Журнал "Юность" "7 1964 / Часть II

...Дни ли прошли или недели" Не помню. Только вдруг приехал Фадеев.

Ну, что с тобой случилось" - спросил он без всякого сочувствия, пытливо разглядывая меня: вот, мол, "изнеженный европеец", потому и заболел на Русском оСтрове.

Ничего особенного, - ответил я с обидой." От этого уже многие умирали, и притом русские.

Чепуха, - отмахнулся он, - подумаешь тоже - дизентерия!

Но когда я рассказал ему про миллионы божьих коровок, Фадеев смотрел на меня растерянно, изумленно, подумав, верно, что я рехнулся малость. И вдруг ласково сказал:

Ну ладно, ладно... А теперь дагай соберем твои вещи.

И один за другим выдвигал он ящики стола, комода, открывал дверцы шкафа, даже под кровать заглянул. Рьяно складывал мои пожитки.

Сейчас же поедем в дом отдыха на берег Амурского залива! Павленко и Фраерман уже там.. Диетпитание тебе организуем... И гарантирую, что через неделю будешь здоров, как... Больше нет у тебя никаких вещей?

Мы вышли из комнаты. Фадеев понес чемодан. Вниманием и нежностью хотел он загладить мои неурядицы. Но когда уже спускались по лестнице, все же не выдержал и сказал:

Божьи коровки... Вот тебе и на! Только этого еще не хватало.

XIV

Если диетическое питапие означает вместе с тем и однообразную еду, то в доме отдыха на Амурском заливе мы и в самом деле питались диетически. Каждый день иа стол подавалн фазанов, правда, то так, то эдак приготовленных. С тех пор я убежден, что нигде на свете нет - во всяком случае, не было - столько фазанов, как на Дальнем Востоке.

Фадеев тоже охотился на них. Однажды вечером взял и меня с собой. Зажегши фары, автомобиль медленно скользил по шоссе. И немного погодя в сотне шагов от нас мы увидели фазана. Он стоял ока-

В

мекевший, словно сказочная птица. Машина подъехала еще ближе, и хлопнул выстрел.

Фадеев отправился за своей добычей, поднял ее и тошел обратно по шоссе, снявшему между грозно темневшей с двух сторон тайгоа. Нес все еще подрагивавшую, окровавленную птицу, которая замерла вдруг только возле самой машипы.

Глупейшая в мире птица, - раздраженно про-чзнес Фадеев высоким глуховатым голосом." Как завороженная, стоит в сиянии славы... Ни за что оттуда не выйдет... Лучше помереть готова...

Что ты сказал?

Он не ответил. Минут пять спустя с криком "Ко-ко-ко!" свалился второй серебристый красавец и шлепнулся вскоре в освещенный фонариком багажник, рядом со своим собратом. С перьев его катились еще капли крови.

...Утром я заметил: Фадеев чем-то встревожен, обеспокоен.

Мы сидели все вместе и завтракали, как вдруг он каким-то слишком решительным шагом направился к себе в комнату: писать. Вскоре вышел опять. Неуверенно осмотрелся вокруг и сел в углу столовой. Широко раскинув поги, опустил руки на колени и нагнулся, будто разглядывая дощатый пол: мол, сдвинутся ли доски или иа месте останутся? Потом, заметив, что я наблюдаю за ним, словно собака воду, стряхнул с себя дурное расположение. - Анатолий? Хочешь Пойти погулять?

Он заглянул к Павленко, который - вёдро ли было, ненаст: е ли - всегда работал.

Петя, мы вернемся к обеду.

Был солнечный, прозрачный осенний день. Фадеев, чтобы вытеснить свои утренние раздумья или, напротив, чтобы открыть им путь, начал говорить. Говорил, говорил, не останавливаясь, горячо - и рассказы его то шли по одному руслу, то растекались в разные стороны.

Спасск... Сучанские рудники... Уссурийский край... Появились друзья: Билименко, Нерезов... Возник уже и Сергей Лазо, потом и двоюродный брат Сибирцев, вовлекший его в большевистское движение.

Рассказы Фадеева, казалось, скачут во все стороны, хотя на самом деле у них была своя последовательность.

Но вдруг он заговорил об уссурийских тиграх. "Самая опасная порода тигров. Есть тут один старый охотник. Тридцать с чем-то тигров убил за жизнь. И вот я спросил его однажды: "Не страшно вам было? Ведь опасней тигра зверя нет". А он, знаешь, что ответил: "Самый опасный зверь не тигр, а человек..."

Мы шли по Владивостокскому шоссе. Нас провожала тайга с двух сторон. Село Седанка. Вторая речка. Здесь жил его лучший друг - Саня.

(Шесть лет cnv-стя я был снова на Второй речке. Только уж не по своей воле, а привезли меня. Не г писательской бригадой приехал, а вместе с полугора тысячами заключенных. Неделю провалялись мы на траве под вольным небом. Ждалк парохода, который должен был увезти иас на север.

Был я здесь и в третий раз. 20 июня 1941 года прибыл на пароходе "Советская Латвия" вместе с двумястами двадцатью четырьмя заключенными во Владивосток. Всех нас везли в Москву на переслед-ствне. Часа в четыре на рассвете нас вели под конвоем в тюрьму по владивостокской улице Ленина. Я озирался кругом: смотрел, как изменился "с тех пор" город, какие выстроили новые дома. Все мы были такие веселые, как, я думаю, пикогда в жизни. Полные надежд, целый день мы пели песни. Один мой товарищ, старик, конструктор подводных лодок, пел весь день, не умолкая. И раз, и два, и десять раз запевал он одну и ту же песню:

Еду. еду. еду к ней. Еду к люоушке своей...

И... к немалому удивлению всех, седовласый старик, он говорил только о своей жене.

Так прошел день. К вечеру мы кое-как улеглись спать. Тринадцать человек набилось иас в камеру. Все думали-гадали: когда же дальше отправят? Ночью отворилась железная дверь. Втолкнули новых заключенных. Все проснулись. Полетели обычные вопросы:

Откуда вы? Есть кто-нибудь с воли" Что там слышно?

Гитлер напал па Советский Союз. Войпа началась.

Мы знали: все кончено и с переследствием и с Москвой.

Я лежал на полу. Пол стучал подо мной, такая лихорадка забила меня.

Никогда не рассказывал я об этом Фадееву. Только разрушил бы дорогие для него воспоминания о нашей поездке на Дальний Восток, о нашем походе иа Вторую речку.)

..." Ох, уж эти воспоминания! - говорил Фадеев, шагая по Владивостокскому шоссе." Здесь, на Второй речке, я играл в футбол. Высокий был, так меня вратарем поставили. "Стой, Сашка, ты ведь только руку подымешь, и мяч уже твой". Но я ведь и тогда стремился к власти - ха-ха-ха! - и требовал, чтобы назначили меня центрхавом. Сам хотел всю команду снабжать мячом и непременно побеждать. (И снова идущее из горла "ха-ха-ха!".)

Потом без всякого перехода:

Однажды мы вместе с Саией уехали отсюда, со Второй речки, в Раздольное. Там был лагерь военнопленных. Мы пробрались туда. И даже ночевали в бараке у пленных. Саня знал чуточку немецкий язык, пленные тоже научились кое-как калякать по-нашему. Очень подружился я там с одним венгерцем-металлистом. Пообещал даже написать ему. И не иапнеал. Почему".. Да ей-богу не знаю... Боюсь, очень обидел его этим... А ведь не хотел... Бывает со мной такое...

И замолк. Потом рассказ пошел опять по другому руслу. Фадеев вспоминал о партизанской поре.

Где оно случилось, я уже запамятовал, помню только, что случилось...

...Япопцы схватили нескольких партизан. В числе их и немца, бывшего пленного, по фамилии Либкнехт. К Карлу Либкнехту, кроме фамилии, ои не имел никакого отношения. Японский полковник приговорил Лнбкнехта к расстрелу. А так как жители деревень сочувствовали партизанам, то японцы решили привести приговор в исполнение на глазах у крестьян. Со всех сел согнали их туда ради острастки.

Построилась расстреливающая команда. Полковник взмахнул саблей, солдаты взяли ружья наизготовку. А худой оборванный Либкнехт стоял передними и курил, будто ему и дела нет до казни.

Полковник крикнул: "Отставить!" - и насмешливо опустил саблю.

Помилуют" - слышно было, как вся площадь вздохнула.

Либкнехт курил.

Полковник снова взмахпул саблей. Дело известное, каждый знает: сабля опустится, пули вылетят - и конец.

В

Отставить!

Так шла "игра". Еще и еще раз. Чем же она окончится? Полковник хотел сломить волю приговоренного, который курил и не обращал иа него внимания.

И гут Либкнехт - он, верно, понял, в чем дело, - расстегнул штаны и, будто вокруг него нет никого, качал мочиться. Бабы засмеялись, завизжали, завыли в голос. Мужики, будто вторя им, забурчали: "Вот это парень! Молодец!"

Огонь! - разъяренно крикнул пристыженный полковник.

/Чибкнехг упал на землю, оправляя малую нужду.

...Мы пришли во Владивосток. Двадцать килом тров отмахали. Время шло уже к пяти часам. Проголодались. Фадеев повел меня в "отличный ресторан". Пообедали. Потом пошли в театр. После спектакля - актеры узнали, что мы в зрительном зале, - нас попросили пройти на сцену. Фадеев, любивший доставлять радость людям, мало того, что похвалил спектакль и каждого актера в отдельности, но захотел сказать еще что-то, уже вовсе неоспоримое.

Это самая дальняя советская труппа, - изрек он вдруг." Она стоит на страже советской культуры здесь, иа берегу Тихого океана! - И, глянув в мою сторону, словно ища у меня поддержки, добавил:? Великое дело!

Было уже часов двенадцать ночи.

Где же мы ночгвать-то будем?

Фадеев повел меня к своему старому другу. Позвонил. Дверь отворилась. На лице его друга отразились одновременно и радость и ужас.

Господи ты боже! - воскликнул он." Саша! Пришел наконец? Пришли" Павленко уж весь Владивосток на ноги поставил, все учреждения. Решил, что вы заблудились в тайге. Немедленно звони в дом отдыха.

Это ты, Петя".. - заорал Фадеев в телефокпуп трубку. И "ха-ха-ха", и "черт трусливый", и "прости, пожалуйста", и снова "ха-ха-ха", и "да брось", и "ну ладно", п снова "прости ты нас, грешных", и "да вот он, рядом со мной"..." Возьми трубку, Анатолий... Скажи что-ьибудь этому Пете... Не верит никак, что с нами ничего не стряслось!..

Потом скова Фадеев взял трубку и очень серьезно сказал:

Ты уж прости нас, Петя... Мы заговорились с Анатолием и совсем забыли про вас.

...И на самом деле, дальневосточные партизаны, воспоминания, прошлая революционная юность смели все: дом отдыха. Союз писателей, Павленко, Фраер-маиа - и, честно говоря, не будь я вместе с Фадеевым, смели бы и меня. Хотя по дороге я и сказал Фадееву: "Знаешь, Саша, если бы я жил тогда на Дальнем Востоке, я был бы тоже вместе с вами, с "соколятами". Правда"?

XV

ашу писательскую бригаду пригласили в Раздольное на октябрьские торжества. Как всегда, праздновать начали уже накануне. На другой день был назначен выпуск старшин, окончивших годичные курсы. На утреннике должны были выступать и мы, писатели.

В то время в Красной Армии одним из самых жгучих был вопрос о том, как поднять авторитет стар

шин. Это была сложная задача: нужно было сохранить товарищеские отношения с красноармейцами и вместе с тем создать настоящий авторитет младшему комсостазу.

На шестое вечером мы были приглашены в часть, к командиру полка Хорошилову. Он и еще несколько человек из старшего комсостава ждали нас за большим столом, уставленным всякой снедью. (Фазанов, к счастью, ие было.) Мы ие заставили просить себя. Налегли на еду. Павленко развлекал компанию забавными исторкями. Фраермаи сидел, как всегда, скромно, еще скромнее улыбался и молчал. Фадеев, награждая рассказы Павленко зычным хохотом, пил водку, как, впрочем, и все мы, да и Хорошилов с товарищами, полиостью уступившими нам "плацдарм" беседы.

Вскоре зазвучали и песни. Фадеев затянул: "Сгепь да степь кругом..." Потом зазвенело сопрано Хоро-шилсвои: "Однозвучно гремит колокольчик..." Сольно пропела ока только первые строки, дальше подхватили мужчины, тихо вторя ей. Пожилой командир затянул старинную песню каторжан. Припев: "Динь-бом, дниь-бэм, слышен звон кандальный, динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний..." - подтягивали уже все. Петом спели "Варшавянку", "По долинам и по взгорьям". Когда же Фадеев запел "Кари глазки", я понял: пора идти спать.

Время близилось к двум часам ночи. Фраермаи извинился и сказал, что ои пойдет и ляжет. (Хоро-шиловы поставили в одной из своих комнат четыре раскладушки для членов бригады.) Вскоре начал прощаться и Павленко.

Возьми и Сашу с собой, - шеппул я ему.

Оставь. Не трогай его! - И все же не без умысла дважды громко повторил: - Ну что ж, я пошел! Пора спать! Завтра выпуск старшин... Саша, пойду-ка я лягу.

Что старшины больше всего ждут Фадеева, как самого известного из нас, это было мне ясно. Поэтому я решил: подожду еще, авось, да уговорю его. И вот в три часа ночи я приступил к "решительным мерам".

Саша! Довольно!

Темные огонечки замелькали в его голубых глазах.

Не мешай!

Но я отставил бутылку.

Поставь на место! Слышишь'

Этого я не ожидал. Встал и пошел в комнату, где нас устроили на ночлег. Павленко пробормотал спросонья:

А Саша где?

Ни тогда, ни позже не было у меня охоты рассказать ему, что случилось.

XV!

вявадеев проснулся перед обедом. Пошел пря-MMW мо разыскивать меня. Нашел. Заговорил - "Ту со мной Но не о ночном происшествии, а так, о всяких пустяках. Потом спросил, что было у старшин. Я пе ответил.

Тогда он начал обхаживать, улещать меня, словно надутую девицу. То и дело подходил, но сказать что-нибудь "о том" не мог себя заставить. Все вопросы задавал: "Ты что, не выспался".. Может, ты плохо чувствуешь себя".. Получал вчера письмо от Агнеш".. Давай пошлем ей поздравительную телеграмму^. Видно было по всему: он чертовски сожалеет о том, что

К

в

.случилось ночью. За обедом, отодвипув стопку, он сказал вдруг, без всякого перехода, и будто даже не мне, а всей компании:

Пойду-ка к старшинам.

Вернулся домой, когда спустились уже ранние ноябрьские сумерки. И сообщил "всем нам":

Два часа беседовал с ними.

Но, заметив, что меня и этим не проймешь, расхохотался вдруг и спросил, обращаясь уже прямо ко мне:

Скажи на милость, что ты им там наговорил? До сих пор хохочут, уняться ие могут.

Он, разумеется, отлично зиал, что я "наговорил" [рассказали же ему!), но хотел, чтобы я повторил рассказ, авось, да от этого уляжется у меня обида.

...Надо заметить, что еще утром, лежа в постели, я все мучился: что я скажу старшинам? Одна банальная фраза лезла за другой: "Товарищи старшины, так, мол, и так... Вы ударная сила Красной Армии... Старшина без авторитета, все равно что... и пр. и пр..." Но когда я поднялся на трибуну и оглядел этих сильных, здоровенных парией, то все бескровные слова, проявив порядочность, сами отступили, н я, недолго думая, заговорил совсем о другом.

Случилось это, товарищи, еще при императоре Франце-Иосифе. Фельдфебель одни, то есть, по-нашему, старшина, назначил в караул какого-то новобранца. И говорит ему: "Эй ты, такой-сякой, слушай приказ! К нам приезжает генерал. Как завидишь его, доложи мигом". "Так точно!" - пролепетал испуганный новобранец. На дворе осень. Дождь. Новобранец стоит на часах, а о генерале ни слуху ии духу. Прибежал фельдфебель да как заорет: "Не приходил генерал"? "Так точно, не приходил!" - с ужасом лепечет новобранец. "Черт тебя подери! Открой пошире глаза и, как завидишь его, мигом ко мне. Понял, такой-сякой, разэтакий!" Прошло еще минут пятнадцать. А генерала все нет как нет. Фельдфебель - опять к часовому. Крик, шум - и он снова поплелся восвояси. И вдруг новобранец видит: генерал идет, со свитой вышагивает. Новобранец прямо к нему и спрашивает: "Это вы и есть генерал? Ах вон оно что! Ну-ну, берегитесь, не хотел бы я сейчас в вашей шкуре быть... Господин фельдфебель-то уже трижды спрашивал про вас!"

Фадеева позвали к телефону. Вернувшись, он засунул руки за ремень, стягивавший его стройную талию, н выпалил с мальчишеской гордостью:

Ребята, командарм Федько пригласил нас к себе на вечер в Никольск-Уссурийск." И, взглянув на меня, добавил: - Федько ведь воевал в Крыму, когда отец Агиеш был там председателем ревкома." И спросил, обращаясь уже прямо ко мне: - Поедем?

Что же мне оставалось? Поехал, конечно.

...По приезде в Никольск-Уссурийск выяснилось, что, кроме ноябрьских праздников, там будут отмечать еще и другие: 7 ноября впервые даст городу свет только что пущенная в ход электростанция.

...Мы расселись вокруг большого стола командарма. Комната освещалась керосиновой лампой и целым взводом свечей... Когда Федько - некогда подмастерье столяра - подымался с места, казалось, шкаф приходил в движение. Теперь Федько то и дело посматривал на свои огромные часы, прикрепленные к руке чуть не поясным ремнем. Непрестанно под-яюдил и к выключателю. Щелк. Лампы не загорались. Наконец, махнув рукой, Федько разлил коньяк по стаканам и приготовился уже чокнуться с нами... В тот же миг загорелось электричество. Грянуло такое "ура", от которого чуть потолок не рухнул. Но федько не позволил погасить керосиновую лампу и свечи:

Пусть погорят еще напоследок.

Завел патефон, поставил пластинку. И этот двух-метроворостый великан, с четырьмя орденами Красного Знамени на груди, поклонился крохотной жене комполка Хорошилова Пригласил ее танцевать. (В том году был дан приказ по Красной Армии: все командиры обязаны научиться танцевать.) Картина была странная и, пожалуй, даже страшноватая: тоненькая, малюсенькая Хорошилова и только что научившийся танцевать герой гражданской войны - этакий движущийся гардероб. Казалось, папа - борец-тяжеловес - повел танцевать свою пятилетнюю дочку. Господи боже, что же будет, если он ненароком ей иа ногу наступит?! ,

Мужчины - штатские и воеипые - все были одеты просто. Женщины только тогда начали "одеваться". Все они нарядились в крепдешиновые платья - этот материал уже продавался в магазинах, - у иных на головах торчали даже шляпки, правда, все еще никак не находившие себе там места.

Скажу по чести, я думаю, найдутся и такие, что поймут мепя верно: я как о золотой поре вспоминаю о двадцатых годах, когда не только женщины, ио и молодые девушки ходили все в одинаковых красных косынках и при этом были такие разные да такие красивые, что, кажется, я с тех пор не встречал столько красивых женщин.

Мне и сегодня дороги те женщины... женщины в алых косынках, женщины пролетарской революции...

Фадеев всю ночь сидел молчаливый, тихий. Не пел, почти не пил и уж, конечно, не танцевал. А я в ту ночь решил вернуться в Москву раньше назначенного срока.

...Не потому уехал я с Дальнего Востока, что Фадеев обидел меня: это я уже давно знаю. Обида была только одной из немногих причин, а может быть, даже предлогом.

Все равно вернешься, - сказал на прощание Фадеев." В народе у нас так говорят: кто на Дальнем Востоке побывал, тот хоть раз да вернется опять.

Чепуха! Суеверие! - отмахнулся я.

Но прав оказался он. Я вернулся. Только еще на более дальний восток.

XVII

Когда ежедневные уговоры: "Оставайся!", "Пусть и Агнеш приедет...", "Зимой мы оба закончим свои книги" - оказались напрасными, Фадеев купил мне билет на поезд и, передавая его, сказал с обидой:

Упрямый ты, - но потом, рассмеявшись, добавил: - Такой же, как и я...

В день накануне отъезда он был ласков со мной, как никогда. Еще раз повел показать свою "родину" - Владивосток. (Ко мне ли относилась его нежность или к Москве, куда я возвращался теперь и по которой он, хоть и не говорил об этом, но тосковал непрестанно, не знаю. Быть может, к нам обоим.) Еще раз показал улицы, иа которых жил, коммерческое училище, где занимался, дома, в которых бывал. Мы заходили в подъезды, но подниматься по лестнице он уже ие хотел. Еще подумают - расчувствовался! Вечером повел меня в цирк. Оглашая громким хохотом арену, потешался он над клоуном. Босхищекпым "у-ух!" высказывал свое признание наезднице и восторженно хлопал акробатам. Так и просидел бы до утра - думать ие надо было.

Возвращались домой уже ночью. Стояли удивительно мягкие осенние дни, и мы шли без пальто.

Через три-четыре недели уедет Фраерман, потом и Петя Павленко.." сказал он уже в номере гостиницы.

Утром проводил меня на вокзал. Я оказался в одном купе с начальником Политуправления Дальневосточной армии Ароиштамом. За Хабаровском повсюду лежал снег. Чита. Иркутск. Помню, особеи-по долго стояли мы в Новосибирске: меняли паровоз. Я вышел на платформу. Сияющий день. На крышах ослепительно сверкающие снеговые шапки. Дымки нз труб тянутся прямо к небу.

Не холодно, - заметил я своему попутчику.

Тридцать два градуса, - ответил Аронштам.

Я не поверил, пока меня не убедила в этом ртуть, блестевшая на градуснике на стене вокзала.

Сухой воздух Сибири, - пояснил Аронштам, - здоровый воздух.

...А вслед за мною летели письма.

Погода все еще стоит прекрасная..." - писал Фадеев." "Залив замерз... Виделся ли ты с Вален? Сказал ли ей, что я много работаю". "Жаль, что ты уехал..." Потом позднее: "Бушует пурга, нещадно метет..." "Я один..."

Вернулся я в Москву 30 ноября.

На другой день убили Кирова.

XVIII

ВШШздеев возвратился в Москву, как мне помпит-Ёт ся, осенью следующего года, правда, опять так - и не закончив "Удэге".

Приходил он к нам чаще, чем обычно, чувствуя себя у нас, очевидно, легко и непринужденно. Должно быть, проникся доверием ко мпе. (Надо сказать, что болезнь, принявшая позднее такой трагический оборот, уже и в ту пору наседала на него иногда. Многих близких людей это, естественно, тревожило, и они, из лучших побуждений, пытались предпринять кое-какие шаги. Дескать, если Саша сам не хочет образумиться, так пусть его "сверху" образумят. Иначе он погибнет. Хотели и меня вовлечь в это дело. Но я почему-то всегда чуждался таких мер, пусть даже душеспасительного свойства, и отказался наотрез. Считал, что так поступать не надо. Что, кроме обиды, это ни к чему не приведет. По приезде Фадеев узнал об этом, правда, не ог меня.)

Приходил он к нам в эти годы запросто, без предупреждения. Подолгу просиживали мы в нашей малюсенькой квартире в доме Герцена. Вместе обедали, ужинали и о чем только не переговорили! Шли гулять и тоже все говорили без умолку. Это время сохранилось в моей памяти так: мы оба готовимся написать что-то самое главное в жизни, дел у нас невпроворот, и все впереди...

Помню, однажды был ясный, теплый день. Мы собрались с Агнеш гулять. И только вышли из ворот, прошли мимо Камерного театра, как вдруг кто-то на полном ходу соскочил с трамвая. Саша! Стройный, красивый, элегантный - таким был он от природы!

Ребята, смотрю я, идете вы такие молодые, ну и ие выдержал, соскочил. Пойдемте в зоопарк. Погуляем.

И пошли мы по бульвару, по Большой Никитской, зашли в зоопарк, посмотрели и обсудили всех зверей. Шутили, смеялись. Потом заскочили в шашлычную у Никитских ворот. Посидели там часок-другой. Дальше пошли по бульвару, по Тверской. Ходили до позднего вечера - радостные, полные планов и мыслей.

Я закончил уже роман ("Господин Фицек") и чувствовал какую-то непривычную легкость, удовлетворение. Фадеев, разумеется, читал роман н радовался вместе со мной.

...Тем временем оползнем подкрадывался к нам 1937 год. События с каждым днем все больше нагнетались. Настал июнь. Арестовали и Бела Куна. Наступила осень, зима. Меня, как и многих товарищей, исключили из Пс-ртпи, потом "изъяли нз оборота".

Фадеев еще осенью 1937 года пытался что-то предпринять за меня. Но не удалось ему. Кое-кого он спас. И, видно, этим исчерпал свои возможности. Ведь и оп пе мог не опасаться того же, чего опасались все, за исключением, быть может, одного человека.

Никто не знал, когда "придут за ним".

..."Жить стало лучше, жить стало веселей!" И чтобы не сомневаться в этом, так называемая "тройка" приговорила меня к восьми годам...

...Из лагеря я обращался к Фадееву через свою жену. Отвечать письменно он, конечно, не мог. Но сколько же я получал писем и телеграмм из дому, и почти в каждой из пих стояло имя "Саша". То он просил передать привет, то просил крепиться, ие терять надежды, быть уверенным, что он сделает все, что может. Часть этих писем сохранилась. И это живые свидетельства товарищества и дружбы.

...В апреле 1040 года в Большом театре на вечере, посвященном десятилетию со дня смерти Маяковского, выступал Фадеев. Тогда я был уже "далеко от Москвы". По барачному радиорепродуктору я услышал голос Фадеева. Страшно разволг.эвался и решил: будь что будет, но я напишу ему письмо и отправлю "налево". В письме я написал о том, что пять лет назад, кажется, в Политехническом музее, председательствовал Фадеев, и я говорил о безвременно погибшем поэте. "Скажи, Саша, пока поэт жив, за него никто не подымет голос"?

Фадеев получил это письмо.

И в том же году семь поэтов и писателей-коммунистов обратились с заявлением к известным органам - по тому времени это был героический шаг - н попросили пересмотреть мое дело. Эти семь имен я должен назвать: Фадеев, Сурхов, Щипачев, Панферов, Жаров, Ставский и Джек Алтаузея.

...Когда в один из весенних дней 1941 года, почти шесть с половиной лет спустя, я был освобожден, Алтаузена и Ставского уже не было в жив:лх. Они погибли в Великую Отечественную войну.

С тех пор ушли и Фадеев и Панферов.

Ушли туда, откуда никто не возвратится, пусть даже все честные поэты и писатели мира удостоверят, что данный человек был "честным революционером, талантливым писателем... И- мы хотели бы вернуть его... Поэтому обращаемся к вам с просьбой..."

Точно девять лет спустя после моего первого возвращения с Дальнего Востока я снова сошел в Москве с сибирского поезда. Только не домой пошел, а в другое место. На "квитанции", которую получили два вооруженных конвоира, привезших меня па переследствне, стояла дата "30 ноября". Только что год переменился: "1943".

Прошло еще сто сорок два дня, и 20 апреля 1944 года я снова оказался на воле. Мог жить свободно. Но реабилитирован ие был. Реабилитация произошла лишь одиннадцать лет спустя.

XX

Утром, выскользнув из сна в полудрему, я снова очутился "там". Какие-то неясные мысли: "Вызовут ли наконец? Скажут ли что-нибудь? Знает ли Аглеш, где я"? Потом: "А кто сегодня дежурный? Кому горбушка положена" (На это тоже существовала очередь.)

И все это за мгповение ока.

...Открываю глаза.

Большие окна. Светит солнце. В лучах его золотятся ножки стульев и половицы. Справа от моей кровати - стол, покрытый белой скатертью. Мать Ани выкладывает на тарелку куски грудинки. Рядом с тарелкой сверкающая фарфоровая чашка, чайник, сахарница.

Доброе утро, - слышу я женский голос. И сразу стряхиваю сон.

Доброе утро, Мария Константиновна, - тихо отвечаю я.

Как спали" Анечка уже ушла иа работу. Ну, что вам приснилось на новом месте".. Это ведь вещий сои.

В полусне...

Б полусне ие в счет!

Тогда хорошо, - отвечаю я, и, хоть не думал об этом вовсе, вдруг вспомнил, что дом Фадеева стоит во дворе.

Выскочил из постели. Быстро умылся. Еще быстреь оделся. Проглотил завтрак и ие пошел - где уж там! - прямо помчался к Фадееву. Когда я несся уже стремглав по Пушкинской улице, за спиной у меня с грохотом свалился с крыши обледенелый сугроб и еще с большим громыханьем раскололся на куски. Секунда промедления - и он убил бы меня. Я обернулся, посмотрел на распавшиеся серые льдинки и, крикнув: "Дурак!" - помчался дальше.

Театральная. Лубянка. Мясницкая. Угловой магазин. Поворот направо, потом во двор! Без остановки, перескакивая сразу по три ступеньки (что это было для меня тогда"), мигом очутился я на пятом этаже. Позвонил, ие отнимая пальца от звонка, пока дверь не отворилась.

Са-а-аша!

Обнялись. Расцеловались - и раз, и два, и три. Ои повел меня в комнату, все стараясь "держать себя в руках". Но удавалось ему это с трудом, потому что у него-то я уже ничуть не держал себя в руках.

Фадеев пытался найти выход. Кликнул жену. (Я ие был знаком с ней. Он женился в мое отсутствие.) Представил меня.

Это вот Анатолий Гидаш... И это вот Ангелина Осиповна Степанова.

Фадеев попросил жену дать ему что-то. Ока внесла перевязанный веревкой заранее приготовленный пакет.

Переоденься, - сказал Фадеев.

Прямо сейчас?

Прямо сейчас. Лииа, - обратился он к жене, - выйди на минуточку. Пускай Анатолий переоденется...

Я сбросил с себя все, залез в чистое, чудесио-рас-чудесное, как мне показалось, белье, натянул синие в полоску фадеевские брюки и песочного цвета пиджак. (Думал сперва: не налезет. Ведь прежде Фадеев был намного худее меня.) Все оказалось впору. Натянул носки вместо портянок. Превосходно! Только башмаки оказались малы: как ни старался я, но втн-спуть ноги не мог.

Вытащил из одного кармана гимнастерки свои восемьдесят рублей, из другого потрепанную самодельную тетрадку. Потом бережно сложил вещи и перевязал их веревкой.

Оставь их здесь. Выбросим.

Не-ет, - ответил я уже по инерции. Ведь там, откуда я приехал, ценилась каждая тряпочка, каждый лоскуток.

Фадеев понял.

Лвотлын апрельский день. Послеобеденный час. й Москва. Я на улице. Куда идти" Квартиру отня-ли. Семья в эвакуации. И решил я направиться к Евгении Федоровне Книпович. Она жила еще тогда на улице Веснина.

Одет я был так, как одевались в тех местах всо люди одной со мной судьбы. На четвертом году войны это никому ие бросалось в глаза.

В руке узелок. В кармане восемьдесят рублей. По тем временам сущий пустяк.

Книпович знала от Фадеева, что меня должны освободить, и уже несколько дней все сидела дома. Ждала. Увидев меня, она оцепенела и ничем ие выдала волнения, сдержав этим, по счастью, пэрвый взрыв чувств и у меня. Сказала, что пока я буду жить у подруги Агнессы - Ани Млынек. (Они вместе учились в ИФЛИ.) Дала мие адрес. И я направился туда со своим зелком.

На улице уже стемнело. Извещенная по телефону, Аня примчалась домой. Я попросил ее немедленно проводить меня к Фадееву.

То ли потому, что прошло шесть с половиной лет, то ли потому, что Москва была затемнена, а может быть, всему виной было мое волнение, - но я не мог HaiiTi дома, в котором жил Фадеев, хотя и пришел в Большой Комсомольский и был шагах в тридцати от него. Попросту запамятовал, что этот дом стоит во дворе. Растерянный, вернулся я обратно. Что случилось? Память изменяет? Как же быть? Решил пойти к одному венгерскому писателю. Его тоже не оказалось дома. Жена этого писателя указала, где я могу его пайти. Аня пошла проводить меня и туда.

Город погружен во тьму. Окна затемнены. Нигде ни полоски света. (Там, далеко, где я жил эти годы, затемнения не было, не требовалось.)

Улица Горького. Огромные незнакомые силуэты домов, выстроенных за мое отсутствие.

...С трудом разобрали мы с Аней номер дома. В парадном темно. На лестнице тоже. По две квартиры на каждом этаже. Одна слева, другая справа. Третий этаж. Звоню. Открывается дверь. В дверях - старик Тренев. Не узнает меня. Смущенно спрашиваю, не знает ли он, где живет такой-то. Но, прежде чем Тренев успевает ответить, кто-то выскакивает из комнаты - видно, на мой голос. Павленко! Смотрим друг 11 друга.

Анатолий! - тихо говорит Павленко, с трудом приходя в себя." Вернулся? Ну, слава богу! Где же ты живешь? Оставайся у меня. Живи у пас." И снова: - Анатолий!.. Ну, теперь все хорошо...

Что мие было ответить ему? Даже паспорта нет у меня. Только бумажка: "Освобожден из-под стражи".

Б дверях появляется жена Павленко, Наташа. Сложив руки на груди, она произносит только три слова:

Оставайтесь у нас...

Не-ет, - отвечаю я глухо." Нет... Я ищу квартиру одного венгерского товарища. Я... я... Потом к тебе приду, Петя... А сейчас... Не сердитесь ..

Квартира, которую я искал, оказалась на другой стороне площадки.

Ладно, возьми... Сам выбросишь. Слова его поразили меня.

Хорошо. Оставлю. Фадеев отворил дверь.

Лина, покорми чем-нибудь Анатолия." И добавил мне в объяснение: - Я уже позавтракал.

Я тоже позавтракал, Саша.

Нет, ты поешь. Тебе не помешает... Смотри, как похудел.

И посмотрел на меня долгим взглядом, потом, словно успокаивая и себя и меня, заключил с удивлением:

А все же ты и сейчас красивый... Очень красивый.

Есть я ие мог. Отодвинул чашку, тарелку. Не за этим же я пришел. Не об этом думал ни вчера, ни позавчера, ни в лагере, ни сегодня, когда мчался сюда пс улице. Голова работала так беспорядочно, что хотела выбросить сразу одновременно сотню самых разных мыслей. Со скоростью звука хотел я передать Фадееву и принять от него события семи лет. И не знал, с чего начать. Поэтому рассказал о вчерашней встрече с венгерским писателем, которая длилась всего лишь десять минут и... и...

И он сказал мне, что лучше всего, если я добровольно попрошусь рядовым в противотанковую гр-тиллерию.

Лицо и шея у Фадеева побагровели.

Так он и сказал?

Да.

А ты что ответил?

Что правильно, конечно...

Ни в какую артиллерию ты не попросишься! Ты уже ОТСЛУЖИЛ свое! Понял? В таком состоянии, с такими нервамида в артиллерию? Ты понимаешь, что ты говоришь" - И уже мягче добавил: - Послушай, Анатолий! Давай договоримся так: что бы ты ни решал, предварительно советуйся со мной.

И он все смотрел на меня. Качал головой. Потом тихо закончил:

И вообще приходи ко мне каждый день.

Я попял, что ои хотел этим сказать. У меня сжалось горло, и я моча кивнул.

XXI

лдеев подошел к окну. Выглянул, будто во дворе увидел что-то. Потом повернулся ко мне. И вдруг все, что я хотел ему сказать, показалось мне несущественным.

Я вытащил свою самодельную тетрадку и начал читать ему стихи, которые по-русски написал в лагере. Потом прочел одно стихотворение Тютчева и свой перевод на венгерский язык. Подстрочно перевел ему несколько стихотворений, написанных в тюрьме и в лагере.

Голос у меня прерывался. Фадеев взял в руки потрепанную тетрадку. Бережно листал ее. Покашливал.

А что, если б сейчас ты, так сказать, написал бы, так сказать, такие стихи, какие писал в тридцать четвертом, тридцать пятом году".. Помнишь, такие, что читал иа Дальнем Востоке?

И он процитировал две строчки из одного моего стихотворения, которое стало популярным и на русском языке.

Помню, - сказал я, - только... (никому другому не ответил бы я так) только, знаешь, Саша, такие стнхи я больше писать не смогу.

...Нн словом не укорил он меня. Не спросил: почему? Заговорил об Агнеш. Назвал ее "декабристкой". (И другие, те, что были смелее, например, Сурков, тоже применяли к ней это слово. Правда, более осторожные называли ее Пенелопой.) Потом Фадеев рассказал мне о нескольких случаях, связанных со мной и с Агнеш, которые "стояли, - как он выразился, - иа грани чуда". Вот один из них.

В конце января 1942 года мы с Агнеш уже целый год ничего не знали друг про друга: оба сдвинулись со своих мест на много тысяч километров. Я попал в Сибирь, а она в Среднюю Азию. И вот Фадеев получает два письма, да в один и тот же день. Одно от меня, другое от Агнеш. Я написал, что ничего не знаю о ней, что мы потеряли друг друга. А Агнеш написала ему, что "нашлась" (то есть ее освободили), ко не знает, что со мной. Фадеев попросил свою секретаршу Валентину Михайловну Кашинцеву в тот же день направить письмо Агнеш мне, а мое - ей. Так мы нашли снова друг друга.

Ну, не чудо ли это, Анатолии"

...Была уже поздняя ночь, когда он пошел проводить меня па улицу Герцена.

XXII

ак известно, москвичи, попавшие в эвакуацию, могли вернуться в Москву только по вызову, по пропуску. Так что свидапие с Агнеш казалось безнадежным.

Помог опять Фадеев. Послал вызов от "Литературной газеты", гласивший, что "сотрудница "Литературной газеты" должна срочно выехать на работу в Москву". И два месяца спустя, в конце нюня, она приехала. На другой же день поехали мы в Переделкино.

Те же неизменно зеленые сосны. Чудесный летний день Подмосковья. Трудно было даже вообразить, что где-то идет война, что люди мучаются и где-то кто-то несчастлив.

Мы сидели на боковой веранде. И Фадеев заговорил, с трудом, словно ему нужно было сделать нелегкое признание:

Знаешь, Анатолий, мы все уже руки опустили... Ничего, мол, не выйдет. И... вдруг восемь месяцев назад вызывают меня... Прямо к наркому... А он про тебя расспрашивает. Я никак не пойму: что случилось? Почему именно сейчас интересуется? И как это ему в голову пришло? Оказалось, что попало ему в руки бог знает которое заявление Агнеш! Скажи по-честному, - обериулся он к ней, - сколько ты написала заявлений?

Не считала, Александр Александрович. Во всяком случае, не меньше трех в неделю... Только вперемежку по разным адресам.

Не меньше трех в неделю, - повторил Фадеев." Шесть лет подряд...

Он помрачнел. Видно было: о чем-то мучительно размышляет.

Если б мы все были такими же, как эти женщины... Ходили, писали, протестовали упорно... как настоящие коммунисты... Шли на риск, вернее сказать, не считались ни с чем... Если б мы все вели бы себя так же, как Агнеш, тогда..." И он замолк. Встряхнул головой.

Бы не знаете, как я счастлив, что вы опять вместе!

В

XXIII

Фадеев был в это время "в опале". Отошел от руководства Союзом, и теперь у него появилась возможность писать. Он засел за "Молодую гвардию".

Приезжали мы к нему на дачу почти каждый день. Обедали у него. А после обеда он читал нам еще тепленькие главы нового романа. Как весело, как хмельно смеялся он, когда читал про Толю Громгремит! Как он был растроган, когда читал о первенце советской автопромышленности, о "газике", который проделал больше полумиллиона километров и все ж не сдавался! (Немало лирики было в этих строчках.) Сколько почтительности было в голосе у него, когда он читал о старых большевиках! С какой нежностью поглаживал он рукопись, когда читал о юношах и девушках - героях Краснодона, воистину и сам молодея при этом.

Романом был, в общем, доволен. "За все рассчитаюсь", - повторял он не раз. И становился все более гармоничным. Почти не пил. А когда и выпивал, то превращался совсем в юношу, читал стихи. Начинал, как всегда, с Баратынского, высоким глуховатым голосом:

БЫЛИ бури, непогоды. Да младые были годы!

В день ненастный, час гнетучий, Грудь подымет вздох могучий.

Вольной песнью разольется'-Скорбь-невзгода распоется!

А как век-то, век-то старый Обруч-ггся с лютой карой, -

Груз двойной с груди усталой Уж не сбросит вздох удалый.

Не положишь ты на голос

С черной мыслью белый волос!

Я до сих пор слышу непререкаемую интонацию последних двух строк. А потом, будто начиналась вторая часть этого хмельного ритуала: звучали строки Бараташвили в переводе Пастернака.

Цвет небесный, синий цвет Полюбил я с малых лет. В детстве он мне означал Синеву иных начал.

И теперь, когда достиг Я вершины дней своих. В жертву остальным цветам Голубого не отдам.

И, наконец, третья часть: Фадеев закрывал глаза, раскидывал руки и мечтательно запевал:

Кари глазки.

Где ж вы скрылись?

Мне вас больше не видать...

Хорошо, если это чтение стихов и все прочее продолжалось не больше двух-трсх дней. Позднее - длилось все дольше и дольше. Но невероятно могучий организм переносил все без ущерба. Не выдержали только нервы.

XXIV

Мы жили тогда, как говорится, на птичьих правах Ни заработка, ни квартиры, даже за пропиской приходилось являться ежемесячно. И, точно стволы деревьев в лютую стужу, лопались прикрытые улыбками нервы.

Обо всем этом ни я, ни Фадеев никогда не заводили разговора. Ему хорошо известны были наши невзгоды. Но помочь в ту пору он не мог. Так к чему были жалобы, - они только удваивали бы боль унижением.

В отчаянно скверном настроении поехал я как-то вместе с Агнеш в Переделкино. Решил: поговорю все-таки о своих делах. Посоветуюсь. Так не может дальше продолжаться! Довольно! Лучше уж...

...Отворяю калитку. Вижу: верхнее окно распахнуто. Фадеев сидит за письменным столом. Очки на носу. Стало быть, пишет. Помешаем" Может, лучше обратно поехать? Но он, словно почувствовав что-то, выглянул в сад. Встал, подошел к окну и замахал нам обеими руками. И во мне, хоть я и не думал об этом, искрой промчалось через темные извилины сознания: "Будь у него возможность, все равно бы помог... А так, какой он может дать совет"? И вдруг, словно это и не я, а кто-то другой из меня, уже подходя к даче, стал орать во всю глотку известную глуповатую песенку:

Метелки вязали, в Москву отправляли. В Москву отправляли, деньгу зашибали, Деньгу зашибали и псе пропивали. Все пропивали, домой уезжали. Домой уезжали, метелки вязали, Метелки вязали, в Москву отправляли...

Фадеев с громким смехом побежал к нам вниз. Потом вдруг понял, что неспроста я так разорался.

Случилось что-нибудь?

То-то и оно, что ничего не случилосЫ Он притянул меня к себе.

Пойми, самое трудное уже позади, - произнес он с облегчением из-за того, что "слава богу, ничего не случилось".

Я не ответил. Он отошел от меня на шаг п теперь сам "весело" заорал:

Ничего, ничего, авось, к годам шестидесяти и у тебя все наладится!

Сорок пять лет было мне тогда!

XXV

Мое положение да терзавшую меня к тому же тоску по родине Фадеев переносил с трудом. Ведь никакими "разумными доводами" нельзя было объяснить того, что я даже после освобождения Венгрии не мог поехать домой.

Однажды мы вышли вдвоем из его квартиры в Комсомольском переулке и направились в Газетный, где жила его мать. По дороге разговорились, вернее, я заговорил о Венгрии. Фадеев все больше мрачнел, под конец лицо его стало таким хмурым, что уже я начал его утешать.

А может, н лучше, что я остался здесь. А то не вышло бы так, как некогда с одной девушкой...

Девушкой".. Ты что, с ума сошел?

Ничего не сошел. Пятнадцати лет я был репетитором у одной девочки. Звали ее Илонкой. Влюбился в нее. Родители узнали и выгнали меня. Несколько лет мы не виделись с исй. А любовь моя все росла, росла, росла. Друзья уже обалдевали от этого беспредметного чувства, столько я морочил им головы.

В

Потом, четыре года спустя, осенью 1919 года, я послал ей свои первые напечатанные стихи - они были посвящены ей. И получил ответ: девушка назначила мпе свидание на набережной Дуная. Господи боже, чго это было за чувство!.. Мы встретились. И двадцать минут спустя я смотрел на нее уже с досадой... Это была совсем другая Илоика, ничуть не похожая на ту, что за столько лет создало мое воображение.

Глупости, - оборвал меня Фадеев." При чем это тут" - И от раздражения он произнес имя венгерской девушки даже с усиленным акцентом: - Елоика! И при чем тут эта Елокка? Каждый человек должеп жчть на своей родине, тем более поэт. А ты"Eлонка...

Он сердился. Но, ей-богу, не на меня.

XXVI

Однако человек-то живет, и случается, что главная его задача - выдержать жизнь. ...За два года дела мои сравнительно наладились. Фадеев в это время стоял уже опять во главе Союза писателей. Однажды я пришел по какому-то делу туда. Ке к нему. И собрался было пойти уже домой, как вдруг Фадеев поймал меня в коридоре, затащил к себе в кабинет и засыпал градом вопросов. надеясь в официальной обстановке получить более вразумительный ответ. Обычный: "Все в полном порядке" - сердил его подчас. Но, услышав снова стереотипную формулу, он подмигнул вдруг и спросил:

Метелки вязали, в Москву отправляли"

Да нет, Саша. В самом деле. Вернулась и мать Агнеш... Живет в Кашине с сыном.

В Кашине?

Да. Ведь у нее минус сто один.

Фадеев тут же заговорил о другом, стараясь, чтобы на лице у пего и следа не осталось от мыслей н чувств, которые он мгновенно загнал вглубь. "

Что ои поддерживал отношения с великим множеством людей, вытекало не только из рода деятельности, но и из самого существа Фадеева. В каждом человеке пытался он откопать самое ценное и, в случае надобности, это и приводил всегда как довод. Такое отношение к людям - "суди о них с лица, а не с затылка" - Фадеев методично вырабатывал в себе, считая его, очевидно, необходимым дя литературного и политического деятеля. А в том, что его пе всегда удавалось претворять в жизнь, виноват был не только Фадеев. Коррективы вносились разные и часто довольно непререкаемые.

А хватало ли всегда мужества выступить против того, с чем чувствовал несогласие? Об этом я не берусь судить, тем более что это вопрос более общий, и уж никак нельзя его ставить применительно к одному человеку. Мне кажется, правильнее всего, если каждый человек поставит его сам перед собой и решит в соответствии с совестью и убеждением.

Ошибки, просчеты, цепь самообманов вэ имя "главного", боязнь глянуть подчас фактам в глаза и даже попросту страх (удивительного и в нем не было ничего), безоговорочная вера в авторитет и разные вытекающие отсюда последствия - все это можно объяснить, только тщательно изучив, как говорится, "историю вопроса". И наша задача, писателей старшего поколения, - рассказать молодежи все, чтобы она научилась мыслить исторически, не судила скоропалительно об одной кз сложнейших эпох истории человечества и вместе с тем не повторила нашего, во многом трагического опыта, не допустила больше никогда повторения того, что назвали "периодом культа личности".

Непростителен был, по-моему, если думаешь об этих самых трудных годах, цинизм. А вот его и капли ие было у Фадеева. Он и его совесть никогда н?> разлучались, только ие всегда жили дружно. Это было тяжкое единоборство, и не только чувств, но и мыслей... Вот что нужно, по-моему, учитывать, когда мы говорим о нем

...Я забрался, кажется, в слишком глубокие дебри. Поэтому вернусь к тому, с чего начал...

Удивительная многогранность и столь же удивительная противоречивость Фадеева, а также истинная широта натуры позволяли ему общаться с неслыханным количеством людей, п почти к каждому человеку он поворачивался другой гранью, благо, нх было у него много.

Этим объясняется, наверное, и то, что писатели, различные по таланту, характерам и литературным взглядам, - все видели его по-разному, у каждого остался единственный, "свой? Фадеев. Поныне все тоже по-разному вспоминают о нем. Но главное, что вспоминают.

Как раз потому н этот портрет "..как не претендует на полноту. Несомненно только одно: что я видел его ТАКИМ, для меня Фадеев был ТАКОЙ, каким я его здесь представил. Разумеется, и я мог бы еще много добавить, но всему свое время.

Сегодня мы, конечно, можем уже рассуждать о дурных чертах, непростительных ошибках н страшных преступлениях известного периода нашей жизни. Я убежден, что частично они были известны Фадееву, и он немало мучился этим.

Фадеев много лет руководил Союзом писателей, да в какие годы! А ведь мог бы и отстраниться, для этого он был достаточно талантлив и известен. Но Фадеев принадлежал к тому поколению коммунистов (пусть лично у Фадеева играли роль подчас и другие мотивы), которое считало себя ответственным - как это ни звучит, быть может, и высокопарно - за события всемирно-исторического значения. Ои был из того поколения коммунистов, которым совесть не позволяла отойти в сторонку. (Надо заметить, что от этой привычки трудно отказаться Даже и в более преклонные годы.)

Нет, нелегко было Фадееву, как он осторожно выражался, в "суровые времена". Я уверен, что будь кто-нибудь другой на его месте, "суровое время" унесло бы еще гораздо больше писателей. Толчки землетрясений - я выступаю тут как свидетель - Фадеев смягчал, как мог, во всяком случае, пытался смягчать.

Часто не удавалось ему защитить людей, которых он, бесспорно, хотел защитить. И не раз мешали этому и дурные свойства многих писателей, те самые, что идут от психологии кустаря-одиночкн, от зависти, соперничества, от того, что иные писатели, клеймя своих товарищей, думали таким образом утвердить себя, набить себе цену. Если сейчас эти свойства, как говорится, "пережитки", причиняют "терпимые неприятности" - я говорю вовсе не об идейной борьбе, - то в "суровые" или, по выражению Леонида Мартынова, в "крутые времена" они несли в себе настоящую опасность, могли стать причиной трагедии, да и становились не раз.

Фадеев это отлично понимал. Потому, быть может, и сердился он так, когда кто-нибудь сплетничал или недоброжелательно отзывался о своем тэзарищг-писателе.

Помню, это было летом 1949-го. Тоже в круто замешанное время. Мы сидели после обеда с Фадеевым у него на даче, п вдруг зашел один поэт. И этог

известный поэт, заговорив о другом, еще более известном поэте, сказал, что, мол, тот в пьяном виде произносит разные "святотатственные" речи. Фадеев слушал, слушал. Шея у него все больше краснела. И наконец он не выдержал.

Разница между вами в том, - глуховатый голос его звучал все выше и выше, - что ты даже и пьяный умеешь скрывать свэи мысли.

Он встал и вышел из комнаты. Слышно было, как подымается к себе наверх, в кабинет. Ступеньки лестницы сердито скрежетали под его обычно такими легкими ногами.

И вернулся он вниз только тогда, когда увидел из окна кабинета, что вышеупомянутый поэт затворил уже за собой калитку сада.

XXVII

1955 год. Год, предшествовавший XX съезду. Отовсюду неслось: реабилитировали гого, реабилитировали этого. Назывались известные и незнакомые имена. Волнение нарастало. Ведь организму не проще переносить здоровое уменьшение атмосферного давления, чем его болезненное нарастание. Хотя, кажется, что может быть прекраснее естественного состояния!

21 февраля 1956 года. В "Правде" - статья "Семидесятилетие Бела Куна". Это было одним из волнующих событий...

Дома у нас два дня беспрерывно звонит телефон. Мы узнали, что у нас еще гораздо больше друзей, чем предполагали... И вдруг очередной звонок, около часу дня.

Агнеш! - Даже ко мие доносится из трубки высокий, хрипловатый голос Фадеева." Агнеш! - Он уже почти звенит от радости." Поздравляю! Рад! Счастлив!

А как же БЫ пробились к нам?

Да вот два часа сижу в телефонной будке и все пробиваюсь. Очень рад, очень рад! - глухо звенит его голос." Вот видишь, Агиеш, вот видишь, все хорошо, все хорошо! Передай Анатолию, что я счастлив за вас. Приходите! - И голос его оборвался в рыданье.

...Он ждал иас в коридоре. Поцеловал меня, потом подошел к Агнеш и, чего не делал никогда, спросил:

Можно, я и тебя поцелую"? И тут же сказал:? А все же Ракоши не удалось ограбить Бела Куна, приписать себе все его дела. Ха-ха-ха!

Худой и высокий, в выцветшей голубой пижаме, он пошел вперед упругим шагом, стараясь держаться еще прямее обычного. Повел нас в свою больничную "квартиру". Несколько смущенный, как всегда, когда мы навещали его в больнице, сел на стул у стены и предложил нам сесть. В глазах у него сосредоточенность: видно, думал о том, чем бы занять нас, чтобы мы не расспрашивали его о болезни. (Заговорить сразу о самом главном, видно, не хотел.) Неожиданно оживился. Нашел! В глазах вспыхнули если и не прежние голубые искорки, то хоть будто воспоминания о инх. Ои подошел к столу и взял объемистую папку.

Видишь, все готово!

И уже не впервые рассказал мне о том, что пришел к нему Преображенский и предложил собрать его статьи; оп, мол, долго отнекивался, но Преображенский настаивал, работа пошла, а потом он уже и сам увлекся.

Да, да, да, статьи попадаются интересные. Выйдет, так сказать, целая история советской литературы... И знаешь, Анатолий, мы были не так уж глупы... Вот, послушай...

Фадеев стал читать длинные отрывки нз статей, все более увлекаясь, комментируя их различными воспоминаниями, то и дело восклицая: "А помнишь? Помнишь?!"

Но вдруг устал, потерял интерес. Отодвинул папку. Агнеш заговорила о каком-то романе, напечатанном в одном из журналов.

Не читал, - нервно сказал Фадеев." До сих пор мне ведь посылали все журналы. А теперь решили, видно, что я ие у дел и посылать не стоит... Вот я и остался без журналов! - и зазвучал стереотипный горловой смех. Но в нем слышалась тревога.

Разговор оборвался. Стемнело. Все трое сидели мы, словно пригвожденные к стульям. Фадеев у степы, резко похудевший в больнице, как и всегда. (Там он уж вовсе неукоснительно соблюдал диету.) Но сейчас больно было смотреть на него. Шея красная, морщинистая, старая. Даже второй подбородок висит мешочком. А в глазах ии капли голубизны - выцветшие, усталые, ускользающие. Видно, ему было очень нелегко.

Агнеш встала и спросила его с той прямотой, от которой, в подобных случаях, ои был готов бежать иа край света:

Александр Александрович, будете вы еще пить?

Буду, - ответил Фадеев, даже ие рассердив пин ь, и тоже встал.

Да ведь врачи говорят, что у вас цирроз печени, - решила Агнеш огорошить его, испугать, применить очередные "воспитательные меры"." Вы же умрете тогда...

Никакого цирроза у меня нет, это только врачч пугают. И не беспокойся, не от этого я умру...

Агнеш попыталась еще что-то сказать. Я оборзал

ее:

Перестань воспитывать Сашу!

Кииув мне благодарный взгляд, Фадеев заговорил:

Да, да, Агнеш, я совершенно здоров, а вот бедный Самед, тот, наверпое, помрет." И он сел, обрадовавшись, что может говорить уже не о себе. Долго и сочувственно рассказывал о Вургуне. В Кремлевской больнице в это время лежали Самед Вургуи, Маршак, Кончаловский и директор Гослитиздата А. К. Котов." Самед, наверное, помрет... Рак легких у него. Талантливый поэт. А вот со стихами у него беда. Половина к черту полетит...

Почему?

Да потому, что у него половина сочинений Сталину посвящена. Да, да! - И ои задумался...

А потом снова стал вспоминать о дальневосточниках, о своей юности... Кто знает, который раз...

Сижу. Смотрю. Фадеев на глазах меняется. То молодой, то старый; то оживлен, то утомленно озирается вокруг.

Саша! Ты устал, - говорю я." Мы пойдем...

- Не-ет! Не уходите, ребята!

В это время зашла медсестра. Принесла судки со скудным ужином. Фадеев присел за столик н сказал:

Уж извините, что не могу вас угостить. Буду есть один, как и положено в тюряге. (Так называл он обычно свою больничную палату.)

Мгновенно проглотив куриную ножку, ни к чему больше не притронувшись, он пересел опять на свой стул у стеиы. Заговорил о книге венгерского писателя Гезы Гардоии, о "Звездах Эгера", к которым я написал беллетризованное предисловие для детей. Фадееву очень понравилась эта книга.

Я почти целиком прочел ее здесь вслух Котову. Посоветовал и ему издать ее в Гослитиздате.

Скажи, Саша, ты узнал себя в предисловии в образе казака? Ну как, похож та вышел или нет?

Похож-то похож... Вот только одно ты упустил: забыл написат- о моем властолюбии..." И он рассмеялся с нескрываемой горечью.

Я понял, на что он намекает. Об этом говорил на съезде один из писателей.

Но вдруг, отведя и этот разговор, Фадеев повернулся ко мне, положил руку мне на колено.

Ты, Анатолий, все обижался, что я долго не хотел ставить вопрос о твоем восстановлении в партии. Теперь-то понял, почему? К кому же попало бы твое дело? И чем кончилось бы все? Посадили бы тебя опять. Были подобные случаи... Так мог ли .ч пойти на такой риск? Теперь-то ты понимаешь, Анатолий?

И не успел я ответить, как он снова мгновенно заговорил о другом - с восхищением, с почтением - о Кончаловском.

Богатырь, богатырь, могучий человек! И жена его тоже могучая женщина. Оба они верующие, и столько в них спокойного величия! Когда Кончалов-скому стало уже совсем худо, я начал утешать его жену. А она сказала мне, спокойная, просветленная: "Саша, ты ие утешай меня, я ведь совсем спокойная. Мы же с Петей ненадолго расстаемся. Скоро встретимся на том свете. Петя тоже спокойный". И сказала ока это без малейшего сомнения. Такие могучие были они оба своей верой в бога, в загробную жизнь. Богатыри, русские богатыри! - возбужденно воскликнул Фадеев. Потом продолжал еще более возбужденно: - Но разве слабее, немощнее наша материалистическая философия? Нет, нет! Еще сильней, еще могущественней. Энгельс просил развеять свой прах в море...

Я привел ему строки из стихотворения Уитмена "Умирающему".

Да, да! - воскликнул Фадеев." Вот видишь: Двадцатый съезд... Сколько отличных перемен... И так я рад за вас! - Ои заговорил о Бела Куне, о людях ленинской гвардии." А мы-то думали: умерли, политические мертвецы. Нет, нет, живые... Вот и Бела Кун, один из самых романтических героев нашей юности... Интернационалист... Можно сказать, образец нктериациоиализма...

Взгляд его остановился, а он, как будто решив продемонстрировать свою противоречивость, заговорил совсем о другом.

Но то, что было недавно сказано об Иване Грозном, мне совершенно непонятно. Это же не марксистский подход. Иван Грозный был великий русский государственный деятель. Создатель российской державы... И таким образом, он был, так сказать, несомненно, прогрессивной фигурой в истории...

Агнеш ринулась в сиор. Душевная, дружеская атмосфера нарушилась. Мы долго молчали. Потом Фадеев сказал, будто самому себе:

Да, все это - только начало начал...

Наконец, в половине одиннадцатого ночи мы поднялись. Фадеев больше ие удерживал нас. Пошел провожать по тускло освещенным коридорам больницы, до самой лестницы. Мы остановились на площадке. Ои обнял меня, потом как-то мгновенно отстранил. И, когда мы спускались уже вниз, давно затихшая больничная лестница огласилась вдруг его голосом:

А вот когда я умру, пусть и мой прах развеют в море, как и прах Энгельса." Он высоко вскинул руки и громко, почти торжественно сказал: - Да, да, это великая победа материалистической мысли!..

И так он стоял с высоко поднятыми руками, пока не скрылся с наших глаз.

В

DL воскресенье, 29 апреля 1956 года, мы поехали в ЩЛ Переделкино. {То, что эта дата так точно запс-^w чатлелась у меня в памяти, объясняется событиями, которые произошли две недели спустя.)

Приехали мы к Фадееву посоветоваться по одному очень сложному вопросу, который я, по своему обыкновению, хотел разрешить, ие взирая ни иа кого и ни на что, без остатка излив иа бумаге все, что накипело за много лет.

Фадеев с непривычным для меня раздражением прислушивался к этому извержению Везувия.

Так что же, врать прикажешь" спросил я вдруг уже со злостью, почувствовав его несогласие.

Врать не надо. Но и время для такого отвта еще не пришло. А предпринимать что-нибудь до времени так же неправильно, как и упускать нужный момент... Да, дипломата из тебя явно не выйдет, - добавил он задумчиво." Ведешь себя, что твой господии Фицек. Ведь, по сути дела, и он всегда был прав, а все же каждый раз оставался в дураках.

Фадеев размышлял о чем-то. Потом поднял глаза к висевшему на стене портрету Сталина.

Да, этому человеку я верил..." произнес он, как бы отвечая своим мыслям.

Мы сидели наверху в кабинете: Фадеев, жившая у него на даче Книпович, Агнеш и я. Фадеев принялся вдруг рассказывать какую-то забавную историю о некоей истеричной девушке, письмо которой к нему начиналось словами "О мой властелин!".

Тоже ведь угадала мое властолюбие, - уже весело заметил он, и, не знай я его так хорошо, мог бы подумать, что он снова здоров, в форме и все в порядке. Но этот гордый человек, забывший, верно, что ои уже говорил нам об этом, сказал без всякого перехода:

А вот ведь журналы перестали мне посылать... Я отлично понимал, что речь вовсе не о журналах,

а о людской неблагодарности. Потому и воспринимал он с такой болью этот, в сущности, пустяк в сравнении со всем остальным. А мне больнее всего было то, что Фадеев уже ие умеет скрыть своего беспокойства, высказывает его, желая выяснить, что мы скажем иа этот ничтожный факт, что он значит, кроме того, что значит. Словом, больно было, что этот с виду еще сильный человек очень болен, утратил равновесие, не в силах держать в руках свою жизнь, что в нем воцарился тот беспорядок и сумятица, которые он сам ненавидит больше всего. И как ни старался он говорить решительным тоном, смятение крылось за каждым его словом.

Мы сели ужинать. Он поставил передо мной графин и сказал больше с грустью, нежели с гордостью:

Я не пью...

Мне тоже не хочется, - непринужденно ответил я и отставил графин.

Тут он развеселился внезапно. (Эти скачки настроений стали все более характерными для него.) Обеими руками пригладил голубовато-серебристые волосы, еще ярче заблестевшие в сиянии лампы. (Фадеев принадлежал к той породе мужчин, которые хорошеют с годами. К пожилым годам он стал гораздо красивее, чем был в юности.)

...От стола мы встали поздно вечером. Фадеев пошел провожать нас на станцию. В лесу только недавно стаял снег, было еще сыро. Фадеев надел резиновые сапоги. Его худой, натянутый, как струна, стан казался еще выше.

Звездная, лунная ночь. Книпович с Агнеш пошли

вперед. Мы с Фадеевым шли за ними. Я рассказывал ему о ро миг.

Три года уже пишу, и кто его знает, когда закончу.

...В сотне образов помню я Фадеева, но острее всего запечатлелся у меня в памяти тот, что шел со мной по лесной просеке и бог знает который раз говорил о своей, о нашей юности. О том, что, стань мы снова молодыми, какие бы трудности ни выпадали иа кашу долю, все равно взялись бы за то же самое.

Мы стояли уже на платформе. Электрички приходили каждые пятнадцать - двадцать минут. Мы все пропускали их.

Потом - было уже очень поздно - начали прощаться.

Прощай, - услышал я.

Тогда это прозвучало тихо, а с тех пор все громче, все более потрясающе звучит для меня.

...Когда-то, лет десять назад, сюда еще с грохотом и треском прибывали паровозы и с таким же грохотом и фырчанием отбывали дальше. А теперь почти безмолвно причаливают к платформам стройные электрички.

Как прекрасен был полный жизни паровоз, - сказал я, - когда он в дыму и в пламени, ворча и громыхая, останавливался на станции, весь дрожа от напряжения! Не может быть, Саша, чтобы техника вытеснила чувства из мира. Тогда уж лучше к черту ее, и прав Толстой!..

Ха-ха-ха! - рассмеялся Фадеев." Ты тоже становишься консервативным?

И он быстро пересказал Книпович мои слова. Видно, и они разговаривали уже об этой "консервативности".

...На станции не было уже никого. А мы все говорили и говорили, чуть не выхватывая слова друг у друга. Говорили, что писателям XIX века на приходилось грустить хотя бы о том, что они написали меньше, чем хотели. Конечно, настоящие художники и всегда-то с сомнением взирали на то, что же вышло из той туманности Канта - Лапласа (словом, из того, чго они чувствовали) и что стало плотью (тем, что написалось); настоящие художники всегда были недовольны разницей между туманным представлением и тем, во что оно вылилось. Революционному писателю XX века выпала на долю еще одна боль. Ои и по количеству сделал много меньше, чем хотел. Писатель нашего поколения был занят и организационной, и пропагандистской работой, и непосредственной политической борьбой. Все время отвлекался от того, что называется "творческая работа". Но это был приказ революционной эпохи. И мы приняли его. И приняли бы опять, если пришлось бы начать вновь.

Редко говорили мы о таком с Фадеевым. А теперь на этой ночной платформе словно отчитывались: мы, ответчики за эпоху, не могли поступать иначе. И все-таки было больно. И, чтоб выразить это, я прочел Фадееву одно свое стихотворение, перевел его прозаически. (Я привык Фадееву читать те свои стихи, которые нельзя было еще печатать.)

Я сье.ч половину своего хлеба II стал, чем стал. От всей души говорю: Нет надо мной печали. Одна у меня забота. Из того, что я мог. Даже половины не сделал.

Он закусил губы. Сжал мою руку. И, подавив хлынувшее через край чувство, иача рассказывать одну историю (себя или меня хотел утешить").

...И тогда во Владивостоке была такая же апрельская ночь. Они лежали в сарае с Гришей Билименко, укрывшись одним овечьим тулупом. Дверь сарая была открыта. Они смотрели на звезды. Сначала говорили о любви. Потом делились фантастическими планами, открытиями, Гриша изобретет самолет, иа котором можно будет летать до звезд.

Я до сих пор слышу запах овчины, которой мы укрывались... А над нами сверкало тихоокеанское звездное небо...

И впервые сказал мне Фадеев, что и Гриша Билименко, и Петя Нерезов, и Паша Цой погибли в 1937 году.

...Снова, бог знает который раз, причалила к платформе электричка, сияя желтым светом окон. Теперь и в самом деле пришлось проститься. Мы зашли в вагой. Выглянули в окно. Видим: Фадеев ищет. Постучали ему. Он подошел. Поезд медленно тронулся. Мы помахали друг другу'- "Прощай!"

Станция все дальше отступала. За окнами лес... Тьма... Я сел иа скамейку. Тяжело было у меня на сердце. Агнеш тоже сидела, молча уставившись перед собой.

Что же будет с Фадеевым? С виду еще крепкий, красивый, здоровый. А изнутри что-то наступает иа него... И ои уже все мспьше и меньше в силах справиться с этим.

Разгром" - было заглавие первой и лучшей его книги. Неужто разгромом кончится и его жизнь?

XXIX

Я1 первых числах мая в Москве, как н обычно, ЩМ наступили холода. Я лежал в гриппу. С темпе-ратурой пошел выступать на телевидение. Помню, говорил о Матэ Залке. То ли из-за гриппа - ои и всегда-то расшатывает мие нервы, - то ли из-за ненастья, ио на меня накатила хандра, которая уже давно ие навещала. Последняя встреча с Фадеевым, разговор на переделкинской платформе - все застряло в голове, и я никак не мог это "переварить".

Несколько дней спустя поправился. Улучшилась и погода. Числа десятого позвонила Евгения Федоровна Книпович.

Саша просит передать, что любит вас, крепко целует... Желает всего хорошего... И просит не забывать его...

Что это такое" - думал я, слушая ее. Никогда не передавал ои таких сентиментальных приветов. Но конец телефонного разговора успокоил меня:

На днях он сам позвонит, и тогда приедете к нему.

...В тот день над Москвой сверкало прекрасное ярко-синее небо. Было воскресенье. 13 мая. Над городом, будто он глубоко вздохнул, распахнулись ясные небеса. Только высоко-высоко блуждало несколько тучек.

Мы рано пообедали, потому что наша Маруся - уже тридцать пять лет вела она у нас хозяйство - хотела пойти к сестре. Зычно крикнув: "Ну, я пошла", - она прошастала к дверям. Я остался один. Агнеа! побежала вниз на угол к Кропоткинским воротам купить номер "Нового мира", в котором был напечатал роман моего погибшего друга Бруно Ясенского "Заговор равнодушных". Жена Бруно Ясенского - Анна Берзинь - еще зимой читала нам отрывки из этой случайпо уцелевшей рукописи. Погрясающе звучал эпиграф, взяты i Ясенскнм в 1937 году: "Не бойся врагов - в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей - в худшем случае они могут тебя предать. Бойся равнодушных - оин не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательство и убийство".

...Я сел за стол, чтобы ответить на письма, полученные во время болезни. Первым положил перед собой письмо из Будапешта от одного венгерского поэта. Он писал о том, что каждое утро, когда встает, часами размышляет о том: стоит ему жить или нет? Этому хорошему поэту, а стало быть, н умному человеку мне хотелось написать что-то очень убедительное.

Я выглянул в окно, уставился на синие московские небеса. И мысли, образы зашевелились в голове. Медленно, каллиграфическими буквами - чтоб было еще время подумать - написал я обращение. Потом после нескольких шутливых вступительных слов перешел к сути дела: "Что же касается самоубийства..."

И в тот же миг гаркнул на меня телефон, до этого тихонько стоявший на столе. Дребезжащий звон напугал меня, прошел от головы до пят.

Я еллшаю!

Анатолий" - забился в трубке голос Валерии Осиповны Зарахани, секретарши и свояченицы Фадеева. - Немедленно приезжай за мной... Саша застрелился... На даче... Достань хирурга...

? Хирурга" - крикнул я." Так ои жив"

Не спрашивай ничего..." Трубка была брошена. Что делать? Агнеш ушла. Оставить записку? Перепугается до смерти.

Но вдруг слышу - отворяется дверь в прихожую. Кричу:

...Валя звонила!.. Саша застрелился!..

Рывок к телефону. Агнеш дрожащими пальцами пабнрает номер. Слышу, хотя трубка прижата к уху:

Говорю же, ие спрашивайте ничего... Приезжайте немедленно.

Мчимся вниз. И о чудо из чудес! На углу нашей улочки, улицы Фурманова, стоит пустая машина. Видно, ждет "левого" пассажира. Шофер соглашается ехать. Сперва мчим в Газетный, за Валерией Осиповной, и оттуда в Переделкино.

Машина несется по широкому Минскому шоссе.

Как ты думаешь, ои жив" - уже десятый раз спрашивает Агнеш, так что я даже ие отвечаю ей.

Врываемся в сад. Через кухню мчимся в столовую. Там сидят рядышком Федин и Всеволод Ива-ков. Два-трн слова. Несемся вверх по лестнице. В дверях боковой комнатки стоит Книпович и молча указывает на кабинет. Входим. Голый по пояс, высоко, на двух подушках лежит Фадеев. Рот открыт. Правая рука откинута... Рядом наган.

Больше секунды ие выдерживаю. Шатаясь, выхожу нз комнаты. Нет, даже не крик, а какой-то звериный лай вырывается из меня.

Что же это такое" - спрашиваю Книпович, которая стоит оцепеневшая, неподвижная, руки опущены (на египетских картинах встречаются такие женские фигуры).

В два часа Мишка поднялся к отцу и...

Памятник на могиле Л. Л. Фадееиа (Москва. Новодевичье кладбище).

(В два часа сел я писать письмо.) Переделкино словно взбудораженный улей. Все рвутся в дачу. Валерия Осиповна никого не пускает.

Приехал Сурков. Увидев Фадеева, закричал не своим голосом:

Это не он, это не он... Сашка! Что ты наделал! Что ты наделал!

Мы с Сурковым уезжаем в Москву. По дороге милиционер останавливает нашу машину, которая несется с недозволенной скоростью. Этот будничный инцидент заставляет Суркова прийти в себя.

Союз писателей. Сурков звонит повсюду. Я звоню Агиеш в Переделкино.

Только что увезли его, - говорит она." Когда прощались и я поцеловала его в лоб, ои был совсем теплый... И волосы пахль одеколоном...

...Среда. Дом Союзов. Десять часов. Оркестр играет траурный марш Шопена. Вместе с Тихоновым и Агиеш стоял я в почетном карауле у гроба. Перед этим Маршак рассказал, что в субботу вечером Фадеев был у него и долго говорил обо мне Что говорил, ои потом расскажет... Что же?

Гроб подымают. Он качается, окруженный штыками, и выплывает на улицу.

Новодевичье кладбище. Помню речь Суркова, его прерывающийся голос:

Саша, пусть тебе пухом будет земля.

С кладбища вернулись вместе с Тихоновым прямо к ним. На поминки.

Уже серело заревое небо, когда мы с Агнеш возвращались. На Каменном мосту я качал читать стихотворение Эндре Ади:

Хоть туда, хоть сюда

(Такая прекрасная весенняя ночь)

Мы можем идти

Только со взбаламученным сердцем. Хоть туда, хоть сюда.

Когда я начал писать эти воспоминания, я был снова в Москве, сидел в той же самой комнате возле того же телефона - и грезил.

Алло... Анатолии" Говорит Фадеев.

Это ты, Саша? Как хорошо, что ты позвонил! Сколько всего случилось с тех пор! А я-то думал... Говорили ведь, что...

И ты поверил, что я мог"..

А что мие еще оставалось".. Своими глазами видел. Но, по правде сказать, до сих пор ие верю...

И правильно делаешь. Знаешь, что".. Приезжай ко мне в Переделкино...

Напрасно поехал бы я в Переделкино.

Поэтому он пришел ко мне на улицу Фурманова и, что еще более странно, приехал даже в Будапешт, а потом и иа Балатон.

Пять долгих месяцев, что я писал о нем, он был все время со мной.

И теперь больно, что я закончил. Снова надо расставаться.

Москва"Будапешт"Ба атонарач. Май - сентябрь 1963 года.

Перевод Агнессы КУН

Неспокойные сердца

. го зовут Мстислав Иванович. Но когда я спросил о нем у пожилой колхозницы, она недоуменно пожала плечами.

Что-то ие знаю такого, - сказала она." Садоводом у нас Славик. Гандин ему фамилия.

Узнав, что Славик и Мстислав Иванович - одно лицо, она искренне удивилась.

Славка, Славик, Слава - мь" так его кличем, - словно оправдываясь, сказала она." Только вы его не сыщете. В садах небось. Вон.

И она кивнула на горы, заслонявшие добрую четверть неба.

Славик Гайдин. Звучит как-то по-мальчишески. Ласково и несолидно. А он и в самом деле похож на озорного мальчишку. Глаза у него светлые, насмешливо-задиристые и очень ясные. II лицо подвижное, с лихим чубом, выбивающимся из-под соломенной шляпы, по такому лицу всегда можно понять, в каком настроении человек.

Мне частенько доводилось слышать: "Нечего обо мне писать. Не лучше других". Бывала в таких словах и стыдливость, бывала в них и доля рисовки: мол, вот я какой скромный.

Но Славик не произнес традиционных слов, Он насмешливо взглянул на меня и сказал с вызовом:

Не надо, с работы выгонят. У меня и так последнее предупреждение.

Гайдии окончил сельскохозяйственный институт Б Алма-Ате, и работать его направили в колхоз "Алатау". Оттуда пришел запрос: хотим Гайдина, мы знаем его, он проходил у нас практику.

Практику проходят все студенты. Но далеко не всех выпускников приглашают вернуться в тот же колхоз на постоянную работу. Чем же понравился Слава колхозникам "Алатау"? Он был еще практикантом и ие знал, что ему придется здесь работать, но уже тогда решил: хозяйство надо перестроить!

Он говорил об этом везде и каждому. На заседании правления, в клуое, па танцах. Говорил старику агротехнику Николаю Семеновичу Змейко-ву и мальчишке Витьке Ефнменко, который сразу и безоговорочно влюбился в Славика.

Болтун! - презрительно отозвался о нем бригадир Василий Баев, человек хмурый и озабоченный.

Молодой, - замени Змейков, не любивший делать скоропалительные выводы." Нетерпеливый.

Н. ЗЕЛЕРАНСКИЙ

Фото В. Шинз.

СЛАВА ГА II All hi

Славе действительно не терпелось. Он знал, что садоводческое хозяйство не может расти без питомника Слава заявил об этом в правлении колхоза. Ему ответили: "Подождем. Есть более неотложные нужды". А Гайдин не хотел ждать. Он отправился в питомниководческое хозяйство и отобрал для колхоза сажепцы, похожие на пру ГИКИ.

Нужны были наличные деньги. "Нету", - сказал Славе председатель колхоза.

Слава написал матери и кое-кому из друзей. Переподы пришли быстро. И в один из прекрасных дней Гайдии привез в бригадный стан саженцы яблонь

Это зачем" - спросил его Баев." Где взял?

Купил, - ответил Слава. - Главное дело -начать. Современное садовое хозяйство не может существовать без питомника.

И он отправился копать ямки на участке, что пустовал возле бригадного стана. Бригадир не возражал: чем бы дитя "ни тешилось...

Практика подходила к концу. Однажды, выбравшись в город, Слава зашел в свой институт. Там в канцелярии лежала посылка, адресованная профессору Драгавцеву.

Из Ташкента, - пояснила Славе секретарша директора." Усы нового сорта земляники. "Бомба" называется.

Слава начал вскрывать посылку.

Что вы делаете" - возмутилась секретарша.

Слава улыбнулся - у него была обаятельная улыбка.

Профессор разрешил мне взять немного усов, - сказал он." Этот сорт интересно испытать в колхозных условиях.

Секретарша пытливо посмотрела на Славу. Славина улыбка дышала искренностью. А профессор Драгавцев потом долго смеялся.

Не надо сердиться, - сказал он сконфуженной секретарше." В данном случае средство оправдано целью. У меня и у Гайдина одна цель.

Председатель колхоза занарядил Славе машину: надо было привезти семенной материал. Но Гайдин сначала поехал в другую сторону - в соседний колхоз "Вторая пятилетка".

Известный в Алма-Ате селекционер Николай Никитич Моисеев вырастил там маточное дерево нового сорта яблок. Этот сорт пока еще не имел имени и назывался "ренет Бурхарда, сеянец номер два". Hi Слава отлично знал его. большое, красиобокое, саха-

В

рлстое яблоко, созревающее осенью и способное лежать до мая. Знал это Слава потому, что считал себя учеником и последователем Моисеева.

По пути Слава заехал к Моисееву. Но его не оказалось дома. Славка едва не заплакал от досады: не каждый день в распоряжении практиканта бывала машина.

Он оставил Николаю Никитичу письмецо. Сообщил, что колхозу "Алатау" позарез необходимы черенки ренета Бурхарда номер два. И пошел в праз-ление колхоза "Вторая пятилетка".

Ни председателя, ии главного агронома там не оказалось. Славе не везло. Но он 5ыл упрям. И отправился в сад.

Сторож не подпускал Сла-jy к дереву.

Застрелю! - кричал ои, направив на Гайдина старую берданку.

Тогда Слава залез обратно в машину, вырвал из тетради лист и написал записку: "Разрешаю Мстиславу Ивановичу Гайдину срезать черенки с маточного дерева моей селекции ренет Бур-харда номер два". И подписался: "Н. Моисеев".

Старик долго вертел в руках записку.

Николай Никитич ие смог приехать, - вдохновенно сочинял Слава." Вызвали на совещание в облисполком. Туда, кстати, ваш председатель тоже укатил.

Сторож знал, что председатель колхоза уехал в область. И сдался.

Рассказывая мне эту историю, Моисеев улыбался.

Слава действовал наверняка, - говорил он." Теперь у них в колхозе мой сорт прижился. А от этого всем хорошо.

Слава прививал черенки нового сорта в саду своего колхоза. Помогал ему Витя Ефимеико. Рядом, наблюдая за работой практиканта, стоял агротехник Николай Змейков.

Витя острым садовым ножом надрезал кору дерева. Слава нахмурился и слегка шлепнул мальчишку по затылку.

Я как учил тебя делать надрез?

Ой, извини! - смущенно пробормотал Витя." Задумался.

Некоторое время они работали молча. Потом Витя Ефименко, старательно обмазывая ранку садовым варом, сказал:

Все-таки я ие понимаю. Кончается твоя практика. Славик, и ты уедешь. Яблоки вырастут без тебя. Ты их даже и не увидишь.

Что же, я их выращиваю для себя, что ли" - спросил Слава.

Нет, это-то я понимаю, - сказал Витя." Но ведь интересно же. Как привьется новый сорт? Или питомник, какой он получится? И сад молодой? Ведь интересно, а?

Ладно, - угрюмо прервал его Слава." Я не увижу - ты увидишь. Не все ли равно?

Слава Гандип (слева) и II. Н. Моисеев.

Николай Семенович Змейков, прислушивавшейся к разговору, откашлялся и нравоучительно заметил:

ЧелоЕек должея оставлять после себя добры! след.

Через год, когда прутики-саженцы в питомнике покрылись сочпыми листочками, а черепки нового сорта яблок пустили молодые побеги, правление колхоза написало в сельскохозяйственный институт:

Пришлите нам садоводом выпускника Мстпславг Гайдина".

Правление колхоза "Алатау" направляло делегацию в Москву на Выставку достижений народного хозяйства.

Славку надо послать, - неожиданно предложил Василий Баев. - Он парень шустрый. И, главное, не с себе думает...

И Га чдин поехал п Москву.

Павильон "Садоводство" осматривала правительственная комиссия.

Густой аромат поднимался над рядами красиво уложенных груш, яблок, слив, персиков.

Слава стоял возле стенда своего колхоза и ревниво следил за комиссией - она задержалась у мичуринских сортов.

Прекрасное яблоко! - проговорил председатель правительственной комиссии, указав на бельфлер-китайку." Не хуже знаменитого апорта.

Славик сделал нетерпеливое движение. Чуб выбился из-под шляпы, светлые глаза сердито прищурились.

Спокойно, Слава, - шепнул ему методист павильона: он, ВИДИМО, уже знал Славин характер.

Слава только крякнул. А когда комиссия подошла к стенду его колхоза, он быстро и ловко отрезал ломтик яблока.

Попробуйте нашу бельфлер-китайку.

Председатель правительственной комиссии взглянул на раскрасневшееся лицо парня, взял кусочек яблока, съел и улыбнулся.

Да, - проговорил он, - один сорт, а яблокн вроде разные.

В предгорьях Алатау выросло, - гордо заявил Слава.

Он победно взглянул на методиста. Схватив большое краснобокое яблоко, Слава отрезал ломтик и от него.

Попробуйте вот это. Новое.

Я не обедал, - улыбнувшись, сказал глава комиссии." Вы мне аппетит отобьете.

Наоборот, - возразил Слава, - разовью. Возьмите, пожалуйста.

Председатель комиссии взял и, вдыхая медовый аромат, надкусил. Его брови удивленно поднялись.

Ого! Что за сорт?

Незаконнорожденный, - ответил Слава." Пок" у нас его узаконят, какие-пибудь американцы привезут такие яблоки и выдадут за свои.

в

Кто-то нз комиссии взял Славу за рукав. Он выдернул руку.

Дайте поговорить с человеком! - сердито сказал он.

Председатель комиссии расхохотался. Засмеялись и окружающие.

А Слава, боясь, что его прервут, торопливо проговорил:

Специализация нам нужна. Вот так необходима!

Он провел ребром ладони по горлу. И так же торопливо, глотая слова и перескакивая через мысль, стал доказывать, что в предгорьях Алатау растут лучшие в мире яблоки. Природа там создала идеальные условия для яблоневых садов. А крутые склоны и ущелья"земли, неудобные для полеводства, -ведь это же целина под горные сады! Зачем же там заниматься животноводством, свеклосеянием, овощами, полеводством? Это же невыгодно ни государству, ни колхозникам! Специальное плодово-ягодное хозяйство - вот что выгодно! Механизировать его, создать автоматизированные поточные линии - как было бы здорово! Завод по производству плодов, а?

Славино лицо, обожженное горным солнцем, заблестело капельками пота. Нож, которым он разрезал яблоки, вычерчивал в воздухе зигзаги.

В глаз себе не угодите, - сказал председатель комиссии, когда Слава умолк."Завтра зайдите к нам, с вами побеседуют.

Слава вернулся из Москвы возбужденный, радостный.

Ну, бригадир, - сказал он, встретившись с Бае-вым, - требуй чего хочешь. Манной каши с неба хочешь? Или душа жаждет молочных рек?

Болтал бы поменьше! - ворчливо ответил Баев. Слава не обиделся. Он поверпулся к подошедшему

Змейкову.

Николай Семенович, вам сейчас пикак нельзя на пенсию. Без вас трудно будет...

Мнр лежал у Славиных ног, ему хотелось поскорее начать его перекраивать. Когда пришло известие, что в адрес колхоза отгружены бульдозеры, кусторезы, корчеватели. Слава совсем потерял покой. Чуть свет он отправлялся в дальние сады. Взбирался на крутые холмы - "прилавки", как здесь говорили; спускался в глубокие ущелья - их называли "щелями" переправлялся через клокочущие горные речушки. Слава выбирал трассу будущей дороги. Самую короткую и самую удобную.

Однажды он услышал, как колхозницы, кивнув ему вслед, рассмеялись.

Дорожный мастер, - сказала одна.

Шоссе имени Гайдина, - сказала другая. "Хихикают, черти! - подумал Слава." А потом

сами же будут благодарить!"

Машины пришли, но правление колхоза решило направить их на расчистку земли под пастбище. Слава убеждал, уговаривал, доказывал и даже угрожал.

Поймите, - кричал он, - без дорог нельзя культурно хозяйствовать! Силы расходуются непроизводительно! А сколько плодов гибнет, пока мы доставляем их на базу! Через несколько лет дороги вернут нам все затраты.

Спор, конечно, был не о дорогах. Спор был о том, как жить дальше. Заниматься лн по-прежнему малодоходным в этих местах хлебосеянием, животноводством, табаком и овощами, свеклой и травосеянием или главное внимание уделить плодам и ягодам" Что полезнее, экономичнее, лучше?

Слава засел за книги, за расчеты. Он цифрами доказывал, что производительность в специализированном хозяйстве выше. Труда затрачивается меньше, плоды будут дешевле... Славу поддержал Змзйков, и это никого ие удивило. Николай Семенович был садоводом, влюбленным в свой край. Не он ли и внушил Гайдину мысль о том, что здешняя земля создана для произрастания великолепных плодов и ягод? Всех удивила неожиданная позиция бригадира.

Дороги - это полдела, - решительно заявил Василий Баев. - Надо строить и полевые станы в "щелях". Возле дальних садов. Чтобы в страду там жить...

Удивили не только слова бригадира. Удивила его горячнегть: казалось, он торопится высказать все, о чем молчал раньше. Когда и председатель колхоза поддержал Гайдина, спор был решен окончательно. Дорогу начали строить. Ее так и зовут: шоссе имени Гайдина. Только теперь это название звучит уважительно.

Слава обладает редким даром заражать людей своим беспокойством. За это его одни любят, другие относятся неприязненна. Безразличных нет.

Одни говорят:

Побольше бы таких агрономов, как Гайдин! Другие:

Взбалмошный мальчишка! Ни порядка, ни дисциплины! Фантазер!

...Мы бродили по кусочку земли, который колхоз вътделил Гайднну. Этот кусочек был обнесен символической оградой: она ничего не скрывала и не утаивала. У калитки стояло небольшое строение, где Слава жил. Око напоминало купе вагона, так строго и целесообразно был использован каждый сантиметр. Столик, стул и койка откидывались к стене. Квиж-кая полка спряталась в углублении. Одна дверь вела в платяной шкаф, другая - в душ таких же размеров.

Некоторые смеются над моим курятником, - сообщил мне Слава. - А по-моему, красиво. Малогабаритная мебель. Стильно.

Я понял, что ему безразлично его жилище. Было бы где спать, спрятаться от дождя, вымыться. А вот когда мы подошли к яблоньке - еще совсем молодой, с тонкими веточками, одетыми в редкие яркие листья, - Славино лицо сделалось очень серьезным и даже каким-то торжественным.

В июне цветет, - сказал он." Когда заморозков уже не бывает.

Торжественно-серьезным было выражение лица Славы, когда мы бродили по усадьбе. Око странно не вязалось с небрежными интонациями, звучавшими в его голосе. Сначала я подумал, что в этих интонациях сказывается отношение Славы ко мне, профану в садоводстве. А потом догадался: это Славика самозащита. Он боялся, как бы я не сказал ему: "Фактазер!" А мне и в самом деле он представлялся фантазером. Действительность в его рассказе настолько тесно переплеталась с мечтой, что невозможно было их разъединить.

Слава говорил о густой сети дорог, изрезавших предгорья Алатау. А на самом деле таких дорог было всего восемь, включая шоссе имени Гайдина.

Слава рассказывал мне о каскаде искусственных озер в горах. Оттуда по трубам в молодые сады поступает вода. На самом же деле два аспиранта сельхозинститута, увлеченные Славиной мечтой, только качали работать над решением этой интересной проблемы.

Слава видел канатную воздушпую дорогу, по которой на центральную плодобазу колхоза спускаются корзины г плодами. А этой дороги еще ие было. Выпускники факультета механизации - их тоже убе-

в

дчл Слава ";в дипломном проекте доказывали целесообразность ее строительства.

Наш разговор в тот день кончился несколько неожиданно. Слава прервал себя на самом интересном месте и хмуро сказал:

Они могут сиять меня с должности агронома. Но из колхоза они меня не выгонят. И я все равно добьюсь своего. Рядовым колхозникам буду работать, а все равно добьюсь!

Все началось после того, как колхоз "Алатау" объединился с соседним большим хозяйством и начал тоже называться "Горным гигант". Новый председатель, новое правление, новый главный агроном--зсе были против планов Гайдина. Но Слава продолжал вести себя так, будто ничего не чзменилось. Он написал статью, которая называлась "Организация садового хозяйства в горных условиях". Тут была н канагная дорога, и водоемы в горах, и полевые станы у дальних садов, и машины, поднимающие сборщика к самым плодам. Тут было все, о чем мечталось Славе Гаидину. Статья была напечатана и вызвала глухое недовольство новых колхозных руководителей.

Впрочем, раздражала не только статья. Раздражало все поведение Славы. Занимаясь с молодежью, обучая делать прививку, окулировку, обрезку, ои обязательно приговаривал:

Специализированное садовое хозяйство требует высокой культуры производства. Вот нам и надо готовиться. Заранее.

Ученики верили Славе и становились его друзьями.

Вместе с механизаторами Слава сконструировал машины для заготовки семян, для работы в горном саду. При этом он утверждал, что только специализация позволит использовать новые машины ка полную мощность. Механизаторы тоже становились его друзьями. По всем поступкам Гайдина, по его поведению можно было подумать, что колхоз "Горный гигант" уже превра-тллся в плодоводческое хозяйство. Славу вызвали на заседание правления.

Ты прекратишь свою вредную агитацию?

А почему вредную" - обиделся Слава.

Потому! Какая там специализация! Сады не уродят, чем будем жить? И потом, где взять деньги на строительство водоемов, воздушной дороги, бригадных станов" Донкихотство! Смотри, Гандип, не успокоишься - снимем с работы!

Но Слава ие мог успокоиться. Он был убежден в своей правоте. И опять засел за книги, опять занялся расчетами. Фактами и цифрами он доказывал, что даже при самых неблагоприятных метеорологических условиях плодово-ягодное хозяйство не будет убыточным. Сады и ЯГОДНИКИ надо расположить ил разных высотах, иа разных склонах холмов. Надо учитывать микроклимат, почву, агротехнику...

Слава показал МИР ПИТОМНИК. Тот самый, где несколько лет назад ои посадил первые прутики. Теперь здесь росли ровные ряды яблонь, вишен, гр>ш.

На саженцах новых сортов бирки с надпчеями. По соседству расположился колхозный розарий.

Цветы дадут деньги для строительства канатной дороги, - пояснил мне Слава н подвел к загорелой девушке." Шура Щенятская, - представил ее Слава." Звеньевая на питомнике. Между прочим, удазнлк коммунистического труда.

Шура подала мне ладошку, согнув ее ковшиком, и весело прогогорнла:

Как сделаем колхоз плодовым, так все будут ударниками комтруда. А пока только мы, пи-томниководы. Потому что новое хозяйство должно в изобнлш. иметь хороший посадочный материал. Верно, Славик?

Слава одобрительно хмыкнул:

Вот видите!

Я видел, что питомник, которым сейчас гордится весь колхоз, уже не мечта Славы Гайдина. Питомник стал весьма ощутимой реальностью. И эта реальность приносит немалый доход.

Потом мы поехали в одни из самых дальних садов. Дорога, петляя по крутым холмам, незаметно взбиралась на полуторакилометро-вую высоту. Слава то и дело останавливал машину, мы вылезали, поднимались на склоны, бродили между тоненькими яблоиьками.

Молодые сады, - небрежно бросал Слава. И опять за его небрежной интонацией сквозила счас глнвая гордость." Почти все деревья прижились, видите? А ие будь дорог, не было бы и этих садов. Как бы сюда добирались?

Возвращались мы другим путем. Дорога пролегала через густые заросли на северном склоне ущелья. Машина снова останавливалась, мы вылезали, и Слава водил меня по лесу в горах. Лес неожиданно редел - неплодовые, кустарники были вырублены, - и мы попадали в яблоневый сад.

Около двадцати тысяч диких яблонь привили культурными сортами, - говорил мне Слава." Апорт, ренет Моисеева, пармен зимиий золотой... Вы поии< маете, что это значит? Ведь дикорастущие дают урожай иа третий год после прививки. Это вместо пятнадцати - двадцати лет ожидания, понимаете?

Он остановился возле огромного дерева, похожего скорее ка дуб, чем на яблоню.

Сто лет яблоньке, - сказал он, поправляя шляпу, чтобы она не свалилась с затылка." Тонна яблок - вот урожай. К шестьдесят пятому году хотим привить сто тысяч дикорастущих, понимаете?

Я понял самое главное. Я понял, почему колхозники восстали против увольнения Гайдина. Его оставили. Но выговор правление выиесло. "За самоволие".

Слава и я разыскивали Николая Никитича Моисеева. Дома его не оказалось. С восходом солнца ои отправился километров за пятнадцать в учебно-опытное хозяйство университета. Там у него участок с новыми, опытными сортами яблок.

Я представил себе семидесятилетнего человека, вышагивающего километры под палящим солнцем.

Агротехник Н. С. Змейков.

в

И часто он туда ходит?

Плодовое дерево - как ребенок. Недогля-уиш - погибло.

Но вы, кажется, говорили, что он пенсионер?

Садовод разве может быть пенсионером" - вопросом на вопрос ответил Слава. - Садовод умирает у любимой яблони.

Мы долго не могли найти Николая Никитича. Пока мы добирались в один конец сада, он уходил в другой. А звать его было бессмысленно: он туговат на ухо. Тогда мы дали боевое задание мальчишкам. Они бросились врассыпную, и через несколько минут показалась высокая, чуть сутуловатая фигура, в сапогах, черном костюме и выгоревшей на солнце шляпе.

Мы пошли по саду. Николай Никитич, застенчиво улыбаясь и вглядываясь в лицо собеседника напряженно-внимательными глазами, говорил о каждом дереве. Его глуховатый, словно простуженный голос был наполнен ласковыми интонациями.

Гайдин шагал рядом. Шляпа сбита на затылок, подвижное лицо то улыбалось, то хмурилось, то загоралось живым интересом.

Иногда они начинали спорить: Слава - горячо н безапелляционно, Николай Никитич - осторожно, как бы раздумывая вслух. Мы остановились у дерева с крупными сочио-зелеными листьями.

Реке г Моисеева, - сказал мне Славик." То самое яблоко, которым я угощал на выставке председателя правительственной комиссии. Теперь уже узаконено. Николай Никитич получил авторское свидетельство, а наши колхозы выращивают эти яблоки чуть ли не наравне с апортом.

Я обратил внимание на руки Николая Никитича. Крупные, потрескавшиеся, с негнущимися, сучковатыми пальцами, они с осторожной нежностью прикасались к цветам, усыпавшим яблоню.

Сколько времени нужно, чтобы вывести новый сорт" - спросил я.

Лет двадцать, - ответил Николай Никитич." И еще годы, чтобы проверить сорт. Дело долгое, подчас одной жизни не хватает.

Он внимательно смотрел на меня и, видимо, поняв мой невысказанный вопрос, добавил:

Я начал, Славик продолжит. Глядишь, что-нибудь доброе и получится.

А почему именно Славик" - спросил я.

Слышали поговорку: рыбак рыбака видит издалека, - сказал, усмехнувшись, Николай Никитич." Про садоводов можно сказать так же. Я оставляю в наследство Славнку все свои гибриды. Да и не только я. Брат мой, Тихон Никитич, - тоже. Славик, думаем, не подведет.

Мы сидели в кабинете председателя колхоза "Горный гигант? Якова Алексеевича Цыся. Ои, заведующий первым участком Валентин Яковлевич Су-кач, главный агроном колхоза Ольга Петровна Скрип-ннкова и я. Речь шла о Гандине. Я рассказал о своем впечатлении от Славы.

А мне он напоминает породистого жеребенка, - сказала Ольга Петровна." Когда тот скачет, играя, его заносит, видели" Вот и Славку так же заносит.

Побольше бы таких садоводов, - сказал Сукач. Яков Алексее в"ч внимательно выслушал всех. Пг-

том, выйдя из-за стола, медленно прошелся по кабинету.

Значит, прогрессивный агроном и отсталый председатель" - спросил ои, повернувшись ко мне, и густо покраснел

Я пожал плечами.

Вас бы в мою шкуру! - сказал Яков Алексеевич, закурил и тут же погасил папиросу." Накурился, будь она проклята!

Вдруг, словно переключив скорость, он зашагал быстро туда-сюда, туда-сюда. И короткими, энергичными фразами стал рассказывать о положении в колхозе. Земли разбросаны - есть отгонные, за 500 километров. Животноводство пока убыточно. Дисциплина расшатана. Ожидается неважный урожай фруктов.

За что браться? Думаете, мне не нравятся планы Гайдина? " сердито спрашивал ои." Нравятся. Даже очень. Только попробуйте заикнитесь, чтобы убрали животноводство, когда стране нужно мясо. Гайдии просит двести рублей на нивелировочные работы в горах. А их нету, понимаете, нету! У нас коровники разваливаются...

Он говорил зло, но убедительно. Одного я ннкак не мог понять: каким путем собирается он исправлять дела? Когда я спросил его об этом, он сразу остановился. Словно на стену наткнулся.

Каким путем? Один есть путь. Специализация. Другого не знаю.

Я изо всех сил сдерживался, чтобы пе рассмеяться. Однако он заметил это. И еще крепче рассердился.

Да, специализация! Но проводить ее надо не кустарно, не отрываясь от реальности. Я вон поручил Гайдину еще раз составить расчеты...

Я подумал: что ж, это справедливо. Мечта не должна отрываться от землн. Даже мечта о космосе. А уж тем более мечта, всеми своими корнями уходящая в землю.

3. ПАПЕРНЫЙ

Зд ЗДОРОВЫЙ

Рисунки В. Силура.

СМЕХ:

(Опыт научно-популярного пособия)

шЦг ак знают все, в том числе и лекторы общества "Знание", смех - дело серьезное.

' ~ Может показаться: а что такого? Смех - когда смеются. Но это не научный подход. Все гораздо сложнее.

Обратимся к авторитетам. В "Неделе" была напечатана статья врача-психиатра. Он пишет:

"...Смех начинается с глубокого вдоха, за которым следует выдох, происходящий отдельными порциями. Такой механизм выдоха обусловлен тем, что щель между голосовыми связками суживается и воздух, ритмично проталкиваясь через это узкое отверстие, порождает те самые отрывистые звуки (например, "ха-ха-ха"), которые служат специфической характеристикой смеха" ("Неделя", I -14 марта 1964 года).

Как видим, смех - действительно дело серьезное.

Правильное определение будет таким: смех - особая форма ритмическою проталкивания воздуха сквозь щель между голосовыми связками, порождающая отрывистые звуки "ха-ха-ха", "хи-хи-хи" и так далее, уж как вам угодно.

Перефразируя известное высказывание - "смех без причины...", можно сказать более научно: "Ритмическое проталкивание воздуха без причины - признак дурачины".

Так или иначе, смех играет огромную роль в нашей жизни. Наукой установлено ', что наш организм непрерывно стареет, за исключением двух случаев:

а) когда человек спит,

б) когда он смеется.

И, наоборот, особенно интенсивно старится человек, когда он

а) сердится,

б) завидует ИЛИ ревнует,

в) заседает - разумеется, если он иа заседании не спит и не смеется. Как рождается смех" Или, говоря более научно, каков генезис смеха? Прежде всего следует отметить, что смех возникает не совсем тогда, когда

го хотят вызвать. Сколько раз приходилось наблюдать: выбегает конферансье - но выходит, а именно выбегает, выпархивает, оживленно перебирая ножками, на бегу потирая ручки, блаженно улыбаясь в предвкушении общего хохота. Весь вн его говорит: "Ну, сейчас вы у меня животики надорвете!" Затем подает репризу,

I См. ряд работ по этому попрогу, а также некоторые другие.

следует пауза безо всякого смеха: он был, так сказать, посеян артистом, но не взошел в зрительных рядах.

И наоборот: иа собрании выступает докладчик, читает по бумажке, как будто по- пластунски ползет по тексту, боясь приподнять голову. И вдруг - в зале смех, на который меньше всего рассчитывали те, кто писал доклад.

Так что граница между смешным и несмешным условна, это самая легко-переходимая граница в мире.

Мы часто жалуемся: мало юмора на страницах газет и журналов. Да, маловато юмора, с самого начала задуманного. Но юмора невольного гораздо больше Иные статьи и газеты вызывают смех, ио не в тех местах, в каких предполагали авторы. У нас даже есть мастера невольного смеха.

В рецензии на оперу Верди "Отелло" я прочитал: "С большим тактом проводит актер сцену удушения Дездемоны". Ясно, что писал юморист, который сам себе цены не знает.

В сообщении о встречах на узбекской земле: "Долго ие отпускали рабочие текстильного гиганта Советского Востока народного артиста СССР Б. Андреева". Мы всегда знали, что Б. Андреев крупного телосложения, но здесь он уже "текстильный гигант".

В одном недавнем международном обзоре сказано: "Лишь человеческому уму дано вывести из этого вавилонского столпотворения тот основной параллелограмм сил, который, подобно верстовому столбу, указывает определяющие тенденции, г..авное направление исторического развития". Кажется, авторам обзора надо сделать еще одно небольшое усилие, н они станут заправскими пародистами.

А как занимательны бывают опечатки! Вместо "завоевания замечательного лирика" - "завывания замечательного лирика", вместо "художник должен быть искренен" - "художиик должби быть искоренен". Вместо "пережитки прошлого в сознании людей" - "пережитки прошлого в создании людей".

Важно указать, что в юморе нет ничего непостижимого. Он доступен всем, во всяком случае, многим. И часто одни и те же шутки одновременно приходят в голову разным людям.

Мой приятель, физик-теоретик, рассказывает:

Когда я защитил докторскую диссертацию, первый поздравивший меня пошутил: "Теперь тебе надо есть только докторскую колбасу". Я от души посмеялся этой непритязательной шутке, но второй поздравляющий тонко улыбнулся и сказал то же самое - насчет колбасы. В общем, каждый из поздравлявших неизбежно приходил к докторской колбасе, только одни с нее начинали, другие увенчивали ею свое поздравление. Только один друг мой, самый близкий, не говорил никаких пошлостей, молча пожал руку, сунул подарок и ушел. Дома я развернул сверток" колбаса! Правда, краковская - видно, докторскую расхватали. Я жевал ее вечером и с грустью думал, что пути юмора исповедимы.

Огромную роль в возникновении смеха играет репутация того, кто стремится смех вызвать. Если человек себя не зарекомендовал, как бы он ни острил, как бы ни старался, никому и в голову не придет смеяться. Он шутит непрерывно, измучился, а ему вдруг говорят: "Ты даже сам не знаешь, как ты прав! Очень, очень дельно".

Но уж если человек зарекомендовал себя шутником, остряком, затейником" смех обеспечен.

Помню, мы поехали как-то на обсуждение областного журнала. Об одном нашем критике распустили слух, что он ужасно смешной п остроумный человек. И вст на банкете подходит, слегка покачиваясь, местный литератор к зарекомендованному остряку и говорит: "Добрый день". Тот отвечает: "День добрый". Тут его собеседник расхохотался и совершенно искренне воскликнул: "Верно про тебя говоря" - остроумный ты человек!"

Вот какова сила предубеждения в юморе. Зарекомендовавший себя просто ходит обреченный на смех, приговоренный к смеху. Захочет сказать что-то серьезное, доказывает, волнуется, а ему все равно кричат: "Ну, уморил, перестань, вот отмочил!"

Работа юмориста трудна и опасна. Пародиста " тем более.

Что такое пародия? Я бы предложил такое определение: пародия - такое произведение, где пародирующий пародирует пародируемого.

Отношения между ними лучше всего охарактеризовать словами персонажа Аркадия Райкина: "Саржи на менё делаешь? Я из тебе такой сарж сделаю, что тебя никакая больница не примет!"

Каждый пародист инстинктивно чувствует: одними пародиями не проживешь, - и хватается за какое-нибудь второе дело. Пародистка Наталия Ильина взялась, например, за серьезную прозу. Чего не придумаешь!

Сергей Сергеевич Смирнов устроился еще похитрей. Первые свои пародии он написал и напечатал, будучи главным редактором "Литературной газеты".

Начинающим пародистам, которые боятся редакторов, советую испробовать это-, - способ: сначала стать главным редактором, а потом публиковать в своем ор-ianc пародии. Других способов рекомендовать пока не могу.

Александр Рас кип, этот Ботвинник смеха, долгое- время держался па одних пародиях. Было как-то радостно и жутко смотреть па этого седого ветерана сатиры. Но потом и он дрогнул: начал писать детские книжки.

Стало быть, неверно думать, что пародист - это человек, пишущий пародии. Точнее было бы определить так: пародист - человек, который питает слабость к пародиям и в силу этой слабости должен заниматься не пародиями (проза, редактура, детские книжки).

Как делается пародия? Довольно просто. Каждый человек со средним образованием легко напишет среднюю пародию. Надо взять что-нибудь очень известное: "Жили-были дед да баба", "Уронили Мишку иа пол", "Ах, зачем ты меня целовала!", "Выхожу один я на дорогу", "У попа была собака" пли "Я люблю тебя, жизнь!". Затем вы берете разных поэтов но очереди. Допустим, вы остановились на козлике, который жил-был у бабушки.

Что бы написал Леонид Мартынов" Он любит начинать стихи с громогласного вопроса-восклицаиия, как будто его внезапно поразило какое-то открытие. И он вполне мо| бы начать так:

Вы замечали ОаОушек с козлами"!

Владимир Солоухин пишет прозаизированным стихом, не стесняя себя ни ригр-MC.MII, ии размером:

Что такое колол? Нечто ужасно рогатое.

Впереди - борода. Л сзади, как правило, хвост.

Впрочем, я не настаиваю. Я поэт

И могу ошибаться. Ведь мне все рапно,

что рожки, что ножки.

Глаиное я человек, а не козлик.

и смело смеюсь прямо волку и шцо1

Ха-ха-ха! - йот так!

Евгений Винокуров тяготеет к философской раздумчивости:

Все дольше думаю о .чле - о волке, бабке, о козле. Все служит пищею уму. мне мысль важна и дорога: козел...

Рога нужны ему,

а мне нот ни к чему

рога.

Так прямо сказано: козел, мужской определенный пол, а я чакрою лишь глаза и нижу явственно: коза. Там говорится - бабка. Нет.

передо мною старый дед восьмидесяти с гаком лет. Нет колка ни в одном глазу, все ту же вижу я козу. Н говорит не <бс*. не <бя". а шепчет мне: "люблю тебя", и ей примерно двадцать лет... Ну что и: поделаешь - поэт!

Роберт Рождественский, наоборот, тяготеет к прямой разговорно-публицисти-ческой манере:

Козлик сер п не развит был, не взял он

главного в толк: он п обществе хищников жил

Да был.

где волк

полку "

полк!

Маргарита Ллигср, как истинный лирик, касается козлика лишь для того, чтобы, оттолкнувшись от серенького, перейти к самой себе:

Козлик в далекой жил стороне. К нему затерялись дорожки. А ты исхудал от любви ко мне - Остались лишь поиски

да рожки.

Булат Окуджава - это, конечно, что-то напевное:

Из окоп козликом дохнуло сереньким,

а также бабушкой пахну.ю вдруг.

И вот уж рожок нет,

и вот уж ножек нет.

козел угробился, мой лучший друг.

А полки дикие блестят глазищами, грозят когтищами. Ну и дела! Ах. бабка-бабушка, напрасно свищешь ты. Напрасно ищешь ты своно козла.

Тоже в песенном духе, но совсем по-иному решила бы эту тему Новелла Матвеева:

Жил-был козлик, и серый и стройный.

по полянам, как взрослый, бродил.

сам себя, говорят, он построил.

сам и хвостик себе смастерил.

Сам и шкуру себе добывал.

сам и бабку себе подобрал,

сам отправился в лес.

сам свой козлик,

сам за бабку

и сам себе волк.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля

Ля-ля-ля-ля.

Сам за бабку.

И сам себе волк.

Михалков, конечно, написал бы басню:

Вот тебе, бабушка, п серый волк!

Один козел

Был зол

И сер.

Но ЕОЛК

Его не съел.

Был тот козел

Из высших сфер.

На этом маленьком примерине Судите сами об Америке.

В пародии передразнивается стиль манеры писателя. Иногда пародия позволяет нам увидеть человека заново. Напомню случай с одним сотрудником, который талантливо пародировал своих товарищей по редакции. Однажды на вечере отдыха он публично изображал члена редколлегии, и сидевшая в зале жена пародируемого, не вытерпев, вскочила н закричала на весь зал, обращаясь к мужу: "Ну, теперь ты видишь, какой ты противный!" Вскоре они развелись. Такова сила пародии.

Немалое место среди "смешных" жанров занимает фельетон. Здесь выработан довольно устойчивый набор проверенных ходов, чтобы не сказать штампов.

Начинаются фельетоны чаще всего со ссылки на толковый словарь Даля. Например: "Как известно, жук - это особая разновидность жесткокрылых насекомых. Но здесь речь пойдет о других жуках, вернее, жучках..."

Считается также, что читатель будет очень смеяться, если современный язык заменять старославянскими выражениями. Допустим, вы хотите сказать: "Он работал в торговой сети". В переводе иа фельетонный язык фраза будет выглядеть так: "Сей муж подвизался иа торговом поприще".

Фельетоны четко делятся на две половины. Вначале автор высмеивает своих персонажей. Тут уместны упомянутые архаизмы и образные выражения. Затем настает тот момент, когда автору следует показать, что он тоже не может молчать, н, отбросив фельетонный реквизит, сказать прямо от себя.

Формулами перехода обычно являются: "Шутки в сторону", "Но, право же, довольно шутить!" Читателю тем самым дается понять, что до сих пор все было очень смешно и весело. Теперь он снова перечитывает первую половину и уже смеется. А затем идут гневные публицистические отступления:

Я смотрю на его тревожно бегающие глазки и думаю: откуда берутся вот такие на нашей земле"?

Или: "Е том, что Павел бросил Варю, виноват не только местком, виноват весь коллектив учреждения и виноваты мы с тобой, читатель. Мы все проглядели, прохлопали".

Завершать фельетоп лучше псего пословицей: "А воз и ныне там", "Ну как тут не вспомнить крыловского Ваську, который слушает да ест", "Вот уж действительно, как, друзья, вы не садитесь..."

Для конца фельетона хорошо идут восклицания, как бы невольно вырвавшиеся у автора: "Хорош гусь!", "Марня Никнфоровна, опомнитесь, пока ие поздно!", "Честное слово, стыдно за активистов жилищно-эксплуатациоиной конторы - 11!"

Впрочем, неплохо заканчивать риторическим вопросом: "Перед нами явная халтура. А что думает по этому поводу ответственный редактор книги такой-то"? Или. "Канализацию починили. Но кто ответит за моральную травму, за долгие месяцы бегания по чужим людям"?

Берегите смех: он, как лнфт, сохраняет ваше здоровье!

Алла ГЕРБЕР

ИГчера еще дул ветер, и иизко-ЩШ рослые волны, подбивая друг W" друга, играли в салочки. А сегодня море устало. Разомлело от солнца, спит... Только в моей каюте по-прежнему "бушует стихия>. Грохочут за стеной машины. Извергается под иллюминатором многотонная водяная лава: отработала свое - и обратно, в море. За несколько дней я привыкла к шуму, вроде бы не замечала его. А вот сегодня никак ие могу уснуть. Через семь часов танкер "Молодечно" подойдет к Батуми, и все - мое путешествие кончится. Танкер уйдет в Арктику, а мне придется вернуться в Москву.

ИЛИ - ИЛИ

Рядом с моей каютой "курилка" (каюта матросская - койка, столик, полочка для книг, кожаный диванчик). В курилке сидят, покуривают после вахты матросы. Вспоминают, кого в каком море "Сило", с какими капитанами плавали, какие девушки иа свете самые красивые. Я останавливаюсь, слушаю. Кто-то подвигается, предлагает сесть.

Ну что, корреспондент, скоро Батуми"

Да, скоро. Слишком скоро...

Я поднимаюсь наверх и попадаю прямо в кубрик, где дневальный Витенька заканчивает уборку.

БЛОКНОТА

четыре

на

восемь"

Не спится" - сочувственно вздыхает Витенька и нежно прово дит мокрой тряпкой по клеенке." Вот такие дела, - снова вздыхает Витенька, хотя о делах его я ничего ие знаю. Но понимаю: охота ему поговорить, да и мне тоже.

Так я за слабых, - говорит Витенька, будто продолжает прерванный разговор. - Я на заводе в слабых ходил. Пришел в цех, работаю месяц, другой и все дрожу: ой, ие получится, ой, испорчу!.. Никак в силы свои поверить не мог и решил: надо эти распроклятые силы в самую трудность бросить. Чтобы вылечить, крепкими сделать. И пошел на танкер. Это мой третий рейс. И, знаете, выздоровел!..

Внтеиька решительно одергивает забрызганный борщом фартук. Он ему чуть ли не до пят. Больно мал Витенька и хил, а вот надо же, силы свои лечить вздумал на самой что ни на есть тяжелой работе.

Рисунки 10. Вечерского.

И правда, удивительно. Как же такое случилось, Витенька?

Сам не знаю. Жизнь, что ли, здесь другая. И дом, и улица, и Друзья - это танкер. Все на виду, вся твоя душа, как иа фотографии. Каждый изъян виден. И даться чекуда. И спрятаться не за кого. Или будь человеком, или "с приветом". Понимаете?

Кажется, понимаю. По нескольку месяцев тянется рейс. Четыре часа - вахта, восемь - отдых. "Четыре на восемь, - говорят моряки, - и никаких отклонений". Есть в этой жизни и романтика: бури, страны, расстояния. Но проходит год, а то и меньше, и новичок начинает понимать, что бури и штормы - это тяжкий, изнурительный труд, а дальние расстояния - взч-иая тоска по дому, где знаешь, что есть дверь, а за дверью земля, и на той земле люди, много людей. А здесь дальше палубы никуда. И сорок лиц, на которых знаешь

каждую морщину, и сорок харак-1еров, у которых больше нет секретов. И двадцать фильмов, которые к концу рейса пускают вверх ногами, или без звука, или с конца - для разнообразия.

Чтобы это выдержать, мало быть физически сильным. Ведь не о мускулах и бицепсах беспокоился Витенька. Он не расширился в плечах и не вытянулся в росте. Зато поборол слабость духа. "Витенька - это Человек", - говорят на танкере. И никаких добавлений, этим все сказано.

Видно, есть у моряков свой, неписаный устав Человека. Его мало выучить, его надо выдержать. Я поняла это уже иа второй день нашего рейса. В тот день вечером, после ужина, секретарь комитета комсомола судна Толя Ежилов сказал:

Мальчики, в восемь ноль-ноль открытое комсомольское собрание. Будем "надраивать? Варшавского.

И ровно в восемь в кубрике негде было сесть.

Валя Варшавский - краспзый, спортивный парень, похожий на Рокко или на кого-то из его братьев (хотя, конечно, никакой он не итальянец, а коренной одессит с Дерибасовской), - забился в угол на "галерку". Его вполне героическое лицо дергает вымученная улыбка, глаза растерянно шныряют по лицам товарищей. Напрасно: они непроницаемы и угрюмы.

И не верилось, что еще час назад, сбившись после вахты на палубу (кто лежал, кто присел на корточки, а кто занял единственную скамейку, чтобы со всеми удобствами), ребята эти развлекались грубоватыми анекдотами и деловито обсуждали достоинства новой поварихи, двадцатилетней Диночки. И Диночка, пунцовая от такого внимания, в конце концов решила обвдеться и убежала па кухню.

Ну и дурочка, ох, и дурочка, - успокаивала ее буфетчица, баба Вера. И, прищурившись, долго смотрела куда-то далеко, точно вглядываясь в свое прошлое. В эту минуту ее дубленное от солнца, рассеченное глубокими морщинами лицо казалось величественным и прекрасным." Дурочка, - улыбнулась баба Вера, обнажив все еще крепкие, ровные зубы." Моряки - они вед , короли, если рядом королева.

А "короли" тем временем продолжали веселиться, не подразумевая, что их возвели в столь высокий ранг. И "глава королевства" - всеобщий любимец Толя Ежилов - вел со мной отнюдь не королевский разговор.

Май фэмили - Ежилов. Май бизнес - электромеханика... Плиз сигаретт - экстра-люкс, дары соседней державы.. Вы были на Кубе? Зря, такие девочки! Пардон, запретная тема, шокинг, так сказать..." И потом очень серьезно:? Как я вам нравлюсь? То есть я хотел спросить: похож Анатолий Ежилов на настоящего моряка?

Похож, слишком похож", - подумала я. Этакий шкипер скандинавского происхождения - метр восемьдесят пять, косая сажень, спутанные рыжие волосы и морем промытые глаза. Хорош, ничего не скажешь. А вот все остальное - разбитная улыбочка, завлекающий прищур, соленые шуточки, портовый жаргончик - это ведь больше для "похожести", Толик, а? Для "похожести" на псевдолитературный персонаж, на морячков из запетых песенок, где "утюжат клешем мостовые и заливают в глотку ром". Но клешей больше нет.

Я к этому еще вернусь. Но когда я слушала Толю, мне почему-то казалось, что он из кожи вон лезет, чтобы не подвести своего кино-литературного прототипа. Да и все остальные тоже. Они добросовестно, со вкусом играли под "моряков", пока не кончился спектакль и началась жизнь. И тогда я увидела совсем другое, не "похожее", а настоящее.

"...Матрос Варшавский нас обманул. Понимаете, об-ма-нул." Ежилов говорил медленно, с предварительной обработкой слов в го-лове, чего никак нельзя было сказать, когда он поплевывал "шокии-гами" и "пардонами"." Да, обманул...

Молчание. Все ждут, что он скажет дальше. Но "обманул" уже настораживает.

Во время стоянки в Одессе Варшавский не явился на вахту, - продолжал Толя все с той же раз-думной четкостью." Попросил Володю Пасацкого его заменить, сказал, что больна мать. ("Так ведь мать!" - это с места.) Да, если бы мать, мы ие "травили" бы здесь "баланду". Ои не пошел домой, зато поспел на свидание.

Хитер! Так каждый может. Ну и тип! - заговорило сразу несколько голосов.

И Володька Пасацкий отстоял на мостике восемь часов. Восемь! - повысил голос Толя.

Молчат капитан и старший механик. Молчит седой, угрюмый старпом. Им, конечно, есть что сказать. Но они знают: их слова - впереди. Сейчас говорить должны другие - те, кто сменяет Варшавского на вахте, кто на своей шкуре хоть раз попробовал, что такое двойная вахта - восемь часов. Говорить будут они, свои, товарищи.

А чего гут долго "травить"? Раз обманул, и жевать нечего! - буркнул моторист Славик Дорошенко.

Славнк - мой старый знакомый. В первый вечер, часов в одиннадцать, кто-то тихо, но достаточно настойчиво постучал в мою каюту.

Если вы спите, я пошел. Если нет, три минуты вн /мания. Есть дело.

Для начала довольао таинственно. Я немедленно вышла н попала под пулеметную очередь слов:

У меня к вам дельце. Так, ерундистика, заблуждение печальной молодости. Хочу в институт поступать - Московский энергетический. Интересуюсь, как там обстановочка... ну, в общем, насчет конкурса...

А звать-то как?

Кого" Меня? Пустяки, какое это имеет значение? Ну, Славик. Ну, Дорошенко. Слыхали" Я же говорю, пустяки...

Ему было лет двадцать, не больше. Но, видно, ои нарочно не-добрнвал усы, оставляя легкий пушок - для солидности. И говорил небрежно, вроде бы между прочим, - тоже, наверно, для солидности.

Ну, а если серьезно" - спросила я.

Если серьезно" - вздохнул с облегчением Славик (очевидно, этот шутовской тон был ему само-

В

му в тягость)." Если серьезно, то плохо я устроился с мозгами. Да, да, я прапду говорю. Два раза поступал в Одесский политехнический и последовательно проваливался. Ребята утешали: фортуна, несчастливый билет. Ни черта, это все мозги, ну... недостаточно развитые... Раз так, нечего лезть, и я спихнул учебники под койку. Правду говорю, год их там держал, пропылил как следует. Ну и... опять достал. Так вот, скажите мне - вы ведь всяких встречали, - есть еще такие ненормальные, которые по третьему заходу в институт подают?

Я стала что-то говорить об атаках и временных отступлениях. Он оборвал меня:

Проще, проще.

Проще, так проще. Некоторые и пять раз пробуют, и то не теряются, не жалуются на умственную недостаточность.

Я думала, он обидится. А он обрадовался.

Пять раз?! Так значит, у меня в запасе... Нет, дудки. В Москве встретимся, в этом году. В Энергетическом, на вечере. Вы как насчет танцев, не возражаете?

И я ему поверила. Поверила, что будет (как сам говорит) "долбать до победного". Вот н сейчас, на собрании, в руках у него был задачник по физике, которым он энергично разбивал воздух, когда говорил.

Все можно простить, если правда, - поддержал Славика человек с квадратными плечами и нежным, мальчишеским лицом." Но ведь наврал." И человек покраснел, как краснеют люди, не привыкшие к публичным выступлениям.

Кто это" - тихо спрашиваю Ежилова.

Боцман, по-нашему "дракон". Самый справедливый и самый добрый на танкере человек. Зафиксируйте это в своем блокноте.

Боцман?! Добрый боцман с горбатыми бицепсами, застенчивым румянцем н грустными синими глазами. А я-то думала (спасибо штампу!), что боцман - обязательно "железный" мужчина: хриплый, грубый, сильный и резкий.

Но вернемся к собранию. Продолжалось оно недолго, а выступили почти все. И даже "док" (что значит доктор) Коля Лякин, чья разговорчивость им же самим строго лимитирована, произнес сразу четыре слова: "Терпеть не могу брехупов". А когда лениво, словно проснувшись, поднялся с места электрик Юра Овсянников, хрупкий мальчик с волосами цв 'та спелой ржи, боцман шепнул мне на ухо:

"? Парень-люкс. - И добавил: - Электра-люкс. Если встал Юра, значит, все! Виноват Варшавский. Этот зря болтать не будет.

Кончай, Овес, - заговорил наконец, не отрываясь от стула, Варшавский, - ии в чем я ие виноват. Вахту не сорвал. Отпроситься отпросился. А то, что вы называете брехней, так ведь все... иа том и держимся.

Проваливаемся, ты хотел сказать" - резко повернулся к нему Юра.

Держимся. Люди побольше меня, и те врут. Почему их ие судят вашим справедливым товарищеским судом?

Будут, доживешь. Специальную статью для таких, как ты, придумают. А пока мы уж как-нибудь, потихонечку, своими силами.

Не поможет. Не я, так другие...

Все! - жестко оборвал Ежи-лов." Все ясно! Слово капитану.

И все-таки Варшавского оставили на судне, разжаловали в дневальные. Или будь человеком, или...

ВЕЧЕР НА РЕЙДЕ

На третий день танкер встал на рейд. "А вечер опять хороший такой..." Да, все было точно так: и вечер и песни. И гитарист с чубом и плясун-чечеточник Сенечка с полным набором одесских каламбуров: "Разве это риба, это пирожное, крем-брюле, мечта моей бабушки... Разве это сюп? Симфония Шостаковича, скрипка Паганини". И так далее, в таком же духе...

Был и ударник. Он "давал брэ-ки" на игрушечном барабане н улыбался всеми тридцатью двумя зубами. Потому что третий механик Витя Мильман не может не улыбаться, не умеет. ...Были в тот вечер и рассказы из серии барона Мюнхаузена, когда выдумку принимаешь за правду, а правда кажется фантастикой. Рассказы, где кобры грызут крыс ("В Индии видели, своими глазами"), а потом обвиваются вокруг упругих матросских шей ("И это видели своими глазами"), а мальчики хоть бы хны... Рассказы, где любят исключительно красавиц-люкс ("Мэрилин Монро - это что! Вот у меня была...") и пьют вино литрами, на пари. Все это я уже видела в киио. Или читала где-то. Такой обычный вечер на рейде с шуточками, песенками и плясками.

Но было и другое. Не сразу, но пришло. Сквозь пустую "травлю" прорвался наконец серьезный разговор. И одесский балагур Сенечка стал читать стихи Есенина. И моряки слушали стихи куда внимательнее, чем песню о красотке Нелли в том же исполнении. Оказывается, Есенин - их любимый поэт, потому что. по словам Сенечки, когда Есенина читаешь, в океане к земле прикасаешься.

И "король джаза? Витя Мильман "шпарил" наизусть Ильфа, как будто это были его, а не иль-фовскне записные книжки... Так с анекдотов и небылиц незаметно перешли на разговор о литературе. Их все интересовало: и проблемы, и настроения, и новые рифмы, и новые течения. Мне даже показалось, что я сижу на редакционной "летучке". Может, это потому, что моряки - добросовестные читатели и больше всего на свете боятся отстать. Критерий хорошего - правда, и только правда. Чутье на эту правду у них обостренное, даже болезненное.

Простите за резкость, - попытался объясниться за всех боцман Павлик, - но моряку противопоказана "клюква". И, пожалуйста, не вздумайте писать очерк "Герои морских глубин". До глубин вы не добрались: времеии мало. А героев среди нас нет. Обыкновенные работяги. Пишите лучше

о земле, чтобы пылью пахло, травой н лесом. Чтобы любовь была - земная, с муками и страданиями. .

Редкий случай. Даже бухгалтеры"и те считают, что мало о них, лоцманах дебета и кредита, пишут. И товароведы так думают, н фармацевты, и кондукторы. Я вовсе ие собираюсь обижать представителей этих благородных профессий. Но почему они так уверены, что писать нужно именно о них, что каждая профессия непременно должна быть отражена в художественной литературе?

Нет, если нужно, конечно, пишите, - пожалел меня боцман." Только не умиляйтесь, не вздыхайте: морячки, братишки. Мы ведь разные. Хотя есть и у нас что-то общее. Только не то, что вы думаете: полундра, бескозырка и вообще - все трыи-трава. Нет, совсем другое, да мало кто замечает.

Особенно те, кто культуру нам выдает, - отбарабанил Витя Мильман.

Я спрашиваю, о чем это он?

Отвечать по совести нли для карандаша?

Это одно и то же.

Как бы ие так. Ну ладно, вопрос серьезный, у него два конца.

Ну пошел, философ, - дружелюбно вставил Ежилов и уселся по-турецки рядом с Витей иа всякий случай, если кто Витю обидит пли сам Витя ошибется: как-никак друзья.

Так вот, - покашлял для убедительности Мнльмаи." Мы уже не те...

...что были вчера, -подхватил боцман, припомнив, очевидно, старую цитату." В школе сочинение на эту тему писали.

Писали, да не дописали." При этом пальцы Вити отбили злую дробь."Принято думать, что моряк недалеко ушел от первобытного человека.

Не так сильно, держи левее, - вставил Ежилов.

. - Есть держать! Дикарь, ко-"нечно, пе дикарь, но простак - это точно. Учиться, мол, ему некогда, книжки читать - и подавно. А между прочим, мы все учимся: кто в школе, кто в мореходке. Есть и студенты - своя морская интеллигенция. На стоянках (в Союзе, конечно) к нам приходят учителя. Мы их называем "помощь на дому". Развивайтесь, говорят, просвещайтесь, только не ленитесь. Что правда, то правда, учиться можно, была бы охота. Да и во время рейса всякие кружкн: философия, эстетика, экономика и производственные, конечно. Потом личные впечатления, кругозор путешественника - тоже, согласитесь, фактор немаловажный. Так что катушка вертится, кое-какие извилины имеются. Однако..." И Витя поднял палец.

Стоп, желаю продолжить, - вскочил матрос Паша Ботвинник.

Паша Ботвинник похож иа физика, какими их полюбили изображать в кино: чуть усталые от избытка интеллекта, чуть насмешливые и чуть растерянные от повышенного к ним, физикам, интереса. Паше для полного сходства не хватало только очков. Говорят, в трудные минуты Паше поручают самые опасные задания. Говорят, во время какого-то шторма он "побывал на том свете": чуть не свалился за борт. И еще говорят, но это уже шепотом, что у Паши страсть к криминалистике. По ночам ои придумывает невероятные преступления, которые потом сам раскрывает. И еще он любит и умеет говорить, что тоже подтверждает его увлеченность юриспруденцией. Не удивительно, что в тот вечер он был оратором номер один.

Трави, Паша, не стесняйся, товарищу интересно, - подбадривали моряки. И Паша "травил".

Как правильно заметил мой коллега Мильман, на танкере обнаружена острая нехватка духовной пищи.

Огурчиков бы, соленеш.'1 ких, - протянул кто-то. На него сердито цыкнули.

Приведу примеры." От волнения Паша сорвался на дискант." Ну скажите вы мне, почему нам дают фильмы моей бабушки" Вы про космонавтов смотрите, а мы "Небесный тихоход". Для вас "Русское чудо", а для нас чудо тридцатых годов"Веселые ребята". Очень смешно, очень музыкально, но сколько можно? Просим дать нам научные. Пожалуйста, ие отказывают. Но... за счет художественных. И то и другое слишком жирно, что ли" Боятся, наверно, что культурой обожремся. Или посмотрите книги в нашей библиотеке. Вам такие и во сне не снились. А надо бы почитать. Узнали бы, какой литературой моряка кормят! Хороших ие дают. Сбагривают неходкий товарец. Где-то на полках они свое отлежали, а потом списывают "в море". Идем в управление пароходства или на культбазу. Возмущаемся, протестуем, а нам говорят: братишки, у нас план, лимиты... Какие, к дьяволу, лимиты, когда у моряка и так жизнь лимитирована.

Молодец, Ботвинник. Ты, брат, голова, недаром у вас с гроссмейстером фамилии одинаковые, - заключил Витя Мильман и призывно ударил кулаком по барабану.

И было мие стыдно, хотя я не представитель кинопроката и ие агент по распространению худо-" жественной литературы. И все-таки стыдно, потому что и я (скрывать нечего) не такими представляла себе моряков.

Да, они не скажут капитан, а скажут "кэп", не боцман, а "дракон", не механик, а "дед". У них по-прежиему раскачивающаяся походка и сомнительная живопись на руках. Они любят крепкое слово и глоток крепкого вина. Обидно, но это есть! Дань традициям, и ничего больше. Не это главное. Достаточно поговорить с ними, поспорить, помечтать, чтобы понять, как пе похож сегодняшний моряк на того "морского волка", каким его порой изображают и представляют. Он хочет знать, и много. Хочет думать, и по-своему. Он ловит каждое мало-мальски умное слово, чтобы потом, в долгом рейсе, вспомнить его, повторить, дать свою оценку. Злоупотреблять такой благодарностью преступно. Подсовывать ему вместо культуры макулатуру - преступно вдвойне.

Я видела фильмы, которыми их "потчует? Одесский кинопрокат. Старые, до дыр высмотренные, далеко ие первого класса. Потому

что там (за дальностью) всг стерпится, потому что те, неизбалованные, и дырам рады. Нет, ие рады, ие терпят. "Бунтуют" и справедливо. Выходит, если сидит человек не в папорамном кинотеатре, а щурится в кубрике, где вместо экрана простыня, да и та с складочку, пусть себе смотрит продукцию десятилетней давности.

На обратном пути, в Новороссийске, зашла я на портовую культбазу. Встретили меня вежливо. Усадили з кресло. Показали планы и списки - пусть только придет ваш танкер в порт, все для него. Экскурсионный автобус? Есть такой - для иностранцев. Клуб? Пожалуйста, вот и клуб. Неуютно" Мрачно, серо, сырэ, тускло".. Правда ваша. Обстановочка нешикарная. Душа сюда не потянет, разве за пивом. В кино? Не всегда попадешь. И ходит наш моряк по Новороссийску и думает: куда податься? А ведь как важно (заряд на целый рейс), если на стоянке, в порту что-то новое покажут, что-то умное расскажут, повеселиться, наконец, дадут - занимательно, со вкусом.

Я говорю об этом директору Новороссийской культбазы. Он снисходительно дергает губами.

Так ли уж это важно? Да и кому" Морякам? Рюмочка - вот что важно. Им это нужно.

А знает ли он, что им нужно" Часто ли плавал на танкерах" Узнал как следует тех, кому поставляет культуру? Если бы плавал, то наверняка заметил бы, что моряку подачки не нужны. Он слишком богат, чтобы довольствоваться малым. Богат н требователен - по большому счету. И я рада, что за короткое пребывание на танкере успела это понять.

ТИХИЙ РЕЙС

Досказывают в курилке последние истории - скоро ночь. Добивают на корме "козла" - скоро вахта. Переворачиваются с боку иа бок ленивые волны. И не верится, что они, такие миролюбивые, могут звереть и в бешенстве пабрасы-ваться на танкер.

Да, это был тихий рейс. Ни одного шторма, никаких приключений. Сонные волны, рыжее солнце.

Не повезло вам, - сокрушался Ежилов." И о чем только писать будете - ай доунт ноу...

Он старался обогатить мои, как ему казалось, скудные впечатления. И много чего порассказал. И правда жаль, очень жаль, что не "било" меня в Баренцовом и н4 "жарило" в Индийском. Что я так и не узнала, как прохватывает "до селезенки" в Арктике и прошибает пот в тропиках.

И все же напрасно Ежилов волновался. Я пришла на танкер не за приключенческим сюжетом.

Я не раз плавала на комфортабельных теплоходах по тому же маршруту Одесса - Батуми. "Там все к услугам..." - как пишут в путеводителях. Но только па танкере я впервые почувствовала себя в море, а нз в каюте "с видом на море". И хотя вроде бы ничего вокруг не изменилосьтот же пейзаж, та же, какая-то курортная голубизна, п воздух, и чайки, и солнечные пятна на палубе - все то же. Но я слушала морг сквозь грохот машин и мерное тиканье приборов. Я видела его глазами вахтенного матроса. И поняла, что и в Африке, и на Севере, и в шторм, и в немую тишину все будет точно так, как сейчас. "Четыре на восемь - и пикаких отклонений".

И спустится в "цех" (так здесь называют машинное отделепие) механик и отстоит секунда в секунду свои четыре часа, даже когда ртуть термометра дотянется до 70 жары. И упрется глазом в горизонт матрос в капитанской рубке. И проверит в сотый раз свое электрическое хозяйство Ежилов. И ровно в семь накроет стол к завтраку баба Вера. И ровно в пять заложит хлеб в печь повариха Диночка. И примет сигналы Земли радист. И выдаст папиросы артельщик. И даст тсоманду боцман. И, послушные "дракону", разбегутся по судну матросы - тянуть, тащить, мыть, скрести...

Мы привыкли думать, что море - это романтика. Да, романтика. Но не всегда штормовая, стрз-мительная, "бегущая по волнам".

Танкер - это завод на воде. Моряки - его рабочие, инженеры.

мастера. И они работают. Учатся, как и все. Повышают свою квалификацию, как н все. Читают техническую литературу, как н все, чтобы не отстать. И в то же время они не такие, как все. Оки в море. Они далеко. И может быть, романтика их жизни как раз в том, чтобы работать, не тоскуя. РаСотать, не выбиваясь из привычного рчтма. Работать, стараясь поменьше думать о доме. Но только для того, чтобы еще больше обрадоваться ему. Потому что у каждого рейса есть свой обратный путь. Потому что, кик бы далеко ни ушел корабль, он обязательно вернется на Родину.

...Пять часов утра. На горизонте, ослепленные рассветом, беспомощно мигают электрические точхи. Тихий рейс подходит к концу. Пора прощаться. Я поднимаюсь в капитанскую рубку. На вахте второй штурман - Боря Пахомов, или Боба, как его называют.

Пахомов стоит у окна и, не отрываясь, смотрит на тусклую, пе-рэтяпутую трещинами фотографию. Заметив меня, он смутился:

Задумался, простите. Хорошенькая, правда? Это жена. А это сынишка. А это я, только я тут помоложе был. Сейчас мае 26, а тогда ка:с раз 23 стукнуло.

Жена, сынишка. И когда он их увидит... В рубке тнхо и торжественно. Только пощелкивают, как в часовой мастерской, приборы, и мягко жужжит вентилятор. Машины наворачивают мили, высчитывают расстояпия. Бэря - диспетчер, у пульта управления. Он дает машинам задания и тщательно следит за их выполнением.

Мы склоняемся над толстой книгой, которую Боря называет грессбух, и вместе высчитываем, сколько миль до Мурманска. И сколько до Тикси. Далеко. Еще много часов проведет Боба в рубке, прежде чем вернется домой.

Ничего нз поделаешь, такая у них работа.

СЕГОДНЯ И

ДЛЯ НАС

Владимир Рецептер

исполняет трагедию "Гамлет?

Признаться, я шел на этот спектакль, настроенные весьма скептически. Драма требует актерской игры, а не художественного чтения; литературная композиция, материалом для которой стала пьеса - особенно такая, как "Гамлет", представлялась мне делом по меньшей мере малообещающим.

Я уже не говорю о том, что последние месяцы были, как никогда, богаты Шекспиром, что недавно иа экране мы увидели в роли Гамлета такого большого актера, как Иннокентий Смоктуновский. А тут молодой актер, фамилию которого я слышал впервые, решается сыграть всего "Гамлета". Я даже подумал о том, что смелость в искусстве ие должна иметь ничего общего с самонадеянной дерзостью...

Но начался спектакль, и очень скоро от моего предубеждения не осталось и следа: захваченный происходившим на сцене, я забыл о своих казавшихся мне такими обоснованными сомнениях и опасениях. Владимир Рецептер совершенно овладел залом. На сцене не было декораций: книжка да шпага - вот и весь реквизит. Музыка композитора Горячих - может быть, и неплохая, хотя явно неудачно записанная на магнитофонную ленту, - скорее мешала, чем помогала. На два с половиной часа актер остается "одни на один" со зрительным залом, иа бесконечно долгих два с половиной часа сценического времени! А мы, покоряясь обаянию актера, погружаемся в сложные мир шекспировской трагедии...

ГАМЛЕТ (обращаясь к призраку).

Я озадачен так твоим явленьем, Что требует ответа. Отзовись..."

Все было пастолько естественпо, что я вдруг поймал себя на еретической мысли: а так ли уж обязательны сложные декорации для постановки Шекспира - все эти замки, крепостные ворота, роскошные королевские покои, площади с фонтанами и мраморными ступенями" Известно, что в шекспировском "Глобусе" трон обозначал дворец, молитвенная скамья - церковь, пара деревьев в кадках - сад или лес. Неважно, объяснялось ли это несовершенством тогдашней театральной техники или какими-го другими причинами. Важно, что Шекспир писал свои вещи, предназначая их именно для такой постановки; в его театре ничто не отвлекало зрителей от игры актеров. Ведь декорации не только "подыгрывают" актеру, но и лишают его какой-то доли зрительскою внимания.

И я убежден, что этот спектакль "Гамлет", сыгранный одним актером, в чем-то немаловажном ока-

Фото В. Шиш арспа.

зался чрезвычайно ьлизким к тому, как представлял его себе Шекспир, когда писал свою трагедию. Конечно, ближе постановок, до сих пор широко распространенных, где театральность сродни той, что высмеивал Гамлет, иронизируя над желанием актеров "рвать страсть в куски и клочья". Ближе, чем другие, противоположные, претендующие на "совремеииость", где улицу в Вероне хотят изобразить, тратя на это бездну времени и сил, с правдоподобием, присущим неореалистам, но никак ие Шекспиру. Чтобы представить себе ту меру театральной условности, которой следовал Шекспир, надо вспомнить, к примеру, о том, что он писал для труппы, где женские роли игрались молодыми людьми. Кстати, не это ли дает возможность Рецептеру играть Гертруду и Офелию, не оскорбляя нашего эстетического чувства?

Нет, этот необычный спектакль не был литературной композицией - Рецептер не читал, а играл. Ои наделен редким даром мгновенного перевоплощения: едва заметный жест, чуть-чуть изменившаяся интонация - и это уже не Гамлет, а Горацио пли король Клавдий. Для каждого персонажа найден характерный жест, выражение лица, манера держаться. Вы не спутаете их даже тогда, когда они обмениваются, как фехтовальщики, короткими и быстрыми репликами. Рецептер сумел сыграть и такие диалоги, а это задача нелегкая.

Однако все это хотя и немаловажные, но, так сказать, предварительные условия спектакля. Главное же - в другом: в глубоком постижении причин трагедии Гамлета и природы шекспировского гуманизма, в стремлении, не упрощая и не прибегая к натяжкам, сделать сегодня и для нас поучительным - в самом л чшем смысле этого слова - произведение, в истолковании которого существуют давние традиции.

Разумеется, каждая эпоха, каждый крупный художник находит свое в Гамлете. В последние годы некоторые режиссеры и актеры отказываются видеть в Гамлете особу "королевской крови" - так играет его и Рецептер. И дело вовсе не в том, что нашему веку трудно принимать всерьез королей, "царственные" заботы и тревоги. Обычно эта трактовка опирается иа слова Гамлета об отце. "Краса король", - говорит Горацио, Гамлет возражает: "Он человек был в полном смысле слова". Но не менее существенно и другое. Все эти короли, вельможи, князья - в конечном счете дань театральной услов-

ПОЛОНИЙ.

Это совершенная истина, милорд".

ГАМЛЕТ (при виде короля].

Еще поцарствуй... Отсрочка это лишь, а не

лекарство".

ГАМЛЕТ.

Бедный Иорик! - Я узнал его, Горацио".

ности, канонической для шекспировского времени. Что это именно так, нас убеждает живопись. Андрей Рублев рисовал иконы, на полотнах Рафаэля н Леонардо да Винчимадонна. Но разве мы не понимаем, что "божественные" персонажи и сюжеты этих кар-Тин - чистая условность, что человек был героем величайших художников" И короли Шекспира, в общем, того же происхождения, что святая троица Рублева-Гамлет в исполнении Рецептера совершенно лишен величественности, приличествующей принцу датскому, но нисколько этим не "снижен". Он велик уже потому, что противопоставлен ие столько злодейству, сколько вполне "приличной" заурядности, выдающей себя за соль эпохи. Гамлет у Рецептера не просто мнлый и честный юноша, пришедший в ужас от НИЗОСТИ и преступлений Клавдия, а человек высокой страсти, великого ума, опередивший свой век, постигший, что нравственные нормы, представления о добре и зле, весь строи жизни в том мире, к которому он принадлежит, несостоятельны. Сам здравый смысл эпохи неразумен и подл. Вот почему такое значение Рецептер придает Полонию, которого ои сыграл блестяще, - это, на мой взгляд, удача принципиальная и не меньшая, чем Гамлет.

Полоний - олицетворение "здравого смысла" ненавистного Гамлету века. Этот "вертлявый, глупый хлопотун", выступающий в трагедии все время как наставник, - фигура не смешная, а зловещая. Клавдий для Гамлета, как только он убеждается, что дядя - злодей, убийца, не противник - скорее цель: ведь Клавдий должен быть осужден даже тем моральным кодексом, полную несостоятельность которого так явственно ощущает Гамлет. Полоний же и после смерти остается противником Гамлета, потому что с точки зрения того же кодекса он вполне добродетелен, больше того, мудр, так как знает, "как жить". Лишь Гамлету дано понят:. что этот, мы бы сказали, обывательский "здравый смысл" и порождает злодейство, что благодаря этим "добродетелям" и процветает порок.

Гамлет Рецептера не только умей и бесстрашен в своем стремлении увидеть мир таким, каков он есть. Он щедр сердцем, он отзывчив к тем людям, которые, кажется ему, способны его понять... Вот он с Горацио, с актерами, первая встреча с Розенкраицем и Гильденстерном - эти широко распростертые, словно для объятия, руки, эта удивительная "распахнутость" души! Впервые наполнилась для меня таким глубоким смыслом одна из последних реплик Горацио: "Разбилось сердце редкостное". Разбилось в столкновении с жестоким и неправедным веком, который уже изжнл себя. Это трагедия человека, который, опережая время, несет в себе новый нравственный мир. "Ах, если б только время я имел... я столько бы сказал..." - эта фраза Гамлета, которой обычно не придается значения, вдруг оказалась ключевой...

Это был один из самых интересных шекспировских спектаклей, которые я когда-либо вздел. И я не могу не рассказать о том, что я узнал после спектакля.

Владимиру Рецепгеру двадцать девять лет. Б 1960 году он в Ташкенте окончил театральный институт, а за три года до этого"факультет журналистики (ои и стихи пишет, одно из его стихотворений было напечатано в апрельском номере "Юности" - кстати, оно навеяно работой над образом Гамлета). Еще до окончания института был принят в Ташкентский русский драматический театр имени Горького, там впервые сыграл Гамлета. В 1962 году, после гастролей этого театра в Москве, был приглашен в Ленинградский Большой драматический театр имени Горького. Мие удалось повидать его на сцене и этого театра, и я мог бы сказать, что еще раз убедился, как талантлив Владимир Рецептер. Но я не ходил проверять себя, потому что такие удачи, как сыгранный Рецентером Гамлет, случайными не быаают.

Л. ЛАЗАРЕВ

ВЕЧНОЙ МОЛОДОСТИ!

К 90-летию со дня рождения С. Т. Коненкова

DL статье "Думы скульптора" ста-ЩМ рейший деятель советского тш искусства Сергей Тимофеевич Коненков писал:

Молодость для художника не возрастное понятие. Художник должен быть всегда молод. Эта молодость не приходит, ее надо завоевать".

На всем белом свете вряд ли кто-нибудь сейчас может произнести эти вещие слова с большим правом, чем сам Сергей Тимофеевич. Ему исполнилось девяносто лет. Три четверти века он работает в искусстве. Но замечательный русский ваятель поистине завоевал нескончаемую молодость. Это можно сказать с полной уверенностью, без всяких "скидок на юбилей". Ведь всякий, кто посетит мастерскую скульптора Б ЭТИ ДНИ, убедится собственными глазами, что она сплошь заставлена недавно выполненными или еще находящимися в работе произведениями. Что же может быть более бесспорным доказательством прекрасной, полной сил юности 90-летнего художника?

Искусство Коненкова всегда было полно сверкающей, молодой энергии, вдохновенной, яростной целеустремленности. Он и начинал, как дерзкий новатор, смело п решительно идущий к правде художественного образа. Уже его академический диплом "Самсон" 1002 года вызвал целую бурю. "Он весь был протест, весь - гимн силе, -писал современный критик." ...Это была революция!"

Одним из постоянных источни-коь коненковского творчества является мир русского фольклора, народной фантазии, к угорый скульптор - сын крестьянина - знал и любил с детских лет. В огромной серии деревянных скульптур оя поспел предания родных лесов и полей, показал былинных богатырей и своих современников-крестьян во всей гордости их безотрадной судьбы. В руках Коненкова дерево обрело великолепную, тончайшую выразительность, дыхание живой плоти. По словам А. С. Голубкиной, Коненков "так сроднился с деревом, что кажется, что он не работает, а только освобождает то, что зак мочено в дереве".

Впрочем, и мрамор и бронза столь же послушны замыслам Коненкова. Взгляните, например, в Третьяковской галерее на такой шедевр, как "Сон". Эту скульптуру не только видишь, но и "слышишь": ее ритмы так певучи, ее гармония так мелодична, будто зазвучала дивная музыка.

С первых же дней после Октября С. Т. Коненков - один из активнейших строителей новой, советской культуры. С присущей ему страстной энергией и работоспособностью он участвует в осуществлении знаменитого ленинского плана монументальной пропа-

Леннна находилась и монография, посвященная С. Т. Коненкову.

На протяжении последних десятилетий Сергей Тимофеевич работает во многих жанрах, больше всего в области портрета и монументальной пластики. За свой "Автопортрет" 1954 года Коненков был удостоен Ленинской премии. При всей своей глубочайшей жизненности "Автопортрет" приподнят над будничным бытием, представляет собой широко типизированное обобщение, образ художника-современника. Художник-гражданин, мудрец, слышащий голос времени и отражающий его в своем творчестве, - таков этот "Автопортрет".

С. Т. Коненков Б своей мастерской.

ганды. Владимир Ильич дважды выступал на торжественном открытии созданных Коненковым памятников "мемориальной доски на Сенатской башне Кремля "Павшим в борьбе за мир и братство народов" и скульптурной группы "Степан Разин со своей дружиной". Любопытно, к слову сказать, что среди книг личной библиотеки

Таково и все искусство Сергея Тимофеевича Коненкова, крупнейшего скульптора XX столетия, гордости нашего чарода, нашей художественной культуры.

Это искусство обладает обаянием и силой вечной молодости. Потому-то оно и принадлежит векам.

К. МИХАЙЛОВ

РИНА ЗЕЛЕНАЯ

МЫ СОЧИНЯЕМ СТИХИ

- "

Мы с Никитой долго были соседями и даже дружили. Только иногда мне казалось, что для своих неполных пяти лет он наной-то слишном воинственный и даже немного кровожадный.

Часто из его комнаты до меня доносились вопли или зловещий шепот. Это он ломал свои игрушки и приговаривал:

Они ка-ак навалились, ка-а-ак оторвали у него все ноги, а он как вскочил, кан схватил кубик и стал его душить... Они все сразу его онружили и стали тогда в него стрелять, а он выхватил саблю и всех их тогда убил!..

Однажды, когда он вопил слишком громко и никто не мог его утихомирить, я вошла и сказала:

Нико, ты можешь мне помочь?

Могу, - ответил Никита, отрывая у жирафа еще одну ногу." А что тебе нужно сделать?

Я сказала первое, что мне пришло в голову:

Нужно, чтобы ты написал стихи.

Зачем же их писать? У меня тыща стихов в книжке. Сейчас я тебе их цам.

Нет, мне обязательно надо, чтобы ты их сам написал.

Ну, ладно, тогда давай скорей.

А разве ты умеешь?

Конечно, умею, это очень просто: сначала делают обложну.

Ну что ты" - удивилась я." Сначала идут к редактору. Это л точно знаю.

Но все-таки мое предложение ему понравилось, и с тех пор мы стали сочинять стихи.

Рина, ты свободна" - врывался ко мне Никита." Я уже придумал заглавие: "Зима". Только у меня нет еще "рихмы".

Мы садились и начинали сочинять. Иногда вес енладывалось сразу, и находились "рихмы". и мы оба были довольны. Иногда мы спорили и ссорились.

Но нет, так не пойдет, - говорил он.

Ну, а это уже совсем никуда не годится! - говорила я возмущенно." Как это может быть: "Иду я, видно, в валенках по гооке ледяной"?

Сочинять нам приходилось довольно редко. Мы оба были занятые люди, а кроме того, иногда он заявлял мне:

Слушай, я сейчас ухожу с бабушкой гулять, а ты пока садись и сочиняй мои стихи.

Когда у нас на разных листочках было уже целых два стихотворения, Нинита спросил:

Ну что, уже можно идти к редантору?

Мне кажется, еще рано, - уклончиво ответила я.

Сейчас Никита - уже серьезный человек. Он живет в новом доме, он уже во втором классе. У него нет времени не только писать, но и читать. А я некоторое время после его отъезда еще продолжала по инерции сочинять его стихи.

А недавно я нашла наше полное собрание сочинений и отнесла его к редактору.

Мои стихи

От медведя до блохи Все поместится в стихи: Маленькие мошки, Чистые окошки, Голубые птички, Валенки и спички Захочу - на этой строчке Помещу четыре бочки.

Прогулка

ВЫШЛИ мальчик и папа. На улице стали гулять, На папе меховая шляпа Л дома у папы кровать. Вот оба идут по дороге И папа идет позади, Ребенкины быефыс ноги Уводят его впереди.

Осень

Стоят рядом два клена, Лист красный, лист зеленый, Окончилося лето. И все - другого цвета.

Космонавт летит

Гагарин над Землей летит,

Где тишина и тьма.

Ракета кружит и кружит

И ввысь летит сама.

А на Земле-то люди ждут,

Волнуются, кричат:

Хотим, чтоб был скорей он тут, -

И в телевизоры глядят.

Не скрылось солнце за горой,

Как вот летит герой.

Гагарин снова на Земле,

И он в Кремле.

Слон

Однажды мне приснился сон. Как будто к нам явился слон. Вот он вошел, вот сел на стул, Потом вздохнул, потом уснул.

И вот слону приснился сон. Как будто к нам явился он. И видит он: кровать стоит.

А на кровати мальчик спит. А этот мальчик - это я, А слон - фантазия моя.

Кузнечик

Лети скорей подальше, Кузнечик молодой, Скорей леги подальше, Скорей к себе домой.

Тут много птнц летает И на тебя глядят, И ведь никто не знает, Когда его съедят.

Гроза

Пришла гроза, дрожали ветки, Звеиели стекла, дребезжа Ьелье промокло у соседки От чирезмерного дождя.

Лариса ЛАТЫНИНА

Моя гимнастика

НЕМНОГО ПОЛЕМИКИ

Одна из наших известных спортсменок (не стану называть ее фамилии) как-то заявила: - Хорошо гимнастам: им за выступление на Олимпийских играх дают сразу по нескольку медалей.

Высказала она свою мысль не с глазу на глаз, не в узком кругу, а во время публичного выступления перед большой молодежной аудиторией.

Следующей выступа а я. И вынуждена была ответить ей. Наверное, сделала это не очень вежливо. Я сказала:

Никто не мешает легкоатлету завоевать на Олимпиаде тоже несколько медалей: скажем, в двух спринтерских дистанциях и в прыжках в длину. Ведь так когда-то сделал Джесси Оуэне, присовокупив, кстати, к этим трем золотым медалям еще и четвертую - в эстафете. Солидный "набор" завоевала в Риме и "черная газель? Виьма Рудольф-Обидно мне было в тот вечер слушать выступление нашей заслуженной спортсменки. Никому не придет в голову считать единым видом, скажем, разом все спринтерские или стайерские дистанции или различные легкоатлетические прыжки - в длину, в высоту, тройной, с шестом. А ведь они ближе друг к другу, чем, допустим, вольные гимнастические движения и упражнения на разновысоких брусьях.

Многие зарубежные спортивные деятели никак не могут примириться с тем, что советские гимнасты на олимпиадах "зарабатывают" львиную долю медалей. "Как же так" - говорят они." В футболе всей команде-победите ьнице олимпиады дают одну медаль, а какой-нибудь гимнаст украшает себя сразу несколькими..."

Но постараемся же в таком случае быть логичными до конца. Попробуем считать, ну, если не всю легкую атлетику, то хотя бы часть ее, скажем, прыжки, или бег, или метания, одним видом, за успех в котором награждают одной "комплексной" медалью. Создадим пловцов-многоборцев, равно способных состязаться и в кроле, и в брассе, и стилем "дельфин", и на спине. Пусть лыжник-гонщик овладевает также и слаломом, а фехтовальщики всех родов оружия участвуют в совместных схватках. Разве не логично?

Видите, куда может завести логика, если исходить из абсурдной посылки.

В женской гимнастике четыре снаряда, у мужчин даже шесть. Есть спортсмены, успешно выступающие только на одном-единственном снаряде. Что же, не считать их гимнастами, не присуждать медаль за победу? А раз надо награждать за один снаряд, то разум подсказывает, что победа на другом снаряде - это вторая победа, и никак не меньше. И так далее...

Я, кажется, увлеклась спором. Увы, это, впрочем, часто со мной бывает, но вы, я думаю, опустив специальную сторону вопроса, уловили главное: гимнастика удивительно многообразна. Она охватывает огромное множество движений Наверное, каждое доступное человеку движение с полным правом может считаться гимнастическим.

Бегун бегает. В гимнастике тоже есть спринтерская прямая - в опорном прыжке. А кроме опорного, есть и всякие другие прыжки, в том числе и такие сложные, как, допустим, сальто. . Гимнаст в стойке выжимает (точнее, отжимает) собственный вес, то есть делает то же, что и штангист, только, если можно так сказать, в "обратной позиции" - вверх ногами. А кроме того, гимнаст проделывает многое такое, что ни бегуну, ни прыгуну, ни тяжелоатлету даже не снилось. Произвольная, то есть самостоятельно составленная, программа мастеров-гимнастов бывает подчас настолько изобретательна, что даже специалисты разводят руками: на своем долгом веку они такого не видели. Они даже не подозревали, что можно изобрести такое (Впрочем, можно выдумать телегу и о пяти колесах. Не всякое изобретение, как говорится, "в строку". Об этом я скажу позже.)

Спорт расширяет границы человеческих возможностей. Каждый рекорд - это очередной рубеж физического совершенства. Человечество вместе с Бру-мелем стало прыгать в высоту на 2 метра 28 сантиметров. Оно стало выносливее вместе с Куцем, Болотниковым и Абебе Бикилой. Человек в двадцатом веке бегает и плавает быстрее, чем делал это в девятнадцатом. Это доказано. Рекорды первых Олимпийских игр современности находятся где-то на уровне теперешних третьих спортивных разрядов. Их повторяют тысячи и миллионы. А ведь и тогда, в конце прошлого века, рекордсмен казался уникумом, одиночкой, а показанный им результат - недосягаемым.

Так вот и гимнастика расширяет границы возможного. Она открывает каждый раз новые движения и делает доступными самые сложные. Двойное сальто, например, еще не столь давно считалось смертельным трюком. Его выполняли в цирках мира артисты-одиночки. И каждый выход маэстро сопровождался трагическим барабанным боем. А сейчас двойное сальто стало непременным элементом выступления любого классного акробата. Акробатика - это часть гимнастики.

Свой "рекордный трюк" есть в арсенале у каждого гимнаста-мастера, но далеко не всегда он стремится демонстрировать его. В гимнастике особенно важно выполнить не "что", а "как". Именно в этом "как" таится искусство.

Красота гимнастики и в сложности движения, но прежде всего в четком его выполнении. В том, что называется "подачей на зрителя". Тысячу раз (не меньше!) отрабатываешь на тренировках какой-ни-

3

Нужно обладать большим умением, чтобы приземлиться точно на узк>ю полоску гимнастического бревна.

будь элемент, а повторишь его в тысячу первый раз, но уже "на зрителе", и все точно вновь, будто только что сам этот элемент придумал.

Такова гимнастика - всеобъемлющая, неожиданная, остроумная. Ты репетируешь долгие месяцы и однажды выходишь на помост - на сцену...

ТОЛЬКО ВПЕЧАТЛЕНИЯ

DL спортивном зале во время соревнований я чаще щМ бываю зрителем, чем учас гницей. "Отработаешь? *^ свое и сидишь до следующего выступления, смотришь. И оцениваешь, конечно. Во мне, где-то внутри, навсегда засел маленький дотошный судья. Он все время подает свои реплики. Вот, например, он считает, что выступающей сейчас гимнастке надо поставить не больше восьми с половиной балла... Почему? Ведь только что спортсменка выполнила такой элемент, который я еще никогда не делала, - "суперэлемент", находка, трюк, одним словом...

Я уже говорила, что никакое головоломное трюкачество не заменит точности и чистоты движения, того, что мы называем гимнастической культурой, школой. Сейчас многие гимнасты стремятся "удивить" публику. Из кожи вон лезут, изощряются кто во что горазд. Накрутит спортсмен на снаряде что-то "этакое", замысловатое, что и уследить невозможно, - удивил! Летит в соскоке прямо на голову с тем, чтобы в последний момент удачно перевернуться п приземлиться благополучно на нога - опять удивил иного болельщика. А судьи иа это смотрят более

трезво, разве что удивляясь той небрежности, бестолковости, с какой был выполнен трюк.

Как-то на международных соревнованиях гляжу я: "навертела" гимнастка что-то непонятное на верхней жерди разновысоких брусьев, ляпнулась животом на нижнюю жердь, да так плотно, что весь снаряд ходуном заходил. Понимаю "гимнастке не больно, потому что она, наверное сто раз на тренировках повторяла этот свой "ляп", н все равно вздрогнула от неприятного ощущения в собственном желудке. Вот вам и "эстетика?! Вот и "красота" движения, к которой призвана стремиться гимнастика!

Вспоминаю встречу гимнастов СССР - США в 1961 году. Какие только каверзные номера не исполняли наши соперницы! Думаешь: вот-вот убьется... А все ото не от силы, а от слабости. Летит какая-нибудь гимнастка со снаряда "крабом"-раскоря-кой п горда: "такой" соскок умеет! Но разве это называется "уметь"? Вот и ставят строгие, но справедливые судьи низкую оценку.

Я уважаю строгих судей. Они требуют от гимнаста "полноты знаний", подлинной культуры движений, венцом которых может, конечно, явиться какая-нибудь неожиданная новинка, трюк, если хотите, но не случайный, не выхваченный наугад, п-г облюбованный только за свою эффектность.

Говорят, если зайца бить, он и спнчки научится зажигать. Гимнаста без подлинной культуры движения выдает даже мимика. Перед кульминационным, "решающим" элементом лицо его становится напряженным: ведь все прочее, что он проделывал до сих пор легко и весело, - только "гарнир". Чувствуешь: свой трюк такой спортсмен готовил втайне от партнеров, десятки раз рисковал, запнра лея в зале на сутки, "обрекая", таким образом, себя на тренировки, забывая, что спорт - это радость, что он служит здоровью, молодости.

Посмотришь на девушку-гимнастку, злоупотребляющую специальной тренировкой, - оторопь берет: широченные плечи, спина горбится от оби ия мышц. Увлекаются, на мой взгляд, такой силовой нагрузкой, в частности, наши подруги - некоторые гимнастки ГДР.

Я за радостный, веселый спорт. Конечно, тренировка - это большой и необходимый труд, но иной раз труд при этом понимают как нечто тягостное. А любимая работе не в тягость, а в радость. И если вам не нравится гимнастика, то сразу бросайте ее. Есть много других замечательных видов спорта. Выбор велик. Ищите себе по душе.

Я - за "Моцартов" и в спорте, хотя понимаю, что упорные, одинокие в своей мучительной неразделенной любви "Сальери" тоже бывают. А так как я не верю в версию отравления Моцарта, то, не скрою, уважаю Сальери. Он труженик, хоть и бесталанный В спорте тоже бывают такие. Иногда ступенька за ступенькой они добираются и до вершины... (Я опять пытаюсь с кем-то полемизировать, хотя со мной никто не спорит. Увы, таков мой характер, ничего пе могу поделать.)

А сказать я хотела несколько слов всего-навсего о тренировке.

Ко мне подходит в зале подруга.

Ой, что-то ты, Лора, разучилась... Совсем "наскока" нет.

Тут я начинаю злиться. Ну как я объясню, что "наскок" мне сейчас ни к чему, я отрабатываю другую часть прыжка - приземление. И вообще я бы м сосредоточенна, ничего вокруг не замечала, чувствовала вдохновение, и...

Уже давно мой тренер Александр Семенович

Мишаков доверяет мне и даже настаивает, чтобы я подзывала его как можно реже.

Ты уже большая, - говорит он и при этом улыбается.

Я и сама понимаю, что чувствовать себя "большой" даже интереснее. Каждый раз сама себе ставишь задачу. Делаешь и тут же оцениваешь себя со стороны...

Э. так дело не пойдет, - думаю. - Легкости не вижу..."

Очень интересно, как в подобном случае сливается личное ощущение с воочражаемым видением.

Сейчас на тебя, Лора, приятно смотреть", - говорю я себе, когда чувствую внутреннюю легкое гь. Но, конечно, такая легкость не приходит сама. Мне рассказывал однажды знакомый молодой поэт, как он пишет стихотворение. Сначала оно является ему в голову сразу, целиком. Все так просто и ясно, что хочется немедленно схватить перо. И он берет это iepo и кладет перед собой чистый лист. И тут-то, оказывается, ничего не ясно и, во всяком случае, совсем не просто. Слово не лезет в строку, а строка не кочет рифмоваться с соседней. Оказывается, сделать то. что понятно тебе, понятным для других очен . трудно.

Я же сейчас мысленно вижу свою будущую (ко-нечж. замечательную!) произвольную комбинацию. Она возникла в моем воображении целиком - логичная и законченная. Затем ее придется расчленить на части - на элементы, отдельные движения. Это уже менее приятно. Затем каждый элемент надо повторить тысячу раз...

Рросила бы все это, если бы в мэем воображении ае жи ла бы постоянно вся композиция - изящная и законченная.

БЕЗ ПРОГНОЗОВ

Предсказать без труда можно только одно: борьба двух сильнейших гимнастических держав - СССР и Японии - на близких уже Олимпийских играх в Токио достигнет небывалой остроты и напряжения. Встретятся, по сути дела, две мировые школы в гимнастике: советская команда продемонстрирует стиль, отточенность движений; японцы покажут необычайные, невиданные дотоле элементы.

Спортивная печать всего мира уже давно говорит о "секретном оружии" японских гимнастов. Их подготовка была окружена особой тайной. Еще в марте зтого года главный тренер команды господин Тоснхи-ко Сасано отказывался давать какое-либо интервью. Но уже месяц спустя он устроил показательные выступления своих питомцев, заявив, что теперь зарубежные спортсмены просто не успеют перенять новые упражнения: слишком мало времени осталось до начала игр.

Такое самоуверенное заявление прежде всего рассчитано на психологическую "обработку" специалистов по гимнастике и будущих судей. Им внушается, что они увидят нечто чрезвычайное, им как бы заранее советуют настроиться на повышенную оценку. Так, спортивный комментатор агентства Киодо Цу-син писал: "Трудность этих упражнений выходит за рамки человеческих возможностей". Соскок с перекладины сравнивают с падаюшнм в штопоре самолетом. В вольных упражнениях обещают целый каскад сальто. Ямасита - автор оригинального опорного прыжка - на последнем первенстве мира в Праге еще более усложнил свою новинку: теперь он проделывает некий "горизонтальный? штопор...

Думаю, что это интересно. Но, впрочем, далеко не все так уж ново. Многое -мы видели раньше прл вгтречах с японскими гимнастами. А на Олимпиаде посмотрим, не забыто ли главное - высокое искусство движения.

Я говорила до сих пор о мужской гимнастике. "Экстра-новостей" в выступлениях японских женщин как будто не ожидается. Но не думаю, чтобы это ос лаби ло интерес зрителей к состязаниям. Как и на прежних олимпиадах, монолитно выступит советская сборная. Не делая прогнозов, замечу лишь, что больше всего я "опасаюсь" своих подруг пи команде - Софью Муратову, Тамару Манину, Полину Астахову. Это сильные спортсменки, идущие без срывов от снаряда к снаряду. У Полины когда-то отставал опорный прыжок. Теперь она смело может рассчитывать в этом упражнении на высокую оценку.

Искреннее восхищение вызывает у меня ветеран нашей команды Соня Муратова. Еще десять лет назад она выиграла первенство Союза, но и поныне считается одной нз претенденток на золотые медали Олимпиады. Поистине нестареющий талант!

Помню я и еще об одной гимнастке - чешке Вере Чеславска. Свое выступление она строит, как правило, из обычных элементов, но выполняет их необычайно лихо. Темп, энергия, какая-то бьющая ключом мо лодость - вот "козыри" этой неоднократной моей ближайшей соперницы.

Токийские игры - третьи в моей спортивной жизни. Вообще же мне "крупно везло" четыре раза подряд: дважды я была абсолютной победительницей олимпиад и дважды выигрывала первенство мире, которое тоже проходит раз в четыре года. Теория вероятностен подсказывает, что шансов победить на этой Олимпиаде у меня чрезвычайно мало. Но я тренируюсь, то есть делаю все для победы.

Тебе легко, - иногда говорят мне подруги." К тебе судьи привыкли...

Но это имеег и отрицательную сторону. Зрителям (а судьи тоже в некотором роде зрители) всегда хочется видеть успех неизвестной дотоле спортсменки. Надоедают примелькавшиеся имена. II эго в какзй-тс степени может повлиять на субъективное впечатление, от которого в гимнастике отчасти зависит оценка.

Вывод один: выступить надо лучше, чем когда-.м:-бо прежде А генеральную репетицию свэего будущего олимпийского выступления я провела еще в прош лом году. И именно в Токио - олимпийской "столице". Организаторы Олимпиады пригласили тогда на Международную спортивную неделю сильнейших спортсменов из многпч стран. Это были как бы "малые Олимпийские игры". Нам были розданы анкеты: что понравилось нам в Токио, что мешало, что бы мы посоветовали. Чувствовалось, что хозяева Олимпиады серьезно относятся к своей миссии.

А мы сделали кое-какие выводы для себя. Учли, что влажный и жаркий климат Японии может подействовать на нас расслабляюще. Понявд, что последние тренировки перед Олимпиадой надо проводить на востоке нашей страны, чтобы как-то скрадывалась разница в суточном времени между Москвой и Японскими островами. Увидели своих соперников.

Я называла лишь основных претенденток на медали. А знаете, свет от вновь родившейся звезды доходит до нас через длительный промежуток времени. Кто знает, не родилось ли уже где-нибудь новое гимнастическое "светило"?!

И, безусловно, скажут еще свое веское слово наши бо лее молодые спортсменки - белоруска Лена Вол-чецкая, киевлянка Лида Лабунец, Тамара Люхина из Воронежа, грузинка Мзия Ниношвили. москвичка Лена Тяжелова. Я назвала их по алфавиту, потому что кто знает, в каком порядке они выстроятся на Олимпиаде!.. Подождем - увидим. Уже недолго.

о

о

в

о о о ш

о о о

-о О

о ы

о о о

о о ш

с:

В Я // Л1 /1 // // Е!

Сегодня на страницах "Пылесоса" выступает ателье Галки Г алкиной.

Ателье разрабатывает новые модели одежды, предназначенные для работающих, учащихся и отдыхающих, а также для неработающих, неучащихся и нсотдыхающих.

ДЛЯ последней группы лиц модели- изготавливаются из специального материала сатирической окраски.

Несмотря на то, что наше ателье экспериментальное, многие фасоны одежды взчты прямо из жизни.

Авторы представленных образцов - художники-модельеры Ивач Бронников и Анатолий Цветков.

Пояснения к костюмам даст директор ателье Галка Галкина.

КОСТЮМ МОЛОДОГО СПЕЦИАЛИСТА, УВИЛИВАЮЩЕГО ОТ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ

Костюм предназначен для торжественного распределения выпускников института. Чтобы разжалобить номиссию, прямо на голое тело надевается

жилетна. В нее легко и удобно можно попланаться.

Брюки носятся на два размера шире, чтобы подчеркнуть "худобу" выпускника. Они снабжены большими накладными нарманами для справон типа: "Мать - в больнице", "Отец - а командировке", "Дядя - в положении" (большой иачальнин).

Вместо галстуна носится веревка, намекающая, что выпуеннин способен на все.

Рекомендуем цвет костюма серый для полной гармонии с личностью владельца.

КОСТЮМ ДЛЯ ПОСТУПАЮЩЕГО В ИНСТИТУТ

DL моду вошел ансамбль несим-ЩМ метричного понроя, состоя-щий из двух совершенно разных половин - одной и другой. Абитуриент должен подойти н экзаменатору таким образом, что-">ы тот заметил только одну сторону его костюма.

Эта сторона выполнена из грубой, промасленной ткани. Желательно, чтобы в некоторых местах ткань дымилась от трудового энтузиазма. Для законченности ансамбля могут быть использованы накладные мозоли. Неотъемлемой частью костюма являются нарманы, из которых должны торчать и выпадать отвертки, гаечные ключи, маховые колеса. Особо тяжелые детали могут быть выполнены из папье-маше. Очень гармонирует с костюмом сноп пшеницы, который мы реномендуем абитуриенту держать в руках, и справка о двухлетнем трудовом стаже, которую советуем держать в зубах

Другая часть костюма представляет собой обычный элегантный вечерний костюм. Эт.' часть может стать основной в случае принятия абитуриента в институт тан же, как в случае его непринятия

Костюмы подготовляются по индивидуальным заказам без га-оантии.

КОСТЮМ ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ ТАНЦПЛОЩАДОК

Аэнный костюм рекомендуется в качестве спецодежды для посещения танцплощадок. Основой костюма является легкий

хлопчатобумажный комбинезон, защищающий девушку от ветра, пыли и партнера.

Костюм дополняет брезентовый монтажный пояс, которым можно прочно и надежно пристегнуться к ограде, спасаясь от настойчиво-го кавалера.

Изящные альпинистские ботинки предохранят ваши ноги от слушателей "Заочной школы танцев".

Головной убор представляет собой элегантный эвукозащитный шлем, в несколько раз снижающий шум духового оркестра.

Оригинальным украшением костюма служит ожерелье из колючей проволоки, заставляющее партнеров держаться на почтительном расстоянии.

КОСТЮМ БОЛЕЛЬЩИКА

Костюм представляет собой удобный номплент для посещения футбольных матчей и мругих азартных спортивных зрелищ.

Костюм сделан из водонепоони-цаемой и водкоотталкивающей ткани.

Основным элементом костюма является грубо-расписная рубаха (на светло-зеленом фоне в беспорядке разбросаны словесные аппликации, выражающие всю футбольную мудрость молельщика).

Брюки цельнокроеные, безразмерные, безманжетные, безкарман-ные (чтобы по рассеянности не положить в карман бутылку).

Для удобства оСЕНСтыванкя, а также в целях соблюдения этикета костюм снабжен подвесными пальцами.

Дополнением и костюму является элегантный антиударный головной убор, предохраняющий от эмоции вышестоящего (сидящего) бо-лсльшика.

Именно эта деталь позволит объяснить, почему сплошь и рядом нужные металлические вещи в глазах школьника становятся металлоломом.

ПЛЯЖНЫЙ КОСТЮМ

Костюм разработан ретивыми блюстителями пляжного порядка в целях охраны нрав с.еениости купающихся и спокойствия блюстителей.

Пляжный комплект сделан по принципу: "Где бы кто бы что бы когда бы вдруг бы не увидел бы да не подумал бы".

Платье типа "саван" изготовлено из вэглядон-"проницаемой ткани. Одинаково подходит для лиц мужского и женского пола.

Для предотвращения недоразумений пол легко установить по паспорту, который купающийся обязан всегда держать в руке.

Отличительными качестваг и пляжного костюма являются неудобность, неэлегантность, ненужность и неумность.

Именно поэтому, мы надеемся, он будет радовать глаз пляжной администрации.

СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОСТЮМ ДЛЯ ШКОЛЬНИКА, СОБИРАЮЩЕГО МЕТАЛЛОЛОМ

Щш остюм построен по тому же принципу, по какому многие ~ ^ школьники собирают металлолом.

Основополагающей частью костюма является огромный, сверхмощный магнит.

КОСТЮМ ПЕНСИОНЕРА

костюм изготовлен по особому заказу молодых родственников пенсионера из новой рабочей ткани под названием "ТЫ БЫ..." ("Ты бы пошел, папа...", "Ты бы купил, дядя...", "Ты бы погулял с детьми, дедушка...", "Ты бы сбегал на рынок, прадедушка...")

С костюмом из такого материала хорошо гармонируют хозяйственные сумки, авоськи, детские коляски, а в случае необходимости - легкий контейнер для мебели.

Хорошим украшением костюма явится элегантное седло, которое легко крепится в области шеи для того, чтобы владельцу костюма удобнее было возить всю семью.

В. СЛАВКИН

Р W

о о о

CxJ в

и о о и

S

е: "

о о о

о

о о

о о о

Ы "

о о о

о о о ы

о о о ьл

5

из

с:

СУВЕНИРЫ

>

щМ тда я объявил, что на буду-нК щей неделе выезжаю за гра-ницу с группой туристов, среди моих родных и знакомых началось волнение. Каждый спэшил первым попросить меня привезти ему какой-нибудь сувенир. Тут только я почувствовал, со сколькими людьми связан узами родства и дружбы, потому что с каждым часом эти узы становились все материальнее, и *ix уже можно было пощупать, как тот галстук, который просил меня привезти мой дядя.

Если бы я захотел удовлетворить все просьбы, мне пришлось бы возвращаться на родину с караваном из сорока двух верблюдов, причем самому ехать на осле, так как в этом каразан-з для меня не хватило бы места. Я, пожалуй, так бы и сделал, но все дело в том, что ехал я не в восточную страну, а на запад, и вариант с верблюдами был малореэлен.

Но, несмотря на это, караван увеличивался примерно по взрб-пюду в день. Там уже было все: от булавки, на головке которой ыгравировамы виды столицы, до - макета городской ратуши в нат/-ральную величину. Всем хотелось получить какую-нибудь безделушку в память о моей поездке.

До отхода поезда оставалось четыре минуты, когда я увидел Люсю. Она бежала по перрон/ прямо ко мне. Я понял, что пропал: Люсе я не мог отказать. Если бы она сейчас попросила привезти ей щенка с королевской псар-ьи, то все свое зарубежное время я бы провел в приемной короля, пока не добился бы собаки.

Люся приближалась. "Самый лучший способ обороны - наступление", - подумал я и сделал шаг ей навстречу.

Люся! - сказал я рямэ глядя ей в глаза." Что тебе привезти"

Ничего, - отзетила Люся.

То есть как ничего" - растерялся я.

Так, ничего. Но у меня все-таки есть просьба к тебе.

Я приготовился к самому страшному.

Прошу тебя, пиши мне письма, - сказала Люся и поцеловала меня в щеку.

Тут раздался свисток тепловоза, и меня втащили в вагон.

Поездка за границу приобретала теперь для меня нозый, тайный смысл, о котором я не рассказы-

Рисунки II. Оффенгендепл

вал даже самому придирчивому гаможзннику.

Как только наш поезд перегхал границу, я купил несколько десятков одинаковых конвертов и столько же одинаковых марок. Наклеил марки на конверты, написал на всех один и тот же заветный адрес и опустил в почтовый ящик первое письмо.

Каждый день я отправлял Люсе по три-четыре письма. В них я подробно рассказывал об интересных встречах и любопытных обычаях, о незнакомой природе и своеобразном искусства, о старинных замках и современных отелях. В конце каждого письма я вставлял несколько слов, которые не имели никакого отношения ни к людям, "и к природе, ни к замкам и касались только нас двоих. От письма к письму этих слов становилось асе больше и больше. Скоро OH*I вытеснили все мои зарубежные впечатления.

На пограничной станции я опустил последний конверт с иностранной маркой. В этом письме я делал предложение Люсе.

На родном вокзалэ меня встречали толпы родствзнникоз и друзей.

Поезд еще не остановился, а я

уже объявил во весь голос, что кичьей просьбы не выполнил, никому нечего на привез. Узы дружбы и родства стали слабеть на глазах и за несколько секунд превратились из стальных канатов, притягивающих родственников к моему вагону, в тоненькие ниточки, готовые вот-вот порваться.

Но мне это было глубоко безразлично. Я искал глазами Люсю. Только она была нужна мне сейчас, только от одного ее взгляда зависела моя судьба.

Вдруг я увидел ее. Она стояла отдельно от толпы и даже не смотрела на меня. Больше Того, она смотрела на какого-то рыжего парня в очках и разговаривала с ним.

Расталкивая дядзй, тетей, сослуживцев и одноклассников, я бросился к Люсе.

Ты получила мои письма" - спросил я, еле переводя дыхание.

Получила, - ответила она и протянула шестьдесят два моих письма.

Они были не распечатаны. Я похолодел.

Эта марка, с которой ты присылал мне все свои письма, ужэ есть в моей коллекции, - сказала она." Кстати, познакомься с моим мужем.

Саша. Председатель городского клуба филателистов." Рыжий парень протянул мне руку." А вас как зовут?

Я не отве,гил.

Гр. ГОРИН

"ХАНЖАМ, ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ I.."

Ханжей у нас не любят Их не ценят. Их все чаще ругают в газетах. И, хотя ханжей становится все меньше, они по-прежнему наносят большой вред.

Но я их не ругаю и не пишу о них обличительных фельетонов.

Я пишу им письма... Нежные, полные трогательной заботы письма...

Вот одно из этих писем...

Старшей вожатой Н-ской школы тов. Ханжиковой, которая выгнала со сбора октябрят первоклассника Тихонова Жэню за то, что он задал вопрос: "Откуда берутся дети"?

Уважаемая товарищ Ханжи-ковд! Разделяю Ваше возмущение по поводу провокационного вопроса, заданного Вам семилетним Женей.

Говорят, что когда он спросил Вас: "Откуда берутся дети"", - у Вас на лице было такое выражение, словно Вы сами не имеете об этом ни малейшего понятия.

Я очень сочувствую Вам, ибо на этот и ему подобные антипедагогические вопросы не существует ответов, утвержденных соответствующими органч-зациями.

Поэтому, желая помочь Вам, я предлагаю несколько стандартных ответов на наиболее сложные вопросы октябрят, которые уберегут их от пагубного влияния правды...

Вот эти сложные вопросы л несложные ответы.

ВОПРОС ПЕРВЫЙ. Что такое любовь!

ОТВЕТ. Любовь - это вид хорошего отношения к какому-либо предмету. Например, любовь к учителю, вожатому, школе, политехнизации и т. д. Самая сильная любовь - это любовь к работе! Тут в качестве примера некоторые ваши коллеги советуют привести известные стихи В. Маяковского:

Любить "

Вбежать

это значит

в глубь двора

и до ночи Блестя топором Силой своей

грачьеи. рубить дрова, играючи!

8 Ы

О

о о

ГО -о

О

о ы

-а "

8

О

О О

t=i

о о о ы

О

о о и

г:

о о о

-О "

о о о

После этого дети начинают понимать, что чем сильнее любит человек, тем он больше способен нарубить дров!

ВОПРОС ВТОРОЙ. Какая разница между мужчиной и женщиной!

ОТВЕТ. В нашей стране никакой! У нас все равны! Поэтому у нас женщина имеет право заниматься любым, даже самым тяжелым физическим трудом, а мужчина иногда способен и на умственную рабо-ту!..

ВОПРОС ТРЕТИЙ. Что такое семья! Что такое свадьба! Что такое жених и невеста!

ОТВЕТ. Семья - ячейка общества! Свадьба - культурное мероприятие! Жених и невеста" кандидатуры, выдвинутые коллективом для совместной жизни! (Но вообще не стоит долго останавливаться на этом вопросе, дабы у ребят не сложилось впечатления, что чем больше раз женится человек, тем больше он принимает участия в общественной жизни.)

ВОПРОС ЧЕТВЕРТЫЙ (самый трудный^. Откуда берутся дети!

ОТВЕТ. Можно поддержать старую версию о том, что детей находят в капусте... белых детей - в белой капусте, цветных" в цветной! К сожалению, школьники мало верят в эту гипотезу. Поэтому лучше говорить им правду: "Детей покупают в магазинах для новобрачных!" Этим самым можно только и объяснить ребятам, почему покупка в этом магазине связана с таким невероятным количеством справок и формальностей...

Если и этот ответ покажется неубедительным, то лучше осе-го выяснить у самих малышей, чего они наслышались по этому вопросу... Как правило, вожатый может узнать много нового и интересного....

Вот такими несложными от- I ветеми легко можно погасить в детях всякое любопытство, интерес к жизни и выработать то самое целомудренное ханжество, которое так необходи- ц мо Вам, товарищ Ханжикова, для того, чтобы спокойно проводить вашу работу".