем это?

Чтоб не ходила к нам, не злыдничала.

Ой, что ты, Олеша! Не надо. Хулиганство это, нельзя. Да она и не виновата, папа ее заставил... Галинку тоже не тронь ("Ну, уж ее-то проучу!"), она не со зла пересказала маме твои слова.

Я знаю: ты за Тимофея женишься.

Откуда ты знаешь? Разве он тебе говорил?

Я сам знаю. А папа хочет, чтобы тебя горностай этот узез.

Лешка! Да ты большой совсем! Только надо говорить не "за Тимофея женишься", а "за Тимофея замуж выйдешь".

Тоня уже успокоилась, гладила мое плечо и счастливо улыбалась. И я был счастлив. Но сна задумалась, потом продолжала:

Он противный, Егор Павлович. Папе он тоже не по сердцу, я знаю.

И я знаю. Чего ж он тебя ему отдает?

Со зла.

На кого со зла?

Струевым он злит все. Ты иди-ко к себе, Олеша. Не поймешь: мал ты все-таки...

Не пойду! Расскажи, Тоня, расскажи...

Мне очень хотелось все знать о тебе, отец. Я и боялся тебя и жалел, и обидно мне бывало, когда на деревне про тебя говорили: "Живет - ваньку валяет. Одно браконьерство да пьянство на уме". Я же любил тебя: ты был герой, был на фронте, ранен... А встреча с рыбоохраной! А твое бесстрашие в двинских бурунах!

Но мне нравились и Струевы - кудрявый Тимоша, его очкастый отец. Как он говорил тогда про мать на ее могиле! Интересно, за что ты не любишь Струе-вых"

Тоня, расскажи хоть чуточку...

Только не вздумай опять пересказать кому!

Даю честное пионерское!

Ну, слушай. Все равно не усну теперь. Вот что рассказала мне Тоня.

4

й~ Да папа приехал с фронта, мужиков в колхозе ЩШ было полтора человека: только Данила Власыч с отцом своим, с дедком Некрасовым. Ну, папа молодой, хоть и раненый. Грамотный да офицер еще. А председателем колхоза в ту пору стояла Серафима, Данилова жена. В районе посудили-порядили и дали колхозникам папу в председатели. Тут и вышло все. В тот день, как собранию быть, Дмитрий Сергеевич Струев из госпиталя приехал. До войны-то он председателем был. Когда Струев на собрание пришел, за папу уже проголосовали. Ну, колхозники обрадовались: "Давай перевыборы!" Папе обидно: чем он хуже, мол, Дмитрия Сергеича? Да разве сам скажешь об этом! Стыдно же! Выбрали Струева. Папу назначили бригадиром рыбацкой бригады. "На хочу", - говорит. Да с собранием не много поспоришь. "Через "нё хочу", - кричат, - поработай!" А папа гордый. Стал работать кое-как. Нехорошо это, конечно! Ну, уловы, большие деньги, рыбы сколько хочешь... Дружки появились. Водка. Мама говорила: человек в один год изменился! Раньше веселый был, теперь как больной, ходит. Пил, пил... Сняли! Допился. А рыбак"каких поискать, все говорят. Поставили звеньевым на семгу. Еще хуже стал пить. Обсуждали, и ругали, и штрафовали, и все. Мама говорит: совсем тогда с нами измучилась.

в

У нее работа почти круглосуточная на скотном дворе, я мала, ты еще того меньше... Беда! Потом папу из рыбаков вовсе прогнали. На разные перевели. И все это, мол, Струев. А мама говорила: сколько Дмитрий Сергеевич возился с папой! И упрашивал, и стыдил, и лечиться посылал. Только все напрасно.

Почему же, - спросил я Тоню, - Струев стал председателем, а не папа? Папа сильнее Дмитрия Сергеевича...

Я и говорила, что ничего не поймзшь! Рассказывай тебе!

Мне и в самом деле, отец, было многое непонятно из ее рассказа. Зато ясней ясного стало, что тебя обидели. Из председателей выгнали, из бригадиров выгнали, отовсюду гонят... Тут запьешь!

Нет, я все понимаю, - упрямо сказал я.

Понимаешь - и давай в свою постель. Ну, марш, марш!

Нет, ты постой. Что на разных-то заработаешь? А папарыбак. Ты сама не понимаешь!

И ладно, беги к себе. Спать хочу!

Я уже сидел в постели и готов был доказать сестре ее неправоту, но, видно, наша возня разбудила тебя в другой комнате.

Что?! Тонька, что там" - закричал ты спросонья. Мы замерли.

Как что? А ничего, - ответила Тоня. Даже зевнула" хитрая!"будто тоже спросонья.

5

Дмитрий Сергеевич пришел к нам на другой день к вечеру. Ты словно ждал его: тотчас же выслал нас с Тоней в горенку. Тоня, наверное, тоже ждала. Она посмотрела на Струева, покраснела так, что глаза взмокли. И - может быть, мне показалось" - кивнула ему боязливо, едва заметно.

Мы не слушали, о чем говорили вы со Струевым. Не до того. Тоня как шагнула за порог, так пала поперек кровати и залилась. Плачет, а крику нет: подушку в зубы взяла. Что тут скажешь? Ведь не за Остроносого ее сватать пришел Струев! И снова слезы. Не пойму: о чем?

Бубнили, бубнили в кухне. Наконец ты громко выкрикнул:

Не бывать ей у вас в снохах! Не бывать!. Снова забубнил что-то Струев, и снова крик:

Не бывать, говорю!

К счастью, в этом ты не волен, Онисим Николаич, - твердо выговорил Струев.

Тоня перестала плакать, прислушалась, приподняла от подушки голову. Я забоялся: ну как ты поднесешь к носу председателя свой кулак".. Заявит на тебя председатель, посадят. Надеялся на Тоню: может, она выбежит в кухню, разъяснит вам толком, за кого она: за тебя или за Струева. Но Тоня опять уронила голову.

А Струев досадливо продолжал:

Жалко, парень служить будет, срок подошел. Да все равно! Видно, ждать нечего. Родной дочери ты враг, но мы ее не оставим, коли у отца сердца нет.

Не вам решать!

Не нам с тобой, конечно... А у них решено. Что же делать, и без твоего согласия запишутся ребята. И пусть Тоня у нас живет, пока парень отслужится да вернется.

Тонька-а!

Тихо у нас в горенке.

Поди сюда, говорю!

Ты распахнул к нам дверь, я задрожал: мне показалось, что в твоей руке - как тогда - зазмеилась крученка.

Не смей! - закричал я и закрыл собой Тоню." Не дерись, - добавил уже не так храбро (в твоей руке мичего не было), -все равно она не пойдет за Остроносого!

Ты как оторопел:

Чего, чего? За какого Остроносого?

Я молчал и прижимался к Тоне. Ты постоял-постоял около нас, словно стремился и не мог понять, что происходит, потом взял меня за подбородок, еще раз раздумчиво спросил:

За Остроносого, говоришь?

На кухне кашлянул Струев. Ты повесил голову, повернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

На другое утро ты никуда не пошел. После чая лег на кушетку, курил и смотрел в потолок. Я пришел из школы - ты все еще лежал. Пришла с работы Тоня - ты лежал и по-прежнему глядел в потолок. И не поднялся обедать. Мы ходили на цыпочках.

Под вечер пошли на Куряну за водой. Но уже не проказили, как бывало. Да и луна не купалась в проруби. Прорубь была черна и глядела на нас угрюмым глазом с мертвенно-белой реки.

Тоня, ты не уйдешь к Струевым? Она невесело улыбнулась.

Олешка ты. Олешка... Как же мне оставить тебя, малюсенького?!

Я обиделся: вечно глупости! Как доказать ей, что со мной нельзя все время играть, как с ребенком?

Сама маленькая! А я курю уже. Вот!

Олешка, ты с ума сошел! Что ты говоришь?

Ребята курят, и я... Мне четырнадцать скоро.

Вот скажу папе, узнаешь, курильщик!

Говори. Я его не люблю, отца-то.

Что?!"Тоня бросила веревку - тащила за нее санки, - подошла и смотрела в глаза так долго, что я отвернулся. Наконец твердо, но грустно сказащ: - Нельзя тебе курить, Олеша. Не кури: рано. Не будешь?

Я промолчал. Тоня снова взялась за веревку.

Ты уже сидел за столом. На меня не обращал внимания, будто меня вовсе не существовало. А сразу к Тоне:

Если уйдешь, мне тоже прикажешь жениться или как?

Она помолчала. Смотрела в синеву окошка, туда, где сквозь оголенные кусты палисадника ярко горело другое окно, соседней избы Струевых. Притихшая, усталая, она спросила непокорно:

А за этого... своего выдашь, он что: у нас будет жить? Или все вместе в город переедем?

Довольный, что вы так мирно разговариваете, я шмыгнул на полати. Тоня подошла к тебе, села рядом.

Я приходить буду. Постирать там, сготовить... Рядом ведь.

Та-ак... Может быть, отобедать когда позовешь? Стало тихо-тихо.

Нет уж, спасибо на угощении, Антонина Ониси-мовна! Или оставайся, у "ас жди Тимошку своего, или...

Ты сорвался с лавки, торопливо стал одеваться, точно от безделья устал за день. Пошел к двери, но от порога вернулся к столу, положил на него тяже-лыз руки. Глядел на них, словно им жалился:

Антонина... Добра тебе хочу, только добра. А мне, видно, никто не хочет.

Тоня смотрела в окно, молчала. Не дождавшись ответа, ты медленно вышел. Она проводила тебя блестящими глазами.

Под окном заскрипел снег. Это на тропке в сторону Машки Давыдовой. Мы знали, как часто ты стал бывать у нее.

Глава седьмая

1

Как ни медленно идут годы у мальчишек, но и они проходят. Восьмилетку я окончил, когда мне было уже семнадцать: год пропустил из-за болезни, два года просидел лишних"в пятом и в шестом классах.

Тебе памятна возня со мной. Вечные жалобы учителей, вызовы в школу. Правда, ты в школе ни разу не бывал, ограничивался - походя - затрещинами MI ё или крепким словцом. Я окончательно поколотился", по определению все того же Димки Димки-на, и, кроме как "Мазурик", теперь на деревне мне не было имени. Все, как видно, махнули на меня рукой, "а" когда-то махнули на тебя в правлении колхоза.

Ты по-прежнему в колхозе работал спустя рукава - лишь бы минимум выработать! Да и его вырабатывал не всегда. Но нам хватало. Картошку и овощи кое-как выращивали на приусадебном участке. Деньги на хлеб, на табак и на водку у нас были всегда: я стал теперь твоим надежным помощником по браконьерству. Рыбоохрана не очень охотно преследовала нас. При встрече с нею обычно улик незаконной добычи стерляди или семги у нас не оказывалось: работали "чистою. Колхозные рыбаки тоже смотрели на наше занятие сквозь пальцы: "Не ахти что наловят... Двина-матушка не обеднеет оттого. Да и связываться-то с Королевым, а особливо с его Мазуриком, не того... Свяжись - не скоро развяжешься".

Правда, за эти годы тебя три раза все же вызывали в Холмовск, в суд, за браконьерство. Но, возвра-тясь оттуда, ты только посмеивался:

Опять штраф преподнесли. Ох и головы! Будто невдомек им, откуда у меня деньги на штрафы берутся.

И Димкину с Рыбным тоже все легко сходило с рук. На дальних рыбацких станах колхозное начальство появлялось нечасто, а если Струев собирался туда съездить, так это сразу становилось известным: мы следили за всем, что могло нам повредить, а катерок нам служил безотказно.

Безнаказанность делала нас нахальными, уже казалось: никто нам не указ! Я стал своим человеком при сделках с Остроносым, с постоянными членами общества "Рыба - водка" - как издевательски именовал их Остроносый, - с Димкиным и Рыбным. Звеньевой на Голодаевском выбое старый богатырь дедко Некрасов дрожал за сына, дрожал с вечного похмелья - он уже не мог дня прожить без водки - и "не замечал" махинаций с уловом: все больше и больше семги уходило "налево".

Не тот уж ноне ход у семужки, - притворно вздыхал Венька Рыбный и кривил толстые губы, угощая "сучком" - древесным спиртом - Данилу Нек-расоза.

А у Василья на Кривом полое почему-то хорошо идет, - подозрительно смотрел на него Данила и, зажав нос (он не переносил запаха), опрокидывал в рот вонючую жидкость.

Скажи на милость!"удивлялся Рыбный."А наш выбой как заколодило, видать, стороной обходит.

Он явно старается увзсти Данилу от опасного разговора, балагурит совсем не к месту, непонятно к чему, вроде без смысла, но очень складно.

Да, рыбка хитра стала, хвостом в морду нахво-стала. И то сказать, Данила Власыч, какая ноне жизнь подошла - смеху подобно! Хоть в нашем колхозе. Вот послушай, я тебе переведу соответственно, как Матрена Кривая с Погоста на днях в магазине расписала перед всем народом.

Ванька Рыбный нарочито пригорюнился, подпер круглую щеку рукой и зачастил старушечьим сорочьим стрекотаньем:

Ой, бабоньки! Что его за жизнь ноне! Семьиш-ша большашша, все дорогяшше, а коровенка-то одна: хоть титьки ей оторви - ни лешего не доит. А то нать, друго нать, а день-то не ахти какой, не што и наделашь. Вот ишо беда-то бедушша! Провались ты, лешак, со всей и сметаной: что неделя, то ушат...

Все знают, что столетняя Матрена Кривая давно не выходит из избы, и вся эта скороговоркаплод Вань-киного творчества, но играет он воображаемую старуху с таким мастерством, что даже мрачный Димка Димкин крутит головой, задыхаясь от смеха:

Холера тя возьми, пересмешник окаянный!

Данила тоже смеется. Но во рту у него все опоганено, отвратительным "сучком" выворачивает внутренности. Видно, что ему не до смеху.

Данила вяло жует соленую семгу, говорит уже с досадой:

Что вы меня все "сучком" травите? Водки, что ли, нельзя достать? С души воротит, проклятая деревяшка!

Сами употребляем ее и очень даже пропорционально, - ухмыляется Рыбный, - а главное, дешево.

Все это Ванька Рыбный говорит явно потому, отец, что я сижу у костра. Передаст, мол, пусть Королев разжевывает. Но мне решительно наплевать на все.

Жил я привольно, формально числился разнорабочим в сельпо, возил продукты в магазин к Машке Давыдовой. Времени свободного хоть отбавляй, а если бывал занят с тобой, Машка охотно подменяла - сама подвозила товар. Она же и обстирывала нас, хотя ты по-прежнему жил у нее "находом". Тоня вышла за Тимофея и перебралась к Струевым. "Отрезанный ломоть", - говорил ты после ее ухода.

Я теперь часто бывал на ГолОдае, и нередко с водкой. Ты почти перестал ездить к рыбакам, а Остроносый совсем уже не показывался и в Курянихе. Видно, вы боялись и ненавидели друг друга. Один раз я слышал такой разговор:

Есть большой спрос. Что ты можешь предложить" спросил Остроносый.

И так хожу по самому лезвию, - ответил ты.

Соображать надо. Доставай без разговоров!

Больше, чем сейчас, не могу. Опасно.

Мазурику поручи, учить тебя...

Сам ты мазурик' - рассвирепел ты неожиданно для меня." Связался я со сволочью!

Егорий Павлыч, как волк, оскалился из-под своего вислого носа. ." Осторожней сволочись, промахнгшься!

Да уж не промахнулся бы...

Было раз, аль забыл?

Вы долго не глядели друг на дружку и настороженно молчали.

Ладно, я добрый, - криво усмехнулся наконец Остроносый." Кто старое помянет... А знаешь, как бы с тобой надо? Соответствен-н-о-о! - Он рубанул сухой ручкой, отсекая что-то." Ну, да черт с тобой! Себе дорожа.

2

Тимофей вернулся из армии и вскоре уехал на учебу, в школу председателей колхозов. Тоня тоже жила в городе, училась на курсах сыроваров. Их маленький Димка рос под присмотром бабки Струихи.

Теперь я вполне разделял, отец, твою неприязнь к Струевым. Что они возомнили, на самом деле! Поведение наше не нравится? Подумаешь, законодатели какие!

Как-то Дмитрий Сергеевич читал лекцию в клуба о моральном облике колхозника. Я, конечно, не слушал, но мне передали кое-что. И, между прочим, вот как говорил о нас председатель: "Приходится сожалеть... Проглядели мы, проморгали хорошего человека. Не встряли вовремя. В соседях да и в родстве со мной Королев-то. Пришел с фронта бойцом; теперь хоть исключай из колхозу... В захребетники к государству приписался, на легкую жизнь потянуло Они-сима Николаича. Тунеядцем уж народ зовет {сам же тогда впервые и обозвал нас председатель). И парня туда же волокет. Сопляк ведь вовсе, а что ни вечер" пьян! Другого и прозвища не стало ему, как "Мазурик".

Ладно, "сопляка" я ему припомню! Это Галинка мне передала да еще от себя добавила:

Пора человеком быть, Леша.

А я не человек? Работаю, кто ж мне выпить запретит?

То-то водкой и разит. В клубе на тебя все пальцами показывают.

Поменьше бы смотрела.

Галинка такая стала... Обращается со мной, будто я для нее родня, что ли! Везде сверлит своими глазищами. Не нравится, видишь, ей, как пахнет! И катись колесом, танцуй От меня с Витькой Паромовым. Он культурный, десять классов кончил, как и ты...

Правда, этого я Галинке не высказал, жалко все-таки, обидится. Хоть и надоедная она, а девка неплохая. Только пусть не думает, будто я рассопливлюсь оттого, что она вздыхает да глазами стрелять стала. И Витька нынче совсем задавалой сделался: учиться тебе, мол, надо, Алешка. Без него не знают, надо или не надо. А сам около Галинки увивается. Ходит отутюженный, с книжечками... Галка то, Галка это...

Я, конечно, ничего не имею, лижитесь с ней, танцуйте. Но оставьте меня в покое с вашими советами. Хотите учиться - учитесь, а мне и так хорошо, я и в работягах проживу. На рыбалкэ да на охоте неважно, восемь ли, десять ли классов у тебя.

После .лекции Струева Витька совсем нос поднял: про него не скажут "Мазурик". Как же! Он и ученик примерный и летние каникулы на полях с трактористами работает. И работай, а нос нечего задирать: кто я! Непьющий, негулящий... Струев в лекции его как примерного разрисовал. Ну и пусть. А моз дело другое, мне на Голодай пора.

3

Гоподай-остров лежит на середине Северной Двины. Доступен всем ветрам. Завоет ли сиверко - бьет по острову волной через отмели на перекатах, нагонит с Белого моря, подымет воду иногда до двух метров, до самых вершинок свай семужьего выбоя. Тогда не суйся к ним, рыбак! Нет у него силы спорить одновременно с сиверком и с рекой.

Или заплачет юго-запад. Рыбаки его шалонником зовут. Вроде и не силен плакса, а тоже бьет по Голодаю волной, пока дождя не нагонит. Кидается волна в берег, рвет его, как собака мясо, с шумом падают в воду куски супеси вместе с ивовыми кустами, а мелкие волнишки подбегут и залижут раны короткими языками.

Любо рыбацкому сердцу, когда полдник повеет. Этот летит с вэрховьез Двины. Мягкий, ласковый ветерок. Шепчет что-то реке, а она и уши развесила, шутят рыбаки: слушает, дремлет. В тот час на острове диву даешься, сколько птах появится. Особенно летом, как сейчас вот, в середине июля. Это птенцы на крыло поднялись, гнездовье покинули, а живут пока семьями. Ну и щебечут на разные голоса.

Любо, тепло. А северный ветер все же любзе рыбаку по другой причине: рыбу с моря к устью жмет, в верховья ее гонит. Потому-то рыбак и сетует, когда и тепло, а рыбы нет как нет, да и снасть и сети пропадают, в теплой воде гниют. Потому и глядит он с надеждой на север.

Я пришел катерком на Голодай на рассвете, водку привез.

Белая ночь, чуть тронутая первой сумеречностью (дни пошли на убыль), только кончалась. Но дедко Некрасов уже наварил ухи из нельмы с семужьей головой. Мы полеживаем у костра и разглагольствуем за чарочкой. Вернее, разглагольствую один я, дедко больше молчит. С тех пор, как я вытянулся в тонкого, крепкого парня и над губой у меня затемнели еще редкие пока волосики, дедко относится ко мне без прежней суровой ласковости.

Мы пьем уже не по первой, голова у меня немного затуманилась. Я благодушно поглядываю на полой, на-утренний пар за ним, истаивающий над росными с ночи лугами, и плету что-то про свою удачу: будто поймал огромную стерлядь. Дедко молча подливает себе из поллитровки, кивает, но я знаю, что он не верит мне. И правильно не верит: врать и хвастать у меня вошло в привычку, а выпью - удержу нет, язык сам собой выговаривает то, чего и не было, но хочется, чтоб было.

И чего не едут" - который раз спрашивает дедке. Он с тревогой всматривается за Двину, где в белесом рассвете четко вырисовывалась старинная цэрковь Курянихи.

Приедут, - небрежно кидаю я, подливая в свой стакан. У рыбаков уж такой порядок: пьют только стаканами.

Ты не видишь, гультай, что на Двине-то? "Приедут..." Возьми глаза-то в зубы: скоро низовой вдарит. Вот тогда и пр-и-э-д-у-т!

в

Дедко часто зовет меня кгультаем", но мне это даже приятно. "Мазурик" - грубо, а в "гультае" слышится что-то от разгула, гульбы, удали. Всплывает картина в нашей кухне: "Стенька Разин". Вот был гультай так гультай! Носился по Волге, топил персидских княжон (вывезу ужо Галинку, попугаю), не была над ним ни отца, ни д.-дка, ни председателя колхоза.

Дедку лишь бы ворчать, остарел совсем. Стал похож нынче на святого схимника на иконе.

Помнишь, отец, я как-то хотел снять эти закопченные дощечки" "При матери были... Пусть стоят, мешают они тебе?!" - вот как ты ответил мне. Даже радостно стало, что о матери ты вспомнил тепло так. А иконы - чепуха, конечно. Мать на бабушку ссылалась, говорила: "Пусть стоят, не мешают. При бабушке стояли".

4

Ледко все смотрел в низовья реки. Ветер дул пока с северо-запада, на волнах вскипали гребешки, а дали вн^зу ослепительно блестели, точно тем не было ни малейшего ветерка.

Вечером так же Двина играла? Дедко сокрушенно кзчнул головой:

То и беда... Ввечеру еще высветлило. Быть низовому, а то и торока ждать надо. Рюжи не смотрены. Ну, как затянется сиверкопогибель семге... Сейчас ведь маломерок, ровняк идет. Побьет его, в брос будет только гож, кому он нужен без чешуи-то...

Он помолчал, налил водки, подержал стакан и, не выпив, поставил его. Забывшись, понюхал по привычке ко*?очку хлеба, поднялся:

Нажрались, видно, вчера до отвороту и дрыхнут. Им что1 С них какой спрос? А Данилу без ножа зарежут...

Я - пьяненький - засмеялся:

Схимник ты, дедко... Шептун старый!

Пьяный смех разобрал меня. Дедко рассердился не на шутку:

Ну чего, чего ржешь, пустоголовый?

Сам-то что пил сейчас, воду? А рыбаков ругаешь!

Дурак! Что с тебя взять? Весь в отца-батюшку. От радости, поди-ко, пью-то... Я ее, проклятую, в рот не бирал до восьмого десятка. А спутался не с лю-дями-то - хватил горюшха.

Он тяжело вздохнул. Белне, как пух лебедя, пучочки волос за ушами пошевеливал ветер, снова напоминая мне схимника и серебристый венчик вокруг его головы. Наконец дедко встал, отшагнул от костра в сторону, широко, циркулем расставил ноги и, уперев кулаки в бока, долго смотрел на реку.

О чем он думал? Все, наверно, о том же: надо трясти рюжи, а ветер крепчает, Двина ревет. Громадные бурые волны - цепь за цепью"идут, словно в атаку, на островок. Песчаный клин косы уже скрылся под водой. Волны с шумом катятся по отмели, подбегают к самым ногам старика, обдают его брызгами. Черная, с рваными лиловатыми краями туча опустилась низко, идет на островок, сливаясь с волнами. Вот и берега пропали.

Ахти мне! - словно всхлипнул старик. Прикрыл ладонью глаза, снова с надеждой посмотрел в сторону Курянихи."Нет, видно, не жди от них помощи!

Да брось ты охать! Приедут, никуда твоя рыб-j не денется. А побьет ее - в ухе места хватит, - сказал я, засыпая. Водка, горячая еда свалили меня. Я ткнулся головой в куст и захрапел.

Долго ли спал? Помнится, дедко Некрасов будил меня, тряс за плечо, говорил: "Да очнись ты, не погибать же улову!" - но я не в силах был поднять пьяную голову.

Очнулся от сильного толчка в бок. Раскрыл глаза" ничего не пойму: рядом сидит Димка Димкин, ругает меня "холерой" во всю свою глотку. А Рыбный, весь мокрый, выливает из резиновых сапог воду.

Встанешь, нет, сатана тебя возьми" Не мог подождать: налакался, вот и проспал, холера, старика-то!

Наконец до меня дошло, где я нахожусь, я стал искать глазами дедка Некрасова, но его на берегу не оказалось.

Вон он, смотри, качается в карбасе у выбоя! Лежит в ем почему-то. Чэго-то стряслось с им, - прыгая в одном сапоге около костра и отжимая портянку, выкрикивал Ванька Рыбный." Мы хотоли было подъехать, да разве мыслимо по такой солне: захлестнуло враз... Едва-едва до берега доскреблись.

Я посмотрел туя", где должен был стоять выбой, но вначале ничего не увидел. Весь полой ходил ходуном, в огромных валах пропадали сваи. Одиноко чернел карбас, то взлетая, то ныряя в пучину, посреди ошалевшей реки.

5

Яи сейчас вижу, отец, те последние минуты Власа Некрасова. Через годы, через свою жизнь смотрю назад, и мне не надо рассказывать, как все случилось там, на Голодае. Страшная вина лежит на мне. И знаю: будет мучить меня до смертного часа.

Вот как это было. Пьяный шалопай лежит, храпит в заветерье у костра. А старый рыбак, словно наяву, видит, как семга идет в рюжи. Волна ломает сзаи, треплет ловушки, рыба бьется о сети, трется одна о другую, теряет серебро - чешую, теряет качество. Старик не может больше видеть этого. Надевает бродни и идет к карбасам, думает: "Надо спасать улов". Упрямо пробивает ветер седой головой, бредет по отмели к карбасам. Они стоят на якорях, чтоб не бились о берег. Подтягивает один к себе длинным багром. Волны бросаются на старого, хотят свалить. Хохочут, не верят в дедову силу. Но старик теперь сам не замечает их. Молодо прыгает в карбас, толкает его багром, выходит в реку против волны. Потом садится в весла. Волны кидают карбас назад, но дед упрям: все ближе и ближе выбой. Вот и рюжа. Старик изловчился, цепью привязал карбас к свае. Достал багром обруч рюжи, ухватился за него, напрягся из последних сил, потянул на себя. Карбас накренился, волна подкинула его, как пустой бочонок; обруч вырвался, старик вскинул руками, упал на спину, ударился головой об уключину. Карбас выровнялся и замотался на цепи, как жеребенок, впервые привязанный к коновязи.

Вот и все. Когда мы добрались наконец до выбоя, карбас дедка Некрасова был вровень с бортами залит водой. Старик плавал в ней. Он остался в карбасе лишь потому, что хлястик плаща нацепился на уключину и удержал тело, волна не смогла выкинуть его. Сразу ли убился рыбак, когда ударился затылком, или захлебнулся без памяти - кто знает. Я только знаю одно, отец: знаю, кто виноват во всей этой истории.

Глава восьмая

1

Не помню, как мы добрались до Курянихи. Дзина расходилась вовсю. Ведь наш катерок, отец, едва поднимает троих, а тут вынес четверых. Димка Димкин и Ванька Рыбный всю дорогу ведром отливали воду и с тоскливой надеждой поглядывали на меня: сумею ли, мол, спразиться, руль-то у меня в руках. Но вот наконец мы в тихой зазоди на Куряне. Через полчаса тело старого рыбака уже лежало в курянинской больнице.

С похмелья я совсем одурел. Со страхом глядел дедку в лицо, и жалость к нему овладевала мной все больше и больше. Вышел на крыльцо больницы, не замечая ничего вокруг: ни того, что стою один - рыбаки уже ушли, - ни того, долго ли стою. Время тоже как бы стояло в стороне, предоставив меня самому себе. В голове сумятица. Обрывки мыслей: ссЖил-жил дедко Некрасов - и нет его. Снесут на погост. Как на погост? Он и так всю жизнь прожил на Погосте! К чему деревням давать такие названия"?

Как во сне, шел домой, ни разу не вспомнил о тебе. И только на крыльце пришло в голову, что ты тоже один дома. Всю неделю тебе нездоровилось, но ты не казался мне больным, все лежал на кушетке, курил непрерывно и думал о чем-то.

Тихо взошел на крыльцо, открыл дверь в кухню и вздрогнул от неожиданности: навстречу из горницы вышла девушка, до того напомнившая мне Тоню, что я чуть не вскрикнул от радости. Но я знал: Тони сейчас нет и не может быть в Курянихе.

Вы как будто испугались" - спросила девушка весело.

Тут я окончательно понял, что это не сестра. Даже при беглом взгляде теперь было видно, как далека девушка от сходства с Тоней. На меня смотрели большие серые глаза. В них дрожали веселые коричневые искорки. Ресницы - темные, длинные - тоже чуточку дрожали. Казалось, смех вот-вот брызнет в меня из этих глаз, посыплется с этих чуточку припухлых губ. А волосы - не Тонина, в руку, льняная коса, а легкая, "дымная" - подумалось мне в ту минуту - прическа.

Девушка, видно, удивилась моему молчанию, пожала плечами и, не дождавшись ответа, вышла.

Кто там" - спросил ты из горницы. Но уже по тону голоса было понятно, что ты знаешь, кто пришел. В свою очередь, я спросил, кивнув на двери:

Это кто?

Это? Сестра с эпидстанции, что ли... На практике, новенькая. Ходит по дворам с осмотром. В-эсе-лая-а... Нельзя, говорит, помои у крыльца лить. Штраф, говорит, возьму.

Ты посмотрел мне в лицо и поразился:

Что с тобой, Лешка?

Словно чужой кто-то, а не я ответил тебе:

Дедко Некрасов утонул.

Что?! Когда?

Сегодня утром. Буря была, поахал рюжи трясти, упал, голову ушиб, что ли... В карбасе и захлебнулся.

А рыбаки где были"

Я и говорю: буря была... Не попали на выбой с утра-то.

А ты?

Что я?! Спал я, вот что!

Чего на отца-то орешь?

Не ору, а... Не буду я больше водку возить!

Пьяный он был, дедко?

Маленько вроде был.

Где он сейчас?

В больницу привезли. Там лежит теперь.

Ты тяжело задышал, торопливо оделся. Мне не надо было спрашивать, куда ты спешишь: водка, семга. Остроносый - вот вся твоя жизнь, вот что волновало тебя, а не смерть дедка Некрасова. Как я и подумал, ты побежал к Ваньке Рыбному. На ходу спросил:

Водку-то хоть сумели спрятать?

У рыбаков спрашивай. Мне что...

С тем мы и расстались. И разве думал я, что расстаемся не на час, не на день и даже не на один год!

Немного погодя прибежала Галинка Некрасова. Я глянул ей в лицо, сразу понял: знает. Но слез не было. Только глаза горели, как два огонька, на белом - без кровинки - лице.

Я как уселся на приступку у печки, так и сидел, не двигаясь. И на Галинку посмотрел равнодушно, усталость взяла меня. Она опустилась рядом со мной на колени и, вся дрожа, прижалась ко мне.

Ты чего это?

Леша... Дедушка-то! Деду-у-ш-к..." И тут Галин, ка захлебнулась слезами. Будто для этого надо было обязательно обнимать меня. Уже налитые здоровьем Галичкины плечи, маленькие тугие груди жались ко мне, мокрое лицо и горячие губы неистово ласкали мои щеки, голову. А я сидел окаменевший, без движения.

Гапинка ничего не хотела видеть и понимать. Она целовала меня, слезы высохли на ее горящих щеках, глаза были закрыты.

Лешенька, миленький мой Леша, - шептала она в забытьи.

Ну, будет, будет..." Я отстранил ее и встал. Она тоже растерянно поднялась, зачем-то охлопала подол юбки, стряхивая соринки. Выпрямилась.

Леша...

Ну чего тебе?

Краска постепенно исчезала d Галинкиных щек. Она словно просыпалась. Наконец сказала:

Дедушка-то, Леша... Как он? Рассказал бы ты...

Понятно: умница, все повернула на дедушку. Я вздохнул свободнее. Стал рассказывать сначала неохотно, увлекся и подробно описал, как погиб ее дед. Старался всячески приукрашивать его геройство. Обрисовал и себя в наилучшем виде: мол, я уговаривал деда, не пускал его к реке, но лишь отвернулся на время - сн бросился в карбас да и помчался к выбою. Про мой пьяный сон не было сказано ни слова.

Глаза Галинки так и сияли: они была горда, она верила мне. И вдруг с тревогой спросила.

Леша, тебя не вызывали в милицию7

Это еще зачем?

Рыбаков-то уже вызвали. Прямо в Холмовск.

Мне передалась ее тревога. Но вот что странно: возможность вызова в милицию, допросы, обвинения" все это как-то связалось в моей голове в одно неразрывное с недавней встречей. "Вы как будто испугались" - звучал в моих ушах веселый голос, а передо мной сияли серые глаза, и в них дрожали коричневые искорки. Галинкин же голос звучал где-то далеко-далеко.

Ты не бойся... Тебе нечего бояться, Лешенька. Вызовут, ты так и расскажешь, как мне сейчас рассказывал, - ворковал,

она, опять прижимаясь ко мне.

Я снова снял ее руки со своих плеч.

Не надо больше, Галинка...

Она вдруг сникла, опустила руки, отошла и, захлебываясь, зачастила, не поднимая на меня глаз.

Ты... ты злой! Нехороший. Ты мне... меня не... Она не договорила, выбежала вон, и слышно было,

как ударила дверь на крыльце, сгремели ступеньки.

Вот плакса! Прибежала, наревелась, вцепилась в меня как сумасшедшая и убежала. "Нехороший... злой". Сама-то хорошая".

Долго и бездумно сидел я у окна. Надоело. Вышел на крыльцо и здесь лицом к лицу столкнулся с председателем колхоза.

ухонький, усатый, в больших роговых очках, Струев для всех в колхозе был "Сергеичем". Да и не только в колхозе: я слышал не раз, как приезжие из района руководители спрашивали колхозников: "Сергеич-то дома" - и тепло улыбались. Тоня тоже говорила о нем: "Справедливый человек". И мне вспоминались при этом похороны матери. Но приходили раздумья: был бы справедливым, не занял бы твое место, отец, не стал бы обзывать меня сопляком при всем народе. Какое ему дело до моей

В

жизни" Вот на днях только встретился мне и, как ничего не знает, спрашивает:

Почему не заходишь, Алексей?

Будто не он сопляком меня обозвал. Я промолчал на его приглашение. Так он и тогда не отвязался:

И Тоня просила в письме сказать тебе, чтоб не чурался нас.

Вот нашел чем поддразнить! Тоня ушла От нас, а теперь чтобы и я за ней же... Спасибо!

Я все еще мечтал отплатить председателю за обидное прозвище. Пусть бы назвал дураком или хулиганом - и то лучше.

Куда это, Алексей? Здравствуй!" сказал Струез, загораживая дорогу.

Здравствуй. Никуда.

Он смотрел на меня как-то странно, словно на больного.

Присядем хоть на крыльцо, коли в избу не приглашаешь." И сел на нижнюю ступеньку. Я все стоял.

Да садись, садись. Дело у меня к тебе.

У председателя колхоза до меня дело! Что ж, сядем. Если начнет про дедкину гибель расспрашивать, зря будет только душу мотать. Агитировать начнет в колхоз на работу? Пустой номер...

Струев для чего-то снял очки, старательно протер стекла бархаткой (он всегда носил эту бархатку в футляре от очков же), спросил:

Отец-то давно ушел из дому?

Давно уже.

Ничего не сказал тебе?

Может, и сказал... Не упомнишь всего.

И опять молчим минуту, другую. Долго молчим. Наверное, председатель сейчас заговорит о том, как бесполезно мы с тобой транжирим время, отец, и не пора ли нам... Ну, и прочее. Не впервой. Скука зеленая! Тут и так тошно, без дурацких молебнов.

И вдруг:

Арестовали отца-то, Алексей.

Бели бы он внезапно ударил меня, удивил бы не меньше.

Ка... Как, почему арестовали"!

Тебе, думаю, больше известно. У тебя узнать пришел.

Рыбаков вызвали в милицию... Дедко Некрасов погиб. Отца посадили. Все разом!"

Я... ничего не знаю, совсем ничего...

Да ты не расстраивайся очень. Все выяснят. Сиди, сиди...

Но я вскочил, хотел бежать. Куда? Все равно надо что-то делать.

Струев неожиданно сильной рукой удержал меня, снова усадил рядом с собой. Достал папиросы.

Кури.

Я машинально взял папироску, закурил, но тут же бросил. Струев сочувственно покачал головой.

За что арестовали, не знаешь, Алексей? Я молча пожал плечами.

Прошляпили человека, Лешка. Натворили делов. Всегда так: гром не загремит - мужик не перекрестится. Вот как у нас еще частенько бывает. Обидно!

Он говорил так, точно я должен хорошо знать, каких делов и кто именно натворил. Я подумал, что Струев все знает. Помимо воли вырвалось:

И водку нашли"

Какую водку? А... водку. Да, нашли, Алексей. Все нашли. Но ты очень-то не того, нэ весь головы.

Я понял, что Струев не знал, зачем я ездил сегодня на Голодай, что зря сболтнул, выдал себя и тебя.

Так ты знал, Алексей, про водку" - Он пытлиьо устазился на меня очками, л почувствовал, как крове прилила к щекам. "Болтун, болтун..." - пронеслось в голове.

Ничего я не знал.

Ну, хорошо. Н-з знал и не знал. Я тебе не следователь. Я про другое хочу тебя спросить: что ты теперь думаешь делать? Без отца-то, говорю?

Уверенность председателя в моем одиночестве, в том, что тебя уже не скоро отпустят, поразила меня: в самом деле, куда мне теперь? Но, стиснув зубы, ответил нзпримиримо:

Не ваша забота, не пропаду, - и с Отчаянной бесшабашностью добавил: - Водку буду пить, пока батьку в тюряге держат. Выйдет - браконьерить будем. Не беспокойся, товарищ председатель: сопляки да мазурики проживут не хуже других.

Струев спокойно встал, снова закурил и мне предложил папиросу, будто и не было моих последних СЛОЕ. Я глядел под ноги и не заметил угощения.

Ничего не удивляло этого человека.

Вряд ли, Алексей, не осудят отца. Далеко зашли у них проказы, - заговорил он." Ты вот что. Ты переходи пока к нам жить-то. Места хватит. Пока молодые учатся (молодыми он называл Тоню с Тимофеем), живи, а там видно будет. Мы~тебе не чужие...

Я молчал, не поднимал головы. Не получив ответа, он пожал плечом, медленно сказал:

Ну, как знаешь... Не маленький. Надумаешь ежели, так приходи, право. Места хватит, говорю, - повторил он и пошел от крыльца.

Я посмотрел ему вслед: шел он устало и чуть горбился, словно на сухоньких своих плечах нес какую-то ношу.

4

^П|колько времени пролежал я в кухне на лавке" щш Не заметил, как пришла ночь. Ох, уж эта белая - ночь на Двине! Особенно когда глядишь в нее один-одинешенек из окна избы. Как заколдованные, стоят дома, ивы около них, тополевая роща у клуба, полуразвалившаяся церквушка в соседней деревне Погосте. Бледно-серебристый свет льется из-под матового купола небес. Светло, но ничто не дает тени. Так покойно и мягко глазам. Так тревожно и странно на сердце. Полно! Да ночь ли это? Не сон ли иа-яву, когда душа мечется в смятении и все это, может быть, грезится: и недневная светлота и эти прозрачные, недневные дали...

Я распахнул окно, напряг ухо, вслушивался в чуткую тишь. Ничто не шелохнет. Но мне жутко. Мне послышались звуки, точно крался кто-то невидимый. Но, казалось, нельзя было уже предотвратить то страшное, что должно случиться неизбежно.

Сидеть дальше не могу. Как скованный, выхожу на крыльцо. Куда идти" Кто может подсказать, что мне делать? Отпустили или нет рыбаков" Скоро придет пароход из Холмовска. Может, они приедут?

Протяжно и чисто загудел пароход на подходе к пристани. А вдруг и отец едет?! Скорей, скорей туда...

Рыбаков я встретил за околицей. Они шли изрядно выпивши, но невеселыми казались их помятые похмельем лица. Увидев меня, Димка Димкин развел руками, точно сказал: "Не обессудь, чем богаты, тем и рады", - и горько потряс плешиой своей головой.

Достукались, Лексей...

Отец где?|

в

Димкин только выразительно перекрестил пальцы рук, изображая решетку.

А вас за какие заслуги отпустили"

Ванька Рыбный близко присунулся ко мно круглым, как мяч, лицом.

Чего орешь на улицах-то" - зашипел он, хотя спросил я негромко и находились мы не в деревне, а за добрых полкилометра от нее." Ежли думаешь, что и мы соответственно, то ошибаешься... Мы за твоего папашу не сидельцы.

Как противны мне стали вдруг пьяные физиономии твоих "друзей", отец!

Эх вы, собаки!"Я бросился к изгороди, стал выламывать кол.

Ты что это" - окаменели рыбаки на дороге; они, как видно, не столько растерялись, сколько удивились." Брось дуреть, пока цел!

Уходите! - в бессильной ярости, оттого что не могу выломить кола, заорал я." Уходите, сволочи!

А что, - опасливо отшагнул в сторону Димкин." Может, ножик у его? Очень даже просто мазурик! Что с его" - И вдруг пьяно закричал: - Чего ершишься-то, холера?! Мы, что ли, пихали его в кутузку? Из-за его, дурака, ужо и нас на отсидку пригласят...

Чего тут с тобой, - не заговорил, а опять как-то зашипел Рыбный, точно из боязни быть услышанным." Завелся, идиот, забегал... Мало ишо славы, так чтобы совсем пропорционально! Хочешь выпить, пойдем с нами, а нет - хоть пропади здесь, кому ты нужен, дермо собачье!

И я пошел за ними, отец. Мне хотелось больше узнать о тебе.

Димка Димкин жил бобылем. Давно, еще во время войны, умерла его жена. Детей у них не было, Второй раз жениться не удосужился. Так и коптил он небо, по его собственному определению. Был не жаден. Сколько рыбы и денег прошло через его огромные, сильные руки, но, кроме лишней бутылки о^дки, он никогда ничего не приобрел!

Изба Димкина. В пропахшей рыбой пустоте кухни, за поллитровкой, которую приятели после допроса захватили с собой из Холмовска, я узнал о тебе более подробно и связно.

Я узнал, что не смерть дедка Некрасова послужила причиной ареста. Оказалось, дело на вас с Остроносовым завелось не сегодня. Компаньон твой попался с поличным на крупной афере: "махнул налево" уже не десятки килограммов, а несколько десятков центнеров семги. Ты попал в соучастники.

Пустят к нему?

Я решил поутру податься в Холмовск. Зачем? Не знаю. Ведь я вдруг остался совсем один. Раньше как-то не замечал этого.

Хватился! Уже пле... плепроводили Онисима Николаича, - пояснил Димкин, едва ворочая языком.

Куда?

На Подлесную. Этим же пароходиком и направили, на каком мы ехали.

Подлесная улица находилась в городе. На Подлес-ной располагалась тюрьма.

5

1 чера это особенно ярко вспомнилось мне, отец. КМ Вчера я был в Холмовске, встретил известного тебе Семена Владимировича Максимова. Ты не знаешь, что мы с ним давно большие друзья. Разговорились, вспомнили прошлое. Жаль, гозорит, не

вернулся Омисим Николаевич в колхоз после отбытия наказания, но понять это по-человечески можно, И показал мне твое письмо:

Как думаешь, что ему ответить"?

Прочитал я. И посоветовал... совсем не отвечать. Если тебе стыдно, как ты пишешь, соседям в глаза смотреть, не езди, не смотри, дело твое. А мне вот стало стыдно: соседи наши лучше, чем ты о них думаешь. Но не это обидно. Есть в твоем письме вопросы: "Как получилось, что сына моего, Лешку, не привлекли тогда, ведь парню шел восемнадцатый? Помог кто, или сам он выкрутился"?

Если бы знать мне, что поймешь ты, почему мне это обидно! Восемь лет прошло, как мы расстались, Восемь лет я не знаю, почему меня не осудили тогда. После той, первой, со мной случилась другая беда, и снова меня не привлекли. Впрочем, неверно, сказать - не знаю. Догадываюсь.

На что тебе это знать" - говорит Семен Владимирович.

Как на что? По закону требовалось судить Mt; ня вместе с отцом!

По закону? А разве он только в параграфах ко-, декса живет? Сердце ты в него не включаешь?

Что ему на это отвечать?

Был, Алеша, у вас в колхозе один такой... Он не только, как говорится, меня, дурака, но и начальство повыше, неплохих юристов на ум наставил. Доказал, что сделать из парня человека можно и без тюрьмы.

Что же он мог? Закон одинаков для всех! Семен Владимирович только улыбнулся:

Конечно, для всех. Но взял кое-кто грех на, свою душу: вычеркнули тогда тебя из дела. Нарушили параграф кодекса блюстители закона. Страшно им было? Да, страшно. Но до сего времени мутит их вопрос: нарушение ли это? Разве человека спасти от гибели значит закон нарушить? То-то и оно, Алеша. Всегда это сложно - за живое сердце да прямо рукой.

Обидно мне, отец, что не похож ты на этих "нарушителей закона". Теперь обидно. Раньше такое и в голову не шло.

Но я далеко забежал вперед. Ведь до вчерашней встречи с Семеном Владимировичем еще немало было всякого в моей жизни.

Глава девятая

1

Опять непогодит. Слышно - бьется в берега Ку-ряна. Студен и зол октябрьский сиверко. Темно. С крыльца избы не видно реки, но я знаю, что на ней делается: ветер ломает тугие струи, лохматятся серые горбы волн. Кипит река на перекатах.

Но по мне и это не буря. Я страшно тоскую по Журавельским отмелям, где еще недавно стояли наши самоловы, по Голодаю, где сейчас ловит семгу другое звено рыбаков. Меня тянет туда, где рев воды да свист ветра. Врезаться бы катерком в эту черноту... Хорошо! Пересекать бы волны наискось до другого берега Двины, под мрачный - в падях и кручах - лесистый берег, послушать там, как гу-

в

дят сосны. Или пустить катерок по течению, навстречу сиверку, и лететь по бурунам. Пусть они ярятся, пугают. "Пугнут, да не согнут", - говаривал, бывало, дедко Некрасов.

Хороший был старик, мне просто не хватает его теперь.

Я не рыбачу и не охочусь: нет желания. Теперь только работаю в магазине Машки Давыдовой. Машкой ее называют лишь по-за глаза. А в лицо именуют Марьей Филимоновной; это "та еще баба", говорит про нее народ. Ласкова и уважительна со всеми, но не дай бог, если на кого "понесет?! Не оскорбит и не нагрубит, а почувствуешь: не сплетней, так другим чем сумеет донять. В магазине настоишься у прилавка - не заметит; нужный товар из-под носа другому продаст так, что и обидеться не на что.

После того, как тебя посадили, она недолго была одинокой. Нашелся для нее не только вдовый как ты, - она и женатого к рукам прибрала. А белье мне - спасибо - стирает по старой памяти.

...Хватит мерзнуть на крыльце, слушать песни ветра. Еще ранний вечер, но идти никуда не хочется. Я валюсь на любимое теперь местона широкую лавку у окна, лежу без сна, вялый, бездумный. Огня не вздуваю. Зачем? Хватит мне и того, что падает из окна Струевых. Он сквозь стекла окон нашей избы сумеречно освещает в кухне знакомые с детства предметы: позеленевший, давно не чищенный медный самовар ("Когда это было, что за ним собиралась вся наша семья"); сети, все так же свисающие с полатей, как свисали при тебе; "Стенька Разин" в простенке, святой схимник с медведем в углу под потолком в сиянии фольговой позолоты.

Скучно мне жить! И податься некуда. Разиных нынче нет и не предвидится. Святых схимников - тоже. Можно, конечно, пробраться в глушь за Великие озера, к истокам Куряны, и жить там. Построить себе избушку, ловить рыбу, охотничать. Но, наверное, я не смогу без людей, а главное - без нее... Мы почти незнакомы, только здороваемся при встречах, и то без имени. А уже нет нынче такой минуты, когда мне не слышался бы ее голос: "Вы как будто испугались"?

Сквозь закрытые веки смеется мне ее лицо, дрожат золотистые искорки в серых глазах. Она наклоняется ко мне... Нет, это не она, это Полина Платоновна улыбается. Откуда взялась? Я хочу спросить ее, вглядываюсь, но ее тоже нет... В неверном свете чужого огня проступает столбик, на нем висит рыбацкая снасть. Я вижу, как к столбику тянется чья-то рука. Да это твоя рука, отец! И глаза твои. Они приближаются, они все ближе и ближе... Страшные глаза! Вот твоя рука взметнулась, кручен-ка взвилась надо мной!

Папа! Не надо, не буду больше... Папа!

2

Олеша, Олеша! Проснись же... Что ты весь дрожишь? Открываю глаза: Тоня!

Ты?!

Прямо с паоохода.

Тоня!

И вот бывает же... Зарезег я, пятилетним мальчишкой себя почувствовал. Пускай бы уж я один, а то и она, сумасшедшая, заливается. Полчаса, наверно, плакали обнявшись.

Потом моя сестра стала хозяйничать. Затопила печку, слазила в подпол за картошкой. Порхает около меня птицей, глаза как звезды, смеется. Мне очень хорошо стало.

Тоня раскрыла свою сумочку. Там колбаса, треска копченая. Уселись за стол - она бутылку вина выставляет.

Зачем это? Или тоже меня за пьяницу почитаешь?

Улыбается своими ямочками. Умеют у нее щеки ямочками взяться! И тут и там, будто малюсенькие вороночки на двинской гл"би, когда быстерь крутит на солнце.

Мама разве пьяницей была?

При чем тут мама?!

При том... С дорогим человеком рюмочку, бывало, завсегда выдержит. Забыл?!

Рассказала Тоня о том, как они учатся с мужем, как живут, и про кино, и про театр. Долго рассказывала.

Все бы хорошо, да о Димке скучаю очень. Привык он здесь к бабе и к деду, мать-то нипочем ему. Ну ладно. Недолго уж учиться осталось.

Вспомнили о Струевых и замолчали. Тоня знает, наверно, как ее свекор меня обхаживает, все зовет к себе жить, знает, а не спрашивает. Но раз уж попали на разговор, никуда от него не уйдешь.

Я, Олеша, у папы в тюрьме была, как привезли его в город из Холмовска.

Ну?!

Не вышел, хотя свидание и разрешили. Записку вот передали от него.

Подает записку. Вот Они. отец, твои строчки, передо мной: "Плохой я, дочка. Не надо, не ходите ко мне. Потом, может, а сейчас не могу. Лешке привет. Королев".

Не отец, не папа, а Королев. Чудно так было читать, будто незнакомая фамилия.

Долго мы молчали над твоей запиской. Что будешь говорить? О моей жизни Тоня не спрашивала, а мне о ней и не хотелось рассказывать.

А все-таки папа был хороший человек, - сказала, наконец, Тоня, точно я молча спорил. И почему "был"? Что ты, помер?

Все мы хорошие... - сказал я с обидой.

Забрал его у нас "горностай" этот, а мы с тобой..." продолжала она, не обращая внимания на мои слова.

Но я перебил:

Почему мы с тобой?! Кто же из нас старше?

Тот и старше, Олеша, кто сумеет человека от зла увести.

А я вот... Я совсем один остался, это как?! - вызывающе спросил я.

Это ты зря, кругом же люди! Не видишь, что ли" Ты работаешь, с людьми ежедневно. Как же один? От тебя зависит. Учиться в вечернюю школу поступай. Нечего тебе умывать, Олеша. Или пьешь все? Ни себя, ни... кого не жалко?

Она помолчала немного, точно собираясь с мыслями, и продолжала горячо:

А какие люди есть, Олеша! Вон Дмитрий Сер-геич. Ты не думай, что по родне я... Такие люди, Олеша, сами по себе хороши, их нечего расхваливать.

Сама расхваливаешь, кто тебя просит.

Тоня промолчала на это. Она говорила о своем:

Как он о папе сокрушается! Очень верный человек Дмитрий Сергеич. Знаешь, как он сказал?

В

Расстрелять, - говорит, - меня надо за равнодушие мое к человеку!" На себя наше горе берет. И я ему верю, Олеша." Она вздохнула." Ну, надо идти.

Вот уж и уходить собралась моя Тоня. Сразу стала суетливой, не знала, что бы ей еще сделатв. Взглянула на пол, по углам глазами повела, схватилась за веник.

Сору-то! Дай-ка я подмету маленько. Подмела пол, в печке золу к загнете пригребла

кочергой. Стала одеваться и только тогда уже:

Мы ведь с Тимошей здесь. Не зайдешь к нам? Ну-ну... Я понимаю. Мы завтра уезжаем. Год еще осталось учиться, а там рядом будем. Ты станешь думать обо мне, Олеша" - И словно знала, что у меня язык присох, не пошевелю им, сама ответила: - Станешь.

Подсела ко мне перед уходом.

Ты подумай все-таки, Олеша. Сказывал мне Дмитрий Сергеевич: не согласен ты переходить к нам. Дело, конечно, твое. Только в нашей с тобой беде он не виноват. Ты об этом подумай.

Мне в армию скоро, чего думать?

А до армии" Обед, бельишко?

Давыдова стирает пока что по старой памяти. Стала закрывать сумочку, достала книжку, подала.

До свидания, Олеша! Возьми вот на память, интересная книжка. Помнишь, как, бывало, читали" Ну, не скучай.

Ушла.

Долго я стоял с книжкой в руке, потом положил ее на окно и названия не прочитал. Не то в голове было.

3

^фтранно я жил тогда, отец. Будто плутал в тума-щш не на взморье. Гребу, гребу - просвета нет. V Вот уже выгреб вроде на перекат, где туман поредел и тусклый свет сквозь него просочился. И ветер прошелся. Как снег метлой, размел-раскидал туман над устьем Двины. Солнышко обозначило берега. Над рыбацкой деревенькой уже струит утренний, пахнущий варевом дымок.

Скорее к дому. И снова гребу, тороплюсь, а карбас ни с места. Присмотрелся: отлив начался. Прочь понесло меня от устья, снова в туман, снова плутаю и не могу найти берегов. А знаю - рядом они.

По путевке комсомола Витька Паромов уезжал на строительство нового бумажного комбината. Галин-ку Некрасову колхоз послал в Холмовск учиться на зоотехника. Тоня и Тимофей в городе учатся. А я знай себе на лошадь покрикиваю: "Ну, бери, черт!" Ладно, кому-нибудь и в разнорабочих надо ходить.

Как-то везу в магазин к Машке Давыдовой бочки с соленой треской от речной пристани, слышу:

Леша! Витька Паромов.

Здорово!

Здравствуй!

Поедем вместе на стройку!

Чего я там оставил?

Нет, я не шучу. Можно и на тебя в райкоме путевку получить. В одной бригаде стали бы работать.

Десять лет проучился, теперь будешь глинку ножками топтать? Счастливого пути!

Ну, это напрасно! Там механизмы. Я там работать и учиться дальше буду. Заочно, в институте. Буду механиком.

Хоть директором, мне не жалко.

За что ты сердишься на меня, может, из-за Галки"

Нужна она мне, твоя Галка.

Как, вы же с первого класса с ней дружили"!

Дружили, да отдружили... Все у тебя" Меня вон народ в магазине ждет. Треску везу. Вы нынче все ученые, а мое делоломай хребет, и вся недолга.

Зря ты так со мной... Если из-за Галки, то ошибаешься.

Витька говорил вроде искренне, и я хотел уже по-хорошему руку ему протянуть. Что, в самом деле: уезжай, работай, учись - каждому свое. Взглянул я на Витьку, даже в глазах у меня потеплело. И вдруг:

Витя!

Этот голос! Я узнал бы его, наверное, среди сотни голосов...

Она подходила к нам, ко мне, как неотвратимая радость и беда. И волосы по-прежнему словно дымились из-под шапочки, и глаза искрились в затеи ье ресниц.

Здравствуйте!

Я был в старом брезентовом плаще, засаленная ушанка на затылке, кирзовые сапоги до колен залеплены грязью. Рядом с Витькой - а на нем костюмные брюки из-под темно-синего пальто, - что я представлял для нее рядом с Витькой! Отчаянность меня взяла.

У меня имя есть..." пробурчал я с досадой. Она улыбнулась, и у меня невольно рот растянулся до ушей.

Я знаю, вас зовут Алешей. Но и у меня тоже есть имя!

Вас Аней зовут, - засиял я, забыв про Витьку.

Все меня Аннушкой зовут, договорились?

Ага...

Витька панибратски потянул ее за руку:

Опаздываем!

Она подхватила его под ручку. Отошли. Шепнула что-то в самое ухо, засмеялись. У меня сердце зашлось, как от бега.

Так вот почему тебе не до Галинки! Но ты же уезжаешь, а она будет жить здесь, рядом. "Меня Аннушкой зовут, договорились"? Аннушка! ссА тебя, -говорит, - Алешей". Вот хорошо... Оба на букву "А".

До самого магазина погонял я лошадь, правил по дороге, здоровался с кем-то, но ничего не видел, кроме ее глаз, ничего не слышал, кроме ее голоса: "Меня Аннушкой зовут..."

Надо будет сегодня на танцы пойти. Пусть она и меня в костюме увидит. Еще не обязательно Витька. Может быть...

Все может быть.

Весь день я был сам не свой. Машка Давыдова и то подметила:

Уже хватить успел. В буфете, что ль, на пристани"

Сама, видно, хватила! Трезвого от пьяного не отличишь.

Покупателям смешно. Мазурик, мол, от отца-пьяницы недалеко ушел. Всегда меня тобой попрекали.

В тот вечер я в клуб пойти хотел, а вышло по-другому. Пришел домой"дома гость.

По вечерам иногда заходил ко мне Димка Димкин. Обычно с пол-литром. И он, Димкин, и Рыбный отделались "легким испугом", как говорили колхозники: получили по году принудработ с вы-

четом из заработка двадцати пяти процентов. Но из рыболовецкой бригады их выгнали.

Вот как обернулись наши художества! - плакался Димкин." А ить я кто? Если рассмотреть? Рыбак сызмальства! Я, может, без рыбацкого рукомесла жить не смыслю вовсе... Тогда как со мной? И группы не дают, холеры!

А Рыбный совсем изменился на людях, будто другую шкуру надел. Работает до упаду. И сено возит и навоз на поля. Пить вроде совсем бросил.

Как-то встретились, в магазине дело было - полно людей. Он смотрел, смотрел на меня и сокрушенно качнул головой:

Гляжу я на тебя, Лешка, и диву даюсь... Да и все в колхозе соответственно: тебе бы. Мазурику, с отцом на отсидку, а ты и в свидетели попасть не удосужился. Не пропорционально!

Едва-едва сдержался я, не плюнул в круглую рожу.

Данила Некрасов тоже чудом остался в рыбаках. Если бы не его Серафима, может быть, попал бы из свидетелей в ответчики. Мне Галинка рассказывала. Когда у нас раскрылось все, пришла Серафима в правление. Пришла и говорит: "Отдайте меня под суд, я во всем виновата. Собирай, Дмитрий Сергеевич, заседание, осуждайте меня". "Ты ни при чем", - говорит ей Струев. А Серафима свое: "Партийная я, а коммунист всегда при чем".

Настояла. А на правлении так говорила, что не только ей самой, - и Даниле и Струеву - всем досталось. Под конец заявила: "Давай слово, Данила, перед народом!" "Какое"? "Что больше рюмки в рот не возьмешь - это раз. Что, если своего ума не хватит, у жены займешь - два. Что дикости свои и позорища бросишь навовсе!"

Помялся Данила: очень уж стыда много принимать перед народом, - а слово дал. Так его от уголовного дела и отстояли благодаря жене. По ее выходило, что никто не должен спать спокойно, если рядом человек сбился с панталыку. Как она кляла свою бабью жалость! Если, говорит, вывела бы своего Данилу на народ раньше ("Ведь видела "пьет он! А на что, на какие такие доходы" Что у него за дивиденды, окромя колхозной семги"), вывела бы, - и его и себя спасла бы от позорища.

Так было с нашими собутыльниками, отец. Со мной, думаю, хуже.

На танцы в тот вечер я не попал из-за Димкина, а лучше сказать, из-за себя. Назавтра только мельком повидал Аннушку, и показалось мне - она едва кивнула в ответ на мое "Здравстзуй, Аннушка!". Теперь-то понимаю: как же ей со мной было иначе? За какие подвиги внимание мне оказывать?

Вечером, после работы, пошел к ларьку "Голубая ночь" выпить кружку пива: голова болела после вчерашнего. Ты хорошо, отец, помнишь это место выпивок и опохмелок? "Голубой ночью" ларек прозвали за голубую окраску да за его ночную жизнь-работу. А на деревне его окрестили справедливо, хотя и мрачно: "Слезы матери". Сколько там у пьяных стоек разыгралось семейных драм1 Нынче уже нет "Голубой ночи". Струев настоял в райкоме партии - прикрыли.

Так вот, вечером у "Голубой ночи" после нескольких стаканов "ерша" - пива в смеси с водкой - я ударил по голове бутылкой бывшего своего друга Витьку Паромова.

имо ларька с чемоданчиком на пароход шел Витька Паромов. Я окликнул его с самыми добрыми намерениями, упросил рыпить на прощание, даже, кажется, поклялся в вечной дружбе. А спустя полчаса хлопнул его по затылку и по пути еще кого-то. За что же" Может быть, за то, что Витька лучше меня, или за то, что к ларьку привернула девушка и снова осветила меня серыми глазами"

Она стояла рядом, будто бы и не глядела на меня вовсе, но все равно ее глаза били мне в лицо и поздно было отворачиваться и прятать его.

Витя, пойдем отсюда... Тебе не место здесь. Вите не место! Значит, тут мое место. Законно!

Подождите же, мне надо вам сказать кое-что... Вот что пришло мне в голову.

Аннушка, выпей со мной! Никогда не пила? А... а ты попро... попробуй! Брось ломаться! Никуда твой Витенька не денется... Пей! Я угощаю!

Лешка, ты очумел! - Это Витька, кажется, сказал.

Заткнись! Не твое собачье дело мне указывать!

Пойдем, Витя!

Не-е-т, погоди... Витька. Ты думаешь, кто ты такое есть? Ишь ты фря! Фасон держишь...

Пойдем, ребята: Мазурику места мало! Скучно ему с небитой мордой ходить, у Витьки выпрашивает...

Кто это крикнул? Не все ли равно! А-а-а!.. Все хорошие, один Лешка-Мазурик хулиган! Пусть будет так. Бутылка полетела в Витькину голову, а сзади хватили меня по голове чем-то тяжелым.

Показалось мне, будто к ларьку бежит Дмитрий Сергеевич. Что было дальше, ничего не помню.

Нынешней весной мы с Дмитрием Сергеевичем охотились на глухаря. Километров десять брели до тока болотиной, продирались сквозь буреломы, мостили переходы через взбухшие лесные речки. Шел я за сухоньким спутником, думал: "Не вынесу, пропаду .."

За плечами потяжелее моего мешок у Струева. Сам он в три раза меня постарше, а идет вроде легонько да еще истории разные рассказывает.

На глухариный ток я попал впервые. И только тут понял: не зря охотники тяжелые дороги ломают. Кажется, ничего прекраснее в моей жизни не было!

Наслышали мы глухаря перед рассветом. Один только и пел в то утро. Стали под него вдвоем "подскакивать". Дело почти безнадежное - вдвоем. Но что это было! Где-то в дремучей глуши, в полнейшей тишине леса, когда и капель с сонных деревьев бьет по уху, как выстрел, в такой вот тишине раздалась первая часть глухариной песни: "Тэк, тэк." И сразу: - Тзк-тэк-тэк-тэк-тэк-тэк-тэк..." Больше никаких звуков в мире нет. Не шевелись, охотник! Чутка в эти секунды загадочная птица. В какой бы позе ни застигло тебя "тэканье" - не двигайся, пережди. Но вот раздались непередаваемые звуки, что-то вроде: "Чикивря-с-с-с-ш, чикивря-с-с-с-ш..." - быстро-быстро, будто в первобытном лесу еще безъязыкий наш предок, охваченный стра-

в

стью, пытается объяснить свои чувства подруге. Это и есть вторая часть песни глухаря. Спеши к нему! Он ничего не слышит и не видит сейчас.

Мы подскакали к нему под эту песню вплотную. Замерли под сосной. Глухарь распустил крылья, как на молитве, задрал в темное небо бородатую голову и, задыхаясь от восторга, расхаживал по суку. Певец был едва виден в сумраке ветвей

Настоящее счастье жило в нас в те секунды!

Нет, мы не могли стрелять. Мы стояли до изнеможения, пока в ближайшем болотце не заквохтала глухарка, не позвала к себе певца.

Ты и сейчас, наверно, не понимаешь, отец, через какие болота и топи продирался я к счастью жить, по-настоящему жить!

Глава десятая

1

Что это со мной? Голова - сплошная боль, правая рука ноет в предплечье, точно его прожгли раскаленным железом. Гляжу в потолок, соображаю. Левой рукой пощупал голову: в бинтах. Где же я все-таки" Хотел посмотреть, пошевелил головой и снова потерял сознание.

Когда никогда вернулось оно. Опять открыл глаза. Поразился: надо мной, над моим лицом, словно бы в воздухе, висело лицо Аннушки. Я хотел сказать "Здравствуй!", но только промычал что-то

Т-с-с..." сказало Аннушкино лицо, и над моим носом повис в воздухе маленький пальчик. И снова забытье. Больница. Месяц. Другой.

От Витьки пришло десять писем. Их сразу мне все принесли. Пока голова болела, читать не давали. Теперь вместе с Аннушкой читаем. И Витька с каждым новым письмом будто все лучше становится. Он работает и учится, мне желает скорого выздоровления. А голова у него и не болела почти. И еще пишет в последнем письме: познакомился с хорошей девушкой. Вместе работают, вместе ходя7 в вечерний техникум, а в какой - забыл написать. Но это неважно, еще напишет. Важно, что девушки у него замечательная! И зовут красиво: Ольгой. Хорошо! Аннушка то же говорит.

Дмитрий Сергеевич с женой приходили в больницу. Я не знал, куда глаза спрятать. А он предлагает: "Выйдешь из больницы - заходи в правление. Ты же рыбак! У вас вся природа - рыбаки. Надумаешь - звеньевым поставим на Голодай".

Даже дух сперло от неожиданности. Посмотрел: не смеется ли председатель? Нет, говорит со мной, как с настоящие! человеком. Как же так: мне, Мазурику, предлагают в звеньевые?!

Стала мне Аннушка книги носить. Сам попросил. Ей, видно, очень это приглянулось. Придет, сядет, смотрит, как я читаю. А какое там чтение, когда она смотрит!

Как-то спросила:

Поправишься - опять за водку возьмешься? Вот. Как за горло взяла! Сказать, что возьмусь, -

язык не поворачивается. Сказать, что никогда больше не задену (хотелось такое сказать, очень!), - чувствую, что совру. А врать Аннушке мне даже совсем невозможным кажется. И она, умница, поняла все.

Лучше молчи, если солгать боишься. Эх, была не была!

Никогда не стал бы... Вот ни капли, если бы только...

Аннушка отодвинулась от кровати: меня словно толкнул кто к ней.

Что, если бы?

Язык у меня чужой стал. И все кое-как перевел на шутку:

Если бы... водку продавать перестали.

Как хотелось другое сказать: "Если бы ты, Аннушка, никогда не отходила от меня". Вот что было на языке! И она даже побледнела, ответа ждала, что-то думала, неверно, другое услышать. Даже обиделась:

Невесело шутишь, Алексей!

Она ни разу го назвала меня Алешей. По ее глазам хорошо вижу: "Алеша", - а на губах у нее строгое: "Алексей".

Как-то я попросил Аннушку зайти к нам в и-збу, посмотреть, протопить, если сырость заметит. Вернулась она, показалось мне, сердитая:

Там и без меня заботятся: и топят и даже полы моют.

Кто?

Не догадываешься?

В ум не приходит!

Лгал, лгал, догадывался... Кроме Тони, одна только Галинка знала, куда я прячу ключ от замка.

Галина Некрасова, моя знакомая - как отрекомендовала мне Галиику Аннушка, - в самом деле хозяйничала у меня по воскресеньям, когда приезжала из Холмовска домой. Вот просят ее соваться!

2

09еред самой выпиской из больницы Галинка при-II шла ко мне. Принесла книжку, ту, что Тоня по-Щ Щ дарила на память.

Леша, дай подруге моей почитать. Давно ищет, а в библиотеке у нас нету.

Сам еще не читал. Да ладно уж, возьми! Галинка страшно удивилась:

Такую-то книжку не читал?! Неужели ты не слыхал про "Овода? Войнич?

Говорю, нет... Слыхать слыхал, а читать не приходилось.

Вот девка! С чем-нибудь да привяжется. Посидела она. Оба видим, что говорить нам решительно не о чем.

Кто тебя полы мыть просил? Покраснела, чуть не плачет. Опять я, пожалуй, виноват!

Так и ушла. И книжку забыла, оставила.

Э-э, полистать, что ли, от скуки, пока Аннушка не пришла. Она, как идет с работы из элидстанции своей, так и ко мне. Все интересуется моим здоровьем.

Стал листать "Овода? Джемма какая-то, Монта-нетши... А вот "падре". Что за падре такая?

Раскрыл наугад и прочитал целую страницу. Так, "падре" - это же поп! Зачем-то пришел он в тюрьму и чуть с ума не сошел, когда заключенный, "Овод" по прозвищу, назвал этого попа "падре". Ничего не понятно!

Аннушка пришла через два часа, а я и не слыхал ее шагов. Обычно она еще в коридоре, но обяза-ельно ее услышу, как ни легка на ногу. А сегодня даже совестно стало, когда над ухом раздалось:

Не ждешь?

Аннушка!

Вообще-то, конечно... Посетители утомляют больного. Особенно девушки.

Аннушка любит насмешничать, но всегда от ее насмешек хорошо. Сегодня что-то не так и улыбается с прищурочкой.

Мне сказали: у тебя уже была сегодня гостья.

Некрасова была... Галинка. Книгу вот принесла.

Интересная? А-а, "Овод?! Ну, тогда ясно, почему не слышал, как я вошла.

Ты читала?

В детстве. Опять смеется.

Еще посидела немного Аннушка и, недовольная чем-то, ушла. Я снова напал на "Овода", как голодный на еду. И уснул на пруди с ним.

Назавтра к вечеру прочитанную и просмотренную мнО'ГО раз книгу надежно упрятал под подушку. Было горько, что все закончено. Овод, с которым я пошел бы сию же минуту на любое дело, и даже умирать к тюремной стене, - Овод убит. Прочитаны сп хи на последней странице:

Живу ли я. Умру ли я. Я мошка все ж Счастливая.

Особенно страшно предательство Монтанелли, этого падре, отца Артура-Овода. Родного сына послал под расстрел! Что из того, что сам потом сошел с ума? Так ему и надо! А Овод-то, Овод... Вот это человек!

Падре, падре... Отец мой!" Что-то перевернулось в моей груди. Уткнулся носом в подушку, повыл тихонько, пока отошло. "Отец предал сына..." А меня отец не предал? Пусть наоборот у нас все: мой сидит в тюрьме, а я на воле. Пусть причины другие. Но ведь он взрослый человек! Зачем связался с Остроносым? А потом: оставайся, сыночек, живи, как знаешь. Вот тебе и записочка на память: "Плохой я, не ходите ко мне... Королев".

Королев... А я не Королев" Забрал бы и меня с собой. Чего же оставил? Полная воля тебе, Мазурик: хочешь - работай, не хочешь - воруй, пей, дерись. Останову не будет.

В окно серым потоком текли сумерки. Я не включал огня, а все смотрел и смотрел на это сумеречное окно, как на экран. И так ясно я видел, отец, твою тюремную камеру, тебя на грязных нарах, что хотелось крикнуть тебе: "Папа! Ты слышишь меня"?

Я сунул руку под постель, вытащил свой старый, самим сшитый кошель, вынул из него твою тюремную записку. Долго лежал, зажав ее в руке, не читая. Я знал ее на память, наизусть.

В этот вечер я твердо решился на одно дело. Ночь почти не спал: прощался с Аннушкой. О Тоне подумал только мельком, а о Галинке так ни разу и не вспомнил.

Уже неделю я живу у Струевых. Хотел не хотел, кто скажет? Так уж получилось. Из больницы пришел домой, стал готовиться к задуманному. Прибрался в избе, в погреб полез, остатки картошки перебрал, гнилую повыкидал. Мало ли: вздумает Тоня весной взять нашу картошку и в гряды высадить, так и похвалит: позаботился, мол, молодец!

Из подполья вылез, голова кружится: видно, и впрямь рано выписался, предупреждала врач, а я настоял. Очень хотелось довести поскорей все задуманное до конца.

Только бы снова не заболеть. И аппетита нету, есть не хочется. Лучше высплюсь. Улегся на скамейку прямо в одежде: утром пораньше выйду в Хоп-мовск.

Но уснуть не пришлось. Только задремал - постучали. Кого-то уже несет не ко времени! Меньше всего я хотел видеть Галинку, но это была она.

Откуда ты?

Из Холмовска, домой иду. Привернула... Проведать тебя. Машка Дазыдова повстречалась, сказала, что ты уже вышел из больницы.

Машке до всего забота... А ты ничего себе приворот сделала: Погост-то от Холмовска на три километра ближе Курянихи!

Не смейся, Леша...

На воскресенье, что ль?

На выходной.

Чего ж ко мне, соскучилась по мытью полов"

Почему ты злишься, Леша? Разве я тебя обидела чем?

Уж лучше бы она обидела, чем так вот ходить ко мне. Ну, неужели не понимает ничего? Ну, учились вместе, ну, провожал ее, и даже до Погоста. Ну и что с того?!

Не злюсь я, чего мне злиться..:

Так вот сидели с полчаса, переливали из пустого в порожнее. А дальше что? Наконец, Галинка поднялась:

Проводишь, Леша? До околицы хоть... А может, до Погоста! Помнишь, как бывало, по угорышку? Не забыл дорогу-то?

Она говорит, а во мне будто каменеет все от ее слов: голосок у нее какой-то писклявый стал, воспоминания эти... Кому они нужны?

Не дождалась Галинка ответа.

Значит, все, Леша? На... навсегда?

И опять ничего не могу сказать. В ушах-то у меня звенит другой голосок: "Не ждешь? Вообще-то, конечно, посетители утомляют больного. Особенно девушки".

Что же ей надо, Галинке? Какие провожания, зачем?

Галинка опустила глаза:

Прощай тогда, Леша... Не так думалось мне.

Ушла. Все мне было понятно, но вот ни на столечко не жалко Галинку, и горе ее меня не тронуло. Как каменный стал. Да, будешь каменный. "Почему Аннушка не пришла проведать? Ведь она и в больнице не была у меня три последних дня перед выпиской. Что с ней? Перед этим забегала на минутку, молчаливая была, будто и хочет что сказать, а не может. Неужели я обидел ее тем, что, расставаясь, ее ладонь к своей щеке прижал"?

Утром ровно в десять я сидел в кабинете следователя в Холмовске. Так впервые, отец, я познакомился с Семеном Владимировичем Максимовым На вид он был сухарь сухарем.

Что у вас ко мне, молодой человек?

И я заговорил с ходу о том, что самый большой преступник - это я; рассказывал о браконьерстве: как мы ловили стерлядь на самоловы, как продавали семгу командам и пассажирам пароходов, как возили рыбакам водку и спирт "сучок".

Он очень вредный для глаз, "сучок"-то. Данила недавно жаловался: плохо стал видеть. Врачи прямо сказали, будто от "сучка" это.

Я, как только мог, очернил себя, особенно когда рассказывал о гибели дедка Некрасова. Говорил и говорил, даже прибавлял и выдумывал, чего и не было.

Следователь ни разу не перебил, только кивал, будто во всем со мной соглашался. И долго молчал после моего рассказа.

Что же ты пришел ко мне, Королев" - спросил он наконец.

Это было неожиданно и совсем странно. Надо было хватать меня, может быть, вязать, как Овода, тащить в одиночку... "Что пришел"? Даже обидно!

Посадите меня!

Опять разглядывал меня Максимов и снова молчал. Может быть, он играет со мной? Это, слыхал я, прием есть такой у следователей - разом огорошить. Нет как будто: лицо спокойное, даже грустное стало немного.

Нельзя тебя посадить, Королев. Улик, как говорится, нет в деле против тебя.

Как нет? Я же вам полчаса рассказывал!

И суд давно был, и дело следствием закончено, как говорится, - продолжал он, будто не обращая внимания на мои слова." Да и вообще... зря все это ты придумал. Сознайся: скучно в больнице лежать, вот и навыдумывал.

Откуда вы про больницу знаете" - поразился я.

Должность у меня такая, Алексей, - все знать. Так вот... Нечего тебе делать в тюрьме. Ты, я вижу, парень умный, сам все преотлично, как говорится, понимаешь.

Все задуманное пошло прахом. В тюрьму бы мне... Так хотелось, чтобы ты узнал именно об этом! Пусть бы стал рвать на себе волосы, проклинать себя, мучиться, как мучился Монтанелли, когда предал своего сына. Да и Аннушка пожалела бы, может быть, что не пришла после моей болезни. Интересно, пришла бы она ко мне в тюрьму?

Поезжай себе домой, Алексей. Струев, кажется, звеньевым хочет тебя поставить на Голодае? Работай да выкинь из головы все. Особенно чепуху с тюрьмами. И отца жди. Как говорится, время-то идет.

И о звеньевом ему известно! Я не знал, что и думать. Но у меня в запасе был еще один козырь.

Тогда за хулиганство садите... раз все знаете. Он вдруг почему-то строго посмотрел мне в глаза:

Ни о каком хулиганстве мне неизвестно. И вот что, Королев. Обо всем мы с тобой, кажется, побеседовали, пора и честь знать, как говорится.

Я встал. Не мог же я сидеть дальше, если следователь вышел из-за стола и двери мне сам открыл!

Коротки дни в Придвинье в начале января: в девять рассветает, а в три наступают сумерки. Домой, в свою Куряниху, я шел, когда совсем уже стемнело. Мороз пал на завьюженные луга, через которые пролегала моя дорога. Звездное небо отразилось в мириадах снежинок, весело искрилось, но мне было не до веселья. Нездоровилось, в голове шумело, ноги дрожали.

Рано, видать, ушел из больницы, рано..."

Сегодня и в самом деле полное небо набилось звезд, снег не соврет: их словно бы и не бывало столько никогда. А северное-то сияние как играет! Колыхается и переливается разноцветно, как большая люстра из стекляшек в нашем клубе. Огромная люстра! А то вдруг схватится все небо розоватым пламенем да рассыплется на стрелы, и они молнией ударят ввысь, заблещут около Полярной звезды! Наверное, холодное пламя у сияния. Недаром так морозно на земле. Эк ее! Дрожь пробирает.

Рано вышел из больницы... До Погоста бы хоть добрести".

Сначала меня все знобило. Потом стало жарко так, что хоть сбрасывай фуфайку.

Еще через силу подошел немного. Нет, надо отдохнуть. Присяду-ка я вот тут, за сугроб. Вот так. И не дует и спиной есть к чему прислониться.

Потом уже, когда совсем пришел в себя и мы сидели за чаем с Дмитрием Сергеевичем, он рассказывал жене:

Хорошо, мать, еще совещание рано кончилось в райисполкоме. Выехать бы мне на час попозже, не к чему было бы Алексею уши оттирать: так и уснул бы навсегда. И до Погоста-то метров триста не дошел всего. Сидит, нос в колени спрятал. "Эй!" - кричу. А он, как пень, молчит.

Вот так и остался я у Струевых. А совсем поправился - уйти уже не мог: совестно. Люди ко мне всей душой, а я волком на них" Или я в самом деле стал на волка похож?

4

Мы с Сергеичем на работу теперь уходим вместе. Я - в рыболовецкую бригаду, он - в правление. Улицей Курянихи идем степенно: как-никак председатель колхоза со звеньевым ры-баков-семужников. Вон как Струев разговаривает со мной на людях:

Даниле передай: пусть сваи для выбоев в делянке у Черного болота рубит. И сам-то ты неужели не понимаешь, что в заказнике нельзя заготовки делать?

Хотя и стыдновато мне: люди кругом, - но что делать.

Это хозяйский разговор. Послал Данила наше звено сваи заготовлять, а я по неопытности в колхозный заказник забрался, чуть весь подрост не загубил.

Да надо тебе, Алексей, найти время, на Голодай-то еще по зимнику попасть. Избушку бы поднять на матеру, а то снесет ее по весне.

Вот как! "Надо найти время..." Не Лешка-Мазурик, гультай и браконьер, а звеньевой, у которого и времени в обрез: занят.

Хорошо, сделаю, - говорю я как могу солиднее, а сам все поглядываю искоса на односельчан. Они уважительно прислушиваются к словам председателя, но меня вроде вовсе не замечают. Тут же стоят мои старые знакомцы - Димкин и Рыбный. Я озабоченно говорю Струеву:

Димкина-то дайте в мое звено, Дмитрий Сергеевич. Пусть ловит, я за него поручусь. А рыбак - поискать таких - немного найдешь.

В

Вот так! Смотрю, как теперь мои слова принимают люди. Особенно Ванька Рыбный. Я знаю, что оба ры-ьака обивали пороги в правлении: просили разрешить им снова встать на семужий выбой.

Колхозники одобрительно кивают, когда Струев согласно машет рукой:

Забирай Димкина, Алексей! Только если на попятную, то не выйдет! Сумел взять, сумей и распорядиться. Ты теперь за него ответчик.

Я даже в обиду:

Сказал, ручаюсь!

В сарай, где рыбаки ремонтируют старые рюжи и делают насадку новых сетей, мы идем рядом с Димкиным. Мне понятны его чувства, и я нисколько не обижаюсь на такие речи Димкича:

Взял, стало быть... А я думал, ты, холера, для себя только. Но, видать, тебе дело дороже. Ну-к, что... Рыбак ты ишо никакой. Приглядывайся, обучу в высшее качество. На меня положись!

Под вечер в сарай заходит Ванька Рыбный. Он почтительно кивает, будто мы не виделись сегодня. Заговаривает с рыбаками, привычно балагурит, но мне понятно: все это игра, ему непереносимо, что Димкин снова будет на выбое, а он, Рыбный, не-.

Напрасно старается.

Все как будто стало налаживаться, не будь одной закавыки. Ни на минуту не забывалось, что есть на свете Аннушка. И после выхода из больницы я не мог представить себя без нее.

Мы по-прежнему допоздна бродим с ней по лунной улице Курянихи, как бродили прежде Тимофей с Тоней. Говорим и молчим, бегаем по заснеженным тропинкам в "догонялки", даже порхаемся ч снегу, как куропатки. С ней все одинаково хорошо. Но, разбаловавшись, я как-то забылся до того, что руки мои проскользнули к чей под расстегнувшуюся шубку, и Аннушка забилась в их кольце, как большая сильная рыба.

Оставь! Слышишь" Мне больно!

Эти слова она произнесла уже около самых моих губ, но я не успел ее поцеловать. Я лишь прижался всем ртом к холодному упрямому подбородку Аннушки, а руками сжимал ее, горячую, гибкую, все сильнее и сильнее.

Алексей!

Растерянный и разобиженный, я отпустил ее.

Что Алексей" Что, уж и задеть нельзя!

Ничего, - она застегнула крючки, сердито пошла вперед.

Что ты, Аннушка" - я встревожился не на шутку.

Сказала: ничего. Но если ты еще раз позволишь себе...

С того и пошло. Мы с ней часто бываем вместе, но я уже не смею обнять ее. И живет Аннушка одна в комнатке, но я ни разу не переступил ее порога.

Я и сам боюсь ее комнаты: что буду делать, если останусь там с Аннушкой один на один? Такого со мной еще никогда не бывало. Но я упрямо стремлюсь к какой-то мне самому неведомой цели. Мне кажется, что и сама Аннушка считает меня рохлей и молокососом. Это было хуже всего.

Как-то выпил изрядно - или я уже в самом деле выпить не смею! - и пришло мне в голову нарушить этот запрет: проводил ее после танцев до дому и стал настаивать:

Ну, хоть комнату покажи, где живешь.

Комната как комната. Что ее смотреть'

Я замерз совсем, как ты не поймешь!

Иди домой, согревайся на печке.

Аннушка! Ты когда-нибудь выведешь меня...

В комнату ты не войдешь, значит, и выводить не надо будет.

Не шути!

Тогда Аннушка внезапно прижалась, обвила .лою шею руками, стала целовать меня прямо в губы. Оглушенный счастьем, я не помнил себя от изумления. Аннушка отскочила так же внезапно.

Я не шучу, Алеша...

Аннушка!

Не подходи, от тебя вином пахнет! Спокойной ночи.

Скрипнула дверь, щелкнул замок.

Такая закавыка продолжается: Аннушка не позволяет мне поцеловать себя, но я не могу, совсем не могу без нее. Мы по-прежнему "дролимся", как говорят на Двине про влюбленных девушку и парня, вечера пролетают минутами, я никогда не высыпаюсь, она, наверное, тоже. Чем это кончится?

Нет, если бы вечно так продолжалось, если бы вечно мы ждали и искали друг друга!..

5

Как бежит время! Как летит!.. Будь ты дома, отец, ты увидел бы, как я вырос. Колокольня настоящая! На дедка Некрасова стал похож, только бороду приклеить. Да... подрос твой Лешка.

Я не отвечаю на твои письма, но почему ты не едешь? Я рассказал бы тебе, как прошла моя первая взрослая путина на Голодае, как подошла новая осень. Той осенью я уходил в армию. И тогда же пережил горе. Даже при самом страшном для меня?отъезде из Курянихи Аннушки, - у меня не было такого горя. Если бы мог ты понять это, отец!

Помер Дмитрий Сергеевич Струев. Старое фронтовое ранение в позвоночник расправилось с ним неожиданно и зло: вдруг сделало его недвижимым, жили только глаза да слабый голос. Так полежал три дня и помер.

Перед его кончиной приехал к нему Семен Владимирович Максимов. Я уже знал, что они были большие друзья. Теперь очи сидели (Дмитрий Сергеевич велел посадить его) - Струев в подушках на кровати, Максимов около нее в кресле - и говорили почти без слов.

Приехал" - чуть слышно прошептал Струей

В гости приехал, Сергеич. Навестить, как говорится.

Струев, кажется, улыбнулся глазами.

Спасибо.

Ты приляг, Сергеич.

Глаза Струева протестующе потемнели.

Ну ладно, сиди... Ничего, скоро встанешь и пойдешь опять. Врачи, они живо на ноги поставят.

Опять протест в живых блестящих глазах. Едва слышно прошелестело с губ Струева:

Чудес и они не делают, Дмитрий." Он глазами же велел Максимову приблизиться и зашелестел ему в ухо: - Сын у меня... школу прошел, выучился, парень неплохой будто. Подмогните ему в случае чего.." Потом едва различимо, по губам я понял: - И Алексею... Молодой он, горячий. ,

Будь спокоен, Сергеич. Это уж, как говорится, закон.

Тимофей окончил школу председателей колхозов, с весны работал заместителем и парторгом.

В

ft

СЕ.СОЮЗНАЯ ЧИТАТЕЛЬСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Феликс КУЗНЕЦОВ

ГРАЖДАНИН

или

МЕЩАНИН?

ЗА "ДЫМКОЙ..."

л л Ж рктический роман? Владлена Анчишкина "шМ "<

Есть глава "Когда бьют в спину, это всегда неожиданно" - о культе личности: "Жизнь ударила его в спину. Романов не упал, ио в душе сделалось черно".

Есть главы о столь же черной ревности: "Теперь Дудник сорвал с нее все, что она успела надеть. Он держал ее голову между ногами, бил ладонью наотмашь ниже спины. Одной рукой закрывал рот.. другой бил. Бил долго, старательно. Бил до тех пор, пока место, по которому бил, не опухло, ладонь заболела".

Есть философия любви: "Все мы немножко скоты перед супружеской верностью - дети Земли... Но ты ведь была ие только женщина, а и мать моих детей".

Есть и сама любовь: "С ней что-то происходили. Она старалась делать Романову только приятное. - Романов, я хочу на руки.

Намечающиеся морщинки вокруг ее глаз исчезли. Рая смотрела глазами Анютки и Юрки, молодой, зовущей женщины - и просила и требовала... Она обняла Романова за шею и губами прижалась к губам. Романов осторожно подбросил ее. В ней было семьдесят пять килограммов".

Есть, наконец, страстное желание автора заставить нас поверить, будто герои его "Арктического романа" - новые люди.

В действительности же роман В. Анчишкина являет собой очередную, не первую в литературе попытку выдать дюжинного мещанина за положительного героя наших дней. Не надо думать, что делается это намеренно. Истоки такого вот "обратного эффекта" - в низком уровне нравственных критериев, в недостатке вкуса, культуры и писательского мастерства. По этим причинам и возникает порой столь острый конфликт между авторским пониманием героя и читательским отношением к нему.

Владлену Анчишкину представляется, будто он поэтизирует своих героев: "Человек, который умеет решительно оттолкнуться от гнезда и уйти в голубую даль, не страшась ничего, который может не щадить себя для единственной песни, никогда ничего не потеряет. Сокола и поэта любят люди; сокола и поэта не оставляет женщина... > Автор не ощущает, насколько пародийна подобная "поэзия".

Мы привыкли сопрягать пошлость в литературе только с "амурными" ситуациями. В действительности же безвкусицей и спекуляцией можно опошлить все: не только любовь, но и труд, высокие идеи. Чего стоит описание Анчиш-киным жизни своего героя после ареста его отца в 1937 году! Чтобы прокормить семью, подросток рисует для продажи ковры. Самое важное здесь, что это за ковры: * "Голая черноволосая красавица с куском белого шелка, облегавшего ее поперек талии, полулежит в челие с ковром, сладострастно закатив большие, как у коровы, голубые глаза". Сладострастные рисованные красавицы, утверждает автор, вполне кормили бы мальчугана, если бы не пристыдил его (дежурный для таких произведений!) дед Сурмач, голова которого, "прикрытая замусоленной буденовкой, вздрагивала, толстые жилы на красной шее были натянуты, как струны".

Драматические обстоятельства культа личности дают автору материал для самых неожиданных построений. Даже отпетого пошляка Дудника - того самого, который бил изменившую ему жену, - В. Аи-чишкин представляет нам как "жертву культа личности". Дудник пошел по дурной стезе, потому что когда-то его не приняли в комсомол (а в комсомол его не приняли потому, что был в оккупации). "Михаил Дудник перестал сопротивляться обстоятельствам. Потерял веру в себя, в людей - запил".

Возмутительным кощунством звучит низкопробное ёрничество, когда речь идет о горе народном, ибо только мелкие конъюнктурщики, мещане до мозга костей могут превращать трагедию культа в модную тему.

Автор, конечно же, не собирался писать бульварный ромаи с поправками на "современность". По схеме своего поведения, по поступкам, которые навязывает автор героям, они - Анчишкин верит в

в

это - хорошие, правильные люди. Но ведь, помимо того, что герои совершают необходимые по сюжету поступки, они еще что-то чувствуют, как-то мыслят и говорят. Как?

Я женщина - бабий век короток... В моей капле молния еще не угасла... Будешь кусать локти - будет поздно... Дети отвернутся от тебя, когда ты возвратишься на материк, - я постараюсь все сделать для этого..! Выбирай!" - угрожает Романову жена, требуя, чтобы он вернулся в Москву.

И как бы после этого ни убеждал нас автор, что "Раенька... Рая... Раиса Ефимовна" (название одной из глав) - хороший и интересный, незаурядный человек, трудно отделаться от ощущения, что перед нами обыкновенная, а точнее, воинствующая мещанка.

Собственно, всякая пошлость - проявление психологии обывателя. Вот почему вопрос о качестве художественных произведений, о высоте и точности нравственно-эстетических критериев приобретает в наш век особенно острый идеологический характер. Общеизвестно, что этика и эстетика неразрывны в искусстве. Беспомощное, слабое в художественном отношении произведение отнюдь не безобидно. Оно всегда приносит ощутимый идеологический вред: снижает нравственные критерии, утверждает пошлость и примитивность чувств, духовную бедность и убожество как норму жизни советского человека. Иными словами, оно способствует воспитанию мещанина.

Мещанство имеет не только свои нормы быта и поведения, оно имеет свою "эстетику". Оно вызвало к жизни в свое время поток бульварной литературы. И в наше время, к сожалению, на страницах иных журналов, как в данном случае, в журнале "Нева", печатаются откровенно мещанские произведения. Разумеется, речь не о том, будто автор каждого неудачного произведения исповедует мещанскую мораль. Речь о другом: всякая примитивизация, упрощенность, опошленность человеческих чувств - от недостатка лн таланта, творческой неопытности, незрелости или обыкновенной неумелости объективно утверждает в жизни мещанскую эстетику и мораль.

ЧИТАТЕЛЬ СПОРИТ С ПИСАТЕЛЕМ

от рук. С. Баруздин говорит о ней: "незаурядный человек". В чем же ее незаурядность? Татьяна Белова любит все легкое и праздничное, то, что дается без труда. И вс-ала перед ней "сложнейшая" проблема: как выбрать мужа? Один красив, талантлив, обаятелен, любим, но у него нет квартиры, и ходит он в потертом плаще. Другой - обстоятельный, в дорогом пальто, с просторной, хорошо обставленной квартирой. "Сложная, противоречивая? Татьяна выбирает обстоятельного Анатолия, а потом оказывается, что она жестоко просчиталась: Олег стал и кандидатом наук, и докторскую пишет, и квартиру получил, да еще, того и гляди, академиком станет. И вот поглядывает на него издали Татьяна и горько сожалеет о своем промахе (не о том, что она предала любимого в трудный для него период напряженных исканий! Эти чувства ей недоступны). Так что же поучительного и даже современного в этом образе? Не мелок ли и не примитивен ли он"?

В этом споре с писателем правда, мне думается, на стороне читателя.

Не потому, что в истории замужества Татьяны Беловой нет ничего поучительного или современного - к сожалению, она еще достаточно современна. Несовременна авторская позиция, тот нравственный идеал, который в итоге - хочет автор нли не хочет - утверждается в книге. Нет-нет, в романе сказаны все нужные слова: о любви, о долге, о честности, о революционных традициях. И ошибка Татьяны Беловой получила в романе решительное осуждение. Сурово судит себ.. прежде всего Татьяна. Но с каких позиций" Читательница Л. Бар-чугова права - с позиций эгоистических и обывательских: "Татьяне горько и обидно, что она "просчиталась? Перечислив для себя все успехи Олега, Татьяна с болью восклицает: "Какую жизнь, какую по-настоящему интересную, полную, яркую жизнь я потеряла!"

Неудача романа "Замужество Татьяны Беловой" - в низком уровне требовательности автора к своим героям... Писатель обличает обывательщину через саморазоблачение Татьяны и не замечает, что героння судит себя исходя из тех же мещанских представлений о жизни, только более утонченных.

братный эффект" как результат бесталанности или безвкусицы - очевидный для всех пример искажения нравственно-эстетических критериев. Но такие произведения, как правило, уже за пределами литературы.

Роман Николая Дементьева "Замужество Татьяны Беловой" ("Роман-газета" - 5 за 1964 год) принадлежит перу прозаика достаточно известного, одаренного, которого не упрекнешь в отсутствии вкуса и литературной неумелости. Роман написан от лица молодой женщины Татьяны Беловой, которая казнит себя за то, что уступила по внутренней слабости мещанским представлениям о жизни.

В своем предисловии к роману писатель С. Баруздин оценивает его как "одно из примечательнейших явлений нашей современной советской литературы", утверждает, что роман "станет для многих хорошим советчиком и другом при выборе жизненного пути".

Полноте, так ли это" - задает С. Баруздину вопрос в своем письме в редакцию читательница Л. Барчугова из г. Горького. - К своей героине автор относится с явной симпатией: она такая красивая, молодая, здоровая, и всякое дело не отбивается у нее

ВСЕ-ТАКИ ВОЗВЫШАЕТ..."

Обличение мещанина с обывательских позиций - явление в литературе нередкое. Истоки его - в неясности положительного нравственного идеала, в нечеткости писательских представлений о тех духовных водоразделах, которые идут в современной действительности.

Борьба новой морали с миросозерцанием мещанина - главная, ведущая коллизия нашей эпохи, если понимать мещанство не упрощенно, но так, как понимали это социальное явление Горький и Ленин. Они называли мещанством психологию и нравственность стяжателя, собственника, мелкого буржуа. Преодоление мещанской психологии сегодня - одни из главных направлений идеологической борьбы.

Литература последних лет сказала нам многое о современном обличье мещанина, о его искусной и тонкой маскировке, изощреннейшей мимикрии, с помощью которой он с упорством обреченного пытается приспособиться к социалистическим устоям жизни. Многое, но не все. И, в частности, литература пока еще поверхностно осмыслила то качество мещанской

психологии, о котором К. Симонов сказал однажды так: "Синоним мещанства - безыдейность". В этих словах обозначен тот главный водораздел, который отделяет мещанина от гражданина, - общественные убеждения. Не спекулятивная подделка под них (чего у мещанина вполне достаточно), но выстраданные, выношенные, через сердце и ум пропущенные принципы и убеждения.

Идейность, подлинная, ленинская идейность - вот главный нравственный критерий современного человека и вместе с тем единственно возможная позиция для действенной борьбы с философией мещанства.

В одной из своих статей критик В. Бушин с чувством солидарности (бывает и так!) процитировал Юрия Казакова: "...я верю в воспитательную силу литературы. И думаю, что писатель, всю жизнь свою проповедующий добро, правду и красоту в человеке, все-таки возвышает нравственные качества своих современников". В. Бушин, по-видимому, не заметил у Ю. Казакова этой красноречивой оговорки: "все-таки возвышает..." А она выразительна. Ю. Казаков спорит здесь с теми устаревающими ныне, упрощенно-утилитарными, прямолинейными представлениями об искусстве, по логике которых Пришвин оказывался за пределами социалистического реализма, а ип-тимная лирика, поэзия любви н красоты третировалась как безыдейная. Так вот, литература, проповедующая добро и красоту, все-таки помогает воспитанию человека, втолковывает Казаков своим возможным оппонептам. И в этом он прав. Но в его мысли - только часть правды. Конечно же, писатель, всю жизнь свою проповедующий добро, правду и красоту, все-таки возвышает нравственные качества своих современников. Но в полном смысле, без оговорки "все-таки", нравственные качества людей возвышает лишь тот писатель, который не только проповедует правду, добро и красоту, но и помогает современникам искать реальные пути борьбы за их торжество. Кстати, именно этого - позитивной и активной гражданственности" личио мне и не хватает во многих рассказах Казакова, одного из наиболее талантливых и гуманных наших прозаиков.

На мой взгляд, нет ясной положительной программы действий пока что и у главного героя нового романа В. Аксенова "Пора, мой друг, пора...", хотя по своей ведущей тенденции это произведение остро гражданское. Речь в нем идет о реальной опасности, угрожающей тем молодым, которые живут бездумно, - об опасности обывательщины. Эта опасность олицетворяется в характере "супермена? Олега, "сильной личности", который вышел в жизнь, чтобы "добиться своего" - "батя передал мне кое-что, свою силу и хватку". Его бездуховность обволакивает мягкого и доброго Кянукука и даже героиню романа Таню. Характеры "супермена? Олега и в особенности Кянукука вполне достоверные и типические. В них удача Аксенова, главный успех романа. А вот Валентин Марвич - характер расплывчатый, неопределенный. Он пасует, по сути дела, перед агрессивностью Олега. Почему" Марвич замыслен добрым, порядочным, честным, устремленным к высокому человеком. Но его устремления к высокому чрезвычайно общи. Пока что он пришел лишь "к каким-то элементарным понятиям, к самым первым ценностям - к верности, жалости, долгу, честности..." Это хорошо, но этого мало для борьбы с таким противником, как Олег. Да этой борьбы практически и нет в романе: Марвич устраняется, бежит от нее. Честность, порядочность, благородство несовместимы с психологией обывателя. Это необходимые качества нового человека. Необходимые, но, к сожалению, недостаточные, чтобы противостоять напору бездуховной, эгоистической агрессивности ме-щапства, чтобы стать прочной основой целеустремленной и цельной человеческой личности. Для этого нужно нечто большее: цемент собственных гражданских, общественных убеждений. Доброта и порядочность, не проникнутые цельными гражданскими убеждениями, - еще не тот материал, на котором может быть замешан характер подлинного героя наших дней.

Вот почему мне представляется ограниченной проповедь добра, правды и красоты, если высокие идеалы эти не наполнены революционной идейностью; мне кажутся узкими позиции тех, кто пытается противопоставить обывателю не более чем личную порядочность.

Строго говоря, вести бой с мещанской моралью с позиций абстрактных представлений о добре и зле" значит оставаться в пределах того ветхого, прекраснодушного миросозерцания, которое давно уже расписалось в своей полной беспомощности изменить и переделать мир.

ПРОСТЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ!

Наш гуманизм, и в этом его принципиальное отличие от прекраснодушных схем домарксовой абстрактной общечеловечности, - гуманизм борьбы, революционного действия. "Если характер человека создается обстоятельствами, - писали К. Маркс и Ф. Энгельс, - то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными". Вот почему человечность в нашем понимании включает в себя и ненависть - "неугасаемую ненависть к мещанству, к власти капиталистов... ко всему, что заставляет страдать, кто живет на страданиях сотен миллионов людей" (М. Горький). В условиях напряженнейшей борьбы идеологий нельзя об этом забывать.

Но мы не имеем права и догматически обуживать, упрощать, примнтивизировать ленинское понимание гуманизма, ленинское понимание нравственности.

Наш гуманизм и наша нравственность - ответ тем, кто обвиняет социализм в бездуховности, кто клянется человечностью и самыми высокими нормами общественной морали, а в действительности проституирует их. "Простые нормы нравственности и справедливости, которые при господстве эксплуататоров уродовались или бесстыдно попирались, коммунизм делает нерушимыми жизненными правилами как в отношениях между отдельными лицами, так и в отношениях между народами. Коммунистическая мораль включает основные общечеловеческие моральные нормы, которые выработаны народными массами на протяжении тысячелетий в борьбе с социальным гнетом и нравственными пороками", - записано в новой Программе КПСС.

Программа партии восстановила в правах непростую диалектику истинно ленинского понимания коммунистической нравственности.

Идеология культа личности пыталась ревизовать основы ленинского гуманизма, ленинского понимания революционной морали. Эти искажения основ ленинского гуманизма не могли приостановить формирование нового человека, ио тем не менее нанесли духовной жизни нашего общества бесспорный ущерб.

В своей повести "На Иртыше", представляющей одно из самых значительных явлений литературы последних лет, С. Залыгин раскрыл нам истоки тех правственных бед, которые привнес в нашу жизнь культ личности. Быть может, самым впечатляющим здесь являются характеры и психология тех, кто вершил несправедливость, тех, кто раскулачивал крестьянина-середняка, настоящего русского мужика Степана Чаузовз.

Несправедливость с Чаузовым творили убежденные, честные люди, взявшие на веру то, что говорилось в ту пору, свято убежденные, что делают несправедливость ради "чистоты" идеологии: "И ничто-то ее не замутит, ни сориночки в ней нету! Будто слеза ребячья... Вот какую мы нынче создаем идеологию!"

Люди эти не понимали, что чистота подобной "идеоогии" искусственно дистиллирована, что, будучи очищена от человечности, справедливости, правды, революционной доброты, она перестанет быть ленинской идеологией.

Митя-уполномоченный знает, что Чаузов - "кулак ненастоящий". Но искренне верит, что, нарушая справедливость в отношении него, ои ведет борьбу "за светлое будущее". "Ваши слезы - последние слезы. Может быть, еще пройдет лет пять - потом классовой борьбы у нас не будет, установится полная справедливость. И слез не будет уже. Никогда!"

Революция и классовая борьба, по убеждению субъективно честного и чистого человека Мити, оправдывают несправедливость, творимую с Чаузовым. "Лес рубят - щепки летят", - произносит он сакраментальную фразу. Повесть С. Залыгина свидетельствует, как уже в самом начале 30-х годов зарождалось свойственное идеологии культа личности противопоставление революционности и нравственности, начиналось отчуждение справедливости, человечности, доброты от революционной идейности. Культ личности пытался утвердить в нашей действитгльности несвойственное ей догматическое, мнимо революционное, нигилистическое отношение к морали.

Вспомним, как третировались в те недоброй памяти времена общечеловеческие моральные нормы, о которых с таким уважением говорится в Программе КПСС. Это в ту пору слова: совесть, человечность, доброта - начали писать в кавычках. Привычка эта у некоторых литераторов сохраняется и до сих пор. Совсем недавно, рецензируя "Эхо войны? А. Калинина, В. Кочетов говорил: "Представляю, что бы на таком жизненном материале могли навыстраивать проповедники "общечеловечности" в литературе и искусстве... Наговорили бы о "гуманизме", о человеческой "доброте"... А мы, пока мир разделен надвое, не просто люди и человеки, мы все принадлежим к тому или иному классу..."

Классовость морали - бесспорная истина, хотя на разных этапах развития общества и это качество проявляется по-разному, наполняясь новым жизненным содержанием. Надо спорить и с проповедниками абстрактной "общечеловечности". Но зачем при этом такие великие слова, как гуманизм и доброта, заключать в уничтожающие кавычки"

Пренебрежение к общечеловеческим моральным нормам приводило к тому, что мы отдавали их на предмет спекуляции нашим противникам. Мы обедняли самих себя, искажали ленинские гуманистические критерии. В жизнь (а следовательно, и в литературу) входил известный принцип отношения к человеку по его деловым и политическим качествам. Ну, а его нравственные качества? Его доброта, справедливость, чуткость, сердечность, порядочность? О, как необходимы были людям в то нелегкое время и как трудно давались кое-кому эти, казалось бы, такие простые человеческие добродетели!

...Когда-то, лет двенадцать назад, в должности фельетониста "Крокодила" я приехал в отдаленный колхоз Вологодской области. Он располагался чуть не в сотне километров от районного центра и был настолько глухим, что последние километры по проселку, пробивающему путь в таежном сузёме, мне пришлось идти пешком, - даже вездеходы-"газнки" не пробивались по этой вязкой грязн. Колхоз этот был маленьким государством в государстве: районное начальство почти никогда ие заглядывало сюда. Я ехал по письму, написанному неустоявшимся детским почерком на листке бумаги, вырванном из тетрадки в косую линию, - это была моя первая журналистская командировка, моя первая студенческая практика. В письме девочки-школьницы рассказывались вещи страшные. И все, что говорилось в ием, оказалось правдой: председатель этого колхоза Улитин систематически избивал своих колхозников. А так как в колхозе в ту пору работали в основном женщины и дети, он избивал женщин и детей. Улитин хтановил в своей вотчине абсолютный произвол и руководил колхозом буквально с помощью кулака. За день до моего приезда он избил в кровь четырнадцатилетнего мальчонку за то, что тот после ночной бороньбы отказался утром пасти телят.

С удивлением и ужасом я рассматривал Улити-на - испитого мужчину в валенках с галошами, которые он носил в жаркую летнюю пору, слушал его жалобы на здоровье, его злобное бормотание: "распускать людей нельзя", "народ надо держать в узде". Пытался объяснить ему всю чудовищность его поведения, наивно полагая, что слово двадцатилетнего студента дойдет до сердца этого убежденно-бессердечного человека. А потом пешком отправился в райисполком, чтобы рассказать там обо всем, что узнал и увидел. И вот тут-то меня ждало самое серьезное испытание. Терпеливо выслушав мою торопливую, горестную исповедь, председатель райисполкома - он был наголо обрит и одет в зеленый френч с отложным воротничком и зеленые галифе - покачал головой и сказал:

Это, конечно, непорядок"руки в ход пускать,*-мы ему сделаем замечание. Но прошу учесть, - тут голос его приобрел металлический оттенок, - товарищ Улитин - лучший председатель в моем районе, его портрет на доске передовиков. Вот и этой весной он первым отсеялся и, я уверен, первым вывезет хлеб государству.

И я понял, что мои волнения, мое возмущение поведением "товарища? Улитина от неге очень далеки. Он живет в другом мире, у него совсем иные представления о жизни, о своих обязательствах перед ней. Главным и исчерпывающим в его отношении к Улитину было вот это: колхоз, руководимый товарищем Улитиным, первым вывезет государству хлеб. А следовательно, и Улитин и он - Улитнн в районе, он в области - по праву будут на доске передовиков.

Я вспомнил Улитина и этого председателя райисполкома, когда читал рассказ А. Солженицына "Для пользы дела". Гассказ о том, как обесчеловечивала людей идеология и практика культа личности. Секретарь обкома Кнорозов в рассказе Солженицына - характер, отштампованный тем временем.

Вы помните суть рассказа. Студенты техникума, который ютится в тесноте, своими руками построили себе новое здание. Для них это было деяние не узкопрактическое, не чисто хозяйственное, но нравственное. Вот почему столь тягостным, тяжелым грузом легло на их души неожиданное решение местных властей: отнять новое здание техникума, построенное

В

руками студентов, и разместить в нем научно-исследовательский институт. Ни руководители техникума, ни студенты, ни секретарь горкома партии Грачиков, настоящий коммунист-ленинец, не видят действительной необходимости в таком решении. Они считают, что решение это - удар не только по интересам техникума, но прежде всего по душам ребят. Они веряг, что секретарь обкома Кнорозов поймет это. И вот они в кабинете руководителя области.

ссКнорозов, даже сидя за столом, выказывал свою статность. Долгая голова еще увышала его. Хотя был он далеко не молод, отсутствие волос не старило его, но даже молодило. Он не делал ни одного лишнего движения, и кожа лица его тоже без надобности не двигалась, отчего лицо казалось отлитым навсегда и не выражало мелких минутных переживаний. Размазанная улыбка расстроила бы это лицо, нарушила бы его законченность.

Виктор Вавилович! - выговаривая все звуки полностью, сказал Грачиков. Полупевучим говорком своим он как бы наперед склонял к мягкости и собеседника." Я ненадолго. Мы тут с директором - насчет здания электронного техникума. Приезжала московская комиссия, заявила, что здание передается НИИ. Это с вашего ведома?

Все так же глядя не на Грачикова, а перед собой вперед, в те дали, которые видны были ему одному, он растворил губы лишь настолько, насколько это было нужно, и отрубисто ответил:

- Да-

И, собственно, разговор был окончен.

Да?_

Да.

Кнорозов гордился тем, что он никогда не отступал от сказанного. Как прежде в Москве слово Сталина, так в этой области еще и теперь слово Кнорозова никогда не менялось и не отменялось. И хотя Сталина давно уже не было, Кнорозов - был. Он был один из видных представителей "волевого стиля руководства" и усматривал в этом самую большую свою заслугу. Он не представлял себе, чтобы можно было руководить как-нибудь иначе".

Гротескная фигура Кнорозова как бы венчает собой в литературе последних лет галерею характеров, представляющих собой вот этот утвердившийся в недобрые старые времена "волевой стиль руководства". В этой галерее руководителей подобного типа и председатель райисполкома Орлов в романе В. Фоменко "Память земли", и секретарь райкома Коробин в романе Е. Мальцева "Войди в каждый дом", и начальник энергосистемы Соковин в повести В. Тендрякова "Короткое замыкание". Общим для всех них является одно - бесчеловечность, бездушие. Таковы психологические последствия культа личности.

ОБАЯНИЕ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

Маленькая повесть молодого читинского писателя В. Липатова "Стрежень". Всего одни характер, быть может, и не самый значительный в этой повести, но являющийся открытием писателя, характер, сквозь который просвечивает многое. Еще юная, почти девочка, только что окончившая десять классов и теперь работающая в рыболовецкой бригаде Виктория Перелыгина. Совсем недавно она могла бы в ином, не очень вдумчивом произведении сойти за "положительную" героиню времени. Иной, менее чуткий и тонкий писатель, не задумываясь, поставил бы Викторию в пример. Сильная, волевая, четкая, хорошо знающая, чего она хоче", Виктория - решительный и, главное, принципиальный человек. У нее высокие цели, большие мечты.

"? Я думаю о жизни, Степан! Ты, конечно, помнишь слова Николая Островского о том, что жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы...

Знаю, - говорит Степка, охваченный ее воодушевлением." От этих слов мороз пробирает!

Прекрасные слова! - восхищается Виктория." Я была совсем маленькой, когда мама прочитала мне их. И я сразу запомнила. Ты знаешь, что они вызывают у меня? Желание идти по жизни гордо, решительно, добиться многого, стать большим человеком... Все пути открыты перед нами! Дело чести каждого - идти по жизни прямо!"

Вот она какая, Виктория! Она смеется над теми молодыми людьми, которые боятся жизни, теряются в ней, со страхом идут на производство. Виктория другая. Она добьется всего, чего захочет: будет хорошим врачом, может быть, защитит диссертацию и станет ученым. Упорства и воли у нее хватит.

Она пошла в рыболовецкую бригаду, чтобы отработать положенные два года н, получив необходимый документ, поступить в медицинский институт.

Чем не "положительная" героиня? Такой и представляется Виктория себе. Тем неожиданней для нее приговор старого рыбака Истигнея:

"? Не знаю, не знаю - врачом, пожалуй, не станешь. Нет, не станешь! Не дадим пока документа. Нет, не дадим! С первого класса тебе, Перелыгина, придется начинать!

Сейчас Виктории по-настоящему страшно, она бледнеет, замирает, ватными, непослушными губами шепчет:

В какой первый класс...

В первый класс жизни пойдешь... Жизни тебя учить станем!"

Викторию Перелыгину надо учить элементарному: доброте, чуткости, человечности. Именно эти качества человеческой натуры, так необходимые в жизни сегодня, оказались у нее в абсолютно неразвитом, инфантильном состоянии.

Характер Виктории Перелыгиной насквозь полемичен. Он спорит с некоторыми книгами минувших лет.