Журнал "Юность" "11 1964 / Часть I

Ради неба синего,

ради завтра - ты дралась у Зимнего,

наша правда.

Куцыми пророками

трижды клята, ты грохочешь стройками, наша правда.

Ты пылаешь домнами, пьешься плавкой "

надо всеми догмами, наша правда.

Ты полощешь крыльями

космонавта надо всеми кривдами, наша правда.

Так живи, нетленная,

в сердце свято, данная нам Лениным,

наша правда.

Лев СМИРНОВ

НОЯБРЬ 1964

ГОД ИЗДАНИЯ ДЕСЯТЫЙ

ЮНОСТЬ

ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ИЗДАТЕЛЬСТВО "ПРАВДА". МОСКВА

Вот они - из племени Икара, - Космос покорив, глядят на нас, Притяжение земного шара Пересилив и на этот раз.

Молодые, крепкие ребята, Небо побратавшие с Землей,

Внуки тех, кто Зимний брал когда то, Побеждал под красною звездой.

Мы все ближе к цели с каждым годом, Прорубая трассу в звездной мгле. Перед этим сказочным "Восходом? Все рассветы меркнут на земле.

J

тот номер "Юности" выходит в дни празднования 47-й годовщины Октября.

Накануне этого великого праздника наша Родина вновь вызвала восхищение всего мира, осуществив успешный полет трех героев-космонавтов в одном космическом корабле. Полет этот оценен всем миром как новая блистательная победа наших доблестных космонавтов, замечательных советских ученых, инженеров и рабочих.

Широким потоком идут отовсюду радостные вести об успехах нашего народа. Миллионы советских людей своим героическим творческим трудом на фабриках и заводах, на колхозных и совхозных полях, на новостройках и в научных институтах успешно претворяют в жизнь великую программу коммунистического строительства. Тесно сплоченные вокруг Коммунистической партии и ее Центрального Комитета, народы многонациональной Страны Советов дружно борются за осуществление незыблемой ленинской генеральной линии КПСС.

В эти знаменательные дни наши взоры и сердца с благодарностью обращены к тем, кто почти полвека назад начал закладывать основы Советского государства, - к великому Ленину, к его сподвижникам, революционерам-ленинцам, к передовым людям царской России и в первую очередь к революционным рабочим Красного Питера.

Это имя, как гром и как град: Петербург, Петроград, Ленинград!

Город трех революций, штаб Великого Октября, город-герой... Любимец всех народов нашего Отечества, перед тобой замирает дыхание каждого, кто способен удивляться чуду. Смотришь ли на тебя с высоты Исаакия, бродишь ли по невским берегам, просто ли вспоминаешь в разлуке, - невольно думаешь: неужели же существует такая красота? А она существует, и она создана нами, людьми!..

Нет на земле уголка, куда не донеслось бы красногвардейское эхо Питера. Именно здесь, на этих берегах, площадях и проспектах, человечество написало первые страницы новой, социалистической истории.

Этот славный город на Неве за годы Советской власти стал еще величественней и прекрасней. Он не музей. Его девушки красивы и мечтательны, его юноши мужественны и полны душевного благородства, его творения неповторимы. Город революции, город рабочих и инженеров, кораблестроителей и поэтов, звездочетов и... множества самых разных людей, людей необычайных и обычных занятий, - наших милых ленинградцев!

Юность" счастлива отдать в эти дни свои страницы дорогим ее гердцу ленинградцам. Номер этот в основном создан их руками, руками ленинградских прозаиков, поэтов, публицистов и художников. Рядом с маститыми, известными всей стране деятелями литературы и искусства на страницах нашего журнала сегодня выступает молодежь, только начинающая свою жизнь в искусстве, творимом содружеством поколений и продолжающем классические традиции, которыми овеян Ленинград.

Мы искренне рады познакомить читателей хотя бы с малой частицей многогранного творчества ленинградцев, вносящих свой вклад в наше великое развивающееся искусство социалистического реализма.

Igjl^'v^ cj ш. н д p jrl p g; .б.1!ф|;;ь1; *. ;ei

У меня работ а...

У меня работа трудный труд, Я беру слова из груды груд, Многие кидаю и топчу, Потому что знать их не хочу! Пусть живут не здесь, а где-то вне. Не суются под ноги ко мне!

У меня работа трудный труд, Я беру слова из груды груд, А потом бросаю их в зенит, Слышу я - одно из них звенит, Я его, звенящее, люблю, Я его на вылете ловлю:

Стой, стой, не вертись,

Серебрись,

Золотись!

Будь готовым ко всему, Будь готовым, что сниму! У меня paooia трудный труд, Я беру слова из груды груд. Выбираю их из тыщи снов. Выбираю слово из тыщи слов!

Я кручу его, как пояс. Утром с ним на речке моюсь, И купаюсь, и белюсь, Потерять его боюсь. Вот так. Только так!

И в росинках и в цветах Слово в строчку ставлю, И пою, И славлю!

Ладожане

Мы молчаливы, А в детстве - ревы, Мы водоливы. Мы водохлебы.

Мы, ладожане. Росли со стрижами, С березой плакучей, С обидою жгучей.

Росли сероглазы И русоголовы, Из люлек вставали Уже рыболовы!

У-а да у-а, - Еще ревмя ревели, А Ладоги волны У люлек кипели!

Они обдавали нас Ветром и свистом, Они отдавали нам Берег и пристань.

Они обдавали Прибрежные сосны, Они отдавали И ветер и солнце!

й-

Мы, ладожане, От бед не дрожали, Мы сеяли в поле Больше, чем жали!

Сохою пахали, Косою косили,

Со всеми веками Любили Россию!

Из Ладоги в Сясь. На Оять, на Онегу, Ничуть не боясь Незнакомого неба, Незваных гостей Из глухого боло га. Шишиг и чертей. Водяных криворотых!

й-

Мы ладожане,

Мы поезжане,

И сваты и сватьи

Летим на оладьи.

На оладьи, на блины,

С балалайкой в три струны.

Мы такие люди:

Нет вина "

Так будет!

Ставь, Марья, все на стол. Все на стол,

Чтоб минорка шла на стон,

Шла на стон!

Чтобы гости ахали.

Охали,

Окали,

Чтобы нашим бахарям В рот глядели окуни!

#

Мы ладожане, Не горожане. Правда, есть городок - Новая Ладога, Прохожу я по ней

Каждый раз обрадован. Прохожу, как земляк, Как на новоселье, Вспоминаю о днях Милых, карусельных!

Ой, гори, не сгорай, Сердце, в непокое. Обнимаю мой край Сердцем и рукою Прохожу по нему Моподой, как прежде, За цветную кайму По .левобережью.

Я иду по нему, Аромат вдыхая, В непоклон кой-кому Говорю стихами!

...Над водой повисло Цветное коромысло, С берега на берег Один пролет: Радуп На Ладоге

К и ж

На заветном острове, На высоком месте Церковь эту выстроил Мастер Нестер.

Двадцати двуглавое Оч поставил чудо, И видать его дано Всем и отовсюду.

Карел

Прости за мое неверие,

Себя за него корю.

Увидел тебя, Карелия,

Увидев, я говорю:

Леса в полудреме дремлют,

За них проникает взор,

Хочу я увидеть землю

Глазами твоих озер!

Над ними горят зарницы.

Ты разве считала их"

И звезды блестят в ресницах

Несчетных озер твоих!

А коль в голубых рубахах

Пойдут гулять ветерки.

То в черных своих папахах

Склоняются тростники.

А если с Туломы Кольской

Их северный ветер гнет,

Воду пьет! Пей, пей. Вволю пей,

Только зеркало не бей!

До того вода зеркальна, До того она хрустальна. Словно взята в раму, Вплоть до Валаама. Вплоть до Валаама!

й

А у нас на Ладоге в наш межень Видишь дно на сажень. На сажень!

В ней вода рубинова от зари, В ней вода серебряна от звезд, Хочешь в горсть ее набери Иль веслом наплесни на плес! Баста!

Больше нечем хвастать! Надо дорожить Мигом каждым. Неизбывной жаждой Жить! Жить!

'V/. К. Мышеву

И когда последний купол Мастер вынес в небо, - Он забросил свой топор В бурную Онегу.

И взлетели, как стрижи,

Огненные зори.

Вот и все.

Стоят Кижи

На Онежском море!

Г1

То будто какое войско Озерную воду пьет!

2

Леса в полудреме дремлют,

За них проникает взор,

Хочу я увидеть землю

Глазами твоих озер!

Могилы под красной звездою "

Вовсю бушевала война "

И этой вселенской грозою

Начертаны имена

Героев, что здесь, в заречье,

Заснули могильным сном.

Героев, которых вечность

Накрыла своим крылом!

Как много их, безымянных.

Кто сердцем к тебе приник,

В твоих лугах осиянных, В гранитных лесах твоих. И словно осиротело Шумят вековые леса. А бронзовых сосен стрелы Нацелены в небеса!..

3

И я сличал на

Тойво-озеро Твой легкий след.

певучий след.

(Из старого стихотворения.)

Всё гоны да перегоны. Конца им и краю нет. Средь сосен моих стозвонных Я отыскал твой след.

И он мне в стихи годится. Испробовав снеди всласть, Синица могла б напиться, Вполдосыта б напилась! А может, к такому следу. Примчавшись во весь запал, Березкою пообедав. Лосенок-стригун припал? Припал тонконогий, складный, Потом, не чувствуя йог, Глотнув водицы отрадной, Опять бы мчал сосунок. А может, открылась дверца Глухая

В груди моей?

А впрочем, забилось сердце,

Увидев тебя,

Сильней!

й

Не на час, хоть на мгновенье. Слово, подтяни подпруги! Старый, верный Вяйнямейнен,

Из Ленинградского альбома.

Поцелуев мост.

Положи на струны руки. И ударь сначала тише. После звонче и сильнее. (Ветер озеро колышет, Волны синего синее!) Вихрь поднялся. Он в кипенье

Волн не синих, а чу>унных. Старый, верный Вяйнямейнен Пальцы положил на струны, И они зарокотали. А с волны седого гребня Руны к тучам залетали, Опускались вновь на землю. Звонко струны рокотали В заозерье и в заречье. И стихи взмывали стаей Ильмаринену навстречу.

5

Сделай перстень, Ильмаринст:, Изумрудный, дорогой. Не такой, что делал ныне, А совсем, совсем другой!

У нее не оловянное, А милое лицо, У нее на безымян. >м Обручальное кольцо.

Не тобою, друг мой, ковано И где-то за избой Ейг подарено рискованно Не мной и не тобой.

Сделай птицу, Ильмаринен, Пусть положит на крыльцо Иль повесит на калине Это новое кольцо!

6

Я где-то чаще, где-то реже,

Идя за песней, за молвой,

Тобою бредил, Заонежье,

Теперь я слышу голос твой.

Он просто льется, просто льется,

Как рад я, слушая его,

С ним никогда не расстается

Душа народа моего!

Я увидал тебя в горенье,

И сквозь сосновый звон и гул

Мне мнится:

Старый Вяйнямейнен

Чудесно руну затянул.

И тихо, тихо тронул струны,

Ее выводит в те края.

Где ходят волны, где буруны,

Где ты,

Карелия моя!

AO/U

I'hcjhkm Б. Власова

О. А. Кедровой

/7е пропадать же билету

у-у-ту! - сказал паровоз." Ех-хать

или не ех-х-хать;

пыхтел он.

Ну же, давай решайся, - громко шептал лучший друг Мишка, по пояс вылезая из окна.

Кирюша! Кирюша! - кричали девочки." Давай с нами!

Кирилл уже один стоял на платформе, расставив ноги, и раскачивался с носка на пятку как бы в глубокой задумчивости.

Не пропадать же билету!"сказал лучший друг Мишка.

В окне показался руководитель.

Так это вы, Капустин" - сказал он, словно бы узнавая." Так это о вас речь".. А вы и вправду поезжайте. Вот вы даже у меня из списков не вычеркнуты.

Мало ли что не вычеркнут, - мрачно сказа/1 Кирилл." Приказ-то уже висит? Висит.

Да, - сказал руководитель, -!" приказ - это шабаш... Но вот ведь и билет на вас имеется...

Мало ли! - сказал Кирилл." Бухгалтерия не обернулась.

А вы все-таки поезжайте, - неубежденно говорил руководитель, - ничего не потеряете, а мало ли что бывает...

А если не бывает"сказал Кирилл." Зачем же мне тогда себя еще дергать! Мало мне, что ли"

Ну, знаете ли!"Руководитель казался задетым." Была бы честь... Я вам навстречу... Если так, то я даже обязан вернуть билет неиспользованным. Раз уже приказ...

И голова его скрылесь.

Ну что же ты! - сердился лучший друг Мишка." Мы его еле уговорили.

Ех-хать"не ех-х-хать... Ех-хать - не ех-х-хать..."пыхтел паровоз, и клочья его пара разлетались над перроном. "А действительно... А может быть".. А что я теряю7"носились в голове Кирилла разорванные и нечеткие, похожие на этот пар мысли." Возьму и уеду. Отец сказал перед отпуском "Вылетишь"делай, чю хочешь". Что хочешь... А вот возьму и уеду!"

Отъезжающих просим пройти в вагон.

Ну же, Кирюха... Ну же! - кричат из вагона. "Ех-хать - не ех-х-хать", - пыхтит паровоз

кИ уеду и уеду! - думает Кирилл, не трогаясь с места." Узнаете!.. Подумаешь!.. Осточертело все. Куда-нибудь подальше"." И даже сладко ему становится от неясной обиды.

А мама".." Маму вдруг жалко.

Провожающих прссим покинуть вагон,

До отхода поезда остается...

Кирюха! Кирюша!

Маме дам телеграмму с дороги. Мол, так и так, и есть еще надежда..." - И о маме тоже отлетает в сторону, как пар.

Свисток.

До отхода поезда ничгго не осталось. "Ех-х-хать, ех-х-хать, - сказал паровоз." Ту-у! У-у-у!" - прогудел он.

Медленно, нехотя двинулся ваген. Кирилл стоял на подножке.

Письма

Он написал маме письмо, где объяснял все: главным сбразом то, как несправедливо выгнали его из института и как он не хотел ее волновать во время отпуска, почему и не писал ей, а вовсе не ло-тому, что собирался что-нибудь скрыть. Он написал также, как он уехал: что есть еще надежда и возможность, поэтому уехал, а не потому, что боялся ответственности или что-нибудь такое. Что тут ему надо как следует поработать, чтобы зарекомендовать себя, и тогда при ходатайстве всей группы - а группа-то уж его поддержит - его восстановят в институте. Он просил выслать ему самое необходимое и немного денег (но это только на первое время: потом он заработает и вернет, писал он).

Вскоре выяснилось, как и предполагал Кирилл, что его отъезд со всеми на практику ничего не меняет и ничему не поможет, и восстановить его не восстановят. Но, и убедившись в этом, в Ленинград возврз-щаться он не хотел. Потому что встретиться с родителями, смотреть им в глаза и слушать их упреки" все это его очень пугало. А тут, уехав, он чувствовал себя как-то уверенней и спокойнзй. Кирилл оставил родителей в надежде, что у нэго есть "шансы на восстановление", а сам устроился на работу вместе с ребятами. Вся разница между ним и ребятами заключалась в том, что те должны были отработать два месяца практики и вернуться в институт, а Кирилл получил трудовую книжку, и в паспорте рядом со штампом "УВОЛЕН" появился штамп "ПРИНЯТ", и возвращаться в институт ему не было никакой необходимости.

Мама ответила ему сразу же, и он прочел, что она не сердится на него, что все они очень его жалею", тем не менее он сам поступил безжалостно по отношению к отцу, который так переживает и такой больной человек, что вещи, Кирюша, я уже собрала и завтра вышлю, а деньги уже послала телеграфом, что дома все здоровы, чтобы он измерил себе длину рукава и окружность талии, потому что она собирается вязать ему свитер, потому что в Заполярье очень холодно, что пусть он старается, и тогда, может, его и восстановят, но если и не выйдет ничего, пусть он не расстраивается, потому что все равно она его очень любит и ждет, единственного, кровинушку, и пусть он скорей возвращается, и она его крепко-крепко целует"МАМА.

Вскоре за маминым он получил письмо от отца, что он щенок, и молокосос, и совершенная тряпка, что пусть он теперь попробует, какова жизнь, и как он не ценил того, что они все для него делали, что он бессердечный сопляк и заставляет страдать и мучиться мать, которая и так очень больна, что пусть он хоть трудом искупит свою вину и покажет, что он не зря носит фамилию Капустиных, среди которых все были очень честные и трудящиеся люди, что пусть он тем не менее бережет себя, одевается потеплее, "будет осторожен с купанием и следит на работе, чтобы не было несчастного случая, что деньги он ему выслал и еще передал маме складную удочку и набор снастей, чтобы она отправила это вместе с вещами: там, у вас, говорят, замечательная рыбная ловля, он и сам рад бы приехать половит" да загружен работой, ну, Кирилл, держись, жму руку - ПАПА.

И вот еще письмо:

Дорогая мама!

Скоро месяц, как я тут. Теперь я уже не ученик, а "подземный трудящийся IV разрядатак это называется. И мне кажется, что я только и делаю, что выхожу на смену: просыпаюсь - иду на смену, прихожу со смены - засыпаю. Работа, как здесь говорят, "медвежья". Но ничего.

Ученичество мое было одна формальность. Работать пришлось с первого дня. Я был определен в "ученики навальщика" (или насыпщика, что то же самое), то есть проще" в грузчики. Что значит "ученик грузчика", до сих пор мне неясно. "Плоское - тащи, круглое"кати", - наверно, это. Стажировки тут полагается месяц, но мне сократили вполовину, чтобы я мог получать, как все, и это, конечно, справедливо, потому что "ученик грузчика" - тот же грузчик. Даром тут не платят, говорят работяги, но даром тут и не работают. Шахта - это шахта. Гора - и есть гора, говорят работяги.

Значит, и я работяга, есЛ'И работаю, как они.

Да! Еще номер. Ирония судьбы: опять экзамен! Чтобы получить разряд, надо было сдать технику безопасности. И опять у меня была с экзаменом морока. Еле выплыл. Вроде бы ничего сложного, но упомнить все эти осторожности невозможно. Однако люди, занимающиеся техникой безопасности, требуют, а члены комиссии даже именуют ее наукой. И основной принцип этой науки, как говорят работяги: и кочерга раз в год стреляет.

Но и этот экзамен в прошлом.

А в остальном все хорошо. С ребятами я по-прежнему дружен. Хотя мне становится с ними все труднее. Я их не понимаю временами. С ними я или не с ними" Как-то неясно. А с работяггми отношения налаживаются. Даже лучше, чем с ребятами..."

И т. д.

В

Часть первая

ТРИ ДНЯ НЕУВЕРЕННОГО ЧЕЛОВЕКА

Суббота

Коля - друг

Сигарета кончилась. - Ну что, пошли" - говорит Кирилл. - Посидим еще, - говорит Коля, - куда торопиться?

А Кирилл и рад. Недельная усталость гудит в тяжелом теле. Сигаретку новую достать и то так трудно кажется, что лучше и вовсе не курить. И ладони все полопались, пристают к лопате. Работаешь - еще ничего. А как присядешь на перекур, так и не встать потом. Коля - другое дело: вдвое меньше Кирилла, втрое легче, а никогда не устает. Такая у него была жизнь, что не способен он теперь от работы устать. И тюрьма, и война, и шахта - тридцать лет из сорока пяти" вся жизнь. Привычка. А если и устал он, то другой усталостью, которой Кирилл и представить-то себе не может, а работа - что!

Докурил Коля папироску.

Ну что, Кирюша, пошли" - говорит.

Посидим еще, а" - почти жалобно говорит Кирилл. Размяк он, и неправдой ему кажется, что способен он двигаться.

Да там уже ничего и работы-то не осталось, - говорит Коля." Нам двоим это на пять минут.

Вот, смотри, - говорит Кирилл, протягивая Кола руку и разворачивая ладонь." Видишь, что творится!

И сразу стыдно ему становится своей слабости. А Коля светит лампой ему на ладонь и сокрушенно качает головой.

Как же это ты? Я же тебе говорил, в рукавицах надо... Для чего же рукавицы?

В рукавицах неудобно. Ты ведь тоже без рукавиц?

Ну я... Я что... Ладно, ты уж тут посиди, Кирюша, отдохни. Я как-нибудь справлюсь сам потихоньку. Там пустяки.

Нет, что ты... я тоже, - говорит Кирилл, а сам не встает и уже ненавидит себя за это.

Да что ты! Сиди. Что я, не понимаю"..

И Коля ушел по штреку. Невидный, узловатый мужичок.

Таял и погас за поворотом свет Колиной лампы. Таял и растаял звук шагов. Кириллу вдруг стало покойно и хорошо. Угрызе-ие куда-то отступило и исчезло. Устроился поудоб. ее, закурил. Тихо-тихо. Далеко их сегодня услали... Так тихо. Такого и не бывает. Любая тишина подтверждается звуком. А тутничего. Как в могиле.

Подумал об этом - родились звуки. "Тики-тики! Тики-тики!"часы на руке. А вот это сердце: "Т-тук-тк, т-тук-тк" - странно как-то бьется, неловко. И наплывами, фоном: "Ш-шу! Ш-шу!" ш-шум в уш-шах.

Тишина. Звуки. Часы еще можно трахнуть об стенку"замолчат. А все равно... Живой - заучу. Забавно...

Кирилл выключил лампу. Некоторое время ползали перед глазами радужные круги и пятна. Уплывали куда-то вверх, снова возникали, слабее, слабее. Красивые пятна. То с красной каемкой, то с зеленой. Уплыли.

Можно раскрывать и закрывать глаза, и это все равно.

Темно-темно. Такого и не бывает. Темнота подтвео-ждается светом. А это слепота.

Вряд ли где-нибудь еще можно встретить такую тишину и темноту.

Здорово!

Как в могиле.

Подумал об этом - вытащил из кулака сигарету. Затянулся. Как много света - затяжка! Можно увидеть стену и с"бя целиком.

Спрячешь - снова темнота.

Включить фонарь"и не бывало! Запеть что-нибудь... Пел.

Прикрыть рефлектор рукой" красные прозрачные пальцы. Раздвинуть их, освободить свет - длинные, узкие, скрюченные, зашевелятся на камне полосы. Живые, страшные...

Подземелье, сокровища... Гигантский паук.

Снять руку - и не бывало! Запеть...

Пел.

И вдруг чудо пропало. Вдруг он понял, что замерз. Что сидит он на холодной и жесткой лопате. Стало неудобно и неуютно. И одиноко. А Коля там один вкалывает...

Когда он добрел до Коли, тот уже кончал работу. От большой кучи породы осталась кучка. Теперь и включаться в работу как-то неудобно.

Оставь мне хоть немножко, - нашелся Кирилл." Дай согреться. Посиди, покури.

Коля, друг, - замечательный человек. И не подумал сделать такое лицо: мол, что тут оставлять, ничего и не осталось, не попрекнул ничем. Просто отошел в сторону.

Как же болит все тело! Но От кучи осталось так мало, что даже согреться Кирилл не успел.

Вот и все, - сказал Коля, - на сегодня все.

А до конца смены больше часа. Кирилл счастлив, что на сегодня все, устал. А Коля не устал, но выучка у него такая: сам себе работы не ищет. И снова сидят они вдвоем и курят. Далеко они от всех"никто к ним не придет, никакое начальство.

А если мастер придет" - говорит Кирилл." А мы все уже сделали"

Не придет он, - говорит Коля." А если и придет, что он нам скажет?

Сидели на лопатах Кирилл и Коля. Терялась в хилом свете, уходила в черноту выработка. Вдруг оттуда вырвался лучик света.

Зачем ты только про него сказал, - с досадой сказал Коля, - вот он и легок на помине..." Коля сделал движение вскочить, взглянул на Кирилла - остался сидеть. Потускнел только.

Ну и что такого, разве мы не отработали свое" - печально сказал Коля.

Луч остановился. Ослепил. Черной длинной тенью встал над ними мастер.

Сидите" - сказал он.

Да вот. Женя, перекуриваем... только сели, - неожиданным ласковым говорком засеменил Коля.

А работа как" - сказал мастер.

А что работа".. Ничего работа... Сделана работа.

Сделана уже? Проверю, - сказал мастер и помолчал s недоумении."Ну и что же, что сделана? Почему бы тебе, Коля, не прийти и не сказать? Рабочий день кончился? Нет. Приди и скажи: так и так, вот сделали все. Сознательность твоя где?

Сознательность".." сказал вдруг Коля новым, прерывистым, бренчащим голосом." Ну что ж, давай, давай! Давай еще заданьице. Выдумывай работу! Начальнички...

Ладно, Коля! - сказал мастер." Я ведь не для тебя, для него говорю, - кивнул он на Кирилла." Человек работать учится. А ты хорош, не знаешь mj-ня, что ли" Разве я бы не отпустил".. Сидите уж, черт f с вами.

И ушел, обиженный, унес качающийся луч. Осталась темная дырка выработки. Коля смотрел в землю.

Что он мне сказать может!.." неуверенно говорил сн, пытаясь сохранить достоинство." Разве мы не отработали свое? Хороший он человек, да не люблю я начальников. И ничего поделать не могу... Дайка мне лучше сигаретку твою, Кирюша. А то у меня от папирос кисло как-то во рту.

А ты мне папироску. Зажглись огоньки.

Коля как-то загрустнел.

Хорошо человеку, который спортом занимается, - сказал он." Ему и квартира. И вкалывать не надо. Вот у нас есть такой мастер спорта, так он и не работает вовсе. Ты его видел? Вот и не видел, потому что и на работу-то он почти не ходит. Гири подымает. А рабочему человеку, ему все самому приходится...

Коля выплюнул окурок. Тот попал в мутный ручее-с и уплыл. Потом Коля долго рассматривал свой палец, кривой и желтый. Подставил под него лампу - пале^ не просвечивал...

Вот ведь какой! - сказал он." И всего-то один годик поработать тебз осталось. Деньжат подсобрать. Домик я на Волге куплю. Сговорился уже. Вдова одна хочет продать. И буду я там лесником. Родился я там... Мама у меня там, брат. Вот жизнь! Брат ча лесопилке, а я, значит, лесником. Хозяйство свое - раз, дом"два, корову мне мама присмотрела - три, - загибал он корявые пальцы." А то еще пойду на курсы судовых механиков: летом плавать по Волге буду. Красиво там!.. Да что ты думаешь, -разволновался вдруг Коля, - я и не только туда могу! Вот меня и тесть к себе зовет. В Забайкалье. Он там тоже лесником. А жизнь там! Охота... Хватит уж мне горбатиться... Годы не те. Вот выкуплю домик... или на судового механика...

Дурачок

^Ьсгодня особенно долго тянулась смена. И так жда-щ* ли конца ее, что сквозь это ожидание проступа-^# ли расплывчатые очертания чего-то большего, чем просто конец смены. И когда он спрятал инструмент и поднялся в разнарядку, когда он сидел в разнарядке и курил там папироску, а мастер сказал: "Ну что ж, двигайте потихоньку", - когда они шли по материальной штольне, и лампы раскачивались в их руках, а об стенки выработок беззвучно бились их чрезмерные косые тени, и кто-то сказал: "Вот и суббота кончилась", - а еще кто-то: "Нет, только началась", -когда мощная струя воздуха из вентиляционного ствола пригнула их фигуры и похлопала крыльями их брезентовок, когда вдали покззэла:ь дырка, и пока эта дырка яснела, превращаясь в свет, - ощущение чего-то большего, чем просто конец смены, утвердилось вполне. А когда они вынырнули на поверхность, и нэбо оказалось над головой, а на склоне была трава, и тихий туман стлался по озеру, а за озером был город, розовый и чистый, - о* ощутил это как рождение.

В душе было хорошо. Было много горячей воды, и всем выдали новое мыло. Работяги, раздевшись, были здоровые и молодые. А гардеробщица улыбнулась ему, как своему. "Ваш сто тринадцатый" - сказала она на память и сняла его одежду со 113-го номера. Одежда после работы показалась ему невесомой. Одеваясь, он разглядывал свою грудь и руки, ноги тоже нравились ему.

Направляясь к столовой, он шел как-то особенно упруго, без нужды напрягая все мускулы, и тогда ем> казалось, что он с легкостью сделает сейчас сальто, двойное или тройное, и пойдет дальшэ, словно это ничего ему не стоило. Тут на него чуть не нэзхала десятитонка - так он отвлекся. Она ревела, задрав морду; он еле успел отпрыгнуть в сторону. Тогда он стал думать о перенесенной опасности, о том, какое мужественное и сильное у него лицо, твердое, с живым взглядом. Рисуя себе таким свое лицо, он взбежал по лестнице столовой, в дверях галантно отступил в сторону, пропуская девушку, девушка взглянула на него в упор, испытующе и с интересом.

И вот он в вестибюле столовой. А перед ним зеркало в рост. А в зеркале - он, какой есть, что явилось для него полной неожиданностью и разочарованием: круглое его лицо, распаренное после душа, нелепо выпяченная губа и бессмысленные глаза (мужественное выражение), волосы торчат во все стороны"чистые, рассыпаются, и вся фигура неожиданно широкая и будто даже короткая. А рядом смеялись две девушки.

Одно шло к одному. Он обнаружил, что у него нет профталона на обед. Чем больше он рылся пэ карманам, тем больше ему хотелось есть. И ден-эг при себе не было. А рыться по карманам было тем более глупо, что свой профталон он вовсе и не терял, а сам проел перед сменой, и это он прекрасно знал.

Кирюха, ты чего ждешь" - Кто-то сжимал его локоть.

А, Брюнет..." сказал Кирилл." Да вот, понимаешь, талона у себя не нахожу.

Ну, талон - ерунда. Пошли. Следи за мной. И Брюнет потащил его к очереди.

Кирилл ощутил ту же не совсем ему ясную нелоа-кость, которую он испытывал в последнее время, когда в обществе работяг вдруг сталкивался с практикантами, своими бывшими однокашниками. Ему казалось тогда, что все принимают его тоже за студента, а этого ему теперь почему-то не хотелось.

А Брюнета он и всегда не любил.

Ты что, с Луны свалился" - говорил ему Брюнет, пока Кирилл испытывал эту неловкость." Мы всегда так делаем. Она ведь талон забирает и выдает суп, а второе ты потом подходишь и берешь с прилавка сам, уже без талона... Вот, смотри.

И Брюнет сосредоточенно направился к раздаточному окну, спокойно забрал второе и кисель и невозмутимо направился к свободному столику.

Ну, что же ты! Давай, - прошептал, проходя мимо.

Кирилл решительными шагами направился к окошку, но, подойдя, все забыл, что надо теперь делать.

в

Здрасте! - выпалил наконец он и покрзснал.

Здравствуйте! - сказала раздатчица и прыснута." Ну что, отработали'

Да, - вздохнул он, - отработал вот. Потоптался. "А теперь что делать" - подумал

он. Вдруг вспомнил: у него же есть талоны на молоко!

Раздатчица забрала талон и подвинула к нему кружку. Молоко он, впрочем, не любил.

Послушайте, а нельзя ли обменять два талона на стакан сметаны" - сообразил он.

Сейчас узнаю, - терпеливым голосом сказала о"а и скрылась с талонами.

Он оказался один. Перед ним стояли тарелки - жареная колбаса с картошкой. Неожиданно для себя он схватил тарелку и, не глядя по сторонам, покесся за колонну: там столики. Из-за колонны внезапно появилась тетка в белом халате и с грязной посудой. Они столкнулись. У тетки упала одна тарелка, у Кирилла" его колбаса. Тетка в белом кричала. Но тарелка оказалась целой. И тогда, как всякий виноватый, но еще не разоблаченный человек, Кирилл перешел в наступление.

И что вы кричите!"грозно сказал он.

Где же вы пропадали" - сказала раздатчица." Вот ваша сметана.

Дз вот, помогал... Посуду убирал.

Да" - сказала она и прыснула.

Спасибо, - стушевался он.

Кирилл сидел и жевал бесплатный хлеб со сметаной.

И опять Брюнет-

Так и не решился?

Да иди ты!.." отмахнулся Кирилл.

Ты что, может, думаешь, что им попадает за это? Как бы не так. Попадало бы - так они знаешь как бы следили1.. Сами тащат.

Проваливай, говорю тебе! - разозлился Кирилл.

Тоже мне, под работягу играешь! - сказал Брюнет, отступая.

Кирилл вскочил. Но Брюнета уже не было.

Почему меня вот выгнали, а его не выгнали".." - с тоской подумал Кирилл.

У проходной скапливался народ. Ждали автобуса.

Закуривай, Кирюша!

Вот и прекрасно. Все равно он сыт. И затяжка после еды всегда в радость. И сегодня - суббота, а завтра воскресенье.

Автобус! - рявкнули хором.

В этот автобус не входят по очереди, не уступают женщинам и старикам дорогу, как в Ленинграде. Здесь едут с работы, и здесь надо суметь занять место. 8от так - раз-раз! - дергался Кирилл в серой грозди спецсвок, такой большой, что необыкновенно узкой казалась щелка двери. Но вот он внутри, и есть еще свободные места. "Слева или справа" - подумал Кирилл. И бросился налево. А там как раз смачно хрустнул сиденьем здоровенный парень. Направо? Но там тоже уже кто-то сел и, держа широкую черную ладонь на сиденье, кричал: "Ваня! Ваня!" "Это не меня..." - подумал Кирилл, обреченно хватаясь за поручень. И вдруг: "Кирюша! Садись скорей, я занял!" - донеслось до него. И место было у окошка.

Автобус, набитый и обвешанный, тронулся. В окошке начинался рабочий поселок и кончался рабочий поселок. За поселком поворачивалась гора и открывался край озера; низкорослые, судорожные сосенки и березки то подбегали, то отбегал.и, и было в них что-то отчаянное. И начинался еще один рабочий поселок. Входили люди. А на заднем сиденье сидело семь человек, и было им вполне свободно. "А в Ленин, раде едва умещается пять", - подумал Кирилл. Автобус невозможно дребезжал. В щели пробивалась пыль, висела облачком в воздухе и ложилась ровным слоем на плечи и колени.

Перед Кириллом оказалась крупная, видная девушка. И Кириллу стало снова весело, и хорошо, и смешно отчего-то.

А что? Ничего..." заметил он, толкая в бок соседа.

Да, в самый раз, - согласился сосед." Да у тебя, я вижу, губа не дура.

Эй, милая! - окликнул он ее, указывая на Кирилла." Смотри, парень-то хоть куда!

Девушка разбитная, лукавая...

Ишь ты, миленький, - пропела она." Розовень-кии-то какой, прямо пряник!.." И щипнула Кирилла за щеку

Но-о-о! - пробасил Кирилл в смущении." Ты не очень-то, здесь не сеновал..." И вовсе потерялся от такои своей фразы.

А что, хочется тебе на сеновал"рассмеялась девушка.

Автобус снова остановился, и появились двое: один пьяный так, что и не разглядеть его, а с ним могучий парень, совсем трезвый. Вошел и заулыбался нагло, обнажая прекрасные зубы. Он как-то сразу оказался рядом с девушкой и зашептал ей что-то жарко на ухо. Девушка быстро растаяла и рассыпалась мелким, сладким смешком, а глаза ее заскользили в сторону, в сторону. "Красивый парень, - подумал Кирилл ревниво и с восхищением, - прямо странно..."

А пьяный все катал свою голову по груди, а иногда вскидывал и тогда говорил: "Со мной по-хорошему - н я по-хорошему" или "Ну, а если со мной по-плохому, то берегись!". И красивый парень вдруг забыл про девушку: такой он был уверенный в себе, и все про себя знал, и мало ли их..." и занялся приятелем. "Ну кто же с тобой по-плохому" - ласково говорил он, обнимая приятеля, и та же лихая улыбка у него на губах. Легким, открытым движением вытащил он из кармана приятеля пятерку. И так же спокойно улыбался, ничего "е изменилось в нем - все на виду, -поэтому-то никто и не заметил. "Кто же с тобой по-плохому"говорил парень." Ты мне скажи. А я тебя не брошу. Вот сейчас пойдем похмелимся. Я ставлю... А"?

Кирилл с удивлением, почти с восхищением смотрел на парня, и тот заметил это.

Ловко" - сказал он в той же улыбке.

Ловко, - согласился Кирилл.

Видел?

Видел.

Ну и дурак же ты, парень! - рассмеялся он. Кирилл улыбнулся смущенно.

Ив Ленинграде ты был?

Я из Ленинграда.

Ну и дурак же ты, парень! - залился он.

Ив Москве был?

Ив Москве был.

Ну и дурак же ты, парень!"захохотал он.

Чего же дурак" - запоздало обиделся Кирилл.

А так, дурак. Видел?

Видел

Вот и дурак. Ты видел, а вот он, - красивый парень ткнул пальцем в соседа, - не видел. А видел бы..." что-то грозное появилось в голосе парня и снова пелешло в смех, - тоже был бы дурак.

Видел"снова повторил он.

Не видел, - засмеялся Кирилл.

Вот и умница, - сказал парень.

Кирюха

Однако - суббота. Б общежитии, где он жил со своими бывшими однокашниками, никого не было видно. Он поднялся к себе и в своей комнате тоже никого не обнаружил. Зато дальше по коридору дверь в одну из комнат была приоткрыта, и оттуда к-есся шум. Он пошел на этот шум и там увидел всех. Комната была набита битком, стоял дикий гвалт. Что-то праздновалось. Или даже было уже отпраздновано. Было та", словно ребята собрались что-то затеять, или, наоборот, только что кончили затею, или не знали, что затеять. То ли они собираются сыграть во что-нибудь, то ли спеть, то ли пойти куда-нибудь вместе, то ли просто спорят: о футболе, книгах, вине и женщинах, о спорте. Потому что все они чуть ли не прежде всего спортсмены. Может, сначала кто-нибудь двое и говорили о чем-то Но потом подошел еще кто-то и еще, и это был уже тот шум, на который стеклись все И теперь уже трудно было сказать, о чем речь.

Он вошел, и все закричали неестественно радостно и громко:

Кирюха пришел! Кирюха!..

Ну как, Кирюха! Ну что, Кирюха! - кричали они, похлопывая его и подпихивая.

Выпиваете" сказал Кирилл.

Именинник есть! Именинник имеется!" кричали ребята." К нам, Кирюха, к нам!"кричали они.

Кирюха - авторитет. Он у ребят теоретик. Как так получилось, ему самому непонятно: то ли голос V него такой, то ли манера говорить, самому противно, а слушают. Вот разговор о винах, как бы умный, мужской, - у всех значительность на лице. Но тут же спор, и рядом ссора: одни, бесспорно, за второго, вторые - за первого, и все не разбирают уже, что к чему.

Вот Кирюха скажет... Кирюха, скажи ему! И Кирилл говорит:

Да, это - прекрасное вино, - говорит Кирилл. Или:

Дрянь, - безжалостно говорит он.

А самому стыдно. Все чего-то стыдно ему в последнее время... Откуда он, к черту, знает, что это за вино, в конце-то концов! Какое ему дело!.. Так он думает, а говорит, все равно говорит, тем же голосом.

Потом о писателях.

А вот еще, Кирюха... "Замок Броуди"?

Кронин" - говорит Кирилл." Плохо это.

Ну как же, Кирюха... Помнишь, там место одно есть, когда он ее...

Не помню, - отрезает Кирилл.

А вот еще немец такой - Бёлль...

Бёлль, -говорит Кирилл, -это хороший писатель.

А Хемингуэй? Как ты относишься к Хемингуэю"..

Это тоже хороший писатель. Прямо пытка...

Потом, конечно, о женщинах. И это совсем позор.

Однако - суббота. Мишка, лучший друг, взял гитару. Играть он, положим, не умел, но грустное лицо у него получалось. И все пели. Орали - так просто здорово. Кирилл не пел. Во-первых, он не умел, а во-вторых, так просто ненавидел, когда так пели. И песня, конечно, студенческая, никуда не годилась. Он сидел, спасаясь от неудобства снисходительной полуулыбкой. Отдыхал от своей роли.

Пели, пели - надоело.

Однако - суббота. В субботу танцы в городском клубе.

На танцы! На танцы!"закричали вдруг все.

Кирюха, пошли на танцы?

Кирилл не ходил на танцы. Потому что танцевать не умел. Все-то ему надо было действительно уметь прежде, чем делать. И ничего-то он не умел из того, что умели все. Ни в футбол, ни в баскетбол, танцевав тоже. Трудно ему через это приходилось. "И

в

что это я за человек".." говорил он себе с горьким недоумением." Раз я не умею ничего из того, что умеют все, то, может, я умею что-то, чего не умеет никто? Но что же это"?

Ну что танцы! - говорит Кирилл." Танцы - это...

Так все и происходило... Он терпел, но не уходил, когда ребята спорили, не уходил, когда ребята пели, так и на танцы пошел со всеми, хотя ему это все не нравилось.

Но что было делать?

Первый бал

ты все скучаешь" - говорил лучший друг Мишка, подходя к его колонне." А ты не " - стой, ты пробуй, - говорил он. Он опекал, он инструктировал... Ему, по-видимому, это льстило. Всем, мол, хорош Кирюха, вот только в этом вопросе недоразвитый какой-то, и надо его подразвить, надо его подтолкнуть, надо его свести с кем-нибудь"все это шло у Мишки из лучших соображений.

Не умеешь? Ну и что. Это их не смутит, - говорил он, крутя головой во все стороны вслед за девушками."Ты, главное, сам не смущайся.

Да не смущаюсь я! - юзорил Кирилл зло, потому что в этом была правда: он смущался. И потому надеялся, что это у него незаметно.

Да что тут танцевать!.." говорил Мишка, оглядывая битком набитый зал." Тут и поворачиваться не надо. Постой..." И он убежал. "Привет, Галчонок!" услышал Кирилл его голос в стороне и, повернувшись, увидел беленькую девушку, очень славную, как ему показалось. Она смеялась неправдоподобно весело и все время трогала кончиками пальцев Мишкину руку.

Вот ведь..." - неопределенно что подумал Кирилл, но в этом была зависть.

А Мишка вдруг покинул эту девушку и подбежал к другой. Встреча была такой же оживленной, и девушка не хуже первой.

Сколько *ix... у него""думал Кирилл. Уже начался новый танец, и Мишка пролетел мимо него с третьей девушкой.

Давай, Кирюха, не теряйся!"крикнул он нч лзту.

Тоскливая досада на Мишку поднялась в Кирилле. Он не хотел его больше видеть, и он покинул свою колонну, отыскал новую и подпер ее.

Так он стоял и один, и другой, и третий танец. Он уже узнавал лица многих девушек, так или иначе нравившихся ему. Они проплывали перед ним, как небольшие планеты, и ему уже казалось, что орбиты их постоянны. Так он ожидал увидеть в определенный момент определенное лицо - и действительно виден его в этот момент. И все они танцевали не с ним. Он видел их, ждущих приглашения, они томились, они поглядывали на него, а он все не решался им помочь. Он видел, как они, скучающие, тоскующие или напускавшие безразличие, вдруг обретали партнера, потом партнер приглашал вторично, орбита становилась постоянной, и они, ждущие, тоже уходили от него и не замечали его больше. А он все не решался. Он все назначал себе следующий танец, и выбирал для него девушку, и перебирал подходящие фразы, и потом снова назначал себе следующий, когда он подойдет уже наверняка и без всяких, и снова ждал следующего, и снова подбирал фразы... Он устал - от бесплодного своего волиени"! и тогда стоял уже тупо и равнодушно, и лица танцующих сливались для него. "Да ну к черту, - говорил он себе, - стою тут, как мальчишка! Давно пора уходи-ь, раз уж, дурак, приплелся сюда..." Но хоть и равнодушный, а все равно не уходил. И снова его отыскал Мишка.

Все в той же позиции" - говорил он, и его дурацкая ирония ранила Кирилла." Может, тебе на нравится никто?

Нет, -отвечал Кирилл, -нет тут ничего подходящего.

А эта? А эта?

Нет, - мрачно отвечал Кирилл.

А вон, посмотри, как та на тебя посмотрела.

Где" - выдавая себя, встрепенулся Кирилл.

Вон... Вон там.

Это она на тебя посмотрела, - сказал Кирилл, спохватываясь и пряча интерес. "На кого же из нас двоих она смотрела" - подумал он.

На тебя, на тебя!"сказал Мишка."Я сейчас..." сказал он, и его уже не было, он смеялся тепэрь уже с тремя девушками сразу.

А она продолжала смотреть в его сторону, и чем дольше она смотрела, тем больше нравилась ему, и тем определенней казался ему ее взгляд.

Пожг.луй, она на меня смотрит..." Он все решал подойти к ней, и когда совсем решился, объявили дамское танго. Кирилл почувствовал разочарование и облегчение одновременно. И уже старался не смотреть в ее сторону и думал так: "Вот, если она меня пригласит, то это значит... Что значит? Да ничего не значит". И напрягался - весь ожидание.

Сначала была просто музыка и пауза замешательства. Вскоре затанцевали постоянные пары. Потом наиболее решительные девушки нашли себе кавалеров. А Кирилл все стоял с бьющимся сердцем. ^ она все не приглашала его. "Но она не приглашав* и никого другого..." - утешал себя Кирилл. Между тем какая-то другая девушка направлялась к нему. Кирилл замер. Подумал черт знает что о своем лице - вроде, как шрам пересекает его высокий лоб, - но девушка пригласила соседа. Он сразу как-то обмяк, и тогда к нему подскочили сразу две. Кирилл опять замер"весь навстречу.

А где же Миша"спросили его." Вы не видз-ли Мишу?

Сердце перестало стучать, и все как-то отхлынуло.

Вон там, под овощами..." процедил он, махнув на огромный натюрморт, украшавший стену напротив.

Дамское танго... бред какой-то!" - подумал он с утешительным раздражением и тайком, не желая напрашиваться, взглянул на нее. Она все смотрела в его сторону. "Что ж она..." глупо подумал он." Не приглашает? Дурак, - сказал он себе, - ведь она обо мне тоже так, наверно, думает... А может, она тоже не умеет" вдруг осенило его." Дурак, - сказал он себе, - зачем же она тогда пришла на танцы".. А сам ты зачем пришел".."

И он вдруг, не решаясь и сам того не заметив, шел к ней и спохватился только, когда стоял рядом, лицом к лицу, а первая фраза так и не была еще продумана, и он вдруг сказал:

А почему вы не танцуете?

А вы" - сказала она, и теперь ему нравилось в ней все - и голос тоже.

А я не умею, - сказал он.

А я не хочу.

Тогда попробуем, - сказал он, - из нас выйдет отличная пара.

в

Она засмеялась и шагнула навстречу.

Кирилл удивлялся и не мог понять той странной легкости, которую ощущал сейчас во всем теле, и в голове, и в собственных словах, и даже в душном и спертом воздухе зала.

Вот, - говорил он, - кое-как переступая и почему-то не мучаясь этим, -танцую... Подумать только! Впервые в жизни.

Что вы, вы совсем не так уж плохо танцуете!" говорила она.

Вот видите..." говорил он, наступая ей на ногу.

Пустяки, - говорила она.

Потом он толкался с номерками, протискивался назад Б обнимку с пальто, ничего не видя перед собой, подавал пальто даме...

А ты неплохо принялся за дело! - услышал он сзади одобрительный Мишкин шепот.

Да уж..." сказал он, польщенный.

Он думал, что Мишка шепнет и пройдет мимо, - это было так очевидно, но Мишка стел с ним рядом и продолжал так стоять. Молча, чуть склонив голову набок, он рассматривал его даму, он смотрел ей в глаза, и она, кажется, ничего не имела против.

Знакомьтесь. Валя, моя подруга, - услышал сн.

Ну вот, еще и подруга!" - подумал Кирилл в отчаянии. Он пожал чью-то руку и не понял чью. И вдруг увидел, что Мишка тоже подал руку следом.

Эт-то что еще такое!" - чуть не выговорил Кирилл вслух.

Кирилл, познакомь же меня со своей дамой!" услышал он Мишкин голос, и то, что эта фраза, хотя и- содержавшая его имя, явно предназначалась не ему, а прямо е й, эта - черт знает какая, совсем не Мишкина - интонация окончательно возмутила его.

А я и гам незнаком! - зло сказал Кирилл.

Действительно, - нежным и, Кириллу показалось, тоже не своим голосом сказала она, - мы ведь даже не узнали, как зовут друг друга. Люся, -сказала она и протянула Мишке руку.

Михаил, - сказал Мишка.

Кирилл, - мрачно добавил Кирилл.

А Мишка псе стоял, так же чуть склонив голову набок, и молча смотрел в глаза его даме, теперь Люсе, таким мутным и невыразимым взглядом, что Кирилла чуть подташнивало. Но самое непонятное было то, что Люсю этот взгляд не раздражал.

Какая-то девушка стояла рядом, слоено поджидая Люсю, пока та снимала свои туфли-гвоздики, надевала свои румынки, заворачивала туфли в газету Эта девушка смотрела насмешливо то на него, то на Люсю, то на Мишку, то снова на него. "Подруга..." вспомнил Кирилл." Этой-то что здесь надо!" - неприязненно подумал он. Этого еще недоставало, чтобы за ним наблюдали умным взглядом! t

Уходи, слышишь! - страшным шепотом сказал он Мишке.

- Тот пожал плечами и раскланялся.

Они вышли, и подруга как-то незаметно исчезла. Но только Кирилл снова начал ощущать ту царственную уверенность и легкость, что так внезапно объявилась в нем сегодня, как Люся вдруг заторопилась куда-то. взгляд и голос ее потухли, стали безучастны. Да вот, ей надо срочно на дежурство... да, в ночь... енз же работает в больнице.

Нет, не надо ее провожать... Так вот, не надо... Ладно, завтра... Где? Да все равно где, только если он так долго будет думать, она опоздает... ну, раз так, пусть зайдет за ней домой...

И она сказала ему адрес, а сама уже бежала куда-то и растаяла, назвав номер квартиры.

Он неуверенно помахал ей вслед.

Воскресенье

Проснулся поздно. Ребят никого в комнате не было. "Это хорошо, - подумал он, - это хорошо..." Тело его еще дремало, сладкая слабость была в каждой мышце. "А почему я не на смене" - спросил он себя." А потому что воскресенье", - ответил o:i себе." А почему это Й ОДИН в комнате? А потому, что все они ушли на футбол. А к чему мне футбол? А мне футбол ни к чему. А что я сегодня должен сделать? А ни черта!" И он улыбался сам себе.

Что-то вспомнил и тотчас забыл. Ни о чем не думал" так лежал...

У меня сегодня свидание, - вдруг сказал он.

Ну да, конечно, свидание... Ах ты, черт!" - спохватился он и вскочил с кровати. Но нет, он не опаздывал. Времени оставалось еще много.

Надо действовать... надо действовать..." повторял он, хватая то брюки, то графин с водой, то газету. Неизвестно откуда взявшаяся энергия распирала его. Так он носился без толку, пока не поймал себя на этом. "Начну с зарядки", - постановил он. Когда-то надо ведь и начать ее делать...

Он принялся за первое упражнение, и тут вошел Мишка.

Привет! - сказал он." Что это ты делаешь? Кирилл сделал вид, что руки он расставил лишь

для того, чтобы потянуться, и сказал:

Да вот только проснулся...

А..." сказал Мишка и упал на свою кровать. "Вот ведь гад, все испортил! - подумал Кирилл и

тоже повалился на кровать." Ладно, подожду, пока он уйдет, и продолжу".

Они лежали на своих кроватях, и Мишка не уходил.

Послушай, Кирюха, - сказал вдруг Мишка, - ты бы не мог одолжить мне свои брюки на сегодня?

Что так вдруг"удивился Кирилл.

Да вот, понимаешь, свидание у меня...

А, - сказал Кирилл, - тогда другое дело. Бери. Мишка вскочил и стал поспешно переодеваться. "Что это я" - спохватился Кирилл." У меня ведь

тоже свидание!"

Но было поздно: Мишки уже не было. Настроение было подпорчено. "Подумаешь, - утешал он себя, - у него брюки не хуже".

Чтобы снова мобилизоваться, он вырвал листок и написал на нем следующее:

ЧТО НАДО ДЕЛАТЬ:

1. Разминка по утрам (купить эспандер)

2. Пробежки, прогулки в горы

У. Ходить на озеро купаться (каждый день) 4. Бросить курить (зачеркнуто) .1. Писать домой (каждую неделю)

6. Заняться английским

7. Дочитать "Войну и мир? 8...

Восьмое..." думал Кирилл." Что же восьмое"? И никак не мог придумать.

Тут все вернулись с футбола, вернулись с победой, и поскольку Генка-вратарь, герой дня, задержавший сегодня два одиннадцатиметровых, жил вместе с Кириллом, комната набилась битком, и поднялся такой дым и гвалт, что Кирилл забыл все пункты своего плана. Он сидел, стиснутый со всех сторон, и ему казалось, что сюда переместился стадион.

Он вдруг подумал, что лучше бы сегодня был будний день и сидел бы он сейчас на бревнышке с работягами в ожидании начала смены. Он тихо встал, в коридоре ему удалось одеться, и стал спускаться.

Он решил, что сегодня уже поздно, и вообще воскресенье, и лучше он начнет выполнять свой план завтра.

Замок прокрякал, дверь отворилась - и это была не Люся.

Ее нет дома, - сказала женщина в черном.

А где же она" - удивился Кирилл.

Она ушла в магазин, - сказала женщина, затворяя дверь.

Чтобы не пропустить Люсю, он уселся на скамейку напротив ее парадной, так, чтобы Люся не смогла пройти незамеченной, и принялся грызть травинку с безразличным видом. "Странное дело..." размышлял он." Как ни глянешь - все пары, пары, все - парами... А когда появляешься ты, оказывается, что никого-то нет. И умная и красивая - и никого-то не оказывается; можно подумать, только тебя и дожидалась... И все так просто складывается, что она только что об этом тоже думала, и как он это правильно сказал, а он - какое совпадение!"любит, оказывается, те же фильмы и книги, что и она, а она - что он... И куда только девается тот, предыдущий "он", который любил что-то другое"?

Прошли пять минут, пятнадцать и полчаса... Люся не появлялась. Умные мысли пропали.

Тут всего-то два магазина поблизости", -подумал он и встал. Он зашел в один, но там не было Люси. Во втором ее тоже не было.

Если мы и разминулись, то только сейчас, когда я бегал по магазинам", - думал Кирилл, снова поднимаясь по лестнице.

Открыла та же черная женщина.

Люся пришла?

Пришла и ушла с подругой.

Куда же" - опешил Кирилл.

Откуда я знаю" - сказала женщина." В кино. "Когда же это она успела" - недоумевал Кирилл,

спускаясь." Черт знает что? Не очень-то и хотелось..." - успокаивал он себя.

Он очень удивился, обнаружив себя в фойе кинотеатра. Он ведь и не собирался в кино и не подумал ни разу ни о чем подобном. А вот стоит в фойе и словно ищет кого-то.

И действительно, в углу, около кадки с пальмой, он увидел Люсю с подругой. Она разговаривала с каким-то парнем, смеялась и не замечала Кирилла. Парень стоял к нему спиной. Кириллу никак не пришло бы в голову, что это Мишка, если бы он не узнал свои брюки.

Ну и дела! - пробормотал он.

Он подошел к ним вплотную и остановился молча. Обвел всех испытующим, холодным взглядом.

Что ж ты брюки-то мои надел" - сказал он и сам удивился.

Да вот, понимаешь, - Мишка был слегка смущен, - прихожу я сюда, вдруг вижу - знакомые лица... А тут сразу и ты подходишь.

ДаУ - сказал Кирилл.

Мишка промолчал. Люся стояла, глядя мимо, с каменным лицом. Подруга, как показалось Кириллу, отвернулась, чтобы улыбнуться.

Какого дурака из меня делают!.." - подумал он больше с удивлением, чем с обидой.

Всех выручил звонок.

Девушки прошли вперед, а Кирилл с Мишкой отстали.

Да, положеньице..." сказал Кирилл. Мишка промолчал.

Зал был полон. "Сейчасто все станет на свои места, - подумал Кирилл, - все станет на свои места, когда все займут свои места... Да... Интересно, как он будет выкручиваться теперь, когда мест свободных нет, а его место рядом с ними".."

И действительно, место рядом с девушками пустовало, а Мишка обшаривал глазами зал и не находил себе другого.

Ладно, - сказал Кирилл, - садись на мое." И сунул ему билет. Когда он пробрался по ряду и сел рядом с девушками, погас свет.

Ну, и как вы все это понимаете" - хотел сказать он." Ай-яй-яй..." - хотел сказать он, но не сказал. Люся молчала, словно ничего не заметив. Картина была мексиканская. На экране уже стреляли

Загнав трех лошадей и разрядив многократно свой многозарядный пистолет, поцеловав в заключение очаровательную блондинку, Кирилл вышел из зала небрежной походкой на своих длинных чуть полусогнутых ногах. С особой значительностью закурил сигарету (яркая вспышка спички выхватила из темноты его резкие, мужественные черты лица). Взгляд его был устремлен немного вдаль и мимо выходивших зрителей, усталый такой взгляд (все видели это надолго запоминающееся лицо). Ботинки впечатывались в тротуар с неумолимостью крупного плача.

Не вынимая сигареты изо рта, он посмотрел на Люсю снисходительным и лукавым взглядом киногероя.

Ну как? "сказал он небрежно.

А, это вы".." как бы совсем о нем забыв, сказала Люся и холодно улыбнулась ему скользящей светской улыбкой, показавшейся Кириллу глуповатой. Она шла рядом, но так, словно Кирилл случайно оказался с ней рядом, а вообще-то он ей не пара.

Понравилось" - спросил он.

Ничего, - сказала она, будто просто так получилось, что она отвечает...

И тогда он увидел в витрине свое отражение, нелепо согнутые ноги и оттянувшиеся на коленях брюки, увидел и поморщился. Брюки были Мишкины. От воспоминания о Мишке чуть не зарычал. "Он у меня схлопочет..." - грозно подумал Кирилл.

Подруга шла, несколько отстранившись от них обоих, помахивала сумочкой и поглядывала на них насмешливо. Этот быстренький, исподтишка, ловкий взгляд смущал Кирилла. Он существовал как бы отдельно от подруги: выскочит, увидит все, что надо, и снова спрячется.

И чего эта ехидна увязалась" - кисло подумал Кирилл.

Шли молча. Шли рядом. Исчезли бары. Ускакали норовистые лошади. Удалились тонконогие брюнеты, длинноволосые блондинки. Прошли "Пиво - воды", проползла пузатая кобылка, шли ширококостные парни в кепочках. Люся шла так же независимо, словно он, Кирилл, тут случайно. "Глупа, глупа..." - говорил себе Кирилл, как бы покачивая головой. Надо было говорить о чем-то, и было совершенно не о чем. И что он плетется тут рядом, унижается, давно бы плюнул и ушел...

Но он не уходил. Он все шел и шел с Люсей.

Подруга, как ему вдруг показалось, тоже злилась.

Ну ты-то что тут? Хоть бы ушла куда-нибудь!" - взмолился про себя Кирилл, чувствуя неловкость еще и оттого, что кто-то все это его унижение близко видит.

Но ведь Мишка-то не пошел с ними. Может, действительно совпадение" - успокаивал он себя. А з олове крутилось: "Вот вчера ушла, а сейчас не уходит. Почему-то, когда все в порядке, подруги всегда исчезают. Незаметно так исчезают... Оставляют, так сказать, наедине. А тут вот идет и идет".

Но, может, и Мишка ни при чем? И все это ему сейчас только кажется? Надо бы все выяснить, чтоб зря не унижаться...

А я уж не надеялся вас встретить. Вы неуловимы..." выпалил он наконец давно приготовленную фразу.

Люся словно не слышала. Подруга зло усмехнулась.

Слова бессмысленно повисли в воздухе. Повисели...

Почему же неуловима" - наконец сказала она.

А я сегодня заходил к вам - вас нчт. Второй раз - нет. Мне уже стало неудобно перед этой черной женщиной, что отворяла мне...

Действительно неудобно, - выронила Люся.

Что ж было делать...

Зачем зря ходить?

Как зря?

Люся пожала плечами.

Подруга вдруг фыркнула, выстрелила непонятным своим взглядом и побежала через дорогу, во все стороны размахивая сумкой, не оглядываясь.

Что это с ней" - Кирилл так удивился, что даже слегка забыл про свою досаду.

Обыкновенно что, - сказала Люся.

Как это обыкновенно что? Люся его не услышала.

Это ваше общежитие" - вдруг спросила она с интересом.

И действительно... А он и не заметил, где они

Да, -сказал он, обрадовавшись ее интересу." А сон мое окно..." показал он.

А этот мальчик, высокий такой, на танцах с нами знакомился... его, кажется, Мишей зовут?

Да, - холодно сказал Кирилл.

А он с вами живет?

Кто?

Миша.

Да-

А где ваше окно, я не разглядела?

И Кириллу стало вовсе неуютно. Ему казалось, что он идет, словно забегая, как собачонка, вперед, заискивая, виляя хвостом и заглядывая в глаза. И забегает, забегает, а его все не замечают, не замечают... И ему казалось, что все это видят, как он забегает и как его не замечают.

Вдруг чья-то рука легла Кириллу на плечо. Кирилл вздрогнул и обернулся. Огромный парень с бандитским лицом стоял сзади. И рядом с ним еще двое больших парней.

Вот-те на..." подумал Кирилл." Еще и прирежут за нее. Было бы хоть за что..." Но он, к удивлению своему, не только не испугался, а даже обрадовался, что вот отвлекли его от беспомощной ходьбы сбоку и ощущения, что он ни при чем. Выходит, не такими уж посторонними друг другу выглядели они со стороны, как ему казалось, если вон даже приревновали и толковище предстоит...

Все это только в едином ощущении промелькнуло в голове Кирилла, пока рука парня лежала на его плече, пока он спокойно говорил Люсе: "Я вас нагоню сейчас", - пока все в нем напряглось, и он ощутил ловкость, и силу, и способность нанести ослепляющий кинематографический удар, одновременно сделав подножку второму и опрокинув ударом головы третьего. Парень снял руку.

Наклонился и тихим, доверительным и извиняющимся голосом сказал:

У вас сзади - белое... Кирилл не сразу понял.

Мы шли сзади, и я подумал... что вот вы сзади испачкались... что вы с девушкой... так надо вам все-таки сказать..." окончательно смутился парень.

И Кирилл вспомнил, что действительно недавно Мишка уселся в этих брюках на крашеный подоконник, долго и безуспешно оттирал потом. "Недаром же Мишка выпрашивал сегодня у меня брюки", - подумал он.

Ему стало смешно. "Хороший парень! - подумал он." Такая добродушная морда. И драться, выходит, не надо.. - Ему захотелось сделать парню что-нибудь приятное или сказать, но он не знал, что...

Так это я знаю! - радостно смеясь, сказал он." Знаю, но не оттирается... Да и брюки-то не мои, - почему-то объяснял он

А то я не знал..." промямлил парень." Я думал, все-таки...

Ничего. Спасибо! - крикнул Кирилл уже на бегу, Ему стало вдруг легко-легко.

Он бежал и удивлялся, что Люся так далеко зашла вперед. Он перешел на шаг. Он озирался по сторонам.

Но Люси не было.

Кирилл брел по улицам и заглядывал в глаза проходящим женщинам. "Что же это? Как же так" Что такое?!" - думал он, совсем уже сбитый с толку. Мысли были сильны и неопределенны. Их никак было не ухватить, не приблизить. Они проносились мимо как бы на больших скоростях, и возможно было лишь сделать порывистое движение им вслед, но догнать их уже было невозможно. Не было у него такого опыта. Ничего он об этом не знал.

Он увидел Люсину подругу. Он заметил ее издали" она же его не видела. Она шла навстречу, помахивая своей сумкой, независимо и гордо Она показалась ему неожиданно высокой. Она шла и пристально смотрела куда-то вдаль, взгляд ее проходил над его головой.

Кирилл впервые видел ее без Люси и поэтому впервые как-то увидел. И удивился: ее было не узнать. "Выкрасилась она, что ли" - подумал он. Этого быть, впрочем, не могло: когда бы она успела? И такая неприступность была на ее лице - это его поразило больше всего, - не знай он ее, никогда бы не рискнул подойти. "А она ничего... - подумал он тогда." Куда это она спешит"? Имя ее вдруг вспомнил: не "подруга", как он все время называл ее про себя, а Валя, Валентина

Когда она подошла совсем уже близко, то вдруг взглянула ему в глаза своим особым взглядом, пристально и быстро. И тут же отвела. Глаза ее он тоже разглядел впервые, цвет их показался ему неожиданным, но он не успел понять, какого же они цвета.

Привет, - небрежно сказала она и взмахнула сумкой.

Здрасте, - сказал Кирилл, смутился и хотел было что-нибудь спросить: про Люсю, про все это, -но она прошла мимо

Он посмотрел ей вслед, немного опешив, но она не оглянулась.

Он шел дальше, так же бесцельно. Те же невнят-

Юность? -V 11.

:;ые чувства владели им. И снова плыли навстречу улочки и переулки, стандартные дома повторялись, как один нескончаемый дом, и шли навстречу женщины, несли свои сумки и авоськи с картошкой и булками, и совсем молодые девочки несли свои лица. Они их именно "несли", потому что лица их казались отдельными и независимыми от души, от тела, потому что их настоящие лица были другими, а эти рождались с усилием, с трудом и были кажущимися, Кирилл вглядывался в эти лица, и несложное соображение овладевало им: вдруг к какой-то из них можно подойти и заговорить, и что-то может начаться тогда; можно к этой, и к этой, и к этой... И все это невозможно. А вот - пары. И эта, и эта, и вот эта... Неужели у всех у них любовь? Или просто так? Репетиция. Примерка. И бывает Л'И это "просто так"? Ему казалось странным это. "Нет, - думал он, - не бывает, хотя бы потому, что после "просто так" все должно быть очень не просто..."

Так он шел и вдруг опять увидел Валю. Она стояла у большой витрины и слишком внимательно разглядывала гирлянду из копченых колбас. Он опять не узнавал ее. На этот раз она была невысокой и темно-солосой, может, оттого, что стояла, задрав голову, и солнце било ему в глаза. Неприступной она не выглядела, а производила впечатление притворной, цепкой и чего-то для себя выгадывающей. Она все стояла в неестественной своей позе, и это показалось ему подозрительным.

Валя" - сказал он удивленно." Что вы тут делаете?

А, это вы" - скучающим голосом сказала она." Привет.

1ривет, - сказал он и с некоторым недоумением замолчал

Вы не видели Люсю" - сказала она.

Не видел, - сказал он." А что, она где-нибудь тут?

Не знаю, - сказала она, - мы с ней как-то потерялись.

Я с ней тоже потерялся..." сказал он.

Все-то вы теряетесь, - сказала она.

Как это?

А так, что ничего у вас с ней не выйдет!

А мне никто и не нужен! - рассердился Кирилл.

Зачем вы говорите мне это" - с непонятной строгостью сказала Валя.

Не знаю, - растерялся Кирилл."Просто так.

Ах, просто так!.." Валя гордо задрала голову." Пока! - сказала она и вошла в магазин.

Кирилл потоптался немного в замешательстве -и медленно побрел назад, к общежитию. "Чепуха какая-то..." - бормотал он.

А между тем навстречу шли женщины с авоськами и девочки с заманчивыми лицами, и что они все думали о себе, о любви, а главное, о нем, Кирилле, никак ему было не догадаться. А может, и ничего не думали. Но зачем же тогда эти девочки делают, проходя мимо, такие лица? Ему предназначенные".. Для его волнения... не ему, так кому же? Всем? Зачем же всем"..

И тогда он действительно обалдел. Наглость-то какая! Навстречу шли Мишка с Люсей, полностью гоглощенные друг другом и не замечая ничего. Мишка вел Люсю под руку. Небрежно наклонив го-пову, с улыбкой обольстителя он ронял ей в ухо неслышные слова, как будто опускал монетки в автомат. А она отвечала порциями смеха. Была она красивенькая и как бы механическая.

Словно ей щекотно в ухе..." - подумал Кирилл, и тут ему потребовалось столько усилий, чтобы прой

ти мимо так же небрежно, так же не глядя, так же их не заметив (а они так и не заметили его), что, когда миновал их, так устал - даже на злость сил не осталось.

Он шел и смотрел под ноги. Шаги были - раз, два, три... Тек под ноги асфальт. Он и не заметил, как оказался у своего общежития. И тогда еще раз увидел Валю. Она сидела у самых дверей на скамеечке для дворников и не то сморкалась, не то всхлипывала. Была она на этот раз не высокая, не низкая - просто никакая, сама собой. Потерянная и белесая какая-то. Похожая на ромашку. "Хватит с меня этих фокусов!" - с раздражением подумал он и хотел проскочить мимо, но Валя вдруг подняла голову.

Кирилл..." словно удивленно, сказала она." Как вы сюда попали"

Это вы, - сердито сказал он, - как сюда попали".. А я здесь живу. Вот это, если угодно, мое общежитие.." И он широким жестом обвел здание, около которого сидела Валя.

Валя оглянулась и посмотрела на общежитие.

Надо же! - сказала она как ни в чем не бывало." Какое совпадение!.." Кирилл нетерпеливо поставил ногу на ступеньку и взялся за ручку двери." А у меня несчастье!"торопливо сказала Валя.

Какое же" - нехотя поинтересовался он.

Понимаете..."Валя подняла к нему насторожившееся лицо." Ключи от квартиры потеряла... Домой не попасть. Куда деваться, не знаю...

Бывает, - равнодушно сказал Кирилл, - а вы сломайте замок ил,и снимете дверь с петель.

А я не умею..." И Валя всхлипнула для убедительности, но взгляд ее, ждущий и любопытный, снова выдавал ее.

Ладно, - сказал он, - придется вам помочь.

Правда" - просияла Валя." А то я не знаю, что делать, - сказала она и стала торопливо пудрить нос.

Пошли, - сказал он. "Все равно от тебя не отделаешься...", - мысленно продолжил он, но вслух этого не сказал.

Потому что вдруг улыбнулся - увидел солнце. Они шли проулками между большими одинаковыми многоквартирными домами, расставленными широко и свободно. Их стены были рассечены солнцем на свет и тень косыми уверенными росчерками. И были дома оттого как-то особенно объемны, отдельны - геометрические тела. И воздух между ними, это просвеченное солнцем "ничего", тоже существовал отдельными геометрическими объемами, только прозрачными. Кирилл улыбнулся и, то ли от этого, то ли от предстоящей и неясной ему еще работы разрушения дверей, почувствовал себя бодрее, и е нем проснулось ощущение силы.

Дом, к которому привела его Валя, был вовсе не рядом с общежитием, хоть и недалеко. Кирилл вспомнил Валину фразу про "совпадение" и хмыкнул. *

Вот эта, - указала Валя на дверь, когда они поднялись на третий этаж.

Так, - сказал Кирилл и деловито осмотрел дверь. Дверь была как дверь, и ключ не торчал в замочной скважине.

Как же это вы его потеряли" - в нерешительности сказал Кирилл.

Как" - сказала Валя, и лицо ее стало задумчивым." Сначала открыла сумочку, и там был ключ, а потом открыла - и его там уже не было. А что, трудный замок, да" - спросила она будто с тревогой.

Ерунда, - сказал тогда Кирилл." Дайте мне что-нибудь тяжеленькое.

Что же такое вам дать".." сказала Валя и стала рыться в своей сумке.

Ну, ломик какой-нибудь...

Ломика у меня нет, - сказала она серьезно и закрыла сумку. И не выдержала - рассмеялась.

На площадке ничего, кроме лампочки, не было. Кирилл подергал прут на лестничной решетке - тот не поддавался.

Может, на дворе поискать" - сказала Валя. Дом был заселен совсем недавно, и на дворе

еще валялись доски, какие-то бочки и ящики и просто кучи строительного мусора. Они бродили между ними, как грибник/и в лесу. Забытое ощущение проснулось в Кирилле на этом дворе... Он "вспомнил" этот двор. Неизвестность и неожиданность на каждом шагу... детское, таинственное ощущение двора.

Все вдруг показалось им ужасно смешным. Такого глупого смеха с Кириллом тоже давно не случалось и тоже с детства. Когда покажи палец - и это действительно смешно... самое главное, что это на самом деле очень смешно, только взрослые не понимают уже этого.

Нашла! - преувеличенно радостно вскрикивала Валя и протягивала ему кривой гвоздь. Он очень серьезно разглядывал его, нюхал, пробовал на зуб. И потом отбрасывал с важным видом.

Не пойдет, - говорил он.

И тут они оба начинали хохотать до слез, тем более хохотать, что перед этим, разыгрывая сцену, сдерживали этот смех, а смех как бы накапливался и подпирал, и удержать его не оставалось уже никакой мочи.

Нашла! - вскрикивала Валя и протягивала ему сломанный детский совок.

И все повторялось снова.

Они устали от смеха и начали уже его вымучивать, а потом вдруг неожиданно замолчали и посмотрели друг на друга холодными глазами. И то-гда Валя уверенно вытащила из-под большого ящика, куда никто не догадался бы заглянуть, самую под-одящую для взлома железяку.

Так, - сказал Кирилл, снова разглядывая дверь, - с чего начать".." Растерянно он вертел в руках железяку. Пока ее не было, все было так просто... Можно было говорить, что ее нет, искать ее. Теперь все было сложнее: он не знал, что с ней делать. Что дверь он изуродует, ему было ясно, а вот откроет ли он ее" - С чего же начать" - тоскливо повторил он и с досады стукнул кулаком по почтовому ящику

Только не с него, - криво улыбнулась Валя, Она смотрела то на дверь - с грустью, то по сторонам - опасливо: ей тоже было не по себе.

Конечно, это конечно, - сказал он. И в отча-[нии занес железяку для удара. Валя сжалась и закрыла глаза. Кирилл опустил железяку, так и не ударив. В нерешительности оглянулся на Валю. Она улыбалась ему ободряющей, вдохновляющей улыбкой, мол, все хорошо, продолжай, действуй. Улыбка получалась слабой, жалкой.

То ли замок был плохой, то ли она вообще не была заперта - дверь открылась с первого же удара и осталась, в общем, целой. Кирилл вздохнул облегченно и удовлетворенно и отошел в сторон,

Всех и делов..." сказал он тоном мастера и стал отряхивать руки.

Валя, не скрывая радости и облегчения, ворвалась в квартиру. И когда она снова появилась в дверях, лицо ее было строгим и непроницаемым. Это была уже четвертая или пгтая Валя за один день. Кирилл стоял на пороге открытой двери, и уходить ему не хотелось. Поиски инструмента и работа по взлому так увлекли его и будто сблизили с Валей, что, когда дело было сделано, ему было уже неуютно уходить отсюда в свое общежитское одиночество, как человеку, только успевшему отогреться и разомлеть, снова выходить из натопленного дома в ночной мороз или ветреную слякоть. И вообще почему бы ему и не войти в эту чертову дверь, которую он открыл с такими переживаниями... Перемена в Вале взволновала его надвигающимся свеженьким разочарованием. Все-то он, дурак, обольщается...

Вы, може- быть, зайдете" - небрежно, словно нехотя, сказала Валя и робко посмотрела на него.

Отчего же, - так же небрежно говорил он, поспешно проходя в квартиру - Можно и войти.

Это была однокомнатная квартирка. Когда они сказались там и дверь была прикрыта, оба окончательно потерялись. Валино лицо сделалось вовсе холодным и неприступным, а Кирилл, не зная, куда себя деть, неожиданно для себя задвигался какими-то разбитными и шустрыми движениями, кстати и некстати похохатывая. Он обстоятельно осматривал квартиру, заглядывал в стенной шкаф и в ванную, которая одновременно была и туалетом, что-то сострил на этот счет и мучительно покраснел от этого, что Л пытался скрыть, убежав на кухню. Валя молча и строго сопровождала его. Кирилл поймал себя на мысли, что даже не поинтересовался, живет ли она одна или с родителями, а все, что он увидел пока в квартире, содержалось в таком безукоризненном порядке, было так ослепительно вылизано, что явно указывало на существование мамы строгих правил.

Наконец все было уже осмотрено, и Вале ничего не оставалось, как пригласить Кирилла в комнату. И, если это было возможно - стать еще более непроницаемой и холодной, то, пройдя в комнату. Валя этого достигла. Кирилл тоже все больше сковывался.

Пропустив его вперед, она удалилась на кухню так поспешно, словно одна мысль остаться с ни/, -наедине, просто так в комнате и ничего, допустил-, не делать была нарушением всех и всяческих приличий.

Оставшись один, Кирилл изучал комнату. Обстановка здесь особенно не соответствовала современному решению здания, и, главное, невозможно было представить Валю ее хозяйкой. Кружева, крахмальные, белоснежные, были всюду: на окнах, на кровати, на комоде. На комоде вместо слоников стояли собачки. Над кроватью в большой рамке было заключено такое множество фотографий одновременно, что увидеть какое-нибудь одно лицо представлялось уже невозможным. Но самое главное - кровать. Это чудо кондитерского искусства не могло принадлежать Вале.

Он перетрогал всех собачек, заглядывая им в дырявое дно; там ничего не было - просто пустота. Сн нашел книги на этажерке, аккуратно расставленные по росту, но книг на его взгляд среди них не было. Он разместился наконец на краешке дивана и стал разглядывать висевший над ним коврик. Там мчалась тройка, уместив в своих санях толстого кучера и тощего господинчика в усах и цилиндре, и котором он не без удивления признал Гоголя. "Не так ли и ты, Русь..." - подумал он.

Он совсем уже изнемог, когда Валя появилась с чайником.

В

Они СЕДЕЛИ друг напротив друга и пили чай с вареньем. Валя чинно отхлебывала из чашки, после каждого глотка тщательно помещала чашку на блюдце, строго глядела на эту чашку, и ничего больше не интересовало ее в этой комнате. Валя молчала. Кирилл рассказал анекдот. Валя не улыбнулась. Кирилл рассердился: чего ей от меня нужно? Вот ведь привязалась... Он посмотрел на часы и поразился: был уже одиннадцатый час. Можег, она от этого такая? Оттого, что поздно? И действительно, чего я тут сижу". Но только он подумал так, как тут же поймал Валин взгляд, робкий и, как ему показалось, просящий, первый взгляд с тех пор, как он вошел в квартиру. "Может, поцеловать" - подумал он. Он посмотрел на нее с этой точки зрения и вдруг обнаружил, что она ему нравится. "А что я теряю? Сейчас встану, подойду и поцелую!- "убеждал он себя Но между ними помещался стол. Надо было вставать из-за стола, обводить его кругом. И Кирилл сидел, с трудом глотая постылый чай, и не вставал Валя на той стороне стола вдруг перестала пить чай, напряглась и оцепенела со странной тревогой на лице. "Что же ты! - ругал себя Кирилл." Подумаешь, стол! Вот был бы на твоем месте..." Воспоминание о Мишке подожгло его. Он резко встал. Путешествие кругом стола остудило его. Он замер, подойдя к Вале. Она сидела, все так же окаменев. "Чего боишься, дурак!" - говорил себе Кирилл. "Сейчас обниму за плечи..." убеждал он себя, - потом..." И пока, от нерешимости, все это разлагалось в его мозгу на элементарные движения, чувство уходило и таяло, смысл его пропадал. Ощущение убегающего от него чувства пугало его, он восставал. Напрягая всю спою волю, он поднял руку. Рука была как деревянная, не слушалась. Замерла в воздухе. И что-то надо было уже делать с рукой, раз она на полдороге.

И Кирилл донес свою руку до ее головы. Прикоснулся.

Рука по-прежнему не слушалась.

Он дернул тогда Валю за прядь и глупо рассмеялся.

И вдруг грохнула входная дверь, кто-то пронесся по коридору... Кирилл успел отскочить в угол комнаты, когда дверь резко распахнулась, и в комнате оказалась молодая круглая женщина. Щеки у нее прыгали. "

Валечка! - вскрикнула она, прижимая к себе Валю." Что случилось?! Валя..." всхлипнула она." Что же случилось? Говори скорей!

Ничего, - сказала Валя, - ничего не случилось.

Такой ответ, казалось, удивил, если даже не огорчил милую женщину. Она растерянно обвела глазами комнату и остановилась на Кирилле. Он неподвижно стоял в углу. Она смотрела на него, близоруко щурясь. Кирилл неловко поклонился.

Что это" - взвизгнула женщина.

Успокойся, это Кирилл, - сказала Валя." Можешь познакомиться.

Кирилл подошел, и женщина с опаской протянула руку.

Клава, - сказала она и отдернула руку.

Это моя сестра, - сказала Валя."Выйди на минутку, - сказала она Клаве и первая вышла из комнаты. Озираясь, Клава последовала за ней. Некоторое время Кирилл ничего не понимал. Возбужденные голоса доносились из кухни. Так и не поняв, он решил воспользоваться их отсутствием и улизнуть и уже сделал первый шаг к двери, как в комнату снова ворвалась Клава. Лицо ее светилось от радости.

Спасибо сам! - Она схватила руку Кирилла и сжимала ее." Спасибо! Вы это сделали для Вали, я понимаю... Но для Вали - значит, и для меня.

Кирилл обалдело пятился.

Да что вы..." бормотал он." Это было совсем нетрудно.

Валя за спиной Клавы делала ему какие-то отчаянные знаки. Она махала руками то на него, то на Клаву, прикладывала палец к губам - он ничего не понимал

Она у нас сирота, ее обидеть просто..." лопотала добрая женщина." А вы... Нет, не все еще молодые люди так нахальны, как некоторые... Спасибо вам.

Да это не я... И не зз что..." отступал Кирилл? Да что вы, право!

Валя, выйдя на середину комнаты, чтобы Кирилл ее лучше видел, изображала теперь целое сражение. Кирилл уже не слышал излияний Клавы и ошалело следил за этой пантомимой. "Боже! - вдруг сообразил он." Что же она ей наплела!.."

Клава внезапно осеклась. Она пристально посмотрела на стол, где по-прежнему стояли чайник и банка варенья, и вдруг засуетилась, закружила по комнате.

Валька, что же ты! И не пригласила и не угостила! Дура! Разве так можно" Что он теперь о нас подумает... Да вы садитесь, садитесь! - потащила она Кирилла к столу." Я сейчас, я мигом!

Да нет, я пойду, - говорил Кирилл, - мне пора... Общежитие закроют...

Не отпущу. Разве можно!.." запротестовала она снова увидев стол." В банке! - сказала она с ужасом." Сидите тут и не смейте уходить! - приказала она и вылетела из комнаты, выдернув за собой Валю.

Это уже слишком..." - думал Кирилл и покорно сидел на месте. Голова кружилась от неправдоподобия.

Через пять минут стола было не узнать. Какие-то невиданные грибки, огурцы, капуста, селедка появлялись с непонятной быстротой. Клаву он не успевал разглядеть: казалось, все появлялось само. Валя, подручная, заглядывала в комнату и глупо подмигивала ему. Наконец Клава приостановилась в своем движении и придирчиво осмотрела стол.

- Картошка! Скоро у тебя будет готова картошка?

Сейчас закипит, уже скоро, - сказала Валя, появляясь в дверях.

Господи! - вскрмкнула Кпава." Что ты за человек! У меня бы уже давно закипела! - И она вылетела на кухню.

Пойдем, - сказала Валя и вытянула его за руку со стула, - я тебе что-то покажу!

Кирилл шел за ней, она не отпускала его руки, и он вдруг почувствовал себя счастливым. Она подвела его к распахнутому стенному шкафу, которого он не заметил раньше. "Откуда он взялся" - подумал он.

Смотри! - сказала она

Действительно, тут было на что посмотреть: столько банок с вареньем, соленьем, бутылок и бутылочек с настойками - и на каждой было помечено "Клубника отличная" или "Смородина удоа-летв." или "Опята светлые", и всюду стояла дата.

Ничего у меня сестричка" - сказала Валя.

Да, - сказал Кирилл, - это да...

Больше ему сказать было нечего. Но он сказал:

И другая сестричка тоже ничего. Врунья, правда...

И поцеловал Валю. Валя убежала, а он прошел

в

в комнату и расселся довольный, вспоминая последний Валин взгляд, который теперь очень нравился Ки-Биллу. Уж слишком он выдавал свою хозяйку... Словно жило в ней еще одно существо, и она его прятала, а оно снова и снова высовывалось некстати, ждущее и любопытное.

А вы попробуйте смородинной, - убеждала его Клава.

Да нет, я лучше еще полынной, - говорил он, наливая себе новую стопку и подкладывая опят, - мне ваша полынная больно нравится...

Я полынь эту нынче с родины привезла. Знаете, как у нас там хорошо!

Уж раз такая водочка, то хорошо, - говорил он.

Надо веточку в бутылку опустить - и все. Постоит" и ГОТОЕО, - говорила Клава." Да вы кушайте, что же это вы совсем не кушаете? Селедочка вон мурманская, особая, такой вы и не ели никогда.

Да уж я ем вовсю, - говорил он.

Клаза убегала на кухню, и тогда Кирилл брал Валю за руку. В глазах у него стоял туман, а от прикосновения он балдел окончательно. Обалдев так, он тянулся за полынной.

Не надо, Кирилл, - говорила Валя.

Что же не надоговорил он и наливал. Появлялась и подсаживалась Клава.

Я одобряю Валин выбор, - говорила она, глядя в глаза Кириллу.

Я тоже его одобряю, - говорил он и наливал смородинной.

Надо только взять молодые листочки, засушить, а потом можно даже зимой настаивать, - говорила Клава.

И смородинная не хуже полынной..." говорил он." Но лучше полынной ничего нет!

Слева сидела Валя - ее он любил, справа Клава" раскрасневшаяся, гладкая и чистая, как маринованный ею грибок, как вся ее комната, -она ему нравилась.

Вот в Ленинграде ничего такого нет, - говорил он, - и самого Ленинграда тоже нет. Нет его - и все тут!

Клава выходила, и Кирилл тянул Валю к себе за руку. Валя ускользала, и он падал ей за спину.

Не надо, не надо." говорила Валя.

А вот я еще выпью, раз не надо!.." говорил он.

Не смей! - говорила Валя.

Приходила Клава, приносила яичницу.

Полынную пил, смородинную пил, а вот змеиная у вас есть" - говорил Кирилл.

Такой не бывает, - серьезно говорила Клава.

Нет, бывает! Нет змеиной, придется опять смородинной!

Справа сидела Валя, слева - Клаза. То есть, наоборот, слева Валя, справа... То есть нет... Клаву он любил. То есть, нет, он любил, конечно. Валю, а Клава ему просто нравилась... То есть нет... Люсю он любил, но теперь - все, хватит. Валя нравилась ему, конечно, тоже, но еще больше он ненавидел Мишку.

Вот погодите, он у меня еще попляшет! - кричал он.

Валю он, конечно, это навсегда, на всю жизнь, но не так, как Клаву, Клава ведь это просто так, нравится, и все, а Валя - другое дело, куда ей до Клавы. .

Синий, зеленый туман и мычит. Веточку опустить - и готово. Но листочки, они тоже ничего... молоденькие...

Чье это колено? Клавино? Валино? Ну да ведь как можно! Люся ведь справа, а слева...

Кирилл, прекрати! Тебе больше нельзя!

Нет, можно.

Может, вам хватит, а, Кирюша'

Правильно, хватит. Только еще одну - и хватит... Вот эта вот, вон она, голубенькая... и хватит... Вот последняя, и все...

И все.

Понедельник

Рождение понедельника

Чертовски хотелось пить Он ходил по пустынным незнакомым залам, и воды нигде не было. По длинной слепой галерее он выскочил в какие-то странные улочки - узкие, крытые, и окна домов были заколочены. "Кто там""спросили наконец.

А он стучал в окна и двери, и никто не отворял.

Он хотел крикнуть: "Воды!" - и не смог. Говорить было нечем.

Кто там?!" - спросили еще раз. А он продолжал стучать изо всех сил и не слышал собственных ударов, бился об дверь и ничего не мог сказать... И шаги удалились от двери.

Что за бред! - подумал он в отчаянии." Что за город?! Такого не может быть!.."

И проснулся. Чертовски хотелось пить.

Он сидел в столовой. За столиками было полно людей, они молча пили чай, не выпуская стаканов из рук. Между столиками ходила девушка с большим чайником и подливала им в стаканы.

Налейте и мне, - сказал он.

Она подняла чайник и стала лить прямо на стол. Лужа расползалась по клеенке. Струйки бежали по свисающей клеенке вниз, на пол. Он не мог этого видеть.

Дайте же мне стакан! - сказал он.

Она рассмеялась. И тогда он вдруг понял, что она и есть вода. И бросился к ней. Но она утекла у него из рук.

А за руку его держал парень, которого он узнал сразу. Их было два брата... Но этот был одновременно и тем и другим.

Как он здесь очутился? Зачем ему было сюда приезжать? Он же остался дома!"

И проснулся.

Чертовски хотелось пить.

Он встал с постели, прошел по коридору в кухню Наконец-то он не спал. Он пил. Пил воду из-под крана, холодное молоко из холодильника, рас-ол и снова воду.

Все-таки дом - это единственное место, где можно напиться! - благодарно сказал он.

Но отчего же дом".." подумал он недоуменно." Я не могу быть дома, если я так далеко от него уехал..."

И проснулся.

А проснуться было вовсе скверно. Чертовски хотелось пить.

В распахнутое окно входило солнечное небо, и от этого почему-то становилось стыдно.

Где я, и что со мной" - задал он себе обычный в таких случаях вопрос." Проснулся я наконец или нет"?

Но нет, он проснулся. Он понял это постепенно. Он увидел свою комнату в общежитии, но ребят уже не было. "Это хорошо, - машинально подумал он, - это хорошо..." Он лежал на своей кровати поверх одеяла, одетый и обутый.

Голова трещала. Она прямо раскалывалась, разламывалась. Он впервые ощутил точность этих глаголов, всегда казавшихся ему преувеличением.

Он сел на кровати. "Надо сосредоточиться, - сказал он себе." Что же произошло"?

Вдруг он вспомнил желтую глиняную тарелку с опятами - и тогда поплыли, побежали, замелькали, все убыстряясь, путая очередность, воспоминания вчерашнего дня: Мишка - брюки, Мишка"Люся, Люся - Валя, Валя - дверь, Валя - Клава... Валя!

Он сидел на кровати и корчился. Он покачивался, закрыв лицо руками, и постанывал, как от зубной боли. Что же зто он натворил!

А что же он натворил?

В этом не было ясности. Полынная, смородинная, черт подери!

Но что же было потом? Как он очутился здесь?

Он подошел к зеркалу и посмотрел на себя с отвращением. Синяк под глазом уже не мог ни расстроить, ни удивить его. "Обо что это я навернулся" - подумал он равнодушно

И спросить было некого. Внезапно это дошло до него, что никого уже нет.

Понедельник!.." - похолодел он.

Он взглянул на часы - он еще успевбл на смену, если все бегом, бегом...

Понедельник - день тяжелый

ЙЛ этот радостный, солнечный день с утра порань-ШП ше под землю спустилось начальство. Оно за-метило вопиющие недостатки и ничего слушать не захотело: чтобы сегодня же все было ликвидировано, и это уж ваше дело, как, но чтоб было, а не будет, н т. д.

Такой работы Кирилл еще не видывал. День на день не приходится, объясняли случившееся работяги. То дни текут, как один, то... Даже Коля, давно разучившийся замечать свой труд, сказал: придется упереться.

А если голова трещит, как ни разу в жизни, сил никаких и спать хочется".. И Кириллу, после вчерашнего с мукой осиливавшему каждое свое движение, начинало казаться, что это и есть единственный рабочий день за все его время, и все прочие дни вспоминались ему бесконечным блаженным бездельем перекуров...

Ему казалось, он бы не пережил этой смены, если б не Коля. Когда Кирилл чувствовал, что все, больше не может..." "С кем не бывает, - участливо говорил тогда Коля, - отдохни", - и упирался за двоих.

Смена тянулась, тянулась... Каждая минута казалась бесконечной. И пролетела смена в один миг.

Чувствовал он себя теперь несравненно лучше. Ни похмелья, ни воспоминаний - только мышечная пустота, которая, он уже знал, через час обернется бодростью и силой.

Он возвращался домой и думал о Коле - были это хорошие, прочные мысли, - думал с любовью.

Но когда вышел из автобуса и шел к общежитию, мысли другие, непрошеные, отгоняемые, все настойчивей досаждали ему. Вчерашний день мучительным комом накатывался на него, и не видел он той нити, за которую бы потянуть и размотать его весь - вернуть все то прекрасное, что было перед безобразным (чем безобразней ему казалось то, что произошло, тем прекраснее было то, что этому предшествовало: солнечный двор с косыми тенями и Валя, - а чем прекраснее было это воспоминание, тем безобразнее и мучительнее другое, и так они усилялись и раздвигали друг друга, эти воспоминания).

Расскажут хоть, - думал Кирилл, входя в общежитие, - что со мной потом приключилось"?

В вестибюле - зеркало. Глаз из синего превращался в черный, заметил он, отразившись.

Пробежал Брюнет с полотенцем через плечо.

Привет! - сказал Кирилл, бодро вскинув руку.

Что это у тебя с глазом" - спросит сейчас Брюнет, как бы не зная." Ну, ты вчера был хоро-о-ш!" - скажет он с почтением.

Но Брюнет проскочил молча. Словно не заметив. Чуть ли не презрительно.

К чему бы это".." подумал Кирилл." Может, он меня не узнал из-за глаза"?

Здросте, тетя Вера, - сказал он.

И не здоровайся со мной! - пропела тетя Вера." И белья я тебе чистого не дам!

Что это вы" - удивился Кирилл.

И не прикидывайся. Пьяный, он всегда говорит, что не помнит, а об стенку, небось, головой не бьется...

Да о чем это вы?!

Знаю я вас, пьяниц... Еще ребятам спасибо скажи, что все так обошлось... Тьфу ты, да я ведь с тобой и разговаривать не хочу!

Что за цирк".." недоумевал Кирилл, поднимаясь по лестнице." Ничего не понимаю... Словно переселился куда - что-то потустороннее..."

Однако хоть и мало что понимал, но, входя в свою комнату, чувствовал себя как-то неуверенно.

Приве-е-т1 - сказал он и сам удивился, ка< зто у него жалобно получилось.

Молчание. Все сидели, будто и не они только что хохотали над чем-то, когда Кирилл подходил к двери: опущенные такие, похоронные лица.

Теперь-то они отыграются..." неопределенно подумал Кирилл." Нельзя показывать им мою неуверенность, - решил он." Может, я ни в чем и не виноват вовсе..."

Что это вы приуныли" - Кирилл попробовал взять бодрый тон, но получилось и вовсе жалко.

Отыграются..." - с тоской, даже не подумал - почувствовал он. И замолчал, как подавился.

Послушай, Кирилл, - сказал Мишка красивым веским голосом, - ты с нами не заговаривай: мы с тобой все равно разговаривать не будем.

Ах вот оно что..." сказал Кирилл как можно бесстрастнее.

У-у-у! - бессильно прогудело в Кирилле - Знает ведь, что я не смогу с ним при всех... Пользуется..."

Послушай, Михаил, - сказал он, передразнивая." Послушайте, вы! К чему такая торжественность" Может, мне объяснит кто-нибудь, в чем дело?!

Ты сам все великолепно знаешь, - сказал неколебимо Михаил. Он явно взял на себя миссию и роль обвинителя. Остальные сидели, не встревая, и им было неловко. - Ты сам все знаешь, а тебя мы просим перейти жить куда-нибудь о другое место. К своим работягам... Ты и так больше с ними, чем с нами.

У-у-у! У-у-у-! - В Кирилле все гудело от злости." Почувствовал силу, гад!"

И перейду! Давно собираюсь. Они хоть люди, а вы кто".. Полуумки - полудурки. Да вы... да ты... Что ты стоишь! Да кто вы такие на самом деле?! Чтоб на меня все это вываливать!.. Идиоты..." закончил он громким шепотом.

Ты можешь нас оскорблять, - словно обрадовавшись, подхватил Мишка, - нас это нисколько не трогает. Нам это безразлично. Но если ты хоть пальцем еще раз тронешь Виталика, будешь иметь дело со мной! - закончил Он звонким пионерским голосом.

Зачем мне трогать Виталика".." удивился Кирилл." Хоть и пальцем..." Еще он отметил про себя, что Мишка употребил неестественное, ласковое "Виталик" вместо обычного "Виталька", - это тоже не могло быть просто так. Он взглянул на Виталика. Тот сидел, как обычно, рохлей, приоткрыв пухлые губы. Губы были даже пухлее обычного. На скуле намечался синяк. Лицо хранило всегдашнее его покорное выражение, но и какая-то неловкость, даже смущение проступали на нем.

Ои весит восемьдесят килограммов..." почему-то сказал Кирилл.

Будешь иметь дело со мной!"так же звонко повторил Михаил.

Ну и буду! - опять зашелся Кирилл." Уж не побоюсь! Не напрашивайся... Мне с тобой расквитаться давно надо. Иуда...

Я уже тебе сказал: ты можешь оскорблять нас сколько угодно - нам все равно. И разговаривать мы с тобой не будем.

Ишь ты - мы!.." кипел Кирилл." Тоже мне - мы!" Он взглянул на кислого Витальку - тот потупился, и на Генку-вратаря - тот держался так, словно был и за Мишку и за Кирилла одновременно.

А ведь разговариваешь" - как можно ехиднее сказал Кирилл." Вон сколько наговорил!

Не беспокойся, не будем. И ты переедешь в другую комнату. Мы с тобой жить не хотим.

Виталька покраснел и отвернулся. Генка-вратарь сделал вид, что ничего не слышал.

Никуда я не перееду! Так бы переехал, а теперь расхотел. Общежитие не ваше... Хочу - перееду, хочу - не перееду. Мое право. Терпите!.." сказал Кирилл и бросился на кровать лицом вниз, корчась от досады

Так он лежал и переваривал все, что не успел сказать. Слова, обидные, меткие, смертельные, бродили в нем и рвались наружу. Но было уже поздно говорить их.. Все сидели, будто занимаясь своим делом, будто не замечая Кирилла. Виталька читал свою немецкую книгу. Генка-вратарь зашивав спортсменки. Мишка сохранял чистое и гордое выражение лица. Кирилл лежал и бесился, все полыхало в нем.

Так он лежал и вдруг поймал себя на том, что ни о чем уже не думает, а равнодушно наблюдает муху: она уселась на спинку его кровати и прихорашивается. В нем даже мелькнуло ощущение нелоо-кости оттого, что чувство, казавшееся ему стол. сильным (он назвал его гневом), исчезло так быстро и незаметно. "Вот я и успокоился, - подумал он." Да и стоят ли они того, чтобы еще и переживать"? Ощущение было даже приятным: свежесть и невесомость, как бывает после слез. Только в горле стоял комок, как бывает тоже после слез. Расплывчатые, беловатые контуры комнаты стали четкими и цветными. "Странно, - подумал он, - все было белым... Недаром говорится, белая ярость..." Вышло так: только что было невыносимо, а теперь легче от этого. Словно все: его неудачи сегодняшние, вчерашние, - все стеклось и умножалось, разрасталось комом, взрывом, не имело выхода... и тут - ссора, как разрядка, заземление: облегчение и чуть ли не выход даже...

Но Мишка вел себя все-таки возмутительно. Он сказал что-то Генке-вратарю и громко и самостоятельно смеялся. Потом он принес чайник, достал хлеб и колбасу...

Генка, Виталик! - громко сказал он." Давайте чай пить.

У-у-у! - опять загудело в Кирилле." Начинается! Что же я, как крыса, да"1 Жуй теперь тихонько в углу, да".."

Кирилл полез под кровать и стал бессмысленно рыться в рюкзаке. Хотя прекрасно знал, что находить там уже нечего: еще позавчера они с Мишкой съели последнюю банку... И вдруг - кто бы мог подумать! - еще одна. Действительно... сгущенка! Откуда бы? Впрочем, сегодня он уже ничему не удивлялся.

Он проколол банку и пеже посасывал, словно смакуя, даже вкуса не разбирал. Он отставлял

ее на стул, развернув этикеткой. Чтоб все видели.

Но Мишка тоже не сдавался. Недопив свой стакан, он вдруг начал раздеваться.

Вот твои брюки!.." презрительно сказал он, небрежно роняя их ему t.a кровать: мол, и прикасаться к ним противно.

У-у-у!"

Чай был допит, и все снова занялись своими делами.

Генка-вратарь ушел на игру - не пропускать мячи в свои ворота.

Мишка долго плевал на щетку и тер свои ботинки.

Ты куда" - грустно спросил Виталька, видно, не желая оставаться один на один с Кириллом.

Да все к ней же, - самодовольно сказал Мишка." Она меня сегодня палтусом угощать будет. Уж больно мне палтуса хочется попробовать. А то уеду - и не буду знать, что это за палтус'..

К кому это "к ней"?! - вскричал мысленно Кирилл, и вчерашнее унижение воскресло в нем, свеженькое, а злость его утроилась.

А Мишка в нерешительности ходил по комнате,

заметно нервничая. Ходил он в начищенных туфлях и в трусиках.

А-а!"сообразил Кирилл." Брючки-то твои на мне!.." Краем глаза, не поворачивая головы, Кирилл с удовольствием следил за голыми его ногами в блестящих туфлях: потоптались у его кровати и отошли...

Неловко мелочным показаться..." удовлетворенно догадывался Кирилл." Помучайся, помучайся..."

Ты, Виталик, не бойся, он тебя не посмеет тронуть, - громко говорил тогда Мишка, как бы фехтуя с Кириллом и делая выпад!

У-у-у! - уже привычно загудело в Кирилле." У-у-убью!" И вдруг отчетливо понял, что на нем Мишкины штаны. Это было противно.

Ты собираешься уходить? Тебе нужны штаны' Вот они..."И сниму. Главное, спокойно так, холодно, - репетировал про себя Кирилл.

Снимай штаны! Нет, не так... Может, ты снимешь штаны".." - репетировал Мишка.

Кирилл продолжал лежать, а Мишка подходил к шкафу и демонстративно доставал свои старые лыжные брюки.

Да возьми ты свои штаны, успокойся! - сказал тогда Кирилл. И, быстро стянув их, бросил ему на кровать. Но Мишка уже надел лыжные и ушел, хлопнув дверью.

Вот болван!" - подумал Кирилл с тихим недоумением.

Следом за ним поднялся Виталька. Зажаз под мышкой свою немецкую книгу, он шел к дверям печально и медленно. В дверях приостановился в нерешительности, густо покраснел и наконец сказал:

Я-то этого не хотел... И вышел.

Ну и денек с утра выдался!.." подытожил Кирилл." Одно слово - понедельник...

Да..." разбирался Кирилл." Вот ведь как подло получается. Заслужил Мишка, а получил, выходит, Виталька. Я тоже получил. Не Виталька же мне синяк подставил;.. Тот же Мишка, наверно. А зачем это ему? Потому что сам свинья и самому неловко, а что поделать, не знает, не обучен. Вот так подло и получается: перед кем свинья - на того и злость. Глупо-то как все! Бойкот... Подпольные формы... А остальные, кто ни перед кем не виноват, и вовсе, выходит, ни рыба, ни мясо, куда повернут, куда толкнут - и ладно. Генке, что ли, это надо? Нет. Ему бы гол сейчас не пропустить.. Витальке? Выходит, и ему не надо, сам признался. Так :<ому же это все надо? Мне, что ли"

Вот и хорошо, - думал он, чувствуя пока только облегчение и не чувствуя еще тоски." Наконец-то я остался один. С ума можно сойти от такого сборища!.. Все ненастоящее. И не стоит пытаться приспособиться. Не получается - это и хорошо. Получилось бы - то вовсе плохо. Все теперь развалилось - и слава богу. Дружбы и не было. Любви не вышло. Теперь я свободен. Ничто мне не мешает. Зай-мусь-ка я делом. Давно пора. А то одни намерения, пункты плана... Жить пора!"

Побег

кирилл бежал по тропке в гору. Он бежал мимо последних домов. Они как бы тоже бежали с ним в гору, но все отставали. Их становилось все меньше, и лишь одиночки еще взбегали вместе с Кириллом вверх. Он их нагонял. А потом и они Отстали.

Старуха с вязанкой хвороста попалась ему навстречу. И поспешно отошла на обочину, как от грузовика.

Кирилл подбежал к стадиону. По полю сновали футболисты. Кирилл поедставил, как они сейчас на него вдруг посмотрят, а кто-нибудь приостановится и еще что-нибудь такое скажет... и он перешел на шаг.

Прошел, словно прогуливаясь, мимо поля. За стадионом начинался городской лесопарк - место праздничных гуляний. Здесь росли полноценные, не полярные ели. Их догадались пощадить: строить ничего не стали, сделали парком. Тут Кирилл снова побежал

Народу не было. Разноцветные фанерные сооружения - ларьки, грибки"выглядели странно в этом безлюдном лесу.

Ноги, сначала ватные, теперь стали резвыми и могли бежать так, что не хватало дыхания. Народу не было, и Кирилл не стеснялся: дышал громко, со стоном на выдохе - так было легче. Крепкий пот бежал по лбу, и Кирилл смахивал его на бегу.

Бег был приятен и напоминал труд. Ритм - и все уже происходит само собой: ноги выбрасываются по очереди вперед - сами, дыхание вырывается - само, и стон, и пот. Глаза смотрят под ноги, выбирают путь, а дорожка убегает под ноги - серая, ровная, будто едешь. Так можно бежать очень долго.

Но послышались голоса. Женские.

Это была помеха, и Кириллу стало досадно.

Из-за поворота дорожки показались две девушки. Замолчали: смотрели на бегущего к ним Кирилла. Он незаметно смахнул пот со лба и побежал особенно упругими, длинными прыжками, а дыхание сделал таким легким и ровным, словно бежать ему ничего не стоило. Так бежать было много труднее: не хватало дыхания. Он хотел пробежать мимо, не обращая на девушек внимания, а там уж, миновав, отдышаться.

Кирилл".." вдруг услышал он, пробегая мимо. Он резко остановился, чуть не упав с разбегу. Это

была Валя. Подруга - какая-то другая, не Люся - быстрыми шажками, чуть потупясь, прошла вперед. Валя молча и серьезно разглядывала Кирилла, Кирилл стоял перед ней, задыхаясь. Сердце стучало во все стороны, справляясь с внезапной переменой в работе. Даже если бы он знал те слова, которыэ следовало сейчас сказать, он не смог бы их выговорить, так он задохнулся. Мысль о том, что ко всему, что было, он предстал сейчас перед Валей в таком распотрошенном виде, вовсе удручала его, И пока он справлялся с собой. Валя сказала:

Что же это вы не зашли сегодня?

Я..." начал было Кирилл, все еще глотая воздух и не понимая, что же ему сейчас: верить не верить, смеяться или плакать." Я... просто не мог.

А Клава вас так ждала!.." сказала Валя самым издевательским тоном, каким могла, и рассмеялась обидным смехом.

Клава!.. Что же там было" - Кирилл похолодел и, рванув с места, пулей вылетел за поворот, все еше слыша Валин не то смех, не то плач.

Он путался в обрывках мыслей, тщетно пытаясь хоть как-то выстроить их, пока работа бега снова не захватила его целиком. И тогда показались мальчишки. Замерли - сделали стойку. "Сейчас начнется..." с испугом и смехом подумал Кирилл,

Поравнялись. Мальчишки испытующе на него посмотрели. Кирилл заискивающе полуулыбнулся им. И тогда мальчишки, словно уверившись в чем-то, побежали рядом:

Дяденька, вы куда бежите? В Москву, да?

В Ленинград, - поправил он.

Дяденька, а дяденька, а вы от кого бежите?

От себя, - сказал на бегу Кирилл.

От себя! От себя! - повторяли мальчишки, не отставая.

Вес сгоняете?

Такой толстый, а бегает...

Бедненький...

Кирилл не выдержал и бросился за ними. Они рассыпались, как сон.

И тут же снова очи рядом. Нззойливзе, смэлге, Стайка оводов.

Дыши носом!

Тяни носок!

А ну, поднажми!

Тяжеловоз!

Бомбовоз!

Кирилл терпел, и им надоело. Отвалились по одному.

Лесопарк перешел в лес, а лес кончился. Начался спуск. Ноги снова бежали сами. Склон порос травой

В

и становился все круче. Из долины дохнул холодный ветерок - приятно заполз под рубашку, остудил разгоряченное тело. Кирилл глотал тугой воздух ветра.

Склон становился круче. Ноги бежали сами Их уже трудно было сдерживать. Они не поспевали за падающим вниз телом - вот-вот и покатишься кубарем.

Но спуск кончился.

Показалась речка. И тропка плавно уходила вдоль нее, по ущелью, в горы. Из ущелья тянуло холодом. Кирилл бежал, сбавив скорость, переводя дух. Справа впереди показалось непонятное заброшенное строение. Серые доски высокого длинного забора где провалились, где покосились. Забор убегал вдаль волнистой линией. И на высоком столбе - будка, как пустая глазница.

И все это осталось позади

А впереди показались стреноженные лошади, серые и в яблоках. Щипали траву. Одна из лошадей посмотрела на Кирилла грустным нервным глазом и тихонько заржала. Она беспомощно вздернула передние ноги и мелко шагнула.

У Кирилла остро и тревожно защемило сердце, как бывало, когда он слышал крик петуха. Ему стало словно неловко перед лошадью, что он бежит.

И он перешел на шаг.

Да и устал он тоже.

Он отошел ог речки и, цепляясь за кривые кустики, вскарабкался в лоб на гребень. На гребне ветер крепко, зло наддал ему в грудь: ветру здесь было просторно. Впереди, прямо по гребню, была вершина. Она казалась совсем близкой и невысокой. А внизу рассыпался крохотными кубиками город. И блюдце озера. И спички труб. А еще дальше, за озером, снова горы.

Кирилл полез вверх по гребню. Разработавшееся тело действовало отлично. Каждая мышца чувствовалась отдельно, чистая, звонкая, покорная. И все они были вместе, как часы.

Он шел быстро и долго, а когда посмотрел вперед" оставалось ровно столько же. И так было несколько раз, что оставалось ровно столько же. Но в конце концов не осталось ничего.

Он стоял выше всего. Он мог смотреть в любую сторону, и ровным счетом ничего не заслоняло ему взгляда.

Кирилл стоял как бы немного внизу и "смотрел на себя вверх: вот он стоит, красивый, на вершине, и ветер треплет его волосы, облегает его стройную, сильную фигуру, ударяет в широкую грудь, в открытое, мужественное, обветренное лицо...

А потом ему вдруг стало холодно. Ветер был совсем некстати, и от снежников веяло ледяным. А ноги одеревенели после отдыха.

Кирилл заспешил вниз. Он спускался и спускался" этому не было конца Под ноги подворачивались камни, выскальзывали, цеплялись за ноги. Ему уже не удавалось так уверенно находить место, куда ставить ногу, как это было при подъеме. Он пытался собрать себя, но каждый раз после нескольких уверенных шагов нога опять подворачивалась, и тогда уже начинала дрожать, становилась неверной и снова подворачивалась. Это отнимало много сил, которых уже не было.

Всякое неравновесие отнимает массу энергии. . I лавное - сохранять равновесие", - внушал себе Кирилл. Но это не помогало.

Потом он уже ничего не думал и не пытался себя собрать... Стукался о камни и не чувствовал ни боли, ни времени.

И вдруг очутился в общежитии. Общежитие показалось родным домом. Кирилл вспоминал все свое путешествие, и в воспоминании неприятный спуск сократился, его даже и вовсе не было, а было только ощущение силы, обновленности... и как много он может и что все впереди.

Ему хотелось поделиться. В коридоре он нашел Генку-вратаря. Генка, убедившись, что Мишки рядом нет, охотно нарушил бойкот, и они поговорили. И тогда Кирилл рассказал ему о том, как он поднялся вон на ту вершину и потом прошел еще четыре, и все это только за три часа! Кирилл подвел Генку к окну, за которым были светлые сумерки заполярной ночи, и обвел рукой полхребта...

Он лежал в кровати и улыбался, чувствуя свое тело отдыхающим, тонким, стройным, своим.

И уснул с чувством, как на вершине, когда все впереди.

Часть вторая

ТРАВА И НЕБО

Равновесие

Суббота и воскресенье

1&эту субботу ребята уезжали домой.

Щш Практика наконец кончилась, вечером - поезд. Предотъездное волнение охватило их. В это утро они просыпались рано, уже возбужденные. Хотя им не надо было спешить на работу. И это было тоже странно - в будний день не бежать на работу: за два месяца возникла привычка. И теперь, возвращаясь к своей обычной жизни, они удисля-пись возвращению даже больше, чем в свое время отъезду. Путаница ощущений делала их окончательно не самими собой.

Если бы кто-нибудь увидел их сейчас, и вспомнил их приезд, и сравнил, то удивился бь разные люди. Притихшие, настороженные перед неизвестным, они казались тогда куда скромнее, положительнее - ученые дети. Теперь же, освоившиеся и одновременно навсегда уезжающие, они казались смелы, разбитны, нахальны, шумны, во всяком случае, их было не узнать. И особенно обнажилась их временность здесь. Они уже не скрывали ее, а чуть ли не подчеркивали. Глядя на них, можно было понять и даже

в

оправдать типовую нелюбовь постоянных к временным, старожилов к приезжим, опытных к новичкам, штатных к командировочным... За ребят было стыдно. Но никто уже не помнил их приезда и не сравнивал, всем казалось: они такие были всегда. Пожимали плечами: что ж, студенты...

Они бегали, суетились, доделывали какие-то последние дела. Серьезно, с<по-мужски", договаривались выпить. У них были деньги: полный расчет. Возможности, открывавшиеся им, казались беспредельными. Десятки, шуршавшие, как ресторанные пальмы, беспокоили их воображение. Неопределенный и расплывчатый, но вечный образ - образ незнания - увлекал их радостями другой жизни и раздваивал их.

Кирилл, взявший отгул ради этого дня, тоже поднялся утром со всеми, тоже возбужденный. Он бегал и суетился, ничем не отличаясь от ребят. Он тоже спешил сделать какие-то последние дела, то есть те, которые давно собирался сделать и никак не мог собраться, те дела, что всегда остаются невыполненными. Все в общежитии было пронизано ощущением последнего дня, и Кирилл, попавший в это психическое поле, ощущал все, как все, и бегал. Но дела его все были пустяковые: написать письмо, отдать долг, купить чернила - они кончились.

Кириллу стало пусто. А ребята, эгоистичные в своей радости, поглощенные собой, забегали к нему в комнату, просили: вот я не успел, а ты остаешься, сходи к такому-то, передай, забери, вышли... Это тоже были пустяковые дела, но эти поручения где-то в глубине задевали Кирилла. Конечно, конечно, соглашался он и тут же многое забывал. Он вдруг понял то, что ему было и с утра прекрасно известно: уезжают-то они - не он. Эти два месяца были как бы все тем же сегодняшним расставанием, только растянутым, постепенным. В течение этих двух месяцев он отдалялся и отдалялся от них. И вот наконец происходит то, что не могло не произойти: расставание приобретало форму конкретную и окончательную. Это было концом неопределенности, промежуточности и должно было радовать его. Но не радовало. Он прощался не только с ребятами, и воспоминания одолевали его. Он думал о ребятах та-перь лучше, нежнее, добрее, чем во все последнее время, когда он, стараясь определить себя в новой жизни, естественно, думал о них жестче и жестче. Да и прощание есть прощание: доброта тут уместна и извечна. Прощаться трудно и с нелюбимым, потому что нелюбимое - твоя неудача, твое поражение. И все было бы очень просто, если бы он уезжал сейчас с ними...

Подошел вечер. Дела были сделаны или были уже не сделаны, и все подступили вплотную к отвальной. Эта выпивка, так давно уже всеми в уме пережитая, разваливалась на глазах: слишком многого от нее ждали. Кирилл тем не менее обрадовался ее началу, потому что чувствовал себя все более одиноко и отдельно, и ему хотелось раствориться в общей сутолоке. Думать больше не хотелось.

Они бегали в магазин и из магазина. Пели, ели, пили. Ходили стенками по улицам, задирали девиц и прохожих. И старались казаться гораздо более пьяными, чем были. И уже думали о себе в третьем лице, как они ничего уже не ждут от жизни, не обольщаются, как пьют они беспробудно уже целый месяц и пропадай все, такие они люди. И прохожие удивлялись, на них глядя.

Кирилл пил и не пьянел, а потому никак не мог включиться в общее возбуждение и все смотрел со стороны, а это хоть и могло рисовать ему его самого в выгодном свете противопоставления, было прежде всего противоестественно и противно. Тогда он покидал их и возвращался в общежитие, где и лежал на своей кровати как бы в одинокой задумчивости.

Но вскоре все вернулись выпить снова. Видимо, первый хмель вышел, и им становилось все труднее выносить напряжение рисовки. И на этот раз они уже захмелели самым естественным образом. Им было уже не до рисовки, и оттого стали казаться они, хотя и пьяные, проще, цельней, природнее, что ли: просто дети, играют в выпивку От одного этого становилось легче и смешнее. Кирилл приободрился. Тут к нему подходил Мишка, вытягивал губы трубочкой все лез целоваться с Кириллом. Тот отстранялся, а Мишка говорил, почему-то сохраняя губы трубочкой, отчего его слова звучали с нелепым напором на "у", даже те, в которых "у" и не было:

Ты, Кирюха, извини, если я что... Ты пойми, что очень тебя люблю и уважаю... Так что это все ничего... Ты пойми одно... Нашу дружбу никому не разрушить... А ты из-за Люськи, тоже друг...

Кириллу было неприятно вспоминать, хотя уже давно говорил он себе, что ему все равно и наплевать. Мишку он при всем желании уже не любил. И сейчас он терпеливо и даже ласково слушал его, а у самого чесались руки. Он ощущал в себе так и несостоявшийся удар, удар. Мишкой заслуженный, но было уже слишком поздно. И он так и не ударил Мишку, а выпил с ним на брудершафт и не любил себя за это.

И вот все идут на вокзал. Рюкзаки, чемоданы и совсем уж бессвязные песни. И Кирилл еще раз понял, что он тут давно ни при чем. Среди нагруженных вещами ребят он шел налегке, порожняком. У него не было чемодана или рюкзака, потому что он его не собрал, потому что незачем ему было его собирать. Он шел со всеми и опять один. И опять видел со стороны, но уже не столько ребят, сколько себя среди них. Ему стало сладко жалко себя и обидно. Оглянувшись с этим чувством по сторонам, он не встретил ничьего взгляда, кроме грустного Ви-галькиного. Кирилл ощутил какую-то общность свою с ним, чуть ли не родство... И тогда вспомнил, что не разговаривал с ним с того самого случая, когда Мишка устроил свой бойкот. И это было странно, потому что он давно уже разговаривал с теми, на кого должен был быть обижен, а с Виталькой, перед которым и действительно был виноват, - нет. А с Виталькой и так никто не считается, он всегда на отшибе. Вот и сейчас плетется отдельно и перед этим не веселился со всеми. Нагружен больше всех: мама у него заботливая, - и ему тяжело. Кириллу вДруг захотелось сказать Витальке что-нибудь хорошее и нужное, и ему даже казалось теперь, что только тот и сможет его понять.

Давай помогу, - сказал Кирилл.

Виталька отдал ему тюк и улыбнулся. Улыбка эта могла бы показаться жалкой, если бы не была такой осмысленной. Она как-то врезалась Кириллу в память. У него все вертелось на языке то самое хорошее, что он хотел сказать, но никак было не пересилить себя, какую-то неловкость перед хорошими словами.

Так они и шли молча.

Он тащил тюк и поэтому как-то уже не отличался от остальных. Шел не один - с Виталькой. На какой-то недолгий миг Кирилл почувствовал себя поэтому не так тревожно.

Но вот и вокзал. И перрон. Уезжали из дому - уезжают домой. Кирилл отдал тюк Витальке. Кто-то

в

с ужимками вытащил еще одну бутылку, припрятанную, раздался неестественно-торжествующий вопль, всем было уже много и не хотелось. На перроне, всегда-то вызывавшем в Кирилле тревожное, неприкаянное ощущение, он почувствовал себя вовсе неважно. И тогда что-то враждебное, неприятное шевельнулось в нем против всех ребят. Он не любил их. Не любил несложную определенность их жизни зав-pa: дом, институт, волнения экзаменационных масштабов, сильные и никчемные. Он ощущал свое превосходство, чуть ли не силу и живую неясность завтрашних дней.

Кирюха! Езжай с нами! Мы всей группой деканат попросим...

Ненужность, формальность этих слов бесила Кирилла. Вот говорят просто так и сами не знают, что говорят, и все это глупо и бесчувственно, что они говорят, а говорят они так потому, что уезжают, а он остается. Им нечего сказать - вот и говорят. Может, ощущают его неудачником? И оттого сами кажутся себе удачливыми".. Зачем говорить, раз незачем" возмущался Кирилл, и враждебность разрасталась в нем.

Проводник сказал: отходим, - и все, толкаясь, бросились к дверям. Ксе-как влезли. А он, Кирилл, не толкслся с ними, а стоял один. Он не им-эл к ни и никакого отношения, вот в чем уже было дело.

Ребята высовывались, кричали:

Пиши нам!

Где-то впереди шумел паровоз.

Значит, остаешься".." Тоже бессмысленная фраза повисла в воздухе и, повисев, помаячив, таяла.

А ведь все пожимали ему руки... И при этом делали лица такие уж нелепые! Этакое проникновение и участие... Кирилл пожимал им руки и обэщал писать. Он вдруг с тоской подумал об истраченном отгуле, лучше бы он был сейчас на смене, потолковал бы с Колей, а отгул бы пригодился потом. Ему было приятно думать о своей смене, потому что оч остается с этими людьми; что-то ободряющее и прочное было в воспоминаниях о них. "Они бы прощались не так... Во всяком случае, не то говорили бы", - думал он, пожимая руки.

Виталька подошел к нему последним и сказал:

Я виноват перед тобой, извини...

Кирилл удивился: какое хорошее у него лицо, искреннее и грустное. Как это он не замечал этого раньше"..

Раздался свисток. Поезд отчалил. Махали руками из окон. Неподалеку от себя Кирилл увидел Люсю, она всхлипывала. Мишка высовывался и махал. В Кирилле все мешалось, крутилось, прыгало. Обида, досада, сожаление, радость и облегчение... Он вдруг замахал руками, закричал что-то и побежал, крича и размахивая.

Поезд был уже далеко, и его не услышали.

Он поднимался от вокзала в город. Тапочки его утопили в мягкой пыли. Тут, в районе Комбината, всюду была пыль. Прокапал дождик и прошел, испещрив эту пыль.

Ветер качал редкие фонари. От фонаря до фонаря свет таял, и посредине между ними была совсем ночь. Ветер качал фонари, и широкие желтые лепешки света раскачивались взад-вперед по дороге.

Вот и свалка покрышек, тоскливая, как кладбище. На километры тянутся они, сваленные в кучи.

Кирилл подошел к переезду. Остановился и ждан, пока пройдет порожняк на Комбинат, длиннющий состав. Когда подошла последняя платформа, Кирилл неожиданно для себя вспрыгнул на буфер, поехал на колбасе - давно он такого не делал... Буфер качался под ногами - влево, вправо, и Кирилл вместе с буфером - влево, вправо. Ветер приятно продувал его. Стучали колеса. И в небе, в прорыве туч, загоралась звезда.

...Обратно Кирилл шел пешком, устал, и ему опять стало грустно. Впрочем, грусть была детской и приятной. "Один, один..." - повторял он, и все в нем сладко ныло от жалости к себе.

Он возвращался в общежитие, но обнаружил себя несколько в стороне от него, у Валиного дома. Легко отыскал ее окна - там горел свет. "Либо она дома, либо Клава, либо они вместе..." - привычно перебрал он варианты и, как всегда, не разрешил этой задачи. И если раньше это его останавливало, то сегодня он уже поднимался по лестнице. "Раз уж оказался рядом, то зайду..." - говорил он себе, словно бы раньше никогда не оказывался рядом

Открыла Валя. В этом ему позезло. Но как все повернется дальше, он не представлял. Он тупо стоял в дверях и не знал, с чего начать. Валино лицо вспыхнуло и погасло.

Вам кого" - сказала она.

Мне Валю, - сказал он.

Неужели" - сказала она. В голосе ее были радость и обида, смущение и насмешка, согласие и желание помучить. Кирилл молчал.

Проходи, - сказала она.

Клавы дома не было. И в этом ему повезло.

Они сидели напротив друг друга, разделенные столом, как тогда. Кирилл выдергивал из скатерти красные нитки. Слова пересыпались в его голове, как билеты в ящичке лотерейщика, и ему никак не удавалось остановить свой выбор ни на одном. Выигрышных слов не находил.

Валя, как всегда, оказалась смелее.

Уехали, значит" - сказала она.

Уехали, - с облегчением сказал Кирилл. Валя была молодец. Валя все поняла, и он посмотрел на нее с благодарностью.

Вот и хорошо, - сказала Валя.

Правда" - обрадовался Кирилл." Ты умница.

Теперь тебе ничто не мешает'

Мешает, мешает! - обиделся Кирилл." Ничто мне не мешает...

И замолчал. Выдернул еще нитку, на этот раз зеленую

Поехали завтра на реку" - сказал он вдруг.

На какую на реку" - удивилась Валя.

На реку на Индру, - нетерпеливо сказал Кирилл." Ну, поехали или нет?

Ой! - обрадовалась Валя." А с кем?

Со мной.

Вот здорово! - сказала Валя." Конечно, поехали.

Только я еду рыбу ловить, - сказал он.

Конечно, рыбу, - сказала Валя сердито, - а ты что думал?

Это ты думала.

Нет, ты!

Господи! - воскликнул он." О чем речь" Мы оба не думали об этом. Ну, так собирайся.

Как? Сейчас?

Конечно, сейчас. А ты когда думала? Пока доберемся... Ловить надо на рассвете, - сказал он серьезно.

Валя задумалась.

Ну, так я один поеду, - сказал он.

Я с тобой, я мигом! - забегала, засуетилась Вал:;.

Вода кипела под мостом, обнимая столбы. Легкий, выкрашенный серебряной краской мост выглядел несолидным для такой настоящей реки. Он казался ненадежным, когда они шли по нему: вода бурлила прямо под ногами, и настил дрожал... Хотя ничего такого на самом деле не было: мост был высоко над водой, и по нему могли проехать тяжелые машины. Кирилл и Валя подходили к перилам, смотрели вниз, и ощущение непрочности усиливалось. Все замирало внутри, словно они падали. Казалось, столбы рассекали воду, и мост плыл. Ощущения падения и поступательного движения складывались, и получалось ощущение полета. Двигаться не хотелось, и это странное чувство покоя и движения одновременно завораживало их. Слева и справа темнел лес - берега. А наверху рассыпались звезды. Они казались выплеснутыми в том же направлении, что и река. Кирилл с Валей стояли у перил, как на мостике корабля, и летели на своем корабле над рекой, и река неслась в своих берегах по Земле, и Земля где-то неслась мимо звезд - такое было у них чувство.

Стоять нельзя. Проходите, - сказал, поравнявшись, человек с винтовкой."Проходите, .проходите.

Состояние покоя относительно", - вспомнил Кирилл что-то из физики не то шестого, не то седьмого класса, вспомнил не то в связи с ощущением неподвижности и полета, не то в связи с часовым, разрушившим это ощущение.

Шаги часового удалились. Кирилл схватил Валю за руку, и они побежали. Мост гудел под ними.

Лесом они обошли запретную зону. Из-под ног посыпались камни, и они скатились прямо к воде. Мост четко рисовался позади, теперь не серебряный, а черный на фоне ночного неба. И вода шумела у самых ног.

Пни постояли немного и пошли, все дальше уходя от моста вверх по реке. Над лесом левого берега появилась тонкая, более светлая, чем ночь, полоска, а звезды слабели и таяли, словно удалялись в следующую свою бесконечность.

Понедельник и долее изо дня в день

Ж" начала все они ехали .из разных концов города у на автобусах. Потом они сходили в одном месте, где у всех автобусов было кольцо. Они исчезали в будке проходной, похожей на тысячи других проходных и все же таинственной, как чистилище. Они раскрывали пропуска и тогда оказывались на территории рудника. Если их смена начиналась днем, все шли до работы в столовую и там съедали обширный шахтерский обед, полагавшийся им по даровым профталонам. Сытые, все шли в гардероб. Переодевшись для работы, шли получать лампы в специальной "ламповой". Оттуда, пройдя маленькую, все время хлопающую дверь, они оказывались на бесконечной и темной крытой лестнице-эстакаде. Деревянные ступени скрипели. Идти после обеда, в полной шахтерской выкладке по этой лестнице было нелегко. А впереди медленно рос и светлел прямоугольник - выход эстакады. Там, между эстакадой и входом в штольню, на небольшой площадке все они собирались вместе.

На этой площадке лежало толстенное бревно, или, как все его называли ласково, "бревнышко", на котором и рассаживалась в ряд, постепенно прибывая, новая смена. Отсюда открывался прекрасный вид: внизу, в отдалении, был город, и чаша озера, и горы вокруг чаши, - но вида этого уже никто не замечал. Перекуривали, переговаривались, переваривали обед. Ждали. Перед ними чернела дыра эстакады, и до последнего момента не видно было, кто там 'идет. Тот же, кто поднимался в это время по эстакаде, видел их всех, сидящих на бревнышке, значительно раньше. Он видел, как сосредоточенно вглядываются они в темноту эстакады и ждут. Он готовился к обычному взрыву приветствий и насмешек и чувствовал себя все более неловко.

И вот он появился внезапно, сразу во весь рогг, из невидимого у всех на виду.

Кирюша! Кирюша! - закричали на бревне." Профессор по безопасности! Смотрите, кто пришел!

Кирилл старается скорей поместиться на бревнышке, чтобы стать незаметным и со всеми ждать следующего.

Нет, ты нам лучше вот что, Кирюша, расскажи...

Кирилл замирает в предчувствии.

Расскажи-ка ты нам еще раз, как ты экзамен по безопасности сдавал.

Да ну вас! - отмахивается Кирилл.

Нет, вы послушайте! Его спрашивают: какие меры предосторожности вы примете, если вам надо будет пройти участок, где грозит завал? А он отвечает: я пойду по другому участку!

И все хохочут. А история эта рассказывается в сотый раз. А все хохочут. И Кирилл скромно посмеивается со всеми.

Да нет же, все не так было! Его спрашивают, как надо себя вести в шахте, опасной по пыли, а он говорит: не пылить!

И снова всем им смешно

И гак до тех пор, пока не вырастает внезапно из темноты эстакады Сеня-старый, самый долговязый на смене человек

А, бурила наш! Бурила! - кричат все. Бурилу пошатывает. Был бы он пониже ростом,

может, еще и ничего. А так он чуть выпил, а выглядит совсем пьяным. И от этого всем словно еще веселее становится. Слова не выговорить - так смешно. Кирилл, как маленький, киснет от смеха.

Где ж это тебя так?

Сеня-старый обводит всех взором, и бессмысленная улыбка расползается по его лицу. Затем он растерянно смотрит на свои ноги, руки и не узнает. Вся его заскорузлая роба, высохшая за ночь, покрыта белыми лепешками засохшей породы. Сеня-старый недоумевает. Он снимает ватник и начинает выколачивать его о стенку эстакады. Белое облако пыли расползается от каждого удара. Сколько ни бьет - пыли столько же.

Ребята затихли и смотрят серьезно.

Бесполезно, Сеня, - говорит один.

Это у тебя из стенки-то пыль...

Это уже невозможно, до чего всем весело! Сеня-старый недоверчиво оглядел сидящих, но колотить перестал. Держа ватник одной рукой на весу, он действует другой, как щеткой. Пыли столько же

А теперь у тебя пыль из ладони!..

Гы-ы-ы!

И Сеня-старый плюнул на это дело. Сел. Закурил.

И вот теперь они, кажется, все собрались. Появляется мастер, и сейчас он поведет их под землю. Но на этот раз он медлит. Он достает из кармана

пачку фотографий и раздает их. Каждому по одной. Кирилл смотрит на фотографию и видит то же самое бревнышко на котором расселась вся их смена точно так же, как сидят они все сейчас, как сидели вчера и будут сидеть завтра. Точно так они сидели и разговаривали неделю назад, а мастер рдруг достал аппарат, привинтил его к торчавшей из земли трубе, аппарат зажужжал, мастер побежал и уселся на бревнышко, и - щелк!

Вот он прихо..." сказал было Сеня-младший и так и замер, рот - маленькое "о".

Кильматдинов кинул камешек - так и замерли Кильматдинов и камешек: рука отведена, лицо глупое, улыбчивое, а камешек отлетел от руки и по-сис.

Сеня-старый пыхнул папироской - так дым и окаменел.

Кнюпфер склеивал цигарку - так и остался с высунутым языком, так и пристал к цигарке.

И вот они сидят на бревне- эти разные люди. Сидят, и каждый разглядывает свою фотографию, такую же, как и у других, на которой сидят они на бревнышке точно так, как сидят они сейчас, много раз повторенные фотографиями в своих руках.

И долго еще, много лет, будут они припоминать друг друга, глядя на этот нечеткий снимок, пока не потеряют или не забудут. И Кирилл будет вспоминать словесные их портреты, сотканные из историй и случаев, рассказанных на этом бревнышке игривым языком перекуров...

Вот сидят они на бревне, эти разные люди.

Вот - слева направо...

Мастер Стрельников - миловидный, молчаливый, будто бы застенчивый человек. Но вообще-то он и че такой уж молчаливый или застенчивый. Словно бы так: он все-таки начальник, и поэтому ему гораздо сложнее. Сложнее потому, что он вообще-то "свой" - такой же, как работяги. Но он и начальник. Значит, не может он быть совсем такой же. То есть работяги, допустим, ругаются чаще, чем надо, - он же только когда действительно надо. Работяги сидят на бревне, шутят очень свободно, бросаются камешками, а ему нельзя бросаться камешком. Но ему это все близко, и ребят своих он лю

бит, и за всем происходящим следит со вниманием и удовольствием, улыбается - но не во всю ширь, слегка, - глаза все понимают, покуривает и молчит.

Он человек с достоинством. И хотя бы поэтому не уважать его уже невозможно. Ведет себя незаметно, без лишнего, и видно: умный. Вот окончил он техникум без отрыва, стал мастером, и пришлось ему задуматься: какой-то он уже другой, не такой, каким был всю жизнь, не такой, с кем прожил всю жизнь. Да, но он такой же! Так, может, четко и не думал, а только многое вдруг вспомнил и сравнил из начальников. Вот, например, можно быть совсем уж свойским, все с работягами, шутить, смеяться, выпивать маленькую... И вспомнил: не свои такие начальники. Можно, наоборот, совсем отделиться: производство - главное, и справедливость, а в остальном" сухо, строго, стена. Тоже не то, - в лучшем случае уважение, холодненькое такое уважение... Или еще: на работе я зверь, после работы я свой, после работы ты ко мне подойди пожалуйста, расскажи, что да как, я всегда помогу, я и выпью с тобой и в гости схожу к тебе, и ты ко мне заходи запросто... Но на работе я - извини! - будь ты мне лучшим другом, братом, сыном, но... Но^и это не то: и не подойдут к тебе после работы, и в гости не пригласят, и к тебе не зайдут в гости.

Очень уж это трудно: быть начальником и своим. И уж до чего на фальшь все чуткие стали! Тут уж не склеишь, не придумаешь, не разработаешь - надо быть своим. Суметь им остаться. Мастер Стрельников, может, и не разрешил всех этих вопросов, но, по крайней мере, задумался.

А это два Сеньки: Сеня-старый и Сенька-младший. Обоим по тридцать лет, и они не родственники. Сеня-старый старый потому, что очень длинный. Весь длинный: и шея, и руки-ноги, и длинное лицо, очень неподвижное: пьян ли, трезв - все одно выражение. Еще он старый потому, что всегда молчит, а если надо ответить, мычит - ни да, ни нет, пьян ли, трезв - мычит. И не улыбается - не то что угрюмый, просто не улыбается, просто

длинное лицо. И еще старый потому, что давно женат, и много детей - трое или четверо, - и с бабой не ладит. Старый не старый - тут сложно, почему старый. Да и просто одного Сеньку от другого отличать надо.

А уж если посмотреть на Сеньку-младшего, то никак не скажешь, что он старый, а младший - это точно...

А это два крепильщика. Может, профессия у них такая, что они как бы другие. Хотя тоже ведь со всеми под землей. Но дело они имеют с деревом: плотники. И есть в них что-то от того дома, который они могут построить... И крепежный лес пахнет лесом, и стружка пахнет, и смола выступает каплями. А ведь материал... какое влияние на людей материал имеет! То есть из чего мы что-либо делаем. Очень это много значит. Не такие уж они подземные люди, они плотники. Со своим топором на смену выходят! А топор - сразу завидно, какой он у них: свой, легкий, острый и топорище у него по хозяйской руке, не по чьей другой. И когда шли все под землей цепочкой на смену и если впереди шел крепильщик и за поясом у него топор, - прямо завидно становилось, какой у него топор. И Кириллу хотелось тоже топор, тоже за пояс. В общем, красивые бывают топоры!

Вот Кнюпфер Это самый коротенький в смене человек и в то же время самый сильный. В душе с ним рядом и стоять-то страшно. Вроде он тебе по грудь, а в дюймовые доски гвоздь ладонью загоняет: с одного удара доска насквозь. Что бы он стал делать, если бы не умел этот гвоздь ладонью загнать, даже представить трудно. Словно бы главная это его черта. "Это который"? "А это тот, который ладонью гвоздь в дюймовую доску загоняет". "Ах, этот... ну да, знаю, загоняет". Впрочем, если бы не загонял, все равно бы от всех отличался. Тоже ведь примечателен и человек по фамилии Кнюпфер.

Но и не то и не другое. Держится Кнюпфер очень значительно и все больше тоже молчит. Вроде бы даже сердитый человек. С Кириллом, как он на смене появился, ни разу и не разговаривал, словно тот и не появился и его по-прежнему не было. Но однажды, когда грузить было нечего, мастер послал Кирилла помогать крепильщикам. Кнюпфер поморщился так, буркнул что-то и дал Кириллу топор: руби там какую-то стойку. Ну, Кирилл взял топор. А рубить надо было на корточках, левой рукой и у самой, можно сказать, земли. А земля под землей - камень. Ну, конечно же, несподручно. Кирилл тюк, тюк топором и - дзырк! - о камень. Покраснел, спрятался - боится: заметили неловкость его... И так старательно, сосредоточенно снова тюк, тюк, а топор снова - дзырк! - по камню. Кирилл вспотел даже. А Кнюпфер подошел и начал: "Землю роешь".. Топороз на вас не напасешься... Да ты как держишь-то его!.. Да держал ли ты его хоть когда-либо? Присылают таких... Ученые все стали..." Вот говорит он это все, а сам забрал у Кирилла топор, посмотрел на лезвие - зацокал. "Отойди-ка, - говорит и ка-ак тюкнет - и нет стойки." Вот", - говорит. И опять свое гоаорить начал. А Кирилл молчал-молчал и вдруг: "Ты что же это мне жить не даешь? Ты что же, сразу как родился, так топором тюкал? Да я, может, что другое лучше тебя могу, не то, что топором тюкать!" "Не верю, - говорит Кнюпфер, - ничего ты не можешь". "И топором, - говорит Кирилл, - лучше тебя тюкать буду!" "Ну уж нет", - сказал Кнюпфер. И действительно, пожалуй, лучше, чем он, трудно. Но Кирилла он все-таки после этого оставил в покое.

А вот эти двое - навальщики. Кирилл и Коля, самый старик из всех, Кирюшин учитель. Человек он тихий, сядет всегда незаметно. Его на этой фотографии и не видно совсем.

А это взрывник Вася. Про него можно много не говорить. Вася - это Вася. Шутник. С ним тоже была история, которая всю его последующую деятельность вроде как на нет свела. То есть что бы он теперь такого ни сделал, никак не сравниться ему с той историей. Все равно он остается "тот, который". И это его, конечно, удручает. А история была такая. Женил он брата. Дело ответственное, хлопотливое. Жениху нельзя же бегать... Пришлось бегать Васе. Приглашать, закупать, организовывать. И все

это после работы. Бегал. А потом, все организовал" так и свадьба. Опять же с самого утра принимай поздравления да уважь всякого. Конечно, это тоже должен был делать он, Вася. Потому что с каждым и выпить надо и угостить. Нельзя жениху все это делать: жениха до вечера поберечь надо. В общем, так это было утомительно с самого, можно сказать, начала, что к свадьбе, когда все собрались, не было уже Васи. Отдыхал он где-то за печкой, и никто не мог уже его добудиться, так он устал. И не только это. Свадьба прошла, и утро наступило, и Васе на смену идти, но л тут не добудиться Васи, так он устал. Однако добудились. Пошел Вася, пришел, и все увидели, что работать ему будет трудно, такой у него утомленный вид. Сразу понятно: надо дать ему еще отдохнуть. Но мастер такого не любил и послал его за это на самую трудную работу: в дальнюю выработку, после взрыва породу убирать. Поплелся Вася, усталый такой, лопату еле волочет - жалко его всем было... Но только все разбрелись по местам и приступили - вдруг видят: несется это назад Вася в ужасном виде и кричит нехорошим голосом. Схватили его, а он бьется в руках и все говорит: "Го-олый, бе-елый, хо-одит!" Еле удалось понять. Оказывается, увидел он там, где ему было работать, разгуливающего голого человека. Мастер ему говорит, что ерунда, предрассудки. А он: "Не буду я там работать! Не могу! Боюсь!" Ну, конечно, все поняли так, что Вася переутомился до того, что ему теперь кажется.

Ну, мастер расставил всех по местам и, бормоча, что вот какие глупости, все-таки пошел посмотреть, что там такое. Но вот и он прибегает. Не в таком, правда, ужасе, но взволнованный крайне. "Самого, - говорит, - не видел, но следы босые имеются". Пошли тогда вместе, всей сменой. И действительно, босые следы выходили из стены и спускались в яму грохота. После взрыва наверх такая совсем уж мелкая пыль укладывается, вот на ней отчетливые вышли следы. Но, раз сверхъестественного не бывает, все поняли так, что действительно, хотя и трудно поверить, кто-то голый ходит. А это уже ЧП, такого уже допускать нельзя. Тут надо при

нимать меры. Всю смену принимали - какая уж тут работа! - ничего не нашли. А потом то ли кто-то догадался, то ли сам Вася не выдержал, но выяснилось. Это Вася сам, не в силах работать, штуку выдумал. Разулся, наследил, обулся и прибежал в ужасе. А потом где-то пристроился уютно и всю смену проспал, пока мы искали. И то сказать, переутомлен ведь он был чрезвычайно... Хохотал весь рудник, а рудник - значит, целый город хохотал. Высшее начальство вопрос обсуждало. Но Васю так " не уволили: предупредили и оставили. Видно, и высшее начальство хохотало...

А вот сидит Кильматдинов... А вот... Много их тут поместилось на бревнышке. И все они, без разбору, нравятся Кириллу! Отвести руку с фотографией, чтобы полюбоваться и сказать про себя: "До чего же славные все люди сидят на этом бревне'" и оживает фотография, и сидят они живые, на самом деле...

Вот он прихо...

...дит, - говорит Сеня-младший." На черта мне ваш кожан! Возьмите, говорит, его себе! Он мне не нужен...

И дым поплыл от папироски Сени-старого вверх.

И камушек Кильматдинова попал туда, куда Кильматдинов и метил. И Кильматдинов руку опустил.

И Кнюпфер склеил наконец цигарку - закурил.

И все хохотали над тем, что рассказал Сеня-младший.

А мастер докурил папироску, сказал: "Ну, пошли", - и все скрылись цепочкой по одному под землей.

Работать в этот день пришлось здорово. Как и вчера.

Много раз хотелось Кириллу бросить лопату. Потому что, в конце концов, он не обязан так уродоваться и упираться. Но он только распрямлялся иногда, поглядывал на своего друга и учителя Колю. А Коля, сухонький и маленький, работал чисто и ровно, без усилий: раз-два! раз-два! И Кирилл снова упирался.

А потом как-то вдруг стало легко и весело. Кирилл с удовольствием чувствовал легкость тяжелой лопаты и пружину тела - раз-два! раз-два!

И даже не заметил, как все побросали лопаты и уселись перекуривать.

Кирюша! Иди к нам...

Ишь, размахался!..

Смотри, яму не вырой1

Вагон не перегрузи...

А после перекура работать стало снова тяжело.

Но в конце концов вся работа кончилась. Они снова долго шли по выработкам, выбираясь на поверхность. И Кирилл, как всегда, так обрадовался небу, словно и не надеялся увидеть его больше.

Подумать только, небо над головой! - сказал он Коле." Словно из преисподней...

А Коля сказал:

Гора, она и есть гора. Только привычка тоже много значит. Преисподняя - это точно. Но только и без нее никак нельзя.

И они прошли, не задерживаясь, мимо своего бревнышка, никто его не заметил, словно его и не было.

Если он работал в ночь или в утро, то ходил встречать Валю. Лаборатория, в которой она работала, помещалась на первом этаже; он стучал в окно. Показывалась девушка в халате, кивала и отходила. "Валя, твой пришел!" - Слова доносились из глубины, и Кирилл всегда удивлялся этим слозам. Валя вскакивала на подоконник и высовывала голову в форточку. Это тоже постоянно поражало Кирилла, напоминало ему больницу.

Что ж ты так рано пришел" - говорила Валя." Но ты подождешь? Я уже скоро..." И он ждал.

Они любили уходить из города и гулять в лесопарке, пустом s это осеннее время. Но погода все чаще была плохая: дули ветры и шли дожди. Тогда они шли в кино, иногда им приходилось смотреть одну и ту же картину два дня подряд. Когда Валя точно знала, что Клавы не будет, они проводили вечер дома. Если не в кино и не к Вале, то шли они в общежитие к Кириллу. После отъезда ребят Кирилл переселился к Сеньке-младшему, чтобы было не так скучно, и еще потому, что общежитие к первому сентября заняли хозяева - ремесленники, новый набор. Сеньки все больше вечером не было дома, или он подмигивал и уходил.

Но бывали дни, когда все эти возможности иссякали. Шел дождь, дул ветер и сек кривыми брызгами лицо...

Куда мы пойдем?

Некуда.

-" Может, в кино?

Не смотреть же эту дрянь в третий раз1

А к тебе?

Клава полы моет. А к тебе?

Сенька уроки делает.

Кирилл думал тогда о том, что надо бы сказать: "Ну, иди тогда домой... зачем тебе мокнуть, завтра встретимся..." - но не говорил этого.

Они брели под дождем и выбирали себе дом. Валя любила, чтобы были большие красивые окна.

Вот в этом я хотела бы жить, - говорила она, и они проходили дальше.

Они выбирали себе дом, но шел дождь, и в конце концов они скрывались от него в первом попавшемся парадном.

Вытирали друг другу мокрые лица и долго целовались у батареи.

3. "Юность? jNs 11.

Двери хлопали, в подъезд входил кто-нибудь из жильцов или их гостей и начинал отряхиваться с дождя. Он рассматривал их, и они, делая вид, что тоже только вошли, начинали медленно подниматься по лестнице, давая себя обогнать, и, когда дверь наверху хлопала, останавливались на площадке.

И снова целовались у батареи, попа снова не хлопала какая-нибудь дверь.

Так они поднимались, и останавливались, и поднимались до последнего этажа. Выше, в тупике, была последняя квартира, а на их площадке - большое, с полу, окно, из тех, что так нравились Вале. Лампочка, как правило, не горела, и было темно.

Они сидели на ступеньке. Было очень тихо. Легким звоном звенело в ушах. Рядом, так рядом, что не разглядеть, темнело Валино лицо; оно словно раскачивалось.

Свет достигал с улицы, на площадку ложились его квадраты. Когда ветер качал на улице фонарь, квадраты разбегались, и потом возвращались на место, и снова разбегались. Блики скользили по потолку, скользили по лицам. Проезжал грузовик, наполнялось гудением стекло, и свет фар путешествовал со стены на стену, и все успокаивалось снова.

Они уставали целоваться и сидели молча, касаясь плечами. Это прикосновение действовало даже сильнее.

Они курили, передавая друг другу сигарету. Огонек поднимался и опускался. Проходило время, прогуливались по потолку и стенам блики уличного света, и огонек снова поднимался и вспыхивал - затяжка. И выхватывал из темноты их лица: то Кирилла, то Вали.

По лестнице поднималась кошка. Вспыхивала зелеными глазами. Увидела Кирилла с Валей, насторожилась. Посмотрела и пошла обратно.

Что мы. ее место заняли" - сказала Валя.

Не знаю, - сказал Кирилл." А как пишется "катавасия"?

Не знаю.

Странно... Неужели от "кота Васьки"?

Действительно. Кото-васия. Страна такая.

Кото-мурия...

Это для нас слово.

Кто-нибудь поднимался и на верхний этаж и вспугивал их. И они, так же постепенно, начинали спускаться...

...Если же он работал в дневную смену, с двенадцати до восемнадцати, то они встречались позднее. Тогда его встречала Валя. Иногда она пропускала день, чтобы не задавался. В остальном же их вечер располагался так же.

Хуже было, если он работал в вечернюю смену, с восемнадцати. Тогда они совсем не могли встретиться. Но они все равно умудрялись видеться, правда, мельком, когда Кирилл шел на работу, а Валя возвращалась.

Все это: и работа и встречи с Валей - приобрело постоянный ритм. Этот ритм стал привычным. И Кириллу начинало казаться, что так было и будет всегда. И даже иначе быть не может. Он был счастлив. И не то чтобы все это начинало наскучивать и угнетать его... Просто завтрашний день был уже настолько известен ему, настолько он был уверен в нем, что, быть может, переставал ценить сегодняшний.

События

Повестка

Чесов е Двенадцать в комнату постучали. Кирилл еще спал: отсыпался после ночной смены - и не услышал стука. Он очнулся, мыча и тяжело разлепляя веки, - его трясла за плечо тетя Вера. Рядом с ней стоял маленький паренек в длинном плаще и кепке-лондонке, натянутой на брови и на уши.

Кирюша, просыпайся, - сказала тетя Вера." Тебе повестка.

Какая повестка" - не понял Кирилл. Паренек вышел вперед и заслонил тетю Веру.

Капустин" - сурово спросил он.

Кирилл посмотрел на него, как на недоразумение.

Капустин он, Капустин, - сказала тетя Вера, - кто же еще?

Распишись, - сказал паренек и сунул ему под руку тетрадь.

Кирилл неловко расписался: писать на мягком было неудобно.

Ну вот, скоро ты с чами простишься..." говорила тетя Вера, и они уходили.

Кирилл лежал на спине и разглядывал эту длинненькую полоску бумаги, быстро просыпаясь. Он прочел весь текст, включая "Тип. ЛО зак. "1017" в нижнем левом углу, и перечитал снова.

Самое смешное, - подумал он, - как я ни разу об этом не вспомнил, не подумал, хотя знал об этом прекрасно... Кто ж этого не знает".. Постойте!.." спохватился он." Так нельзя. А как же Валя".."

Он положил повестку на тумбочку, и комната, такая привычная, менялась оттого, что на тумбочке лежала бумажка продолговатой формы, и в нее была вписана его, Кирилла, фамилия. В комнате словно изменилось освещение, она присела и раздвинулась.

Кирилл встал босыми ногами на пол. Пол был холодный. Сенька спал, как сурок. Он скрылся под одеялом весь и наверняка ничего не слышал. Впрочем, это к нему и не относилось.

Валя... Как же с Валей? Валя..." - тупо повторял Кирилл.

Он прошлепал к окну. Все тот же вид был за окном: каменистый склон, трансформаторный киоск и строительство жилого дома... Тот и не тот. Он был шире и смутней в это слабое и позднее северное утро. Земля была черной, в белых круглых лепешках. "Вот и первый снег..." понял вдруг он." Как пролетело лето!"

Он передернул плечами и, быстро одевшись, вышел.

Все было неподвижное. И в этой неподвижности ветер гнал рваную газету. Все было незнакомое.

Валя высунулась в свою форточку.

Что ты так рано?

Пришел сообщить, что скоро ты будешь свободна.

Как свободна"..

Я тебя увольняю.

Что ты несешь?!

В связи с переходом на другую работу?

Ничего не понимаю! Ты что, выпил?

Ни в коем случае.

Что же случилось? Говори скорей. Не могу же я так и торчать в форточке!

Ничего не случилось.

Что ты мне голову морочишь?

Выходи за меня замуж.

Не треплись.

Я серьезно.

Ты что, другого времени не нашел?

Ты свободна, - опять сказал Кирилл.

Дурак, - сказала Валя и спрыгнула с подоконника." Подожди, я сейчас выйду, - сказала она, снова появляясь в форточке.

И они пошли к Вале: Клавы наверняка не было дома.

На секунду бы раньше...

се последние дни работа была спокойной, а сегодня опять занеладилась. Все спех, беготня, уже и сил никаких, а всего полсмены, всего три часа прошло.

Сидели на каких-то досках, курили.

Да, - сказал Сенька-младший." Не повезло тебе, Кирюша. Вот ведь как все, бывает, сойдется... На комиссию идти - и смена, как назло, ночная. Вот была бы утренняя - другое дело.

Да, - сказал Вася-взрывник, которого опять заставили работать не погрузке, - такую смену, какая сегодня, прогулять - одно удовольствие!

Уходишь, значит, - сказал Кнюпфер." Я всегда говорил, что не задержишься ты у нас.

Я-то тут при чем! - рассердился Кирилл.

Когда же ты уходишь" - спросил Коля.

Не знаю, - сказал Кирилл.

Да, - сказал Сеня-старый." Тут как прикажут. Ать-два - и пошел... Как по часам.

Да... часы..." сказал Коля." Что это у тебя, я вижу ремешок какой-то новый?

Правда, забавный" - оживился Кирилл." Из дому вот прислали.

Покажи, - сказал Коля. Повертел, примерил." Да..." сказал он раздумчиво и серьезно." Это только у вас в Ленинграде такие штучки... У нас таких не бывает. Слушай, Кирюша, давай: ты мне свой, а я тебе свой...

Работяги прислушались.

Махнемся, а"спросил Вася." Часы на трусы?

Нет, я серьезно, - сказал Коля." Давай, а? Вот ты уйдешь - мне будет память...

Подарок..." замялся Кирилл." Неудобно все-таки.

Ну давай, а" - Коля помолодел даже." Ты с моим обойдешься.

Зачем меняться"сказал Кирилл."Я тебе подарю. Напишу только - и мне еще вышлют. И я тебе подарю.

Ну вот, - сказал Коля разочарованно." Когда еще подаришь... А сейчас обменяться можешь..." Очень ему вдруг захотелось.

А вот у меня, - сказал Сенька-младший, - был золотой ремешок.

Золотой" - заинтересовался Кнюпфер." Скажешь... Куда же ты его дел?

Где ж это ты золото от нас прячешь" - сказал Вася.

Да вот же, честное слово, был! - с отчаянием сказал Сенька-младший." Не верите?

В

Они сидели на ступеньке, Было очень тихо,.." (стр. 33),

Ладно, верим, - сказал Вася." Ну, был. Так его же нету! А БОТ у меня, я вам скажу, часы были! Швейцарские.

Ну, это еще ничего особенного, -сказал Сеня-старый." А БОТ у меня...

Постой, - поспешно сказал Вася." Дай досказать. Вот были часы! Я однажды спьяну купаться полез... Плавал, плавал - вдруг хвать! - часы на руке. Ну, думаю, все. А они идут. Я обрадовался, стал прыгать с ними, всем показывать, что у меня за часы... Прыгал, прыгал. А они вылетели из руки и о камень - хлобысть! Ну, думаю, все. А они идут...

Куда же они потом делись" - отыгрался Сенька-младший.

Ну, это еще что..." наконец удалось перебить Сене-старому." А вот...

И пошел вечный разгооор о часах. Рассерженный, подходил мастер:

Что ж, вы и работать не хотите? Кто ж это за вас все делать будет?

Погоди, погоди, - нетерпеливо отмахивались от него. - Дай про часы доскажу... Так вот, они старинные были. С крышкой...

И мастер, на что уж серьезный человек, не устоял.

Это что, - сказал он." Вот я из Германии, когда служил, часы привез! Двенадцать циферблатов. Года, месяцы, недели, дни. Даже високосные года учитывали. Потом восход и заход солнца - тоже показывали. Компас в них был, - говорил он, загибая пальцы.

Здоровые, должно быть, часы были!.." насмешливо сказал Вася - он был зол на мастера.

Лицо мастера потускнело.

Марш| Марш! - сказал он." Совсем работать не хотят.

Встали не спеша. Пошли вразвалку, разминая затекшие ноги.

Мастер подозвал Колю с Кириллом:

А вы что же не до конца убрали" Грязь под тринадцатым люком. Вот идите теперь убирайте. Мы из-за вас погрузку задерживать не будем." И добавил:"Только смотрите осторожней, когда будем состав подавать. А так там широко, места вам хватит.

Работать, как обычно после перекура, не хотелось.

Всегда раскопают какую-нибудь работу, даже если ее нет, - буркнул Кирилл.

Это ты точно, - сказал Коля." Ну да мы быстренько это все перекидаем. Ты иди туда. А я тебя нагоню: лопату я забыл... Ну, так как же насчет ремешка".." спросил он, удаляясь.

Кирилл нехотя поплелся к тринадцатому люку. Куча, которую им надо было убрать, была небольшая, но и не маленькая. Лениво ткнул в нее лопату. Но начать не успел. Раздался свисток. Значит, сейчас подадут состав. Кирилл вспомнил наставление мастера быть осторожным и в данном случае выполнил его с наслаждением: выпрямился и лопату к стенке прислонил.

Но это один миг: состав продвинулся на вагон вперед и остановился. Снова берись за лопату...

Что же я, один буду грузить" - подумал Кирилл. Он думал о комиссии, на которую ему идти после смены. Чуть все наладилось - и уходить. Думал о Вале. Думал, и работать не хотелось. "Коля не работает, и я не буду, - говорил он себе, садился на лопату. - Так-то лучше... - пригозаривал он, вытягивая ноги. - Что я, один работать буду? Треплется с кем-нибудь, а я грузи".

И Кирилл потягивался, устраивался поудобнее.

Коли все не было. Неподалеку мелькнул мастер и погрозил кулаком.

Черт, - нетерпеливо думал Кирилл, -куда же он подевался"? Недовольный, он лениво поднялся и, уже вовсе рассерженный, пошел за Колей.

Он обнаружил его неподалеку. Коля вытянулся на доске, которую они перед тем приспособили, как лавочку для перекура, и спал покойно и тихо.

Давит..." - завистливо подумал Кирилл. И сразу почувствовал, до чего же ему самому хочется лечь и вытянуться- ночная все-таки смена.

С люка спустился Сенька-младший.

Что скажешь, Кирюша?

Посмотри..." Кирилл хмыкнул, показав на Колю.

Да, - сказал Сенька." Что-что, а спать он умеет... Это как вас с ним мастер послал убирать, Коля мастера-то вперед пропустил, а сам вернулся и улегся. Вот с тех пор...

И Сенька, взяв внизу топор, поднялся обратно на люк.

Кирилл наклонился над Колей.

Коля! - тихо позвал он. Тот не отвечал.

Да как крепко!" - подумал Кирилл. Будить спящих ему всегда было не под силу, неловко.

Коля!! - Кирилл тронул его за плечо и слегка качнул.

Рот у Коли задергался, скривился, и Коля не то промычал, не то простонал во сне.

Ну, что ты, Коля".. Ведь грузить надо. Мастер ругаться будет..." сказал Кирилл и качнул Колино плечо еще раз, уже сильнее.

И вдруг осекся. Коля застонал, громко, протяжно, и розовая струйка выползла из угла рта и побежала по скуле.

Что с тобой" - испугался Кирилл и отдернул руку от Колиного плеча.

Коля простонал еще раз. Приоткрыл глаза, мутные, жалобные, и, с трудом двигая синими губами, промычал:

М-мо-ой!.. Умираю...

Да что ты! Что с тобой?! - повторял Кирилл, застыв над Колей в неестественной позе и боясь теперь прикоснуться к нему.

О-ой!.. Миленькие... О-ой!... Родимые... Кирилл прокричал вверх люковым. По-видимОму,

голос его прозвучал странно, потому что они тут же подскочили к перилам.

Что с тобой" - спросил сверху Сенька.

С Колей что-то...

Спит же он.

Да нет, стонет, говорит: умираю.

Прикидывается, - сказал Сенька, но начал спускаться.

Да нет же, у него кровь! - крикнул Кирилл. Люковые слетели вниз.

Коля! Коля!! Он только стонал. Прибежал мастер.

Что с ним? Как это случилось? Когда? Кто видел?!" с испугом спрашивал он.

Никто не видел. Никто не знал, когда. Никто не знал, как. Все молчали. Кирилл рассказывал:

Я там, под тринадцатым, грузил, смотрю: Коли все нет. Думаю: чего я один грузить буду... Пошел за ним. Вижу, тут лежит. Думаю, спит. Стал будить, а он стонет... И кровь...

Коля простонал и открыл глаза. Узнал мастера.

Что случилось" - спросил мастер.

Пошел за лопатой... Состав подали... О-ой!

Я думаю, чего я один грузить буду, - повторял Кирилл, - пошел за ним. А он тут лежит...

Отцепили электровоз. Колю тихо подняли и понесли. Наверно, это было ему очень больно.

О-ой, родные... О-ой, не надо..." стонал он. Его положили сзади водителя. Мастер прицепился, стоя на буфере. И они уехали.

...Стал его будить, а он стонет. И кровь..." повторял всем Кирилл.

Да... жаль старика... Подумать только, не первый год ведь в горе..." говорили работяги.

Вдали по выработке послышался свист. Вот и огонек. Это шел Вася, взорвав, что было нужно, свистел и лампой помахивал. Подошел, улыбаясь.

Ну, как дела? Все ковыряетесь" - хохотнул он." Иду это я, вижу: наш электровоз катит. Коля там на лавочке лежит, и мастер, как лакей сзади...

Вася посмотрел на всех и осекся.

Куда это они его повезли"

Рожать, - процедил Сеня-старый.

Пострадал старик..." сказал кто-то.

Как это его угораздило" - спросил Вася.

Сами не знаем.

Нас мастер вместе послал, - снова начал Кирилл." Я туда прошел, начал работать, а Коли нет. Я думаю, чего я один буду работать...

Я думаю так, - скучным голосом сказал Кнюпфер." С той стороны прохода между составом и стенкой нет. А лопата у него там стояла. Он стал протискиваться за лопатой, а состав как раз и подали вперед. Ну, Колю и развернуло, поперек ребер сдав-ило...

А что ж он и не крикнул даже?

А может, и не смог. Больше уже не работали. ЧП.

Вернулся мастер. Сказал: ничего не известно. Лицо у мастера было серое и несчастное.

Надо же..." говорил он, словно самому себе." Не первый год старик в горе... Попался, как новичок. Кто же там ходит, раз прохода нет? Да когда состав! Да когда трогают!.. Да и зачем ему было лопату там оставлять".. Сам и виноват!.. Ты!" закричал он на Кирюшу." Тоже бросаешь лопату где попало! Отвечай потом за тебя...

Ровно через час появились начальники: начальник рудника и представитель горнадзора. Оба, люди на поверхности грозные, под землей как-то потерялись и выглядели чуждо и нестрашно. Может, такими их делала непривычная на них роба и каски. Особенно представителя... Впопыхах ему, видно, не подыскали подходящей спецовки: он торчал из нее, и каска сидела на огромной круглой голове маленьким кругляшом, словно была положена. Странным казалось, что она не соскальзывала. Начальники приближались, разгневанные и сонные. Мастер, еще больше посерев, вышел им навстречу.

Начальник и представитель подали руки несчастному мастеру и что-то спросили у него. Они говорили сначала тихо и спокойно, все трое, и голосов их слышно не было. Постепенно голоса их зазвучали громче, мастер потуплялся и молчал: начинался разнос.

Работяги стояли в сторонке, поглядывали с прохладным любопытством, вполголоса переговаривались, обсуждали происходящее: что тот "стрижет", а этот "бреет", что оба они "чешут", что у "кучерявенького" касочка сейчас слетит, только он еще разик ГОЛОЕОЙ тряхнет, что теперь уж "начальников налетит", и что начальники сами виноваты, оттого и кричат, и что мастера жалко: он ведь неплохой мужик, просто должность такая, и что у начальникоз, впрочем, тоже "такие" должности...

Отчитав мастера, отжурчав, начальники приступили к опросу свидетелей.

Кто видел, как это произошло? Все молчали. Потуплялись.

Кто был очевидцем?

Что? Ни одного человека? Никто не видел?!.

Никто не видел!.. Надо же! Что это у вас, товарищ Стрельников, - снова налетели они на мастера, - на смене делается" Что творится" Чтобы человека задавили - и чтобы ни одного свидетеля не было! Черт знает, что такое...

Мы-то вообще-то тут работаем..." невыносимо вежливо сказал Вася." По сторонам не смотрим.

Кто-то прыснул, давясь, прячась. Словно хрюкнул.

Представитель заглотнул воздух и, резко развернувшись, пошел широким и гневным шагом. Начальник помедлил, словно хотел еще что-то сказать, но промолчал и, так же развернувшись, удалился следом.

Потерянный, подошел к работягам мастер.

Брось, Стрельников, не унывай, - сказали они ему." Тут твоей вины нет. И ничьей нет. Коля сам полез. А виноватого найти всегда можно. Только поискать. Ну, да мы, если что, всей сменой пойдем...

Разве что..." неуверенно говорил мастер." Всей сменой...

Тут оказалось, что их смена уже кончилась, и они пошли наверх, обсуждая случившееся. На душе у Кирилла было погано. Огромную и неясную вину чувствовал он в себе, как бы в крови своей, хотя удобная логика говорила, что он ни при чем. Но логика эта ломалась воспоминанием о том, что он так и не поменял ремешок, а теперь уже не поменяешь, как Коля спас его однажды, когда Кирилла чуть не завалило... Вспоминал он и о том, как злился сегодня на Колю, что тот не идет и что ему, Кириллу, приходится работать одному... Злился, а в этот момент Колю и придавило... Поэтому и придавило. Хотя это бред, убеждал он себя, мистика. А Коля, вспоминал он, несколько раз, сам по своей воле, давал ему отдыхать и работал один... И вспоминал, как прибежали начальники и как они кричали...

А человек, может, умрет.

Кирилл вспоминал разговоры, пересуды, смешочки вокруг случая и понимал, что в этих разговорах как-то уже исчезал человек Коля, а оставался случай с Колей, все ему казались равнодушными, жестокими, бессердечными. А он, Кирилл, всех хуже.

И когда вышел на дневную поверхность, не было радости. Даже стало еще хуже. Словно свет упал на что-то мерзкое, гадкое, что уж лучше в темноте - и не видеть.

А ведь пройди Коля за своей лопатой на секунду раньше - и состав бы еще стоял, и все было бы в порядке... На какую-то секунду! Может, мастер задержал Колю на эту секунду каким-то лишним словом, а может, он, Кирилл... Словно сам Коля выбрал этот момент, чтобы случилось несчастье, и словно все помогли ему в этом. Словно увидели

В

вдруг, например, что падает с высоты что-то тяжелое, и там, под ним, стоит человек, и все закричали ему, он побежал и как раз подоспел под это тяжелое... А может, надо было бы задержать Колю на секунду дольше, и тогда тоже все было бы в порядке. .

Господи, какая бессмыслица!

Комиссия

А а что вы, с ума сошли" - сказали ему а больнице." Он же еще в сознание не ^^^г приходил. Состояние тяжелое - это все, что мы пока знаем. Врача? Нет, его нельзя увидеть. Ну если вы так хотите, то сможете поймать, когда он уйдет с дежурства. В восемь. Вы его легко узнаете: это самый толстый человек в городе. Только мы вам ничего не говорили..." Так с ним объяснялась в приемном покое добрая тетка строгого вида.

Он дождался самого толстого врача.

Ну, чего захотели!.. Навестить его удастся нескоро. Жить-то он будет, но тоже нескоро, - так объяснил дело врач.

Усталый, неевший и неспавший, спешил Кирил i из больницы в военкомат. Он уже опаздывал к назначенным девяти часам. Было еще совсем темно, сыро и холодно. Его знобило, даже трясло. То ли от холода, то ли от возбуждения. Тяжелые мысли о Копе и о себе наслаивались на тоже нелегкие - о Вале и о себе. И там и там он уже ничего не мог поделать. Коле он был не в силах помочьмолил бы бога, если бы верил. И с Валей не расстаться он был не властен, а три года - срок большой.

Это было даже неприлично, как его трясло.

...По вестибюлю военкомата разгуливали парни, коротко постриженные. Ходили они поодиночке, незнакомые друг с другом. И посматривали исподлобья, не то что недружелюбно, но как-то без особого желания знакомиться. Их будто что-то расталкивало, этих парней. Проходя вестибюль, Кирилл чувствовал, что отличается от них чем-то, что они смотрят на него чуть ли не с завистью, но он не понимал, в чем дело. Да ему было и не до этого. Только удивился мимоходом: что это они так поспешили постричься?

Кирилл подошел к дежурному офицеру, молоденькому лейтенанту, протянул повестку. Лейтенант повестку взял, почему-то рассматривал ее пристально и серьезно, словно впервые такие штуки видел. Кирилла это раздражило.

Она не поддельная, - сказал он Лейтенант бросил на него короткий взгляд.

Вы мне лучше скажите, почему вы до сих пор не постриглись" Может, общий порядок - это не для вас" - сказал он с готовой иронией.

Так ведь еще рано, - удивился Кирилл." Это же перед отправкой...

Вот что, я с вами дискуссий разводить не намерен!" говорил лейтенант, с удовольствием заимствуя и слова и тон кого-то, кто был для него во всех отношениях примером. - Идите и коротко постригитесь. Иначе не возвращайтесь.

Может, вы меня еще три месяца тут продержите до отправки..." сказал Кирилл." Может, я больной, и меня еще не возьмут?

Возьмут, возьмут. Уж это точно. Такого орла да не взять! - говорил лейтенант с этаким придуманно-ласковым пониманием во взгляде и прибавил с такой же придуманной грубоватостью:? А ну марш стричься!

Из-за чего разговор" - подумал Кирилл." Спорю тут, дурак, с дураком..." Кирилл пожал плечами и направился к выходу.

Куда вы" - крикнул лейтенант.

Стричься, - сказал Кирилл.

Парни-одиночки, уже пережившие все это, даже приостановились в своем хождении, наблюдая сцену. Сейчас они удовлетворенно хохотали.

Дверь, снабженная мощной пружиной, наддала ему в спину. Все противно встряхнулось в нем от толчка.

Наголо?

Наголо.

Совсем наголо?

Да.

Армия?

Да.

После этого "да" парикмахер, до того медливший, подпрыгнул к нему и в одно мгновение выстриг машинкой широкую полосу с затылка на лоб.

Кирилл увидел себя в зеркале и рассмеялся. Вот сейчас бы пойти и показаться в таком виде лейтенанту! С эдаким проборчиком... Посмотреть бы на него!

Но пока он мечтал об этом, парикмахер уже снял все, что оставалось слева от полосы. Теперь волосы нелепо торчали только с правой стороны. "Так еще лучше!"успел подумать он, и парикмахер с движениями фокусника не оставил на его голове ничего.

Кирилл с удивлением смотрел на себя в зеркало так же исподлобья, как те парни в вестибюле. Он никогда не подозревал, что голова у него такая круглая-Парикмахерская и парикмахер как-то раззадорили его и отвлекли.

Зачем же сразу наголо? А вдруг еще не возьмут... - ухмыльнулся лейтенант.

Кого не возьмут" - огрызнулся Кирилл. "Кто его за язык тянет? Оставил бы меня в покое..."

Но-но! - сказал лейтенант." Полегче... Кирилл скрепился и смолчал.

Тебя бы в мой взвод..." многозначительно добавил лейтенант.

Кирилл и тут смолчал и стал ходить по вестибюлю так же отдельно и так же вперед лбом, как и остальные парни.

Так он ходил целый час. Было уже около одиннадцати. Ночь и ее события брали свое. Страшно хотелось есть, пить, спать. Его снова начало знобить.

Долго еще нам так пастись" - спросил он лейтенанта.

Ждите, вызовут, - сказал тот.

Да, господи, напишите, что я годен - и дело с концом. Что я, не годен, что ли"

Сами же говорили, что, может, не годны! - съязвил лейтенант, и, видимо, это доставило ему полное удовлетворение: он улыбнулся вдруг непридуманно широко и открыто, удивительно по-детски.

Но теперь-то я уже постригся! - сказал Кирилл." И этого не говорю. Ведь я годен, это ясно, что же меня здесь мучить? Я не ел, не спал. Пока дождусь, окажусь негодным

Что ж ты не ел, не спал?

Ночная смена.

Не повезло тебе, - сочувственно сказал лейтенант." Не подгадала у тебя смена. Ну, ничего, уже скоро...

И действительно, вышла сестра, собрала всех в кучу и повела по бесконечному коридору. В конце коридора была занавеска. Сестра завела их туда и там оставила. В этом закутке ходить было негде. И они стояли, не встречаясь взглядами, независимые друг от друга, незнакомые. Только двое оказались приятелями и оттого, почувствовав себя уверенней, говорили неестественно громко. Это было предназначено для чужих ушей, то, что они говорили, это было глуповато и назойливо. Пожалуй, они тоже не чувствовали себя уверенно. Наконец начали вызывать:

Абельский! Акатов!

Я. Я...

Раздевайтесь.

Засуетившись, вызванные застенчиво стягивали через головы рубашки, снимали брюки, оставались в трусах. Складывали одежду на стульях. Старались ни на кого не смотреть.

Дверь снова отворилась. Высунулась голова:

Что вы там копаетесь! А трусы? Трусы тоже, тоже...

Ребята, потупившись, перешагнули трусы и стали какие-то совсем другие, с незнакомыми лицами.

Болобонов, Бухалов, приготовиться.

Было холодно. Кирилла знобило все сильнее Никак было не унять этой противной дрожи Скулы уже ныли - так он сжимал зубы, чтоб не прыгали. Чертова смена!

Вороненко, Зарембо, приготовиться.

Скорей бы вызвали... О, черт! Трясет, как собаку. Жди тут. Словно тебя в Италию отправляют. Была бы у него фамилия на "А"...

Иванов А. А. Иванов А. Б. приготовиться. Скорей бы... И спать.

Иванов Ф. Ф. Игошин, приготовиться. Наконец-то через Ивановых пролезли...

Приготовиться...

Приготовиться...

Капитонов, Капустин, приготовиться.

Какой Капустин? Еще один Капустин? Глупость какая! Это же я Капустин.

Я.

Раздевайтесь, не задерживайте.

Кирилл точно так же стянул через голову рубаху. Ощущение было новым: голова, круглая, гладкая, выскользнула из рубахи с удивительной легкостью. Точно так же перешагнул трусы. Стоял голый. Не знал, как ему стоять, голому ,.

И вот их ввели - его и Капитонова. Этот Капитонов был очень мал и щупл, втрое меньше Кирилла. Зал, в который их ввели, удивлял своим несоответствием делу комиссии. Тяжелая и легкомысленная лепка всюду и масса зеркал. Кирилл увидел сразу несколько отражений, своих и Капитонова. Зеркало отразилось в зеркале, и он увидел бесконечную шеренгу больших голых Кириллов и маленьких, но тоже голых Капитоновых.

Он шел по кругу зала, обходя стол за столом

То что за столами сидели одетые люди, а он должен был расхаживать голый, вызывало в нем чувство скованности: как перед фотографом, только сильнее. Некоторое время он был весь в переживаниях голого человека. Желание сохранить достоинство еще больше мешало держать себя просто. К тому же среди врачей было две молодых женщины. Ощущение, что ты стараешься сделать гордое лицо, а сам голый, было совсем глупым.

Первый врач понравился Кириллу. Весь его вид и тон были подчеркнуто доброжелательны. Он вежливо предложил Кириллу сесть. И хотя Кирилл и ощутил всю нелепость этого предложения (садясь, он еще резче почувствовал свою наготу, и клеенка стула была неприятно холодной), он был благодарен этому доброжелательному старику. Старик расспрашивал его про все болезни, которые с ним случались, расспрашивал со всеми подробностями и великим участием, слушал внимательно, слегка склонив голову набок и подмаргивая добрыми глазами. Старик так расспрашивал, что Кирилл начал ощущать себя больным. Ему было приятно рассказывать и рассказывать старику все со всеми подробностями, но тот вдруг прервал его на полуслове и, откинувшись, словно удалившись, сказал, и лицо его было усталое и равнодушное:

Pecnjo.iiiKancKHii проезд.

Все. Ступайте к следующему.

В Кирилле что-то поднялось и опустилось. Он стоял, снова голый, а потом шел, голый, к следующему столу.

Это была толстая круглая тетка очень уютной наружности. Чувствовалось, что она не прекращает делать зарядку и обтираться холодной водой. Живые и веселые ее глаза обшарили Кирилла. Своим бодрым голосом она расспрашивала все больше о том, откуда он, да где учился, да как его выгнали, кто его родители и как они его отпустили. Она охала и причитала, сочувствовала и сокрушалась. Это был интерес матери, с детьми которой никогда такого не может случиться. Кирилл, опять попавшись на ту же удочку, охотно выкладывал ей все, потому что мало кто интересовался этим всем, его прошлой жизнью, а ему она не была безразлична. Но и врачиха слушала, слушала, а потом, словно насытившись, сказала равнодушно-ласково:

Ну, желаю вам успеха.

И Кирилл почувствовал себя дважды голым, удовлетворив любопытство совершенно чужого ему человека. Досадовал.

Хирург, терапевт, глазник, ларинголог - все это Кирилл проскочил без особых задержек. Он перегнал Капитонова уже на два стола. Капитонова задерживали.

Последним был невропатолог. Эта красивая женщина имела брезгливое и недовольное выражение лица. Кирилл был уже достаточно измучен и разочарован, чтобы почувствовать себя очень сложно перед нескрытым презрением этой красавицы. Он понимал, что, голый, он не в силах сказать что-нибудь путное, остроумное, что привлечет внимание такой женщины. Удручало то, что, даже найди он в себе для этого силы и возможности, это не прозвучит у него, голого, вернее, она никогда ничего не услышит в своей брезгливой убежденности, что тут не может быть ничего достойного ее внимания. Она говорила отрывисто, в сторону, не глядя:

Жалобы есть?

У кого их нет"сказал Кирилл.

Перестаньте, - сказала она, поморщившись. Она стукнула его по коленке - нога дрыгнула. И

вытянутые руки дрожали. Все это было сегодня не мудрено. Кирилла всего трясло. Он ничего не мог с этим поделать.

Перестаньте, - опять сказала она." Перестаньте вы трястись!

Извините, - сказал Кирилл, - сегодня я ничего не могу с этим поделать.

Ну да..." сказала она." Пьете?

Да нет... Не пью, в общем. .

В общем..." передразнила красавица." Курите?

Курю, - вздохнул Кирилл.

Вг.ритык к столу невропатолога был стол председателя комиссии. Этот круглый седой человек повернулся к Кириллу и теперь разглядывал его прозрачными глазами. Кирилл подошел к нему.

Вы же неглупый и достаточно образованный молодой человек..." говорил он, рассматривая карту Кирилла." Ну как вы не понимаете, что люди тут на работе!

Кирилл стоял перед столом председателя голый и -чувствовал себя глупо. Ему нечего было возразить. А говорить про ночную смену и несчастье, выбившее его из колеи, он не мог и не хотел. Председатель крупным аккуратным почерком стал выводить в итоговой графе: "ГО..." Написав "ГО", он приподнял го" лову и сказал:

Вам нужна армия. Вам она просто необходима.

И тем же почерком дописал: "ДЕН". И все это: и то, как он писал, и то, как делал ему замечание, - состояло из безукоризненно профессиональных движений врача, выписывающего рецепт.

ГО-ДЕН".

И размашисто подписался.

Годен и в авиацию, и во флот, и в пехоту, и в училища, и в танковые части, и в стройбат. Всюду годен Кирилл Капустин.

Вот Капитонов, тот,, кажется, никуда не годен.

Слава богу, кончилась эта морока. Не говорил ли он с самого начала: напишите ГОДЕН - и все? Он оделся и согревался понемногу. Чувствовал себя даже свежим, даже бодрым какой-то дрожащей бодростью.

Он шел к общежитию и думал о том, как внезапно, и сразу, и все вместе приходят в спокойную жизнь события и потрясения. И все переворачивается Да, думал он, наверно, нельзя отказываться от того, что требует от тебя жизнь, но скучать от обыденности и нарываться на искусственные перемены - что за глупость! Он вдруг подумал о своих родителях: сколько страшных лет, которых они не искали, переворачивали и перекраивали их жизнь, давая лишь недолгие передышки.

Да, время пролетело..." думал он." Полгода - как один день".

И вдруг его поразило, что со времени, когда ему вручили повестку, прошли всего сутки. "Не может быть, - подумал он, - чтобы одни сутки!.."

Сначала дни были ожиданием. Завтра, завтра... Так прошла неделя, и ждать надоело - приелось. И с этим привыканием все как бы отдалилось в неблизкое будущее: это будет, конечно, но когда-то, не сейчас. И тогда дни потекли так, как текли они и до этого, как один, день за днем. Наступила совсем зима, холода. Работа, Валя, Валя, работа. Прошел месяц, проходил другой. И когда снова пришла повестка, она пришла опять вдруг, так же внезапно, как и в первый раз, так же неожиданно. Хотя что уж тут необычного, внезапного или неожиданного"..

Расставание

Послезавтра

Надо взять с собой кружку, ложку... А остального не захватить с собой... Не взять раздевалки и шкафчика - 308, который отпираешь своим ключом, а там твоя каска и роба, не взять с собой шуток, словечек, смешочков, перелетающих от шкафа к шкафу, не захватить сложного запаха пота, портянок и одежды, мокрой после смены и сухой, пыльной перед выходом, не пройти босому, в одних трусах по деревянным решеткам между рядами шкафчиков, неся на вытянутой руке железное кольцо с нанизанными на него одежками, чтобы сдать их в сушилку толстой и распаренной старухе Марфе, а сдав, не пройти со всеми в душ, не тереть Коле или Сане спину, и не гоготать, будя до странности громкое эхо душевой, не выходить потом, распаренным, новорожденным на воздух и не идти со всеми в столовую, а потом в общежитие, и не приходить на рудник рано-рано утром, когда еще дымится от росы земля или новый

в

снег на ней схвачен новым морозом, не приходить поздно-поздно вечером, когда звезды горят ярко и колюче, не обменивать номерок на лампу, и не подниматься по скрипучей крытой деревянной лестнице-эстакаде, не захватить с собой бревнышка, на котором сидел и курил, пока собиралась вся смена, и этих разговоров о прожитом со вчерашней смены дне, не идти потом гуськом по выработкам, не раскачивать лампу в руке, не захватить с собой огромных теней, болтающихся по неровным каменным стенам, не вернуть бегущих по откаточному горизонту составов, возникающих светлой точкой в темном конце выработки, и эта светлая точка растет, бежит на тебя, заполняет все, слепит и проносится мимо с лязгом, грохотом, и уносится, не взять, не поймать, не вынести горьковатого дымка отпалов, расползающегося по выработкам после взрыва, воя вентиляторов, не захватить с собой, не захватить с собой, не найти такой тишины, такой темноты, только здесь, только здесь, Коля мой, Коля, не захватить с собой дрожи стен, дрожи земли под ногами от взрывов где-то невдалеке, не захватить, не взять перекуров, их степенности, и серьезности, и того, чего-то простого и понятного всем, что присутствует при этом, ни их веселости, смеха, ни тебя, Коля, ни Васи, ни Пети, ни того момента, когда кончается смена и идешь, идешь вверх, вверх - домой, идешь, а потом выходишь и - боже мой, небо, солнце, мир! - и щуришься, щуришься, как светло на земле! Словно ты родился еще раз, и е це раз, и пьян почти... Все это надо оставить. Все это превращается в подписи на бегунке.

Сам того не замечая, Кирилл разговаривал вполголоса и даже шепотом, когда объяснял сестре, к кому он пришел, и сестра говорила, что нельзя, а Кирилл - что он узнавал и уже можно; сестра звонила по телефону и сказала, что да, действительно уже можно, но До того было долго нельзя, потому что больной был очень слаб, но теперь можно; она просто не знала, что уже можно. А когда Кирилл надел халат и, усвоив, как пройти, стал подниматься по лестнице, и потом шел по длинному коридору, у него была уже другая походка, другая фигура и даже другое лицо.

Больница была новая, по последнему слову. Много стекла и много белых стен. Тишины, чистоты, белизны и света - всего этого было очень много. И больше ничего не было. Не было видно и людей, а .если и появлялась какая сестра, то прошмыгивала такой неслышной тенью, что трудно было представить, была ли она на самом Деле, или ее на самом деле не было.

Воздух в больнице был теплый, но в меру, абсолютно чистый, в меру сухой и влажный - целиком продуманный воздух. Индивидуальным был запах. Правда, он был значительно слабее, чем в других, более старых больницах, в которых бывал Кирилл. Этот чуть слышный лекарственный запах был там тревожней и острее. Казалось, он то слышится, то нет.

Бесконечный коридор, словно шаг на месте мимо одной и той же двери, и только мелькают номерки на дверях, возрастая на единицу.

57.

Кирилл приоткрыл дверь, просунул голову. Увидел небольшую палату, такую же светлую, чистую и пустую, и в ней шесть коек. Койки ничем не отличались. Кирилл стал переходить взглядом от одной к другой и вдруг услышал свое имя. Это было так тихо, что можно было скорее угадать, чем услышать, но Кирилл уже подходил к одной из коек. Он подходил к ней и уже ясно видел что-то неестественное, громоздкое, распиравшее белоснежную простыню. И Коли там не было

Это было настолько точное ощущение, что его там не было, что Кирилл, не сознавая, неожиданно громко позвал:

Коля!

Да, Кирюша... здравствуй , подходи... садись... возьми табуретку...

Тогда он увидел, что это громоздкое и есть Коля, только он был там, внутри, как в раковине, и видна была только маленькая и сухонькая его голова с паутинкой серых волос на лбу. Это был Коля и не Коля.

Он сел на табуретку.

Вот..." сказал Кирилл Он не знал, что делать дальше, что говорить, и деревенел.

Расскажи, - сказал Коля.

Вот тут апельсины... А тут ремешок...

А, ремешок. ." сказал Коля." Часы-то мои стали.

А что с ними" нз успев подумать, уже спрашивал Кирилл и сразу же злился на себя за глупость и никчемность вопроса.

Не знаю, - сказал Коля." Стукнулись, наверно. Помолчали. Кирилл разглаживал колени.

И я вот стал..." сказал Коля." Как часы .. Кирилл че знал, как вести разговор об

этом. И сразу вставала его не совсем ему понятная вина перед Колей. И ему хотелось отвлечь Колю от этого разговора.

Ребята, - сказал он, - все о тебе вспоминают. Шлют тебе привет. Скоро зайдут.

Да? Спасибо. Расскажи, расскажи..,

Это "расскажи" прозвучало спокойно и равнодушно. Казалось, Коле это не было интересно. Но Кирилл был рад как-то начать разговор.

Он рассказывал про то, что Вася женился и какая была свадьба, а Сеня-старый снова разругался с женой, что им на участок дали новый электровоз, и это очень хороший электровоз, что Кнюпфер ушел в отпуск...

Да..." сказал Коля вне всякой связи." У меня вот тоже... Мне доктор обещал, что еще месяц - и все будет в порядке. Они ждут новое средство...

И Коля говорил с оживлением, даже с горячностью об этом средстве, которое мы ждем со дня на день, и какое это замечательное средство, какие оно дало уже замечательные результаты, но только его еще очень мало и достать его трудно, но к нам оно придет уже точно, и мы ждем его со дня на день, и как оно быстро поможет ему, потому что пока он чувствует себя еще неважно, что вот болит... Он с легкостью оперировал медицинскими терминами, и это звучало странно в его устах. И он снова говорил о средстве, которого все мы ждем со Дня на день. И говорил "мы", "нас" - о больничных, и "они", "их" - о ребятах, и это было тоже странно.

Кирилл томился и ждал, чтобы как-то вклиниться и попытаться переменить тему.

Да, это здорово, если средство..." сказал он." А я вот послезавтра ухожу.

Куда" безразлично спросил Коля.

В армию..." Кирилл удивился, что Коля забыл об этом.

А!.." оживился Коля." Ты говорил, помню. Я ей восемь лет отдал. Прямо из срочной, последний год уже шел, - и на фронт. До самого Берлина. А потом еще восемь... Да я тебе рассказывал... А потом уже гора. А теперь вот... Вот и жизнь.

В

Да что ты, Коля! - сказал Кирилл." Мы еще вместе поработаем, когда я вернусь.

Может быть... Может быть. Да ты и не вернешься. Ты учиться пойдешь. Ты учиться иди. Неученому теперь что... Не горбатиться же тебе, как мне...

Жизнь длинная, - сказал Кирилл неуверенно." Что загадывать!

Не говори с<длинная". Это ты не знаешь еще. Мелькнет - и нет ее. Это только каждый день длинный, а жизнь - пустяки, глазом не моргнешь.

Кирилл не нашел, что сказать.

Я вот все лежу, - сказал Коля, - не шевельнуться" все думаю. Думал, что умру, так что думал много. И подумал я, что все люди жизнью своей недовольны. Им все кажется: не такая у них сегодня жизнь, а настоящая завтра начнется. Им все кажется, что это пока, а должно быть другое. А другого не будет. Так и умереть можно - все ждут и ждут, и ни одного дня своего вроде и не жили. Всем кажется: есть какая-то "особая" жизнь, а сейчас так себе, притворство. Может, это только мне кажется".. Меня все гнуло - я все снова пережить хотел. Слишком много было лишнего. Иначе вроде все могло бы быть... Но вот я думал - и это прошло. Вдруг я понял, что не в обстоятельствах дело. Жизнь всюду одна - так мне теперь кажется. Я не знал хорошей жизни, но теперь припомнить - все у меня было. Может, чего-то побольше, а чего-то поменьше, чем надо, но все было. И вроде бы все, как и у людей, такое же. Так чем же я недоволен?

Кирилл удивлялся. Ему казалось, что это и есть то самое, о чем он думал все последнее время.

Я так тоже думал, - сказал он.

А иногда я думаю." сказал Коля, - что, может, и не так все это, что я тебе сказал... Может, и не так. Может, что у меня все было такое же, но хорошего поменьше, а плохого побольше - это и худо! Думаю, может, чтобы все это было немного получше" в этом и смысл" Может, я ничего-то на свете и не видел, раз все у меня было чуть похуже? Только похуже чего? А, Кирюша?

Теперь Кириллу казалось, что не то, а именно эта и есть то самое, о чем он думал. Но он хотел успо--коить Колю:

Да нет, Коля. Это сначала ты правильно сказал...

Нет, это ты, наверно, еще не знаешь..." говорил Коля. - Подумать только, попасть в беду человеку надо, чтобы он думать начал! Словно я и не думал ни разу до этого...

Ничего, Коля... Все еще будет хорошо..." не слишком уверенно сказал Кирилл.

Он думал, о чем бы ему рассказать, но в голову лезли какие-то и вовсе глупые мелочи, случайности. И он уже понимал, что даже главные события - это не то, что надо сказать сейчас Коле. Что Коле необходимо что-то иное, какое-то особое участие. И он, любя Колю, не мог найти этих слов. Только мелочи. И он ничего не сказал.

Да..." сказал Коля." Хорошо, что у меня теперь другой доктор. Девчонка - какой она врач! А теперь настоящий доктор...

И он говорил с раздражением про прежнего доктора, который был, когда ему было так плохо, и ничего не умел сделать, чтобы ему было хорошо. И говорил хорошо про другого доктора, который появился, и ему стало лучше, и теперь уже доктор говорит: через месяц все будет в порядке, - потому что это очень хороший доктор, и он достанет Коле средство буквально со дня на день...

Кириллу очень хотелось сказать наконец то, что надо Коле. Но он никак не мог найти слова сочувствия; то ему казалось, что они будут вялыми и равнодушными или надуманными и фальшивыми, то казалось, что они заденут Колю или испугают, и к тому же ему хотелось, чтобы Коля хоть ненадолго забыл о своей болезни, и это будет ему полезно. И он уже чувствовал, что именно эти слова ему и надо сказать, обычные, затертые, жалостливые. Что они-то, и никакие другие, нужны сейчас Коле.

А в словах Коли появилась обида. Большая обида, что ему больно. Он жаловался, где у него болит и как. И что вот все придумывают и летают, а не могут придумать, чтобы не было больно. Что все это случилось с ним, а с другими и с Кириллом не случилось, и вот он, Коля, болен, а Другие с Кириллом живы и здоровы.

И так как Кириллу все было не сказать тех хороших слов по чувству, которое нес он сюда с собой (словно он разучился говорить с Колей, такой здоровый с таким больным, словно разные они люди, на разных языках), он сказал:

Ты постарайся, Коля, меньше думать об этом... Коля, словно очнувшись, словно поняв что-то, посмотрел на Кирилла.

Очень ты молодой..." сказал он, - и здоровый. Ну, иди... Спасибо, что попрощаться зашел. Счастливо тебе служить. Иди, иди. Я устал.

И сразу как-то удалился во взгляде, закрылся, ушел в свою гипсовую раковину...

Кирилл ощутил себя только на улице. Прошло, оказывается, совсем немного времени. Еще не скрылось солнце, и снег слепил, и синее-синее небо, и воздух острый, кристальный. Кириллу стало радостно. Ему было совестно и неловко своей радости, но он ничего не мог с ней поделать.

Он думал о том, что болезнь - наибессмысленнейшая вещь для живого человека, вредная и подлая вещь. Что болеть нельзя.

Внизу, у тети Веры, лежало письмо, адресованное ему, Кириллу Капустину. Он повертел его: почерк был круглый и незнакомый. Штемпель ленинградский. Подпись неразборчива.

Вскрыл.

Это было Мишкино письмо.

Какие-то далекие вещи писались где-то далеко...

Это ужас, до чего всем им сейчас туго приходится. Сессия на носу. Чертежи, курсовые... Завал. А тут еще влюбился некстати. И он просто счастливчик, Кирюха, что ушел от всего этого... Надеюсь, ты на меня больше не сердишься и мы снова друзья, писал Мишка. Очень жаль, что они не смогут пойти вместе в турпоход на лыжах на зимние каникулы. А вообще тоска, хандра. Состояние очень тяжелое. И т. д. и т. п.

А в конце еще приписка. P. S. так сказать. Обращение к Кирюхе как специалисту и теоретику по всем вопросам:

Не думал ли ты, какую цель преследовал Роден, изобразив Гюго голым? Я довольно долго ломал голову, но безуспешно. Напиши свои соображения по этому поводу

Большой тебе привет от Боба. От него всяческие поклоны".

От какого Боба".. Боба, Боба... Какие у меня соображения По поводу того, что Гюго изображен голым? Надо же, никаких... Может, это и не Гюго вовсе".. Если бы Мишка был здесь, то пришел бы ко мне и

в

просидел бы весь день, считая, что помогает мне пережить отъезд!.. И мы бы поговорили о голом Гюго.

Голый Гюго".. Гюго. Голый. Подумать только, голый Гюго!

Рабочий день подходил к концу, и Кирилл пошел встречать Валю.

Завтра

Последний день Кириллу хотелось провести наилучшим образом. Всегда хочется уйти чистым, оставить после себя все в образцовом порядке, стать на этот день своим собственным, ни разу не достигнутым идеалом, стать голубым во всех отношениях.

Хочется заплатить всем долги, сделать всем визиты и написать всем письма.

Вымыться, выбриться, переменить белье и разобраться в хламе.

Надеть чистую рубашку. И открыть форточку.

Чтобы ветер гулял по комнате, шевелил занавески и гонял по полу последнюю ненужную бумажку.

Хочется оставить после себя все в полном порядке... и это никогда не удается.

Завтра надвигается и гипнотизирует. И сегодня становится все торопливей и бестолковей.

Кирилл делал зарядку, бегал в лесопарк, мылся, брился, переодевался, прибирался и упаковывался, такой деятельный, образцовый.

Потом вдруг взглянул на часы - обмер. Так быстро и бессмысленно, казалось ему, пролетело драгоценное время. И заспешил, заспешил... Суетился - и никак ему было не остановиться. Какие-то ненужные, посторонние, чужие дела вдруг набежали, окружили, затормошили. Выколачивать, например, комендантше ее ковры в последний день - это же пытка! Но он выколачивал их целый час - выполнял давно данное и всегда откладываемое обещание. Все дело в том, что откладывать на завтра ничего уже было нельзя. И он, такой выглаженный и чистый, весь пропылился от этих ковров.

А ведь последний день... Надо спешить к Вале, надо прожить этот день так, чтобы остался он прекрасным воспоминанием... Как это делается, прекрасное воспоминание? Он разучался нормально двигаться и говорить, общаться и слушать, когда задумывался над этим. Разучался жить, как жил, не задумываясь, день за днем.

Ведь день-то последний! А вечером еще отвальная... А ему хотелось одного: остаться наедине с Валей эти последние часы и больше уже никого не видеть. Но он не отказался от отвальной. Наоборот, бегал и суетился, организовывал. "Кому это нужно" - временами лишь думал он.

И вот наконец ковры выколочены, отвальная кое-как организована, и он больше не станет так глупо терять время. Он идет к Вале.

Город идет ему навстречу. Кирилл приехал сюда летом и запомнил летним этот полярный город. И город этот, став зимним, был ему незнаком и неузнаваем. Солнце садится, а ведь оно только взошло. Косые лучи бьют в лицо и не греют. И озеро ледяное, белое. Идут навстречу люди, меховые, толстые. Идут навстречу, и никто не подозревает, что завтра его, Кирилла, не будет здесь. А куда он уедет, он еще и сам не знает. И там, куда он едет, не знают, что он едет туда. А он будет там жить. Трудно представить даже, где только люди не живут! И всюду они приживаются. Одним человеком больше, одним меньше... И снова больше. Может, вот он, Кирилл, уедет завтра, и завтра же сюда приедет его двойник, и ничего не изменится. А если оттуда, куда он едет, тоже срочно выезжает его двойник и стремится сюда, то они просто меняются местами, поэтому никто и не замечает.

В общем-то никто никого не ждет.

И надо идти со всеми.

Это утешительно и спокойно.

Хотя это еще очень мало.

Конечно, трудно выделить себя среди всех"так неопытен человек по рождению своему: все повторяет чьи-то зады, прежде чем становится сам. И наверно, выделить себя среди всех и осознать себя и свою жизнь никак невозможно, кроме как совершенно смешавшись и растворившись с остальными... Но так становится тогда хорошо и покойно: вот я, как все, и со всеми, - что можно и остановиться на этом, успокоившись. А что ты сам среди всех, остается неизвестным. Не растворившись, не выделить себя - из чего же себя выделять если ты один? Но и раствориться - это только еще этап и никакое не достижение. И преждевременны разговоры о наконец-то окончившемся, столь затянувшемся детстве Кирилла Капустинакончилось, ну и что? Пройдут года - пройдет посеревшая взрослость, а зрелости не будет в помине. Главным по-прежнему остается твое отличие от других, чем ты нов и несовместим с другими, то есть что ты привнес в эту жизнь. Главным остается: ты сам среди других и с другими, а не такой же, как они.

Ничего еще не достигнуто. И никаких гарантий, что, растворившись, не успокоится он и выделит себя из всех, нет. Будет ли такой зрелый человек Кирилл Капустин, никому не известно. И радостный ли это момент: прощание с детством, которому пора было состояться много лет назад и которое было отодвинуто и отложено по не зависящим от Кирилла обстоятельствам, - тоже неизвестно. Остается любящим верить в него; остальным - надеяться.

Он был семенем, стал травой, а расти ему - в небо...

Они сидели у Вали. Вернее, сидела только Валя. Она поместилась в углу дивана, поджав ноги, и следила за Кириллом. Кирилл то садился с ней рядом, то садился напротив, вскакивал, бегал по комнате, переставлял собачек на комоде... Включал радиоприемник и, покрутив и не поймав ничего, выключал, ходил по комнате, целовал Валю, садился с книгой, полистав, бросал... Чинил утюг - не починил... Вдруг подошел к столу, приподнял чайник, заглянул, что под ним...

Под чайником ничего не было.

Что мы торчим тут и теряем время! - воскликнул он." Пошли хоть куда-нибудь...

Сам и теряешь, - холодно сказала Валя." Посиди хоть минуту спокойно.

Да ты понимаешь, что у меня последний день! - возмутился Кирилл.

Валя вздохнула и нехотя поднялась с дивана. Они побродили по городу, напряженно и молча, и оказались в кино.

Этого еще не хватало! - зудел Кирилл." Мне остались какие-то часы, а тут смотри всякую дрянь...

Но когда обнаружил, что до начала сеанса им ждать целый час, он ни за что бы уже не согласился

В

пропустить этот фильм, и он гогорил с досадой, что приходится ждать:

Вот всегда таи... Всегда со мной так. Автобусы только что отошли, а новые не приходят, сеансы только что начались, магазины закрыты на обеды, и вообще выходной день!..

Валя молчала с холодной покорностью.

Они отстояли этот час в фойе, не разговаривая и все больше злясь друг на друга.

Картина сразу же не понравилась Кириллу. Он ерзал в кресле.

Надо уйти, - громко шептал он Вале, - жалко времени...

Пошли, - соглашалась Валя.

И он продолжал сидеть, возмущаясь фильмом.

Надо уйти, - шептал он." Встать и уйти. И продолжал сидеть.

Ну ЕОТ, потеряли три часа, - сказал он, когда сеанс окончился." Да я, будь у меня вагон времени, не стал бы сидеть! А тут на счету каждая минута..." говорил он, имея в виду, что она, Валя, помешала ему уйти сразу, что она завела его в это кино, что из-за нее он потерял сейчас три часа, и многое другое, чего он даже сам не имел в виду.

Его носило по городу, как осенний лист. Вот он слетел?он уже не принадлежит дереву, он уже не лист. И носится по асфальту, не в силах понять, что с ним случилось, своего нового качества.

Они шли к кому-то, кого обязательно надо было повидать перед отъездом, и не заставали его, а встречались с кем-то другим, кого и видеть-то не хотели, и долго с ним разговаривали и спорили о чем-то, что никого из них не волновало.

Потом они ждали автобус. Его, конечно, долго не было.

Ты меня завтра не провожай, - говорил Кирилл." Простимся сегодня. Не все ли равно, когда? Сегодня "ли завтра... Зачем мучиться понапрасну?

Три года ждать..." говорил он." Разве можно утверждать что-нибудь на три года вперед? Ты не жди. Писать? Зачем? А потом вдруг перестать? Лучше не надо с самого начала. Уходить так уходить сразу. Надо уметь хлопнуть дверью и уйти. К чему плакать на вокзале? Ничего уже этим не продлишь...

Ну вот... и Дурак уже..." говорил он." Тем более не надо меня провожать. Ты говоришь, это - твое право? Твое право: проводить или не проводить, писать или не писать, ждать или не ждать? Ладно, твое... А вот у меня есть право уйти или не уйти".. Я ведь тебя люблю - так разве бы я От тебя ушел? А раз надо уйти, то надо уметь уйти...

Ну и не люблю, - говорил он, - ну и ладно! Подумаешь... Так даже легче... Это ты меня не любишь!..

Люблю я тебя..." как-то устало сказала Валя.

Что же ты делаешь такое лицо! Нарочно хочешь мне испортить последний день".. Ну зачем, зачем, спрашивается, скрывать? Скажи прямо: так и так и ненавижу! Ну, скажи же!.."почти упрашивал он." Жалеешь? Думаешь, последний деньможно и потерпеть".. А там уедет... Ты думаешь, я ничего не вижу"..

И так ему было плохо, так плохо... Он чувствовал отчуждение от Вали, от города, от самого себя, он не хотел этого отчуждения... Злился на себя, а выходило, на других. Хотел перестать - и все более отчуждался. Так просто казалось вдруг рассмеяться, сказать хорошие слова, но отчуждение росло и ширилось, он словно был не властен, и бессилен, и не мог сопротивляться, как во сне. Он удалялся, таял, уменьшался, и вот он уже не он - точка, крохотная, удаленная точка отчуждения, которая сейчас и совсем исчезнет.

Деньтакой день!"приходит к своему концу... Кирилл видел, как все это бессмысленно и ненужно" то, что происходит с ним. Он не мог больше мучить Валю, себя, был противен самому себе, но, где-то себя потеряв, так и не мог найти, и взять себя в руки, и прекратить, и тогда все еще умножалось от бессилия, уже назло всему и самому себе, и развивалось по странному и дикому чувству "назло", и он не мог остановиться.

Он искоса поглядывал на Валино лицо, усталое какой-то душевной скукой, и эта скука - он, Кирилл. Он видел это лицо - и восставал против себя, так было нельзя, он ненавидел себя и продолжал говорить назло. И видел, как отдаляется и отдаляется Валино лицо... Какая-то уже стена между ними, что-то непробиваемое, защитное, непроницаемое, и так хочется пробить ее, растопить этот лед собственными руками, дыханием. Ведь последний их день... Последний. Он мучился, чувствовал свое бессилие перед этой им же возведенной стеной и возводил, возводил эту стену. Это было одновременно падением: все быстрее, быстрее"и уже перехватывает дыхание..

Ты сама! Ты сама..." по странному наитию обвинял он Валю во всем, в чем чувствовал себя виноватым сам.

И, Ощущая злую несправедливость своих слов, видя, как страдает от них Валя, и, как бы не давая себе увидеть это, он говорил все резче, жестче, несправедливей. Словно торопясь поспеть куда-то, заканчивал он работу, которую обязательно надо было сделать, прежде чем уйти: клал последние кирпичи в стену, разделявшую их.

И уйду! Не нужен - и не надо! Обойдусь. И уйду!

Надо уметь хлопнуть дверью...

И вот он настоял. Хлопнул. И вздрогнул: так поспешно звякнул за ним крючок и задвижка - на все запоры... Умеешь уйти - уходи. Он понял тогда, что Г1 орил в надежде, что его будут отговаривать, упрашивать, что выбегут за ним без пальто... И вот он стоит, оторопелый, за дверью, словно пораженный неожиданностью того, чего добивался весь день, и дверь за ним заперта. Раз умеешь уйти, - уходи. Уходи! Уходи! И вот звякнул крючок - и не возвращайся...

Он стоял на площадке, и смотрел на дверь, и видел перед собой последнюю Валю, как видят какое-то время яркое пятно, хотя уже не смотрят на него. Он стоял, и смотрел на дверь, и видел бесконечную стену, ровную, высокую, непроницаемую. Он сам ее построил. И словно все силы ушли на ее возведение" сломать ее сил уже не было. Нигде не было щели... Валя таяла и удалялась. Оставалась стена. И он стоял один перед этой стеной, и она рушилась на него и раздавливала... И ее уже не было, этой стены. Ничего он не мог вспомнить из того, что произошло. Что, собственно, произошло? Почему они врозь и он не может уже вернуться? Из-за чего" Что за бред!..

День, который надо было прожить прекрасно. День последний. Их с Валей день. День сжался, и нет его. Словно лопнул воздушный шар, такой красивый и круглый. Лопнул, и нет его. Осталась маленькая, сморщенная шкурка... День, который так хотелось прожить хорошо... И прожить его хорошо оказалось всего труднее.

в

Сегодня

Проснулся чумной, непонимающий. Звенел будильник оголтело, судорожно. Кирилл шарил по тумбочке, чтобы схватить, придушить его. И рука на находила, а будильник все звенел и звенел, уже целую вечность. Требовательный звон бился о стены, заполнял уши, череп, комнату. Кирилл пытался понять, откуда звон, но тот метался, рассыпался, и было непонятно.

Кирилл нащупал рукой выключатель. Неприятный, желтоватый, как спитой чай, свет с трудом осветил комнату...

Бутылки на столе. Тарелки с окурками. На койках, разбросав руки-ноги, парни в безжизненных позах. Никто не слышал будильника, и лишь один промычал во сне.

И тогда мгновенно все вспомнилось, и стало ясно Кириллу: отвальная, которой он так не хотел и которая все-таки была... На ней не было Вали, потому что... (Кирилла передернуло) и будильник... Он сам, подвыпив, завел его вчера на все обороты и поставил в шкаф, а шкаф запер. Чтобы проснуться наверняка, а не сунуть будильник под подушку и спать дальше. Будильник был здоровенный будильник, с блестящей шляпкой; он звенел пронзительно. А тут, в шкафу, фанерном, резонирующем, трещал, как пулемет. Казалось, он прыгал там в неистовстве, на фанерной полочке рядом с чайником, и чайник кипел с ним вместе, и чокались кружки...

Кирилл прошлепал к шкафу, судорожно дернул дверцу... Метнулся назад, нашарил под подушк" ключ. Но будильник вдруг ослаб, звон его стал тише и реже, и было уже слышно, как он распадается на отдельные звоночки. Будильник робко дозвякивал: с нежеланием, словно сопротивляясь, переставал звонить.

Прощай, труба зовет..." - пропел про себя Кирилл и проснулся окончательно.

Он посмотрел на притулившийся в углу рюкзачок, собранный с вечера. Клапан, кармашки, ремешки с пряжками образовали нестрашную морду.

С добрым утром! - сказал он морде и потянул-г л за брюками.

Ребята спали в тех же позах.

Странно, - думал Кирилл, одеваясь, - странно... Вот они ведь даже че слышали... Значит, я спал не совсем. Значит, где-то я знал, что встать мне надо..."

Пока шел к военкомату. Кирилл очень замерз. "Сейчас бы под землю..." подумал Кирилл." Согреться. Если летом под землей было холодно, то зимой тепло..." Оч услышал крики, они легко неслись по неживой и свободной в это время улице. Он шел на эти крики и пришел к ним.

Несколько парней стояли у входа и горланили с растерянным ухарством:

Как родная меня мать провожала..." .

Вразнобой, перевирая. И чтобы не было стыдно, орали все громче. Старались быть гораздо пьянее себя, и поэтому были пьянее. Они казались довольными собой.

Кирилл миновал их и очутился в вестибюле. Тут уже было много народу. Но было неожиданно тихо. Стояли группками и переговаривались почему-то шепотом. Все было освещено одной слабой лампочкой и терялось в тени. Поэтому, может, и хотелось говорить шепотом. Кирилл огляделся: все лица были незнакомые. Валя, конечно же, не пришла... И это была целиком его вина. Все были с кем-то, Кирилл - один. Стоять вот так, в центре, одному, было неуютно и как-то неопределенно. Эта неопределенность толка-па куда-то идти и что-то делать, не стоять. Но идти было вроде некуда и делать нечего тоже. Он без

Из Ленинградского альбома.

Нарвские ворота.

всякой цели стал подниматься по лестнице. Он поднимался, и по стенкам лестницы, на ступеньках, тоже стояли, вытянувшись как бы в очередь. Стояли все больше парами. Голова поднималась над головой. Все с кем-то. Каждый кому-то дорог. Нужен... О, черт! Как это плохо, оказывается, одному... Неужели не придет? Уметь хлопнуть дверью... Что тут уметь?! Не придет.

Он поднялся до площадки м стал спускаться.

Что это за дьявольская суета овладела им вчера, думал он, поглядывая на пары с ревнивой завистью: им не было ни до кого дела. Да разве можно все успеть? Разве можно построить день из ума и чтобы он получился? Он мог получиться только сам собой, если бы Кирилл тому не мешал и умел радоваться... Да и кому это нужно: успевать, спешить, рвать? Успеешь ты одно или десять - все равно ты успеешь одно или ничего. Вот он не успел ничего... Разве время возможно терять или не терять" Можно жить или не жить. Если жить - разве может быть речь о потере времени" А если не жить, то его и вовсе нету. И Валя не пришла...

Друг, а друг...

Кто-то тянул его за рукав. Кирилл обернулся и увидел маленького паренька в длинном плаще и лондон-ке, натянутой на лоб и на уши. Он не знал его. Он вдруг подумал, что это Капитонов, бесконечные голые их отражения вспомнились ему... "Почему он здесь" - подумал Кирилл." Ведь он же не прошел комиссию".."

Не помнишь" - сказал паренек и улыбнулся заискивающе." Это я тебе повестку принес...

А..." сказал Кирилл." Ну и что?

Так..." неуверенно сказал паренек, уже без улыбки." Принес и все.

Молодец..." сказал Кирилл." Ты молодец." Ему не хотелось разговаривать, и он отошел От паренька.

А я смотрю: знакомое лицо, - нагнал его паренек." Дай, думаю, подойду. Все равно стоять ждать. , Меня вообще-то все Звонком зовут, а я Петр. Я вчера, знаешь, как напился! Там Мишка Брохин был с гитарой, знаешь Брохина?

Нет, - сказал Кирилл.

Люська, баба моя, знаешь, как поет!.." говорил паренек детским своим голоском.

Баба у него!.." - усмехнулся Кирилл и взглянул с любопытством.

Не веришь" - торопливо говорил паренек." Честное слово! Она меня просила, умоляла, а я ей: не провожай, говорю. Очень нужно на слезы мне смотреть...

И смех и грех..." подумал Кирилл." Неужели я такой же? Или это вчера был не я? И плел то же самое не я".."

А паренек все говорил и говорил, и слова его уже сливались для Кирилла, и он не слышал их. "Действительно, Звонок", - подумал он.

Кто-то негромко начал песню. Рядом поддержали еще двое. Но остальные не пели, слушали. Песня была самая обычная, тыщу раз слышанная. Кириллу она раньше не нравилась, казалась дешевой. Но тут он услышал ее.

Помолчи, Звонок, - сказал он пареньку, и тот покорно смолк.

"...Ты рукой мне махнула с откоса..."

Что-то защемило у Кирилла в груди, подкатило и отхлынуло. Глаза подернулись, и он плохо видел перед собой. Старался, чтобы не скатилась слеза. А песня все забирала его, забирала именно тем, что казалось ему наивным, глупым и дешевым. Именно это стало настоящим сейчас. Он этого не знал раньше и не узнавал поэтому.

Руку жала, провожала..."

О господи! - взмолился Кирилл." Хоть бы пришла... Неужели так трудно простить!" *

Дверь на площадку распахнулась, вышел капитан с красной повязкой на рукаве.

"...Провожа-ала, провожа-ала-а. ."

Последнее "а-а-а" повисло в воздухе, повисело, и песня вдруг оборвалась.

Капитан сказал:

Призывникам собраться и пройти в дежурную комнату.

Не хотелось. Хотелось стоять вот так на лестнице и молчать.

Но вот, помедлив, оторвались от стенок парни. Кто-то бросился их целовать и плакать, кто-то замер, смотрел им вслед. Парни медленно поднялись и прошли в дежурную комнату, а капитан прошел последним, закрыв за собой дверь на защелку. У Кирилла было ощущение, что он едет куда-то, что уже отходит поезд, удаляются фигурки провожающих, и вдр> обрывается платформа...

Они сидели бок о бок, по трем стенам комнаты, и молчали. Каждый сидел как бы отдельно. Они рассматривали досаафовские плакаты, в изобилии развешанные по стенам. Теперь все были разлучены, и Кирилл испытывал даже что-то вроде облегчения: он теперь как бы сравнялся со всеми, потому что тут уже было не понять, кого ждут там, на лестнице, а кого" нет.

А Звонок все крутился сбоку, не находил себе места. Он поворачивался то налево, то направо, смот-рел по очереди на каждого из ребят, желая поймать чей-нибудь взгляд и заговорить. Но никто не хотел встречаться с ним взглядом ,и говорить, все смотрели перед собой, словно что-то там перед собой видели и боялись упустить. Кирилл думал о Вале, и Звонок раздражал его и отвлекал. Кирилл сидел с каменным лицом и не смотрел на Звонка, будто не узнавал. Звонок, не поймав ничьего взгляда, поглядывал на него, как на предателя. Он крутился и наконец, махнув рукой на то, чтобы привлечь чье-либо внимание, заговорил громко, обращаясь как бы к Кириллу.

Вот ты говоришь, бабы..." сказал он, хотя Кирилл ничего такого не говорил."Бабы, они..."Голос его, возбужденный, восторженный, покатился по комнате, и он с любопытством перебегал с одного лица на другое, стараясь увидеть, какое произвел впечатление. Но никто словно бы не заметил, и впечатления он не произвел, а Кирилл, испытывая все большую неловкость от его соседства, и вовсе на него не смотрел. И Звонок, не получая поддержки, говорил без всякой передышки и все громче про того же Брохина с гитарой, о неизмеримой водке, которую он вчера выпил, нес какую-то похабень. Резкий и звонкий его голосок носился по комнате, и Кирилл не слышал уже отдельных слов, а только шум, производимый Звонком, назойливо лез м лез в уши. Заполнял комнату. И уже непонятно, откуда шум, и кажется - со всех сторон. "Как будильник..."вспомнил Кирилл.

Слушай, Звонок, заткнись!.." сказал кто-то резко и зло.

Звонок замер с полуслова и растерянно озирался. И тогда показался таким маленьким, что все раздражение против него исчезло в Кирилле, и ему стало жаль Звонка. "Нельзя так резко осаживать .людей..." думал он."Вот ведь судьба... Звонок и Звонок. Имени, наверно, и не знает никто. В школе, в ремесленном и в армии"всюду он был и будет Звонком. Всю

в

жизнь..." Он представил себе Звонка лет через пятьдесят, маленького и седенького, такого же. И ему стало грустно. "Боже, как понятно seel.." думал он." Всем чего-то не хватает, а ему больше всех. Все мы немножко Звонки..."

А чего мы ждем" - вдруг думает Кирилл." Что сейчас последует? Ничего теперь не известно. Все будет t первый раз... Что же они тянут-то так долго".."

Ожидание стало томительным.

Стук в дверь. Сначала робкий, потом сильнее, сильнее. Все смотрят на дверь: и это - развлечение-Знакомый лейтенант выходит из-за своей конторки, направляется к двери. Отодвигает задвижку.

Запыхавшаяся, зареванная Валя. Такое незнакомое ее лицо... Кирилл никогда не видал ее без краски: рыжие брови, рыжие ресницы. Беспомощное, детское ЛИЦО...

Капустин... Капустин..." говорит она, не видя ничего: ни парней-призыаников, сидевших по стенкам, ни среди них Капустина Кирилла, парня-призывника, - а видела только расплывчатое, непомерно большое лицо лейтенанта, это лицо разрасталось и заполняло собой дверь...

Капустина мне... мне Капустина..." - слышал Кирилл и почему-то не вскакивал, а оставался сидеть и смотрел на Валино знакомое, и родное, и неузнаваемое, рыжее, беспомощное лицо, и некрикливое, грустное счастье поселилось в нем. Валя замерла на пороге, держа одной рукой распахнутую дверь, наклонившись вперед, а лицо невидящее, ждущее...

И поверх ее головы тянутся уже другие головы, заглядывают.

Лейтенант оборачивается. Лицо у него растерянное, удивленное.

Капустин, вас зачем-то спрашивают, - говорит он каким-то неуверенным, неофицерским голосом и смотрит на Кирилла чуть ли не с почтением.

И тогда Кирилл встает и видит, как его увидела Валя, идет к ней чинно, размеренно, сдержанно, а внутренне бежит, и этот почему-то подавленный бег разрывает его.

Валя стоит, все так же держась за ручку двери, чуть наклонившись вперед. Над ней тянутся чужие головы - ищут по стенкам своих, делают какие-то знаки... Кирилл подходит, и Валино лицо светлеет, светлеет...

Здравствуй, - говорит он.

Я так бежала, бежала... Думала, вы уже ушли, - скороговоркой, выдыхая, говорила Валя." Думала, не увижу..." Она всхлипнула, и слезы висели на ее рыжих ресницах." Я только под утро уснула и проспала..." сказала она виновато, и все лицо ее, обращенное к нему, только к нему, лицо, большое, как мир, глаза, зареванные, с рыжими ресницами, Кирилл запомнил на всю жизнь.

А вы что нарушаете" - сказал из-за спины Кирилла лейтенант, и чье-то длинное, глупо ухмылявшееся лицо, потряхивавшее над собой бутылкой, сжалось и удалилось, и чей-то другой голос, кричавший что-то над Валей, утих, и Кирилл сказал:

Мы еще увидимся... Подожди тут...

Да... да..." сказала Валя.

Лейтенант снова запер дверь, а Кирилл вернулся на свое место, пытаясь не видеть, как смотрят на него ребята, не покраснеть. Да он и не видел. Только поймал восторженный взгляд Звонка.

Он сел на свое место и был счастлив.

А Звонок все крутился сбоку, подталкивал Кирилла локтем и шептал ему что-то непрерывно и быстро, но Кирилл не слышал его.

Господи! Сейчас бы вчерашний день... Я все понял. Все было бы иначе..." - бессвязно думал Кирилл.

И тогда из двери, все время закрытой, вдруг появился тот же капитан с красной повязкой и сказал:

Явитесь завтра, в это же время. А пока вы свободны.

И, ничего более не объяснив, ушел.

Это было так неожиданно, то, что сказал капитан, что никто сразу не поиял. Все молчали какую-то секунду с растерянными лицами, и было физически видно, как медленно шевельнулось что-то в общем мозгу и дошло до сознания. Звонок сказал: "Мама..." Тогда все загалдели, заулюлюкали и, подхватывая рюкзачки, бросились к двери. В дверях образовалась пробка. Кирилле прижали к косяку, развернули и спиной выпихнули на площадку. Он побежал по лестнице, увидел Валю, подхватил ее, ничего не понимающую, и вытащил на улицу.

Морозный воздух обжег лицо. После электрического света глаза ничего не видели. Кирилл держал Валю за рукав и не отпускал, пока не увидел ее снова. Ему все еще казалось, что все исчезнет.

Вот..." сказал он." Мы свободны...

Как"..

Целые у нас сутки... _

И они пошли, обнявшись, по темным улицам. Какое-то не испытанное ни разу чувство овладело Кириллом, и он лепетал что-то бессвязное, словно вспоминал слова, но и молчать он не мог.

...Иногда особое состояние посещает человека. Это как итог, как высшая точка чего-то, давно и незаметно росшего и зревшего внутри. Это - состояние какой-то особой полноты, спокойной и глубокой радости, доброты к окружающему и понимания его. Это взлет, озарение. Оно освещает человека изнутри. И вы всегда, если знаете, что это такое, увидите этот свет на лице человека, особую печать.

Это - наивысшее человеческое счастье. Человек зарабатывает его. Долго и трудно. И может очень долго не знать его. И пробыть в суете, судорогах, в придуманных, не своих состояниях, и в мелких сравнениях с самим собой строить понимание мира, и иметь с ним мелкие и собственнические счеты. Можно бегать, что-то делать, чаще не то, уставать, злиться, спорить и думать, что ты еще и не живешь SOL е, да ты и не будешь жить - только будут отщелкивать годы, и вся твоя жизнь будет условна. Человек может так пробыть всю жизнь, и все будет серым для него. И земля и деревья его темны и мрачны.

И вдруг все открывается ему. Запах леса, запах земли, запах большой воды и запах снега. И их вкус. Трещит кузнечик, пятна света под деревом и лес тоавы перед глазами. И их смысл. Лицо, что наконец увидел, может быть, случайное, встречное, - и не будет его больше. И небо, небо над головой! Трава и небо. Их запах. Их вкус и их смысл. Их общность и их борьба... Упасть лицом в траву, и лес травы перед глазами, огромные в нем звери. И только это перед глазами - весь мир в этом. А потом перевернуться на спину - и небо. Все только небо. Трава и небо - мир мгновенный и мир вечный, мир ничтожный и мир бесконечный. И мир первый равен миру второму.

Мир огромный. И что в нем один человек?

И вдруг кажется, что жизнь одного человека в этом мире может быть измерена одним таким взлетом. Это - начало всего творческого s мире. Это - такое индивидуальное и одинокое чувство, но именно оно роднит нас с миром. И оно же делает одного человека отличным от другого.

В

Они сидели тихо, недвижно, почти не разговаривая, словно прислушивались к чему-то новому, неизвестному и самому важному в себе, прислушивались и боялись потревожить. Они не зажигали света. К полудню окно начало светлеть, с трудом светлело, потом сразу начало темнеть, и к двум часам стемнело.

Пришла Клава, зажгла свет, смешалась, увидев их, и поспешно погасила. В сумерках она прошла через всю комнату, непонятно зачем взяла с комода спички и ушла, так ничего и не сказав.

И больше не возвращалась. Это было впервые, что она не пришла ночевать.

День был большой. Его было не забыть, но его было и не вспомнить. Ничего вроде бы не произошло. Не было событий, не было суеты, не было судорог, спешки и жадности.

Этот день начинался где-то бесконечно далеко в памяти и все не кончался.

По дороге

ыло раннее утро. Снег, темень. Скорее ночь, чем D утро.

Колонна призывников шла по дороге. И если смотреть на них немного сверху и сбоку, то было видно, как покачивалась с каждым шагом колонна, как подпрыгивала при каждом шаге то одна голова, то другая и как подпрыгивали они все вместе, потому что люди в колонне шли не в ногу и построились произвольно, не по росту. Все были в выцветших, поношенных одеждах, с нетяжелыми мешками за плечами, потому что все равно им выдадут форму, а если взять с собой хорошие вещи, они испортятся за три года, а так они долежат дома до "гражданки". И из-за того, что они были так одеты, все они были гораздо более одинаковые, чем на самом деле. Да так и должно быть: идет колонна... Шла колонна, и все были одинаковые в бесцветных, поношенных одеждах, с нетяжелыми мешками за плечами. Только двое шли отдельно: один впереди, другой сзади, - несли красные сигнальные флажки. И еще только одно пятнышко было во всей колонне: кто-то нес большой желтый чемодан. Они шли, и если смотреть немного сверху и сбоку, то каждая голова подпрыгивала при каждом шаге и все они подпрыгивали вместе, потому что шли они не в ногу и построились не по росту.

Марш был восемнадцать километров. Дорога шла лесом, но он только угадывался двумя темными массами по сторонам. Дорога была плотная, укатанная и попискивала под ногами, потому что был сильный мороз. Сначала холодно, колюче горели звезды. Потом они потускнели, ушли, и зажглись сполохи. Три аккуратных белых занавеса спустились с неба и так висели, изогнувшись красивыми складками. Эти зачр-весы, их складки, казалось, шевелились, по ним пробегали волны, словно там, высоко, их теребил ветер. Он теребил их все сильней, и они разгорались все ярче странным, неверным светом.

А внизу, где шла колонна, было тихо. Лег стоял тихий, двумя темными массами слева и справа, и только попискивал под ногами укатанный наст дороги.

Колонна шла быстро, все разогрелись, и мороза словно не было. Но шли они молча и потому, что быстро, и потому, что мороз прихватывал дыхание. Дорога то полого спускалась, то некруто поднималась, но понять это можно было разве по ощущению в ногах, потому что в колонне, да еще ночью, дороги не видишь. Когда дорога поворачивала занавесы сполохов разворачивались тоже, и тем более переменчивой казалась их игра.

Шли долго, и уже не ощущалось время: минута ли, час ли...

Справа стало светлеть, и тогда оказалось, что лес был слева от дороги, и то чахлый, кривой, а за ним поднимались холмы, а справа была ровная снежная гладь до самого горизонта. Горизонт был прочерчен ровной красной линией. В одном месте эта линия утолщалась и раскалялась - там обозначился краешек солнечного диска. Он был очень красный, и смотреть на него было не больно.

Совсем просветлело, и тогда стал виден мороз. Он носился в воздухе искристыми иголками. Воздух был сухой, крепкий, видимый, про него уже нельзя было бы сказать, что это пустота.

И оттого, что мороз стал виден, он стал будто сильнее, защипал нос, щеки >и лоб. На самом деле это поднялся с рассветом ветерок, слабый, никому не заметный. И колонна прибавила шагу.

Солнце медленно, с трудом выползало над горизонтом и наконец словно вывалилось над горизонтом и повисло, отделенное от земли тоненькой полоской неба. Повисло, непомерно большое и красное.

Дорога попискивает под ногами. Идет колонна, и все в колонне, если смотреть немного сверху и сбоку, совсем-совсем одинаковые. Тем более если стоять, а они идут, удаляются. Да еще впереди повисло непомерно большое и красное солнце. А оно хоть и совсем неяркое, но на фоне его фигурки в колонне становятся совсем черными, да еще колонна идет, удаляется, и шеренги сливаются. Если стоять и смотреть немного сверху и сбоку...

Но нет, еще можно разглядеть... Вон там, в колонне со всеми, в третьей шеренге с конца, второй справа... Уже совсем маленькая фигурка... Уходит со всеми Кирилл Капустин, неплохой вроде бы человек. Не низкий и не высокий. Не толстый и не худой. Не красавец и не урод. Не сильный и не слабый. Не умный и не глупый. Не зрелый и не ребенок. С достоинствами и недостатками. Большой и маленький. Единственный и многий.

Уходит человек по дороге в колонне со всеми...

Со страниц "Юности" я говорю с вами впервые. Вы прочтете стихи из моей новой книги. Я подчеркиваю, новой книги, хотя большинство этих стихотворений написано давно, некоторые - больше двадцати лет назад. Я решаюсь "публиковать их теперь не потому, что считаю их такими уж совершенными. Нет, я вижу их несовершенства и, однако, не исправляю их: пусть они предстанут перед вами такими, какими были написаны тогда. Они расскажут о том, что чувствовалось советскими людьми, и мною в том числе, тогда. Надо, чтобы молодежь наша знала те годы не только "извне" - по событиям и фактам, но и "изнутри", то есть знала мысли и чувства людей тех лет. Те годы были не только трудными, но и высокогероическими - жизни нашего народа: несмотря ни на какие трудности, народ наш никогда не терял веры ни в справедливость, ни в Советскую власть, ни в Ленинскую партию, ни в самого себя. Это и стремилась я выразить в своих стихах.

Ольга БЕРГГОЛЬЦ

Михаилу Светлову

Девушка, что пела за заставой...

Виссарион САЯНОВ

...Девочка за Невскою заставок, та, что пела, счастия ждала, знаешь, ты судить меня ие вправе за мои нескладные дела. Потому что я не разлюбила чистого горенья твоего, - в бедствии ему не изменила и не отрекалась от него.

Юности великая гордыня!

Все - во имя дерзостной Мечты,

это ты вела меня в пустыне,

в бессердечных зонах мерзлоты...

...И твердили снова мы и снова:

Сердце, сердце, не робей, стерпи!

И военная свирель Светлова

пела нам из голубой степи...

1010.

P. S. ...Потом была война...

И мы, как надо, как Родина велела, шли в бои. И с нами шла "Каховка?

и "Гренада", прекрасные ровесники твои.

О, как вело,

как чисто пело Слово! Твердили мы:

Не сдай! Не уступи! ...Звени, поенная свирель Светлова, из голубой, из отческой степи... 1964.

Дальним друзьям

С этой, мной развернутой, страницы я хочу сегодня обратиться к вам, живущим в дальней стороне. Я хочу сказать, что не забыла, никого из вас не разлюбила, может быть, забывших обо мне.

Верю, милые, что все пы живы, что горды, упрямы и красивы. Если ж кто угрюм и одинок, вот мой адрес - может,

пригодится" - "Троицкая, семь, квартира тридцать.

Постучать. Не действует звонок". Вы не смейтесь, я беру немного на себя: я встречу у порога, в красный угол сразу посажу. Расспрошу о наших неудачах, нету слез у пас - за вас поплачу,* нет улыбки - сердцем разбужу.

Может быть, на все ватает силы, что, запеты юности храня, никого из пас не разлюбила, никого из вас не позабыла, пас, не позабынших про меня. 1910. Осень.

<]. "Юность? "11.

101010020210051011100910535348485353234853538900480005070509101009040503090402235353

Какая темная зима. Какие долгие метели! Проглянет солнце еле-еле - И снова иочь, и снова тьма...

Какая в сердце немота, Ни звука в нем, ни стона даже... Услышит смерть - и то не скажет. И кто б ответил? Пустота...

И даже нежности твоей Возврат нежданный и летучий, Зачем он мне? Как эти тучи: Под ними жизнь еще темней, А мне уже не стать певучей.

Но разве же не я сама

Себе предсказывала это,

Что вот придет совсем без света,

Совсем без радости зима"..

1949.

Обещание

...Я недругов смертью своей не утешу, чтоб в лживых слезах захлебнуться

могли.

Не вбит еще крюк, на котором

повешусь.

Не скован. Не вырыт рудой из земли.

Я встану над жизнью бездонной

своею,

над страхом ее, над железной

тоскою...

Я знаю о многом. Я помню. Я с м е ю. Я тоже чего-нибудь страшного стою... 1952.

О твоей

Отчаяния мало. Скорби мало. О, поскорей отбыть проклятый срок! А ты своей любовью небывалой меня на жизнь и мужество обрек.

Зачем, зачем?

Мне даже ие баюкать,

не пеленать ребенка твоего.

Мне на земле всего желанней мука

и немота понятнее всего.

Ничьих забот, ничьей любви не надо, Теперь одно всего нужнее мне: над братскою могилой Ленинграда в молчании стоять, оцепенев.

И разве для меня победы будут? В чем утешение себе найду?!

смерти

Пускай меня оставят и забудут.

Я буду жить одна - везде и всюду

в твоем последнем пасмурном бреду...

...Но ты хотел, чтоб я живых любила. Но ты хотел, чтоб я жила.

Жила

всей человеческой и женской силой. Чтоб всю ее истратила дотла. На песни. На пустячные желанья. На страсть и ревность - пусть

придет другой. На радость. На тягчайшие страданья с единственною русскою землей.

Ну что ж, пусть будет так...

1940.

И зме н а

Не наяву, но во сне, во сне я увидела тебя: ты жив. Ты вынес все и пришел ко мне, пересек последние рубежи.

Ты был землею уже, золой, славой и казнью моею был. Но смерти назло

и жизни назло ты встал из тысяч

своих могил.

Ты шел сквозь битвы, Майданек, ад, сквозь печи, пьяные от огня, сквозь смерть свою ты шел

в Ленинград, дошел, потому что любил меня.

Ты дом нашел мой, а я живу не в нашем доме теперь, в другом, и новый муж у меня - наяву... О, как ты не догадался о нем!

Хозяином переступил порог, гордым и радостным встал, любя. А я бормочу: "Да воскреснет 6oi", - а я закрещиваю тебя крестом неверующих, крестом отчаянья, где ие видать ни зги, которым закрещен был каждый дом в ту зиму, в ту зиму, как ты погнб...

О... друг, прости мне невольный стон: давно не знаю, где явь, где сон... 1946.

-й-

О, не оглядывайтесь назад, на этот лед,

на эту тьму; там жадно ждет вас

чей-то взгляд, не сможете вы не ответить ему.

Вот я оглянулась сегодня... Вдруг ви> - -. глядит на меня изо льда жиЧ^ми глазами живой мой друг,

В о з в р

Я иду по местам боев. Я по улице нашей иду. Здесь оставлено сердце мое в том свирепо-великом году.

Здесь мы жили тогда с тобой. Был наш дом не домом, а дотом, окна комнаты угловой - амбразурами пулеметам. И все то, что было вокруг - огнь, и лед,

и шаткая кровля, - было нашей любовью, друг, нашей гибелью, жизнью, кровью. В том году,

в том бреду,

в том чаду, в том, уже первобытном, льду я тебя, мое сердце, найду, может быть, себе на беду. Но такое

в том льду^

в том огне

Обращение 1

От сердца к сердцу.

Только этот путь я выбрала тебе. Он прям и страшен. Стремителен. С него ие повернуть. Он виден всем и славой не украшен.

Я говорю за всех, кто здесь погиб. В моих строках глухие их шаги, их вечное и жаркое дыханье. Я говорю за всех, кто здесь живет, кто проходил огонь, и смерть, и лед, я говорю, как плоть твоя, народ, по праву разделенного страданья... ...И вот я становлюся многоликой, и многодушной, и многоязыкой. Но мне же суждено самой собой

единственный мой, - навсегда,

навсегда.

А я и не знала, что это так.

Я думала, что дышу иным.

Но, казнь моя, радость моя, мечта,

жива я только под взглядом твоим!

Я только ему еще верна,

я только этим еще права, "

для всех живущих - его жена,

для иас с тобою - твоя вдова.

щ е н и е

Памяти Николая.

ты всего мне сейчас нужней. Чтоб сгорала мгновенно ложь, - вдруг осмелится подойти, - чтобы трусость бросало в дрожь, в леденящую - не пройдешь! - если встанет вдруг на пути. Чтобы лести сказать: не лги! Чтоб хуле сказать: ие твое! Друг, я слышу твои шаги рядом, здесь, на местах боев.

Друг мой,

сердце мое, оглянись: мы с тобой идем не одни. Да, идет по местам боев поколенье твое и мое, и еще неизвестные нам - все пройдут по тем же местам, так же помня, что было тут, с той железной молитвой пройдут...

1964.

Ленинград. Ул. Рубинштейна.

к трагедии*

остаться в разных обликах и душах, и в чьем-то горе, в радости чужой свой тайный стон и тайный шепот

слушать

и знать, что ничего не утаишь... Все слышат всё, до скрытого

рыданья... И друг придет с ненужным

состраданьем, и посмеются недруги мои.

Пусть будет так. Я не могу иначе. Не ты ли учишь, Родина, опять: не брать, ие ждать и не просить

подачек

за счастие творить и отдавать. ...И вновь я вижу все твои приметы, бессмертный твой, кровавый, горький

зной,

сорок второй, неистовое лето и все живое, вставшее стеной на бой со смертью...

1946.

2

Прошло полгода молчанья

с тех пор, как стали клубиться в жажде преображенья,

в горячей творящей мгле твоих развалин оскалы,

твоих защитников лица, легенды твои, которым

подобных нет на земле.

Прошло полгода молчанья

с тех пор, как мне стала сниться твоя свирепая круча - не отвести

лица!

Как трудно к тебе прорваться, как трудно к тебе пробиться,

к тебе, которой вручила

всю жизиь свою - до конца.

Но как сквозь терний колючий, сквозь ложь, клевету, обиды, к тебе - по любой дороге,

везде - у чужих и в дому, в вагоне, где о тебе же

навзрыд поют инвалиды, в труде, в обычной заботе

к сиянью твоему. И только с чистейшим сердцем,

и только склонив колени, тебе присягаю, как знамени,

целуя его края, - трагедия всех трагедий"душа моего

поколенья,

единственная,

прекрасная,

большая душа моя.

1947. Весна.

3

Друзья твердят: "Все средства

хороши,

чтобы спасти от злобы и напасти хоть часть Трагедии,

хоть часть души"... А кто сказал, что я делюсь на части" И как мне скрыть - наполовину "

страсть,

чтоб страстью быть она не перестала? Как мне отдать на зов народа часть, когда и жизни слишком мало? Нет, если боль, то вся душа болит, а радость - вся пред всеми

пламенеет.

И ей не страх открыто:! быть велит - ее свобода,

та, что всех сильнее.

Я так хочу, так верю, так люблю. Не смейте проявлять ко мне участья. Я даже гибели своей не уступлю за ваше принудительное счастье...

1949.

1951.

5

О, где ты запела,

откуда взманила, откуда к жизни зовешь меня... Склоняюсь перед твоею силой, Трагедия, матерь живого огня.

Огонь, и воду, и медные трубы (О, медные трубы - прежде всего!) я прохожу,

не сжимая губы, страшное славя твое торжество.

Не ты ли сама

последние годы по новым кругам вела и вела, горчайшие в мире

Волгодонские воды из пригоршни полной испить дала... О, не твои ли трубы рыдали четыре ночи, четыре дня с пятого марта в Колонном зале над прахом, при жизни

терзавшим меня...

Не ты ль

чтоб твоим защитникам в лица

я вновь заглянула "

меня загнала в психиатрическую больницу, и здесь, где горючему горю и то

не спится,

встала в рост

н вновь позвала на новый круг,

и опять за собой,

за нашей,

совместной,

народной судьбой. Веди ж, я знаю - тебе подвластно все существующее во мне. Я знаю паденья, позор напрасный, я слабой бывала, постыдной,

ужасной "

я никогда не бывала несчастной в твоем, сокрушающем ложь огне. Веди ж, открывай, и рубцуй, и радуй! Прямо в глаза взгляни

и скажи: - Ты погибала взаправду - как

надо.

Так подобало. Да будет жизнь!

1954.

Когда ж ты запоешь, когда откроешь крылья перед всеми" О, возмести хоть миг труда в глухонемое наше время! Я так молю - спеша, скорбя, молю невнятно, немо, глухо... Я так боюсь забыть тебя под непрерывной пыткой духа. Чем хочешь отомсти: тюрьмой, безмолвием, подобным казни, но дай хоть раз тебя - самой, одной "

прослушать без боязни

Ирини Р УЖ И Н. ЛЛЛ

НЕФЕРТИТИ

Рисунки Б. Стародубцева.

DLecb научно-исследовательский институт нашу ЩМ группу считает самой дружной и, конечно, са-^w мой талантливой.

Это потому, что у вас один молодняк, -говорят некоторые и разводят руками.

Это потому, что у вас колоссальный шеф, - заявляют другие и пожимают плечами.

Это потому, что у вас "прекрасный стимул", - говорят всякие прочие и многозначительно усмехаются.

Мы не спорим, мы соглашаемся, потому что все это верно, верно, что все мы молодняк, верно, что у нас замечательный "старик", верно, что у нас "прекрасный стимул".

Прекрасный стимул" - это Лида.

Лида - наша гордость.

Во-первых, она, бесспорно, самая красивая в институте, и потом она же талантище!

Лидин фотометр для измерения "чудесной кислоты" в хромосомах получил высокую оценку. Лида помогла Женьке Жарову в создании уникального прибора. А ее последние статьи о микроуколах" Это же здорово!

Лида пришла к нам, когда с Женькой уже случилось это несчастье на мотогонках. Наш Женька - и вдруг слепой, наш Женька - и вдруг не будет работать с нами! Этому просто не верилось. Мы по-

сле этой беды ходили все молчаливые, ошарашенные.

И вот однажды распахивается дверь и входит наш всегда элегантный, всегда загорелый шеф, а впереди него - золотистое, улыбающееся создание.

Привет, ученые мальчики! - говорит "создание"." Меня зовут Лида Басова.

Мы от такой фамильярности растерянно мнемся, и даже наш многоопытный шеф смущенно бормочет что-то невразумительное. Наконец мы берем себя в руки, принимаем независимый вид, и парад начинается.

Первым вырывается Юрка. В рукопожатие он вкладывает всю свою наличную силу. Мы молчим и наблюдаем. Мы видим, как "создание" прикусывает нижнюю губу, слабо улыбается, но довольно бодро говорит: "Можете сильнее?!

Следующим выступает Артур. Он вежливо скло-

в

о

няет голову м тихо говорит: "Очень рад", - словно хочет сказать: "Я вас люблю".

Лаборантка Вера быстро сует сжатую ладошку и хмуро отходит к столу. Мы ее понимаем.

Сергей не обращает внимания на посторонние помехи. На грозное шипение Юрки он слегка поворачивает плечо, чуть кивает всклоченной головой и продолжает нетерпеливо что-то ковырять на своем столе.

Последним знакомлюсь я. Мне совсем не хочется знакомиться: я не знаю, как вести себя с такими девушками. И, чтобы все это поскорее кончилось, я залпом пробегаю путь от своего стола до "создания", сую вспотевшие неподвижные пальцы в мягкую ладонь и в том же темпе бросаюсь обратно, со страхом думая: "Господи, хоть бы не налететь на что-нибудь. Разобью микроскоп, вот будет дело!"

В этот день мы мало работаем, много говорим и много курим.

Недурственна, - тянет Артур, рассеянно провожая глазами голубоватые колечки сигаретного дыма.

Баба что надо, - говорит Юрка тоном молокососа, который не хочет признаваться, что он молокосос.

В ней что-то есть, - изрекаю я свою коронную фразу. Я всегда говорю эту фразу, когда не знаю, что сказать.

А шеф-то тоже размяк, - посмеиваясь, кидает кто-то из нас.

Вера уходит сообщить новость девчонкам из соседней комнаты. Работает только Сергей. Медлительный, громоздкий Сергей говорит мало, не любит решений с ходу и питает презрение к ненужным эмоциям. Наши эмоции он относит к ненужным.

Ничего, доживешь и до наших эмоций, - говорю я и неожиданно оказываюсь пророком.

Как-то, когда мы усердно работали, Лида вдруг подняла разгоряченное лицо от микроскопа и закричала:

А все-таки, мальчики, корень наследственных болезней и с ,>ости в хромосоме!.. Улавливаете" - Для убедительности она постучала кулаком по столу.

А управлять хромосомой можно" - вдруг выкрикнул Сергей.

Мы удивленно посмотрели на него.

Понимаешь, Сережа, - быстро ответила Лида и встряхнула рыжей челкой." У каждой дольки хромосомы своя, веками заучен: t роль, понимаешь, Сергей... Надо учиться вывоАча- дольку из строя и таким образом узнавать ее функции, ну, ты понимаешь меня, Сережа... Я уже давно дума;© о приборе Жарова.

Сергей стоял с немигающими глазами. А Лида увлеклась, лицо ее побледнело, а глазе... Вообще всем нам стало совершенно очевидно, что она прекрасна...

Даже сам шеф как-то на лыжной вылазке размагнитился и, мечтательно стряхивая снег с растопыренных еловых лап, сказал: "Теперь, пожалуй, я начинаю верить, что общество развивалось с матриархата..." - и посмотрел на Лиду.

Правда, когда Юрка пытался дома рассказать о Лиде, его обхохотали.

Я им сказал, что она как... как Нефертити, а они просят: опиши. Ну, я и говорю: рыжая, нос вздернутый, в веснушках, а глаза... Они так ржали, что я пальто в руки - и в дверь. Психи.

Юрка в группе самый молодой и самый влюбчивый. Он обожает литературу, обожает крас дых девушек и без конца читает стихи. В Лиду Юрка влюбился мгновенно. Он говорит, что теперь-го к нему пришло настоящее чувство. Он размахивает руками, сверкает глазами и орет стихи - свои и чужие вперемешку.

Мы с Артуром крепимся дольше всех, но все-таки и нас захватывает эпидемия. Вечно небритый Артур поражает теперь всех блеском щек и белизной рубашек. Правда, брюки у него пока по-прежнему мятые.

Я же внезапно начинаю испытывать привязанность к тетке - она живет на одной улице с Лидой. Когда я прихожу, тетка радостно ставит на стол чай, еа-ренье, пироги и умильно смотрит на внимательного племянника. Я молча пью чай, ем пироги, а на следующий день появляюсь снова. Тетка рада.

А эпидемия разрастается. К нам в комнату все чаще забегают всякие типы из других комнат. Мы мрачно смотрим на них, и они так же мрачно исчезают. В конце концов мы не выдерживаем напряжения

Она такая... такая необыкновенная, - отчаянно говорит Сергей." Исключено, что я могу ей понравиться. Надо взять себя в руки, - твердо кончает он.

Мы верим, что он возьмет себя в руки - это он умеет.

Юрка не старается взять себя в руки. Он продолжает писать стихи, но в кино его часто видят с Верой.

Это так..." отмахивается он.

Артур ходит злой и нервный, но по-прежнему часто бреется и носит чистые рубашки.

В общем, все мы отлично понимаем, что мы для Лиды не то, что надо. Она красивая, а все красивые хотят не таких, как мы.

Может, ей необыкновенный загар подавай или необыкновенные способности, как, например, у шефа..." рассуждаем мы. Нас тяготит неизвестность: если не мы, то кто?

Но в больнице у Женьки, куда мы наконец берем и Лиду, происходит что-то необыкновенное. Такая безудержно веселая, Лида начинает вдруг беззвучно рыдать. Не отрывая сверкающих слезами глаз от забинтованных глаз Женьки, она, зажимая рот руками, пятится к двери и исчезает.

А на следующий день она подбивает всех нас идти к шефу и просить, чтобы Жаров снова работал с нами, обязательно работал с нами.

Поймите, ему это надо, поймите, ему это необходимо, - твердит нам Лида.

Мы соглашаемся , ней. И мы идем, мы просим, мы доказываем, что Жаров может и должен работать с нами... Шеф Долго молчит. Затихаем и мы,

Ну ч,с ж, - наконец говорит он." Я согласен.

Молэдец, Лида! - возбужденно говорим мы ей." Если бы не ты, шеф бы не поддался.

Она только морщится и машет на нас рукой.

Мы радь за Женьку, ведь Женька"это голова, неистощимый выдумщик. Кстати, это он придумал повесить у нас плакат "Чтобы работать хорошо, надо работать много". Он же придумал кофейные мальчишники. Мы не протестовали - пусть без девчонок. Мы знали, что его античный профиль и олимпийская фигура покоряют девчонок сразу. И мы никогда не знакомили с ним своих девушек. Женька не обижался: девчонки без конца знакомились с ним сами.

Женька, что же ты никак не можешь найти самую единственную" - подшучивали мы.

Я мщу самую красивую, - смеялся он в ответ. Мы с завистью разводили руками: вокруг Женьки

всегда вертелись самые красивые.

Перед приходом Женьки на работу после больницы мы со страхом думали, как теперь вести себя с ним.

Никаких сантиментов, - сказал Сергей." Надо взять себя в руки.

Пожалуй, в этом что-то есть, - согласился я.

А может, ему нужна чуткость и особый подход" - спросила Вера.

Держитесь, как всегда, - бросила Лида.

Женька появился, как прежде, высокий, широкоплечий, с тем же античным профилем. Он широко улыбался, жал всем руки и спрашивал, как дела. Только розовый шрам на лбу и черные очки на глазах были непривычны.

В работу он вошел не сразу, но держался легко и просто.

Почти целые дни Женька проводил в институте. Он похудел, около губ резко обозначились складки, под глазами собрались тени. Лида помогла ему закончить работу над уникальным прибором. Он снова начал писать статьи.

Знаете, мальчики, - задумчиво сказала как-то Лида." У Женьки удивительная голова. Когда мы над прибором работали, так я только подумаю, а он раз-два и... обоснует уже все... Гениально!

Женька - голова! Женька - то, что надо! - хором закричали мы.

Да, Женька - то. что надо, - согласилась Лида. Только иногда Женька задумывался, опускал плечи

и поворачивался лицом к окну, как будто пытался что-то там разглядеть. Тогда к нему подходила Лида и задавала какой-нибудь вопрос, а мы все дружно втягивались в разговор.

Однажды Женька задел рукой прибор, и он с грохотом упал на пол.

Ах, опять я, - крикнула бодро Лида, - опять я поставила его на край стола!

Лицо Женьки было спокойно, только рука, лежавшая на столе, вздрагивала. А в общем, мы жили по-прежнему: работали, волновались, смеялись, спорили. Иногда в разгар спора появлялся шеф. Он не прерывал спора. Легкими, четкими шагами он обходил комнату между столами, подкидывая в костер спора забавные реплики.

Если же мы работали, шеф подходил к каждому из нас, наклонялся, рассматривал, советовал.

Так, так... Это ясно. А вот тут что-то не ясно... Пожалуй, это интересно. Может быть, здесь надо вот так?

Мы делали, как говорил шеф, и все шло как по маслу.

Интуиция! - восхищался Юрка.

Талант, - уверенно говорил Женька.

И опыт, - подсказывал Сергей, не поднимая головы от стола.

Талант - это и есть интуиция, - горячилась Лида, веснушки ее бледнели.

Конечно, шеф"это не мы, - внезапно закипел Сергей, расправляясь во весь рост.

А опыт - это 'питательная среда для таланта, - не слушая Сергея, продолжала горячиться Лида." Правда, Женька?

И снова разгорался спор.

Все мы восхищались шефом. Восхищались не толь-

ко его талзнтом, но и его всегда загорелым лицом" он был неутомимым спортсменом, - восхищались его легким пальто, в котором он ходил в самые жестокие морозы, и, конечно, его неистощимым интересом ко всему на свете.

Разбрасывается, - говорил Сергей.

Умеет талантливо жить, - возражал Женька.

Умеет, - бурно поддерживала Женьку Лида.

Все ясно, - многозначительно сказал Юрка и переглянулся с Артуром.

Все ясно, - поддакнули мы с Сережей и посмотрели на Лиду.

И вот наступил день, когда все стало совершенно ясно. Мы уже собирались домой.

Знаете, - вдруг сказал Женька, запихивая а портфель папку, - раньше я всегда считал, что работа и спорт - это все в жизни. А теперь..." Он откинул голову назад и замолчал.

Мы все тихо вздохнули.

Какой у Женьки профиль! Какие у Женьки плечи!" подумали мы." И как все глупо случилось..."

А теперь, - продолжал Женька, - мне кажется, что главное - это не только работа, а еще колющие лучи солнца, запах земли, шелест листьев и...

Он снова замолчал. Мы не знали, что говорить, и тоже молчали.

Недавно мы с Лидой, - сказал Женька, - слушали, как, пробиваясь из-под снега, недовольно ворчит ручей... Это же здорово! Это же... музыка. И еще мы ходили на вокзал - просто так ходили. Слушали приливы и отливы человеческих голосов, свистки электровозов, чувствовали запах гари и дыма. - Он повернулся лицом к окну.

Мы молчали. Мы видели, как подошла Лида, положила свою большую смуглую ладонь на тонкие вздрагивающие пальцы Женьки и не отнимала ее до тех пор, пока он не отвернулся от окна. Потом Лида наклонилась к нему и что-то шепнула на ухо. Женька быстро повернулся к ней, в уголках его твердого рта задрожала неуверенная улыбка, четкие скулы и подбородок потеряли резкость очертания.

Ребята, Вера! - громко крикнула Лида, дергая себя за кончик воротничка." Что-то мы завяли! Приходите сегодня к Жене - возобновим кофейную традицию.

Она слегка покраснела, а лицо Женьки залила блаженная улыбка.

Мы вам что-то скажем с Женей! - снова крикнула Лида." Идет" - Теперь сияющая улыбка появилась на ее лице...

Мы сидели и слушали, как звонко хлопает весенняя капель.

Идет! - с отчаянием проговорил наконец Сергей и, тяжело топая ногами, задевая по пути столы, вышел из комнаты.

Ясно, - пробурчал Юрка и долго смотрел на фотографии увеличенных хромосом, развешанные по стенам." А я-то думал, -дурак... Пойдем!"бросил он Вере.

Вера в упор смотрела на него.

Ясно, - повторил вслед за Юркой я и попросил у Артура сигарету.

Придем, не извольте беспокоиться, - как всегда с иронией, сказал Артур.

Из института мы вышли с Женькой: обычно кто-нибудь из нас провожал его домой.

У меня к тебе цело, - неуверенно промямлил Женька.

Выкладывай, - насторожился я. Женька взял меня крепко под руку.

Понимаешь, - комкая слова, сказал он, - мы решили с Лидой... ну, одним словом, потопать в загс..." Он помолчал." Лида - удивительный человек, понимаешь, когда она рядом, у меня такое чувство, словно мне что-то подарили или я что-то кому-то подарил и еще будто я снова все вижу, только еще ярче, отчетливее, чем раньше... Красивый она человек...

И очень умная, - зачем-то добавил я.

Да-да, - согласился он." Я ее очень люблю, - сказал он тихо.

Я тоже ее очень люблю, - неожиданно ляпнул я.

Женька, как мне показалось, насторожился.

Это, конечно, все ерунда, - сказал он, - но ты все-таки скажи... опиши в общем, какая она?

Красивая, - быстро ответил я. Женькина рука вздрогнула на моем локте.

Ну, а какая" - осторожно спросил он.

Рыжая, - ответил я и вспомнил, как обхохотали дома Юрку." Нос красивый, курносый, на носу веснушки, а глаза...

Я так и знал, - весело перебил меня Женька." Я ужасно боялся, что ребята всерьез ей комплименты сыплют... И эти всякие типы тоже, думал, всерьез из-за нее заходят...

Женька говорил быстро, оживленно. Он улыбался. Ветер рвал его волосы, солнце билось в темных очках. Девушки оглядывались на него.

Она красивая, - твердо повторил я.

Она самая единственная, - легко и радостно сказал Женька и запрокинул голову в небо, словно видел его чистую, далекую голубизну и редкие, легкие перышки облаков.

Она очень красивая, - чуть не плача крикнул я, но Женька меня не слушал.

Одыия Л/ИИТРИЕВЛ

Шк егодня суббота, 17 октября. Перед моими гла- зами две жирные черные цифры на листке ка-f лендаря.

В квартире пусто и тихо, все разошлись на работу. Я один сегодня дома, лежу в постели, как будто я болен и не могу встать.

Я не хочу, чтобы сегодняшний день - суббота, семнадцатое октября - был, как все дни. А все это значит: противный звонок будильника, гимнастика, холодный душ, завод, снова душ, вечером институт, а ночью книги.

Мать, конечно, закрыла форточку. Воздух душный и пахнет пирогом. Санькина фотография на стене сбилась набок, и от этого кажется, что он смотрит на меня искоса и с насмешкой.

Доброе утро, Санька! Ну, что ты молчишь? Почему не отвечаешь? Да, ты слишком далеко теперь, чтобы услышать мой голос. Так далеко, что мы никогда не увидимся. Хоть бы раз в год ты говорил со мной... Мне уже целый год не хватает тебя. Каждый день. Каждый вечер. И каждую минуту этого года я чувствовал себя виноватым перед тобой.

А в чем виноватым?

Наверное, в том, что я живой.

Я согласился бы даже на то, что никогда не увижу тебя, только бы знать, что ты есть, что ты где-то ходишь по земле, размахивая руками. Да нет, я лгу. Это еще хуже. Как же мне быть, Санька?

Я ждал сегодняшний день, как обвиняемые ждут суда. Как будто что-то во мне должно прорваться и проясниться.

Ну, закричи на меня, Санька! Закричи, как тогда, в то 17 октября.

Пижон чы, Владимир Петрович, - сказал он." Равнодушный пижон. Задрал нос и дальше этого носа ничего не видишь.^'

Милиционер из меня явно не получится, - съязвил я." Это уж вы подвижники общественного порядка. Валяйте, собирайте пьяных!

Ты не просто пижон! - заорал Санька." Ты еще иногда скотиной бываешь!

Ну, что ты психуешь, как девица, Саня? Выпей воды, - смеялся я.

А вечером все-таки пошел с ним патрулировать на Шутиловку

Я ведь действительно не понимал тогда тебя. И весь тот вечер показался мне сначала куском дешевого детективного фильма. Когда я увидел кровь на своих ладонях, мне захотелось пойти и вымыть руки. А это была твоя кровь, Санька. И ты еще дышал.

Только через три дня, на кладбище, я понял по-настоящему, что произошло на Шутиловском пустыре. Об этом говорили тогда много и долго - на заводе, в райкоме, женщины в булочной. Но я понял на кладбище, когда шел дождь и у всех мужчин были подняты воротники плащей, а тетю Веру, твою мать, держали лод руки и она смотрела черными ямами глаз куда-то в ноги Петровскому, секретарю райкома.

Александр Латышев был... Был?

Лучше меня никто не знал тебя, Санька. Был. Это первое страшное, с чем я столкнулся в жизни. Страшное слово. И оно звучит так же, как то, которое произносит моя мать, расставляя перед гостями большие красивые чашки с необычным узором:

У нас был такой же чайник. Я его разбила нечаянно.

Был такой же чайник. Разбился - купили другой.

Был Санька. Саньки нет. Другого не купишь, И мне без тебя трудно. Иногда кажется, что с того вечера я и не жил вовсе, ничего не видел, не слы-

В

шал, не двигался. Смотрел на твое лицо и ждал, когда ты заговоришь. Молчишь, Санька?

Скоро придут с работы наши. Я никого не хочу видеть. Сейчас встану и пойду .на улицу. Поеду на пустырь. Говорят, туда теперь ходит автобус.

Выхожу из подъезда, и холодный ветер отгоняет от глаз Санькино лицо. Я вижу мокрый асфальт. Тополя, как большие взъерошенные птицы, роняют перья. В сквере напротив уже сложили в одну кучу скамейки, и перепутанные чугунные ножки похожи на оленьи рога. В сером доме на углу огромные цельные стекла четко отражают машины и прохожих, а в центральной витрине хорошенькая девушка, нарисованная на ткани, поднимает руки к буквам рекламы "Молодежное кафе "Мечта? Кафе открыли два месяца назад, а раньше тут была "Сосисочная", грязноватое, дымное заведение, где в углах посетители распивали водку, воровато вытаскивая из карманов бутылки, а официантки ходили в фартуках с жирными пятнами.

Санька ненавидел эту "Сосисочную" и всегда ругался, проходя мимо:

Тоже мне, "торговая точка?! Ух, будь у меня право!..

Да что б ты сделал" - скептически заметил я как-то.

Колоссальную штуку! - отозвался Санька - Выбросил бы к черту все, что там есть, потом - полный ремонт, современную обстановку, сцену для оркестра, и будь здоров - молодежное кафе. Разве плохо?

Неплохо, - согласился я." Ты, Санька, великий утопист. Есть вещи более важные, чем твое кафе.

Ну, ты меня извини! - вопил Санька." Все важные вещи делают люди, а они, как известно, не только работают, но и отдыхают. Культурно работать - культурно и отдыхать.

Заговорил, как газетная передовица!"отмахивался я." Иди ты к черту!

Я-то к нему пойду. Я и с ним договорюсь. Санька смеялся во весь рот. Он и правда умел

договориться с кем угодно.

...Я задумался и натолкнулся на старушку, извинился и пошел через улицу

Стиляга безглазый..." бормочет она мне в спину.

Я все еще думаю об этом кафе. Вдруг у меня возникает странная мысль: "А Санька-то и не знает о нем..."

Но я ведь не могу зайти в телефон-автомат, не глядя на буквы, набрать номер и сообщить:

Салют, Саня! Есть новость. У нас на углу открылось кафе "Мечта". Ну да, на месте "торговой точки".

И встретиться с ним через десять минут, и сидеть за красным столиком, и смотреть, как полненькая официантка в модном клетчатом платье с белейшим передником несет на подносе чашки с кофе.

Нет, я не могу сделать этого.

Я подхожу к автобусной остановке. Нового номера на табличке нет. Может быть, это неверно, что на Шутиловку теперь ходит автобус.

Скажите, пожалуйста...

Да-да, ходит, - охотно объясняет мне женщина с большим носом и в маленькой, светлой, какой-то нервной шляпке." Сегодня первый день. Вы знаете, молодой человек, вчера по радио объявили, что с семнадцатого октября будут ходить автобусы по новому маршруту - проспект Папани-

на"Шутиловка, и мы с мужем подумали: какое нелэпое название!

Да, - соглашаюсь я." Действительно, нелепое.

Я смотрю на небо, и как раз в этот момент из-за круглой тучи выглядывает солнце, медленно и нехрабро, как малыш из-за двери. У женщины на шляпке блестит брошка, отбрасывая короткие лучи. Подходит автобус. Пассажиров всего несколько, и я сажусь на середину заднего сиденья, чтобы видеть обе стороны дороги.

Мы едем по новым кварталам, возле домов еще не убраны гру ды щебня и мусора, а в просторных дворах не посажено ни одного деревца. Вокруг домов бегают ребятишки. Их удивительно много здесь, и мне начинает казаться, что они ведут какую-то общую игру, бегая друг за другом между зданиями.

Слышу, как впереди мужчина рассказывает соседу о строительстве этих кварталов. Я знаю, о чем он говорит. О том, что в этих местах была первобытная грязь; о том, как построили железобетонный завод и домостроительный комбинат; о том, как начали закладывать сразу десятки фундаментов... Он, наверное, строитель; он называет фамилии, бригады он знает, кто, где и как строил, сколько здесь магазинов и школ. Он знает даже, что вот этот пустырь, который начался справа, и есть собственно Шутиловка, а все остальное получило название от него. Он только не знает, что на этом пустыре ровно год назад, 17 октября, пьяные хулиганы дрались с ребятами из комсомольского патруля и зарезали Саньку Латышева, моего друга.

Мне хочется встать и сказать на весь азтобус: "На этом пустыре 17 октября убили Саньку Латышева. Это было ровно год назад".

Нет, нужно, чтобы об этом объявляла кондукторша: "На этом пустыре 17 октября убили Александра Латышева".

А она объявляет что-то совсем другое. Кондукторша кричит и улыбается накрашенным ртом. О чем она кричит?

Молодой человек, кольцо!

Да-да, спасибо. Я задремал.

Выхожу на проспект. Он так и называется - Новый. А направо, на пустыре, перпендикулярно про-сгекту, начинается другая улица, и на ней стоит всего один законченный дом. На том самом месте, где упал Санька, где он лежал на земле и правая ладонь его была стиснута в кулак, а я подкладывал ему под голову руки, чтобы ему было удобнее, пока он еще дышал...

три года назад

Я иду к дому. Он еще не заселен. Солнце бьет ему прямо в лицо. Стекла красные, как будто отражают пожар. А вокруг котлованы, нагромождения железобетонных блоков, перекрытий, кирпича, а дальше навесы, вагончики, тачки, и над всем этим до горизонта роща подъемных кранов. Я стою и смотрю в красное небо и в красные стекла. Мне режет глаза эта яркость. Солнце становится жонглером. Оно выкидывает в небо целые ворохи разноцветных колец, больших, маленьких, разных; они кружатся в воздухе и крутятся передо мной, а я подставляю им голову и руки, ловлю их, нанизываю на стрелы кранов, разбрасываю на дороге, снова бросаю вверх, они кружатся, кружатся...

Как красиво! - восклицает где-то сзади меня высокий женский голос." Генка! Ну иди же, посмотри, какое огромное солнце! Мне кажется, оно величиной в полнеба.

Да потому что тут просторно, - отвечает мужчина." Пойдем, Люся, я боюсь, ты простудишься.

Я оборачиваюсь на голоса. Мужчина и женщина идут к дому. Они совсем молоды. Наверное, мои ровесники. У парня совершенно рыжая голова. Как солнце. Как стекла.

У крайнего подъезда стоит машина, нагруженная мебелью. Пока я иду, парень и шофер снимают стол и несут его наверх. Женщина берет тюки и тут же ставит Нд землю. Должно быть, тяжело. Когда я подхожу к машине, женщина разгибается, и я вижу, что она беременна. Ей не больше двадцати Двух, и у нее тоже рыжеватые волосы.

Позвольте, я помогу вам,

Ну что вы, спасибо, я сама.

Но я беру у нее тюк, прихватываю еще торшер, обмотанный старыми чулками, и иду к подъезду.

Четвертый этаж! - кричит она.

На лестнице мы встречаемся с Генкой и шофером. "Я помогу вам, можно" - обращаюсь я к Генке, внутренне удивляясь сам себе.

Еще спрашиваешь! Да втроем мы в два счета разгрузимся.

Он прижимается к перилам, пропуская меня, и улыбается, как ребенок. Мне чудится в его лице что-то Санькино - то ли рот, то ли линия лба, - и он сразу становится мне симпатичным. Я поднимаюсь вверх по лестнице и чувствую, что утреннее напряжение отпускает меня, и я разряжаюсь, постепенно и плавно.

Когда я возвращаюсь на улицу, Люся сидит на желтом чемодане, а Генка уговаривает шофера: тот, оказывается, куда-то торопится.

Слушай, Гена, - говорю я и чувствую, что это выходит у меня просто и именно так, как нужно." Давай все вещи выгрузим на землю, и пусть он едет, а мы перетаскаем все наверх.

Ну, ты человек, - радуется Генка." Давай лапу. Как тебя?

Володя." Я протягиваю руку. У Генки теплая шершавая ладонь.

Моя половина - Людмила, - провозглашает он." Даже больше, чем половина.

Люся смеется. Я снимаю плащ и берет и лезу в кузов; шофер тоже влезает помогать нам. С машины видно, как закатывается солнце и бьются маленькие флажки на кранах.

Через полчаса шофер уехал. Мы с Генкой закурили, а Люся поднялась в квартиру и вышла на балкон.

Ребята, как далеко видно! - кричала она нам." И там какие-то озера.

Озера" - удивился Генка,

Это затопленные карьеры, - объяснил я." Тем когда-то брали глину на фарфоровый завод,

Мы стали таскать мебель.

Недавно купили, - с гордостью сообщил Генка." Стояла у Люсиной тетки. Мы ведь жили в разных общежитиях.

Пока мы работали, все время разговаривали, и мне казалось, что я давным-давно знаю этого славного парня с улыбкой, похожей на Санькину. Генка рассказал мне, что Люся учится в пединституте, а сам он карусельщик и теперь ему далеко будет ездить на работу. Я предложил ему перейти на наш завод, и мы тут же договорились, что на следующей неделе он приедет и позвонит мне в цех из проходной.

Когда все было перенесено, мы вышли на балкон курить. Панорама стройки казалась в сумерках фантастическим лесом, а направо холодно блестели два круглых озера, как будто на равнине валялось великанское пенсне.

Ген!" крикнула из кухни Люся." Накрывайте на стол!

Мы разобрали стулья и постелили на стол газеты. В комнате было еще холодно, и стены казались белыми экранами, на которых ничего не изображалось. Люся принесла чай, бутерброды и яичницу с сыром.

Больше ничего нет, - виновато сказала она." Генка, может, съездишь в магазин с Володей?

Не надо, - запротестовал я." Все отлично!

Мне хотелось сидеть, и сидеть, и слушать их веселые голоса. Люся не разделась и ходила по комнате в зеленом пальтишке, осторожно передвигаясь, как будто плавая в темнеющем воздухе.

Рыжик, найди лампочку, - потребовала она." Ничего не видно.

А ты сядь и не бегай. Мы мимо рта не пронесем, а света еще не хочется. Жалко, выпить нечего, - добавил он." Такой случай!

Выпить успеется, - засмеялась Люся." Приходите к нам в следующую субботу, Володя. Мы устроим маленькое новоселье,

Ну, что вы, неудобно, - попробовал возразить я, правда, без особой настойчивости.

Брось ты, неудобно, - возмутился Генка." Шкафы таскать на горбе было удобнее, да? Нет уж, Володька, ты теперь у нас свой человек. Да, рыжая?

Да, - сказала Люся." Мы оба рыжие, вы заметили, Володя? И фамилия нам - Рыжовы, Смешно, правда?

Смешно, -согласился я, - но хорошо. Люся и Генка смеялись в темноте.

Нам тоже кажется, что хорошо.

Завтра вы, конечно, будете устраиваться, А вечером" - спросил вдруг я." Поесть вам ведь все равно куда-то надо пойти.

В столовую можно, здесь недалеко, мы проезжали.

Знаете что, рыжие Рыжовы, первые новоселы этого дома: я приглашаю вас завтра в кафе. Автобус 79-й, остановка проспект Папанина, кафе "Мечта". Идет?

Где уж мне теперь по кафе, - ответила Люся." Ни одно платье не годится.

Ну, это ерунда, - сказал Генка." Пойдем, Люсь...

Ладно, я подумаю.

Люся пошевелилась на стуле и стала разливать чай, нечаянно опрокинула чашку, засмеялась своей неловкости и спросила:

Володя, а вы знаете, кто такой Александр Латышев"

в

Стены подхватили Люсин голос, он прозвучал громко, но не близко, как будто она сидела далеко в углу. Я не сразу сообразил, о чем она спрашивает, только понял, что ее слова связаны с Санькой. Она словно напомнила мне что-то такое, о чем я должен был помнить все время, но вот забыл на несколько часов. Мне стало холоднее, и я переспросил, чтобы собраться с мыслями:

Что вы сказали, Люся?

Вы не знаете, кто такой Александр Латышев"

А откуда вам известно это имя?

Разве вы не видели, Володя? Так "взывается наша улица. Улица Александра Латышева, дом 1.

Я не отвечаю. Я, конечно, отвечу, сейчас отвеч/. Я думаю, как ответить.

Я слышал что-то такое. Прошлый год в газетах писали, - говорит Генка." В этом месте произошла какая-то история.

Я не вижу их лиц. Они не видят моего лица. Да, в этом месте была история. Прошлый год.

В темноте между Люсей и Генкой возникает светлое пятно, оно густеет, густеет и обращается в Сань-кино насмешливое лицо. Люся и Генка не говорят. Они как будто понимают, что я молчу вовсе не так,

как молчат, когда нечего сказать. А я уже решил, что расскажу км все, что я знаю о Саньке, и то, чего никогда никому не рассказывал. Я ждал этого целый год, ждал эту комнату, Генку и Люсю, ждал этот вечер...

Каждое мое слово, как длинный звук, долго вислт в воздухе. Как хорошо, что нет света! Я роняю слова, а они остаются живыми и забиваются в угол. Я слышу дыхание Люси и Генки. Я говорю им и себз, и больше себе, чем им.

Говорю и говорю, не сводя глаз с Санькиного лица, и мне вспоминаются всякие мелочи, даже жесты. Даже то, что в тот день Санька порезался, когда брился, и щека у него была заклеена лейкопластырем.

Их было шестеро, а нас четверо. Четыре красные повязки на рукавах. Мы стояли против друг друга, и самый хилый парень в огромной белой кепке, Xd-ря-керосинщик, как узнал я потом, шевелил кулаками в карманах и цедил сквозь зубы редкие слова, как будто сплевывая их на землю: ' - Чего уставились, красноперые?

Мы окружили их с четырех сторон, и Санька спокойно сказал Харе:

Пошли в штаб.

Иди ты... - выругался Харя. Санька положил руку ему на

плечо.

Тебе помочь, приятель? Харя ски"ул руку и весь ощетинился.

Ты что руки распускаешь, сволочь?

Он надвигался на Саньку мелкими шагами, маленький и злой.

Санька поднес руку ко рту, и резкий свист разрезал воздух на две части. В одной стороне осталось все, что было в мире, а в другой был пустырь и мы. И здесь происходило нечто странное, ненормальное. Сначала Санька взял Харю за плечи и встряхнул, как мешок с крупой, Харя вывернулся и ударил Саньку кулаком в челюсть. Дальше все произошло очень быстро, до непонятности быстро. Меня ударили в живот, я упал на землю и видел только двигающиеся ноп* и грязные ботинки. Все кричали, но тихий Санькин голос показался мне самым громким.

Ах! - где-то в стороне сказал он.

Не "ох", а именно "ах", как от восторга, а не от боли. Я вынырнул из-под кучи тел. Позади из новых кварталов бежали люди. Справа Харя стоял над Санькой спиной ко мне. Потом он круто обернулся и коротко выкрикнул своим:

Рвать!

Все понеслись куда-то в темноту, а я побежал к Саньке, запутался ногами в луже, споткнулся и упал на колени, в холодную грязь.

I У него было две раны, на гру-

/ ди и на шее, и маленькая ранка на

щеке, заклеенная лейкопластыре*.

Я сразу почувствовал, что уже мичего не сделать, и подложил руки ему под шею, чтобы голова не касалась земли. Он еще дыша'Л, мучительно, с хрипом, и от хрипа кипела кровь в горле. Я смотрел на его веки и ждал, что они откроются и подмигнут мне. И кончится этот фильм.

Вода в луже стала еще холоднее, она пробралась к моей коже и леденила йоги, а затылок у Саньки был мокро-горячий. Он умер через несколько минут, но я все равно стоял на коленях и держал руки под его головой, а за моей спиной появлялись огромные фигуры людей. Кто-то тряс меня за плечо и звал:

Володя, Володя...

Сначала это был мужской голос, а потом уже Люся, невидимая и неясная, тормошила меня. Саньки-но лицо погасло, и я ришел в себя. Генка гудел из угла, закуривая сигарету:

Я бы этих сволочей к стенке... из автомата... как на войне." Он помолчал и продолжил: - Санька был честным солдатом.

Да, Генка, правильно. А я был просто штатским. И теперь я понимаю, что нужно уметь быть хорошим солдатом. А тогда не понимал... Это и есть моя вина перед ним.

Я уходил От них поздно. На лестнице было темно и гулко. Мое тело стало легче, как будто я похудел на несколько килограммов. На каждой площадке я дотрагивался рукой до перил. Они не закрывали дверь, пока я "е спустился вниз; я чувствовал вверху их теплые лица. Я поднял голову и крикнул на весь дом:

До завтра!

Счастливо, Володя! - ответили они оба сразу. Я вышел "а Новый лроспект, стоял и ждал, когда

у Рыжовых зажжется свет. Наверное, Генка долго не мог найти лампочку. Мимо проходила лара, они тоже смотрели на Санькину улицу.

Какой торжественный дом, - сказала девушка, - молчаливый и пустой." Она остановилась." А вдруг там есть кто-нибудь? И сейчас зажжется свет?

Пустое, - ответил мужчина." Он еще не заселен.

Ну, а вдруг! - настаивала девушка." Давай подождем.

Мне захотелось, чтобы Генка быстрее нашел лампочку, пока эта пара не ушла. Они уже повернулись, я хотел крикнуть: "Подождите!" - ив это время в окне на четвертом этаже вспыхнул свет. Он был ослепительно ярким рядом с темными рядами стекол.

Девушка захлопала в ладоши и обрадованно засмеялась:

Я же гово-рила! Я же гово-ри-ла!

Мужчина обнял ее за плечи, и они пошли по проспекту. А я пошел за ними. Шел и знал, что s час я приду домой, в комнату, где пахнет пирогом, сорву листок с жирными цифрами"17, октябрь, суббота, - а потом поправлю твой портрет и скажу тебе: "Добрый вечер, Санька". И ты мне обязательно ответишь со стены: "Привет, Еолодька".

Т Г It

1.

СИРЕН ЕВАЯ

ЗВЕЗДА

Чабан полюбил звезду. Он был молод, горяч и одинок. Звезда была маленькая, тусклая. Едва мерцала она сиреневым светом в брильянтовом сверкании других звезд.

Чабан пел песни. Он пел о том, как нежна и застенчива его возлюбленная, как прекрасна она, пел о том, что никакие беды и напасти не страшны человеку, если у него есть своя звезда, и еще о том, что любовь и звезды бессмертны.

Однажды в степь приехал известный Поэт. Он услышал, как поет Чабан, и спросил его:

Где ты взял эти песни, кто сочинил их"

Сочинил" - удивился Чабан." Что значит "сочинять"?

Поэт посмотрел на Чабана так, словно тот был жителем чужой планеты.

Сочинять, - сказал он, - значит творить. Найти тему, выносить ее, оперить в слова и рифмы.

Что такое рифма" - спросил Чабан.

Поэт рассердился. Он был не лишен юмора, но терпеть не мог, когда смеялись над ним самим.

Рифмой, - сухо объяснил он, - называется созвучное окончание стихотворных строк. Рифмы бывают дактилические, гипердактилические, смежные, охватные, перекрестные. Понял?

Нет, - сказал Чабан. Поэт рассмеялся.

Откровенно говоря, я сам никогда не понимал этого. По-моему, рифмы бывают хорошие и плохие. Вот и все. А вообще, как бы тебе объяснить... Ну, вот, небо сливается с землей на горизонте - это тоже рифма, и это особенно красиво, когда закат или восход солнца.

Я знаю, что такое закат и восход, знаю, какой завтра будет ветер, знаю, куда гнать моих овец, чтобы они нашли корм, знаю, где моя звезда.

Покажи мне ее, - попросил Поэт. Чабан поднял руку к небу.

Смотри вон туда.

Поэт долго смотрел на золотую россыпь звезд, смотрел до тех пор, пока у него не потекли слезы из глаз, но так и не увидел неприметную сиреневую звезду.

Я не вижу, - сокрушался он." Но если ты видишь то, что действительно существует и чего не видят другие люди, значит, ты настоящий поэт. Ты сам слагаешь свои песни. Это стихи. Их нужно напечатать.

Вскоре Поэт вернулся в столицу.

Он пришел к Редактору толстого журнала и положил перед ним измятую тетрадь.

Стихи" - жалобно поморщился Редактор. Он писал большую статью "Поэзия и жизнь в поэзии", и ему было не до стихов.

ПЫХЕССС"ПЫЛЕСОС"ПЫЛЕСОС.ПЫЛЕСОС-ПЫЛЕСОСПЫЛЕСОС

Рисунки И. Оффенгендена.

Это не мои, - сказал Поэт." Их написал Чабан, тот самый, о котором часто пишут в газетах и много говорят с трибуны.

Чабан" - оживился Редактор." Это интересно. У нас еще не было автора Чабана. Это ново и оригинально. Где ты разыскал его?

Я нашел его в степи. Он не знает, что такое рифма, но это настоящий поэт.

Оставь мне, - сказал Редактор, - я займусь этим позже. Сейчас мне некогда. Я ищу смысл в поэзии.

В тот же день Редактор прочел песни Чабана. Ему стало хорошо и грустно. Он поднял вечное перо и хотел было уже написать: "В набор", - но вдруг что-то засосало у него под ложечкой.

Он был опытный редактор, и всегда что-то сосало у него под ложечкой, когда нужно было написать: "В набор".

Редактор задумался.

Он думал, думал и решил послать песни Чабана на консультацию Астроному.

Астроном был молод и полон сознания собственной учености.

Он писал, что не будет вдаваться в качество поэзии, потому что это вне его компетенции, однако автор проявил полную научную неосведомленность. Автор упоминает какую-то сиреневую звезду. Что это за звезда? К какой группе светил она относится? Не ясно.

Автор утверждает, что любовь и звезды бессмертны, - писал Астроном." О первой не берусь судить, так как она не входит в сферу моих исследований, однако каждому школьнику известно, что звезды конечны".

Редактор прочел отзыв Астронома и облегченно вздохнул:

Хорошо, что мы не напечатали этих стихов. Вот попали бы в историю!

Он вызвал Помощника по начинающим и поручил ему написать Чабану вежливый мотивированный отказ.

Помощник по начинающим написал Чабану, что тема, избранная им, научно не отработана и непонятна широким массам, но редакция будет рада, если Чабан пришлет стихотворный материал, посвященный продуктивным кормам, предназначенным для тонкорунных овец.

Спустя неделю Астроном гулял по бульварам столицы с девушкой и развивал перед ней новые теории происхождения Вселенной а девушка рассеянно слушала его, думая о чем-то своем.

И вдруг ученый умолк. Он увидел на небе неприметную сиреневую звезду...

Сам не понимая того, как это случилось, он произнес нараспев строки из антинаучной песни Чабана и сказал, что любит девушку и станет самым счастливым на свете, если она всегда будет с ним, потому что никакие беды и напасти не страшны человеку, если у него есть воя звезда. И еще он сказал, что любовь и звезды бессмертны...

А Чабан получил письмо от Помощника по начинающим, прочел его и улыбнулся.

Нет, никогда не выйдет из меня настоящего поэта! И... запел о любви и звездах,

Евг. МИН

ПЫЛЕСОС. ПЫЛЕСОС - ПЫЛЕСОС ..ПЫЛЕСОС - ПЫЛЕСОС ПЫЛЕСОС

2.

ЗНАМЕНИТЫЙ

МЯЧИК

Однажды на складе резиновых изделий с одной из полок соскользнул маленький серенький Мячик. Он упал вниз, оттолкнулся от пола и вдруг взлетел до самого потолка! Бывает такое: найдет на тебя вдохновение, и ты не только до потолка, но и выше можешь подпрыгнуть. Вот так и Мячик...

С тех пор на складе только и разговоров было, что о выдающемся достижении Мячика, а складская стенгазета "Резиновое слово" отвела этому событию целую страницу, где, между прочим, утверждала, что Мячик прыгнул до потолка только благодаря поддержке всего здорового коллектива.

А Мячик решил прыгнуть еще раз. Но тут к нему обратилась старая Галоша с предложением прочитать в Доме амортизированных изделий лекцию на тему "С чего я прыгнул на потолок", и Мячик согласился и прочитал лекцию, а за ней вторую и третью.

Потом к нему подкатился надувной Шарик и сказал:

Я пишу книгу о вашем достижении под названием "Репортаж с потолка". Не хотите ли быть соавтором?

И Мячик стал соавтором, а потом и автором. Стал серый Мячик знаменит, и мы ничего не имеем против... Одно только плохо: больше Мячик не то что до потолка, а вообще ни разу не прыгнул.

Ему казалось, что это уже ни к чему!

3.

ЛЕЖАЧИЙ

КАМЕНЬ

Гек себе Ручеек под горой. Журчал. Веселился. И вдруг упал сверху в него большущий Камень. То ли он сам с горы скатился, то ли его сбросили оттуда за ненадобностью. - Что же это такое! - зашумел Ручеек." Он мешает моему движению! Под лежачий камень вода не течет!

Как вам не стыдно! - заворчали с горы." Вы должны гордиться: этот Камень во многих обвалах участвовал.

Застыдился Ручеек и затих. И теперь под горой все спокойно. И Ручеек уже не Ручеек, а маленькое стоячее Болотце... А главное? Камень при деле. До следующего обвала.

М. ГИНН, Г. РЯБКИН

ПЫЛЕСОС. ПЫЛЕСОС - ПЫЛЕСОС - ПЫ ЛЕС ОС ° ПЫЛЕСОС - ПЫЛЕСОС

(иное не япинеа! э р - i) вонинmot/А * * nn3tfed JHH-OL-

1чин Dddi. jew o[j

Е. МАЛЬЦЕВ.

Фрагмент картины "Инженеры".

В лесу

В лесу появилась новость - в лесу объявился я... Стряхнула свою сосновость, еловость свою хвоя. Береза качнула холкой. Боярышник зашумел. Испуганный дрозд защелкал. И на нос мне землемер шагнул - зеленый и тощий "< с трепещущего листа: он мерял дотошно точно, прихрамывая слегка. ...Я - новость в лесу, мне грустно. Не тутошний я, не свой

для трав,

для белого груздя под высохшею листвой. Вниманьем обескуражен, оглядываюсь кругом... Зеленые лапы поглажу, букаху сшибу щелчком, с плеча березы губами пахучий листок сорву, набью кузовок грибами, в густую лягу траву. Под синей небесной ширыо зеленый сомкнётся свод. И лес привычною жизнью, признав меня, заживет...

Рано засыпая, - прозеваю. Поздно просыпаясь, - пропущу... Как спешит история земная заменить ракетою пращу... Не того боюсь,

чему случиться, а того, что вовсе не случится, не боюсь, что кто-то постучится, а боюсь - никто не постучится, что-то без меня произойдет: дождь прольется,

солнышко взойдет...

Солнышко!

Тебе еще века без меня яриться иад землею... Ты потрафь мне, красное, пока, задержи движенье надо мною, обогрей, до боли опали ты

бересту скул моих и тела. Вндишь: белостволый, от земли я к тебе тянусь осатанело! Приостанови свершенье дня, не суровь лица за облаками... Дождик мой!

Ты тоже без меня

миллионы раз еще на камни упадешь.

Не будь со мною строг, приласкай, грибной и непрестанный, пыль с моих ладоней и сапог унеси в моря и океаны...

Скорлупу при мне разбей,

птенец.

Распустись,

черемуха,

в ладонях! "Вечной жизни не было и нет!" - аксиома трезвых и ученых..,

Я иначе скроен.

И по мне все мое иевечное во мне. Там, вовне,

и птица - просто птица, мыелн однозначны и слова... Час пробьет!

Ну что же...

Но сперва

пусть со мной случится, все случится...

Русская речь

...Вот потому н чувствует язык Во рту блаженный привкус

русской речи, Что я к нему с годами не привык. Я только стал заметно реже, реже,

Лицо все реже к звездам поднимать. Сирень к лицу, а дно бокала к небу, Но, слава богу, начал понимать Всю цену молоку, дровам и хлебу.

И речи незатейливой цена Передо мною подлинно предстала, Как на слова: "Л нынче ты бледна..." Замедленный ответ: "Да. я устала!"

Ну, посиди, я принесу дрова".

Потрогал печку. "Печь совсем

остыла". Из комнаты вдогон ему слова: "Там холодно, надень-ка шубу,

милый".

Да незачем, я так". Закрылась

дверь.

Потом открылась снова. Стук

поленьев. "Все холодно"? "Все так же".

Л теперь"? Она, помедлив: "Вот теперь теплее".

И вот сидит у печки. И опять Забота проступает сквозь дремоту. Она ему: "Ложись-ка, милый, спать". Л он: "И то. Ведь завтра на работу".

Новогоднее стихотворение

Майя БОРИСОВА

Какая тяжесть за плечами" Зачем ремни заплечья трут? Дыханью века сопричастность Не ловкий трюк - нелегкий труд, Когда астральные полеты - С твоей протянутой руки. Когда абстрактные полотна - В твои смятенные зрачки, Поэзия.

А праздник светел, Как театральное фойе. Он ладит ладанные свечи На синтетической хвое. Он усмехается из веток, В лесу отметив сотый пень. Тебе опять совместно с веком Сгупать на новую ступень. Го всем чем он велик и болен. Прославлен или повинен. (Л туг момент - фотограф бойкий Раскинул яркий павильон,

Где все проблемы - в две сажени,

Где так нестрашно и легко

Из актуального сюжета

Сквозь дырку выставить лицо.

Но снег в углах - подобьем шапок,

11 тянет стужей по ногам.

И так он жалок, так он шаток "

Базарный этот балаган!)

А праздник чванится печами,

Где дух капустный и мясной...

Дыханью века

сопричастность - Твое святое ремесло, Поэзия.

твой вечный ветер, Твоих глубин надежный лот. И дни идут.

И ты в ответе За новый xoi.

за новый год.

Метро

А в городах

подземные дороги С рассвета заступают на посты. О боже мой!

Что может быть дороже Их честной и законной слепоты?

Им чужды перекрестки, и крушенья, И пропастей зияющий отвес. Их остановок

точные решенья Подогнаны под правильный ответ

Свернуть, закуролесить "

невозможно: Лишь по прямой, вперед или назад

О синих, красных безопасных мо.ппш Предельно укороченный зигзаг!

О крепкие, незыблемые нормы! Как сладко мерить в суете миров Дороги - метром,

ритмы - метрономом И направленья"линией метро.

Как радостно топтать гранитный

выгон.

Мычать у турникетов:

Пропусти... И снова понимать, что нлчпись

ВЫХОД? Предсказывает новые пути.

Александр ГОРОДНИЦКИЙ

Расстояние

Что делать с нашими часами, С восходом солнца и луны" Мы часовыми поясами С тобой опять разделены.

Тебя догнать мне трудно очень: Я сплю, а у тебя обед. Тебе желаю доброй ночи, А за окном твоим рассвет.

И в полдень и в закатной темени, О камень туфелькой звеня, Ты все спешишь навстречу времени, Оставив позади меня.

И тьмой ночной в мой сон несется В твоем увиденное сне, И от тебя приходит солнце Почтовым голубем ко мне.

Прощание

с друзьями

Улетают самолеты на восток, на запад... Что-то мне сказать охота, пожимая лапы

Я прощаюсь неуклюже и стою потом, как шест. Я уверен, что' не нужен бодрый выкрик, сильный жест.

Вы, зрузья, не обессудьте. Вы простите немоту.

Все, как надо.

Наши судьбы набирают высоту,

'на которой все, что зряшным было в жизни, отпадет, и становится прозрачным реактивный самолет...

...Я в себе слова припрятал, вспомню их не раз на дню. Да хранит вас бог, ребята, Я. ей-богу, вас храню

й

Субботних танцев не отменит смерть.

В подтверждение оркестр играет, как всегда,

отменно - всем в перепонки бьет окрест. Убило парня в шахте глыбой, оставил он жену и мать... Я сознаю, что было б глупо всеобщий траур объявлять. Кому-то торе, мне же горесть.

Я знал его, как многих знал. И в памяти засевший голос, еще живой, не отзвучал. Стоял бы я под камнем шатким, тогда б меня наверняка... Курю у входа на площадку, мне не танцуется пока. А вальс полетно пары вертит, берет все сущее свое... ...Жизнь велика забвеньем смсрщ не устранением ее.

Роща

Она застроена не деревом,

а музыкой "

сквозными звуками.

... Под елочкой,

как будто в тереме,

сижу себе и сердцем стукаю.

Березовые убегания.

и тихое житье гриб ,

и в каждой клеточье - лыхаш

дыхание

и плюс

борьба

за каплю росную пупырышком, за продвижение корня, за уносящиеся крылышки от неподвижного меня...

й-

Имел бы свой автомобиль,

за мной бы дым вставал и пыль!

Чтоб добрые и чтоб лихие, -

leie.in все, как от стихии!

И бабочка бы на стекле,

сползая, прянула к земле.

А также звонкие столбы

по сторонам, как две судьбы,

назад, назад! А впереди

такая бездна - хоть лети! Автомобиль, автоосёл, автокобыла, автобык, пронзая внутренности сел, вдаль, издавая кряк и рык, ты бы увез меня, стеня, из грешных улиц в зеленя, к подножью птичьих голосов и кинул в проруби лесов!

Пушкин и Ризнич

Еще с угра он был рассеян, Смеялся, запрокинув лоб: "В Одессе много Одиссеев, Но, верно, мало Пенелоп*.

А ввечеру "

Как день был долог

И гаснул, не задев пера!"

Вдруг бубенцы, огни, виолы,

И плещущие веера,

И факелы, и флаги - мимо,

Веселье весел и смычка...

И - несравнимо, нестерпимо,

Во весь зенит его зрачка

Вместилась женщина.

И в гору - Обрывами.

Домой, Назад "

Он, словно по пятам погоня, Нес эту женщину В глазах.

Все сбудется потом. Потом

Она на край стола присядет И косы, свитые жгутом. Черно уронит на тетради. Он скажет: "Ризнич.. Резеда .." И задохнется, точно бредит.

Потом - стпхи. Она уедет

И не прочтет их никогда.

Озерная элегия

Я не люблю себя, когда Опять любовь меня уносит, И я покорна, как вода На деревянном водосбросе.

Но я люблю себя, когда Любовь права свои теряет, Спадает полая вода И и.шрав.-'енье обретает,

И как разлив большой воды, Теряю путь и очертанье, И только счастья ожиданье. Как ожидание беды...

И в сердце пушечки палят: "Ура!" - И я ловлю устало На палубе прощальный взгляд В меня с озерного вокзала.

А в сердце, в самой глубине, Ищу отчаянно свободы, А нежность копится во мне, Как будто грунтовые воды...

Я не щедра. И не добра. Глаза сощурены и малы. И путь мой прям, и мысль остра, Как будто прорези каната!

Письмо в Ленинград

Здравствуй, рачость моя, - земля, Асфальтированная небом, Серым зайцем - угольным сна or Вся одетая, как поля, По которым легла .лыжня Голубая, трамвайная...

Горожанкой я рождена, Будет стриженою трака мои, Будет слепнуть ладожский лет.

На заливе - моей ладони... Как взлетающий самолет, Я разбег беру на бетоне И лечу над землей, лечу... И, как птица, домой хочу...

Ах, какой бумагою писарской, К го решал за меня во мгле. Будет Гаванский или Шкиперской Моя улица на лсмлс...

Шашки

Я представляю все замашки Тех двух за шашечной доской. Один сказал: сыграем в шашки" Вы легче справитесь с тоской.

Другой сказал: к чему поблажки" Вам не понять моей тоски, Но если вам угодно в шашки, То согласитесь в поддавки.

Лх, как легко они играли! Как не жалели ничего!

Октябрь. Среди полян и просек Стоят туманы и дожди. Уже взаимное in не просит Любовь, лишь прячется в груш.

Как будто по лесу плутали Вдали от дома своего.

Что шашки" Взглядом умиленным Свою скрепляли доброту. Под стать уступчивым влюбленным, Что в том же прятались саду.

И в споре двух великодуший Тот, кто скорее уступал. Себе, ка "алось, делал хуже, Но, как ни cipaiiiio, побеждал.

И мы, спокойны и печальны, В лесах гуляем, не слышны. И наши маленькие тайны Одной большой окружены.

й-

Любитель подледного лова, Е ива лишь утихла метель, Среди ледяного покрова Ты выдолбил узкую щель.

О, если представить в разрезе Картину февральской реки, На дне, и барахле и железе, Увидим: снуют пауки.

Так щука у ржавой кровати Добычу свою сторожит. Под ней из-под щуки в томате Консервная банка лежит.

Л дальше и вовсе нелепо: В три пальца моих юлщиной Колышется твердое небо, Качается свод ледяной.

Подводный напуганный житель Всплывает, сомненьем томим, И слышит, как ходит люби iель И кашляет громко над ни г

Он деятель высшего плана, Сиди г на замерзшей волне, И все-таки все это оранно, Хотя и понятно вполне.

Аэродромы

Признаюсь в любви к аэродромам, с их тяжелым, неумолчным громом, биллиардным громом из долины, где шары катают исполины, к застекленным аэровокзалам, где себя не чувствуешь усталым, на подъем тяжелым, где от гуда

в ресторане дребезжит посуда. Даже если я не улетаю - разоряюсь, а такси хватаю ради скорое in, полета ради

по ночной пустынной автостраде, для разГопа, нужного хотя бы перед важным жизненным решеньем дли приданья верного масштаба слишком усложненным отношеньям - мчусь к аэродрому, как к обрыву и часами

над трамплином в небо рокот слушаю. И дую пиво.

Это иногда... нужнее хлеба.

П v' м я т и

Прошай, Варвара Федоровна! Я продаю буфет, громоздкий и ободранный обломок давних лет.

В дубовом этом ящике прах твоего мирка. Ты на Немецком кладбище давно мергвым-мертва.

Л я все помню - надо же! - помню до сих пор лицо лукаво-набожное, твой городской фольклор...

бабушки

Прощай, Варвара Федоровна! Я продаю буфет. Словно иду на похороны спустя пятнадцать лет.

Радости заглохшие с горем пополам - всё, всё идет задешево на доски столярам!

Последнее свидетельство того, что ты жила, как гроб, несут по лестнице. Ноша тяжела.

©

Остаются дела

Даже гвоздь забивается,

И остается до времени гвоздь.

Л слова забываются.

Слово - временный гость.

Мы сидим. Мы глядим. Ничего не творим. Чай глотаем, едим, Говорим, говорим.

А о чем говорим?

Завтра не повторим.

Если не было яркого

Слова - подарка,

От которого холодно станет

иль жарко,

От которого легче живется

и дышится. За которым душа беспокойная

слышится.

Но ведь признано всеми: Иные слова

Предъявляют на долгое время права.

Ее и слово твое не безделица

сущая.

Не размазано если оно, не засушено. Ржа бездумия если его не разъела. То останется слово приравнено

к делу.

Маска льва

Я примерил маску льва И во двор пошел сперва. Я друзьям не отвечал, Я бросался и рычал.

Я взвивался на дыбы, Я дышал из-за трубы,

Тихо крался у дверей - Словом, был как царь зверей.

А потом я маску льва Бросил в кухне за дрова: У меня от этой маски Разболелась голова.

Питьевой фонтанчик

Весь город цвета старой бронзы!" Ведь есть такие города. Где в вазах, раскаленных солнцем. Растет холодная вода!

Фонтан, вобравший жажду улиц, - Росток в гороховых усах! Дома, как туфовые ульи, От зноя тают на глазах.

Я вспоминаю про "Самсона? С его величием седым. Так необдуманно босого Под нашим небом ледяным.

А этот дарит щедрым жестом!.. - Малыш, ты знаешь, чем силен? Ты позолотой совершенства От нас, людей, не отделен!

Дятлы

Если чайки - души погибших

матросов, значит, дятлы - погибших геологов

души.

Уважаю я этих птиц крепконосых, век сидеть бы и стук деловитый

их слушать. Вот закроешь глаза и представишь

маршруты:

стук-постук, и пошел. Стук - годок, стук - другой...

А скажи мне, дятел, быть может,

я спутал

и другую профессию ты

представляешь собой? Нет, он в недра стучит, он ие ест из кормушек.

Дятлы, дятлы, погибших геологов

души..

Олег ТАРУТИН

Н е Г

Сегодня сиег пошел не вниз,

а вверх. Снежинки плавно поднимались

к тучам.

Все стало легким. Легким и летучим, И это очень удивило всех.

Трамваи шли бесшумно, не спеша. Такси на цыпочки приподнимались. И мне открылась вдруг такая

малость:

Л. Кушнсру

Во всех предметах и вещах - душа. У города был удивленный вид. Безмолвные над ним антенны плыли. Молчало радио, и трубы не дымили. И стало слышно: каждый говорит.

И говорит свое... Я слышал смех. Меня как будто это не касалось. Но ощущенье чуда не кончалось, И тихо к тучам поднимался снег.

Вадим ХАЛУПОВИЧ

Встреча антарктической экспедиции

Приветственными машем мы руками, В плащах и фетрах стоя под дождем И этот дождь линованный ругая, Из-за земли кораблика мы ждем.

Прекрасен миг, когда в сплошном

тумане,

Еще вдали невидимо трубя.

Как фото проступает на бумаге,

Вдруг проступает контур корабля.

Идущие к земле, поторопитесь. И приготовьтесь связно отвечать Взамен немых и говорящих писем Косноязычно радостным речам.

Вы уходили вдаль, нацеловавшись И вдоволь наругавшись, кто как мог. Вы уходили вдаль, но в горле вашем Стоял прощальной горечи комок.

На горизонте громыхало море. Переливалась за бортом вода... Казался вам корабль куском

фарфора, Отколотым от чашки навсегда.

Идущие к земле, удостоверьтесь, Держа бинокли и платки у глаз, Что есть земля одна на белом

свете

И люди, не забывшие о вас.

Александр ШКЛЯРИНСКИЙ

ЛЕНИНГРАДСКАЯ ГРАФИКА - ЛЕНИНГРАДСКАЯ ГРАФИКА в ЛЕНИНГРАДСКАЯ ГРАФИКА "

Р ФРИДМАН.

(JIiihoi раш щы )

Молоко привезли"

Сельские строители.'

О ЛЕНИНГРАДСКАЯ ГРАФИКА О ЛЕНИНГРАДСКАЯ ГРАФИКА - ЛЕНИНГРАДСКАЯ ГРАФИКА "

М. КИРОВ

ПИСЬМА

из

ТЮРЬМЫ

С. Л. Киров и 1910 году.

...Сильная норенастая фигура, с руной, энергично выброшенной вперед... Таним запечатлелся в нашей зрительной памяти образ Сергея Мироновича Кирова - пламенного трибуна пролетарсной революции. Таним он выглядит на высоном постаменте памятника в Ленинграде.