Журнал "Юность" "7 1964 / Часть I

Беличьи свадьбы

Начинаются беличьи свадьбы. Бор в слепящем морозном огне. Не положено, а летать бы По сосновым верхам и мне.

От возни на земле отрешиться.

От чужих отмахнуться забот,

Ни за что че болеть.

Ничего ие страшиться.

Жить, как ветер в вершинах живет.

Небо зыбко, и сучья хрупки. Но ведь тем и свята простота.

Что в глазах только беличьи шубки Да манящие вспышки хвоста.

Я скольжу за колхозные гумна, Оседает под лыжами сиег. Птицы с зеток срываются шумио И ныряют в сугроб на ночлег.

Как все просто в березиике частом. Снова ростепель входит в права... Не погибли бы только иад иастом Простодушные тетерева.

Кто ра

Счастливая ты на диво - У южного моря росла. Приливы его и отливы В глаза свои вобрала.

Навеки в воспоминаниях Соленый девятый вал И каменное сияние Перекаленных ехал.

А у меня все детство. Все радости ранних лет Прошли с тайгой по соседству, Где озера даже нет.

ссудил.

Где зимы длиннее лета. На пажитях рябь хвоща... Но светом земли согрета Была и моя душа.

Не море ли рассудило. Что до скончанья дней Нам встретиться нужно было, Чтоб счастье стало полней?

Не хвойным ли то сузёмам Потребовалось вдруг. Чтоб в нашем с тобою доме Сроднились север и юг?

Чего боюсь

Вот, кажется, не боюсь ии черта. А иочью в лесу, когда тени густы, В груди появляется вдруг пустота. Как перед прыжком

с большой высоты. Из-за чего бы, Ведь я один - Ни ветра в верхах, Ни возии в кустах... Но из каких-то тайных глубин,

Из недр души поднимается страх. Отчаянным называют меня. Быть может, и впрямь я таким кажусь, Был на войне "

ие бежал от огня... Так почему ж темноты боюсь? Иль неизвестность пугает меня?

Как клеветы. Темноты боюсь.

Спасибо солнцу

На восходе вершины сосен вспыхнули под солнцем, и у каждой образовалась своя корона.

Солнце понесло огоиь свой по лесу,

по речным сенокосам,

по всей земле "

и все иа земле

старалось уподобиться ему.

Папоротники,

еще ие просохшие от росы, развернулксь, будто солнечные

кокошники. Водяная струя под берегом превратилась в лучистый зонтик, и по краям его заиграла радуга. У рыжей волнушки пушистая юбочка с оборками стала походить на солнечные протуберанцы. Подсолнух - солнце, кружевная паутинка - солнце,

колесо у колодца - солнце. Даже старый глухарь, распустив хвост, выдавал себя за восходящее

светило.

Птицы запели иа все голоса,

восхваляя солнечный свет.

Всё поклонялось ему одному.

Кому же и поклоняться в этом мире,

как ие солнцу?

И я,

выйдя из своего охотничьего домика

на Бобришиом угоре,

повернулся лицом к реке.

которая внизу текла тоже, как солние,

снял кепку и сказал ему, огнелнкому:

Нет, человек произошел ие от

обезьяны. Мне хорошо с тобой, солнце. Спасибо тебе!

1963 г.

--h^fiy?

Юдина.

Фото 1944 г.

Первая атака сорвалась. Охватив подковой высоту, рота пробовапа ворваться в грачшею на самой ее вершине, но не дошла даже До середины склона. Шквальный огонь немецких пулеметов заставил автоматчиков залечь на голом, скованном утренним морозом косогоре. Вскоре бойцы поняли, что здесь им не удержаться, и перебежками вернулись туда, откуда начали атаку.

Это был глубокий, без единого кустика овраг с редкими пятнами еще не растаявшего грязного снега и Замерзшим ручьем посередине. Он укрывал от огня, ст неоспабевающего напора студеного мартовского ветра и давап возможность подготовиться к новой атаке. Немного отдышавшись, ротный - капитан Орловец - позвал к себе командире" взводов и, недовольный и рассерженный, ни

I кого ни разу не взглянув, начал:

бабы! Клопы! Заморыши! Какой только дурак вам автоматы да !

Натянув иа голову воротник полушубка, он лежал на склоне оврага и, держа в зубах цигарку, высекал "квтюшей" искру. Обломок напильника тупо лязгал с кремень: капитан большим пожелтевшим ногтем прижимал к нему трут - пучок белых ни-^ж, выдернутых из брезентового пояснено ремня. Орловец злился, не попадая по нужному месту, и слабая зеленоватая искорка, едва сверкнув под кресалом, тут же гасла. Трут никак не загорался.

Капитану никто не от-

вечал - ни связист Капустин, курносый, глазастый парень, который <: "'. /IОруС©' копошился рядом, у обшарпанного телсфонно-

го ящика, втянув от стужи голову в широкий расстегнутый ворот шинели, ни молчаливый, хмурый с виду младший лейтенант Зубков, сидевший несколько ниже ротного на поле своей еще не обношенной шинели с новенькими, но уже помятыми погонами. Молчал и лейтенант Климченко.

Черта с два от нее прикуришь! А ну, высекай сам! - рассердился Орловец и бросил связисту его незамысловатую зажигалку. Связист молча отложил в сторону трубку и, заслонившись от ветра, начал лязгать кресалом. Капитан вынул изо рта цигарку.

Третий взвод отстал, первый растянулся, как кишка, порядка никакого! Вы командиры или пастухи, черт бы вас побрал?! - говорил он, нахмурив брови и рассерженно глядя на взводных. Зубков от этих слов еще больше сжался, а Климченко вдруг швырнул в овраг кусок мерзлой земли.

А что вы кричите" Мы что, во рву отсиживались? Или струсили" Или, заняв высоту, назад драпанули" Фриц вон - подойти не дает... - махнул рукой в сторону высоты Климченко. - Его и ругайте!

Капитан злобно взглянул на лейтенанта.

Ты это что" выдавил он угрожающе и в то же время будто недоумевая от дерзости подчинент ного.

Связист зажег трут и, приподнявшись на коленях, протянул его капитану. Но Орловец в гневе будто не замечал этого, и ветер напрасно рвал в воздухе тоненькую струйку дыма.

Ты что, митинговать вздумал?

Лейтенант поднял воротник своего иссеченного осколками полушубка, из дырок которого торчали серые клочья шерсти.

А то1 Хватит на чужом горбу в рай ехать! - запальчиво сказал Климченко и отвернулся. На круглом молодом лице его, с крутым подбородком и шрамом под нижней губой, отразились обида и злость. Ротный сполз с обрыва на каких-нибудь три шага и, перепоясанный ремнями, стал напротив ьзводного.

Это кто едет! Я еду? Да?

Да и вы не прочь!" бросил Климченко.

Он не боялся капитана, хотя знал его крутой нрав, и держался уверенно, потому что сам воевал в этой роте всю зиму, знал каждого бойца так же, как и они знали и ценили его. А Орловец был тут человек новый, и хотя в трусости его никто не упрекнул бы, но все же бойцы недолюбливали капитана за его излишнюю крикливость.

Климченко искоса взглянул на ротного. Однако первая вспышка гнева в нем уже миновала, и взводный, стараясь сдержать себя, начал каблуком сбивать с обрыва мерзляки; комья земли, подскакивая, наперегонки катились к замерзшему ручью. Ротный, стоя рядом и сдвинув брови на худом, почерневшем от стужи и щетины лице, сквозь зубы угрожающе бросил:

Попридержал бы язык, болтун! Климченко вскинул голову.

Ага! Правда глаза колет!

Ах, правда?!"вскипел Орловец." Так и я тебе скажу правду! Твой взвод - самый худший! Самый разболтанный. Он задержал роту. Он сорвал темп наступления!

Климченко вскочил на ноги, локтем толкнул назад туго набитую кирзовую сумку.

Мой взвод сорвал?! Немцы сорвали! Вот! Шесть ихних пулеметов сорвали. Вы что, не видели"!" уже че в силах сдерживаться, закричал он.

Связист, пораженный -той стыч..ой, раскрыв рот, неподвижно сидел у аппарата. Зубков согнулся еще ниже и начал старательно счищать землю со своего кирзового сапога. На краю оврага из окопчиков высовывались и застывали в немом любопытстве головы в шапках и касках.

Что это такое?! - топал Орловец своими порыжевшими от подпалин валенками. - Что за болтовня, лейтенант?! Вы что, на гулянке или в армии"!

Он не договорил: наверху, видно, кто-то неосторожно высунулся из укрытия, и длинная пулеметная очередь с высоты бешено резанула воздух над их головами. На противоположном склоне оврага посыпалась земля, и когда ветер сдул пыль, в мерзлой почве появились свежие ямки от пуль.

Орловец, нэбычидшись, снова повернулся к Климченко.

Ты у меня дождешься! Я тебя заставлю с одним взводом высоту брать. Тогда запищишь. Умник!..

Лейтенант криво улыбнулся.

Вот напугали! Ну и пойду со взводсм. Только когда возьму, вам докладывать в полк не придется. Сам доложу.

Ах так"1

Так.

Капитан на полминуты застыл, что-то напряженно решая, а Климченко, стоя вполоборота к нему, ждал. Он и в самом деле готов был атаковать высоту хотя бы и одним взводом. Правда, надеждой на успех себя не тешил, но теперь больше всего не хотел в чем-либо уступить капитану.

Орловец зло сплюнул и, тяжело ступая валенками, взобрался на склон к телефонисту.

Ну, где огонь" сспомнил он о неприкурен-ной цигарке, которую все еще держал в руке. Связист снова начал звякать кресалом.

Вот что! - сказал ротный, подумав. - Я такого не допущу. Болтунам каленым железом языки поприжгу. Ишь, разгильдяй тот, распустил роту!

Это был намек на бывшего командира роты, старшего лейтенанта Иржевского, раненного неделю назад. В полку о нем говорили разное, но Климченко знал, что командир тот был стоящий и был бы еще лучше, если бы умел ладить с начальством.

Будь некоторые ротные такие, как Иржевский, уже на высоте пообедали бы, - сказал лейтенант.

Что? Защищаешь? Конечно! Оно и понятно: коллективку устроили.

Климченко промолчал.

Ладно, - уже мягче сказал Орловец. - На том точка. И чтоб мне ни-ни... Я здесь командир, а не пастух. Поняли" А теперь давай сюда!

Зубков, не понимая причин перемены в настроении командира роты, медленно встал, отряхивая с шинели песок, а Климченко, насупившись, стоял внизу. Тогда капитан, сменив тон, нарочито грубо прикрикнул:

А ну, чего надулись как суслики" Давай ближе, говорю!

Зубков, пригнувшись, послушно подошел к капитану, Климченко, немного помедлив, также полез вверх.

На голом овражном склоне дул свирепый морозный ветер. Разгоряченные недавней беготней, люди начали остывать. Лейтенант потуже затянул ремень и неохотно подвинулся к командиру роты. Лицо его по-прежнему было отчужденным и мрачным.

Капитан прикурил, глотнул дыма, оки -ул взводного испытующим, ьо уже незлобивым взглядом и вытащил из-за пазухи карту.

Так. Все. Точка! Слушай задачу. Ударим снова...

Прежде чем в пространстве погас этот вскрик, тишина взорвалась тысячеголосым громом, проглотившим команду, топот ног и тяжелое сопение людей. Первые очереди разорвали упругий воздух над головами, рядом кто-то тонко, не по-мужски вскрикнул. Климченко склонился ниже, оглянулся и тут же выпрямился - в пяти шагах сзади бежал с автоматом в руках его ординарец Костя. Каска на голове бойца вдруг дернулась, наверно, сбитая пулей, одним краем осела на ухо, парень толкнул ее рукавицей на место и коротко, одними глазами улыбнулся командиру. Но лейтенант уже не заметил его улыбки, он увидел, что правый фланг отстал еще больше. Неповоротливый, пожилой Голанога с подоткнутыми под ремень полами шинели то бежал, то останавливался, кидался в стороны, крича на бойцов, которые все заметнее замедляли бег и, видимо, уже были готовы залечь. Этого допустить было нельзя, и Климченко, слыша, как сзади матерится Орловец, также вскинул вверх обе руки и, потрясая ими, закричал сорванным, осипшим голосом:

Голанога! Так твою... Вперед! Вперед!..

Но слова его бесследно исчезали в громыхании боя. Он еще несколько раз потряс в воздухе кулаком с зажатым в нем пистолетом и рванулся вперед. Пули густо пронизывали воздух, клевали мерзлую землю у ног, брызжа песком. Хмурое небо гудело, голосило, скулило тысячью голосов - казалось, непостижимая, бешеная сила неистово бушевала в вышине, и даже не верилось, что все это грохочущее буйство уничтожения направлено против реденькой цепочки вконец уставших людей, которые падали, шли и бежали по серому склону, медленно приближаясь к траншее.

Вперед! Вперед!"кричал лейтенант, нагоняя цепочку бойцов, одолевших уже половину пути.

Но шквал огня с высоты делал свое дело: бойцы замедляли бег, все ниже жались к земле, некоторые уже лежали на стерне, и невозможно было понять, убиты они или просто испугались. В какую-то секундную паузу он уловил поблизости слабый стук солдатского котелка и с мимолетной радостью подумал: "Жив!" Но тут же Климченко почувствовал, что первый удачный порыв ослаб и что взвод вот-вот заляжет. Сердце его бешено стучало в груди, усталость распирала легкие, в висках с натужным звоном пульсировала кровь. "Быстрей! Быстрей! Быстрей!" - сверлила мозг упрямая мысль. Ужз невдалеке виднелась дорога - вытаявшая из-под снега полоска серой земли с редкими гривками бурьяна по сторонам. От дороги до траншей оставалось всего шагов сто, и ни за что нельзя было позволить взводу залечь тут, любой ценой надо было прорваться к брустверу.

Однако они не успели еще подбежать к дороге, как откуда-то из деревни во фланг им ударила автоматическая пушка. Первые ее мелкокалиберные очереди загрохотали вдали, синие трассеры мелькнули на черной земле, и колючие клубки разрывов рассыпались по ниве. Несколько бойцов упали и суконными комками шинелей застыли на стерне. Кто-то в телогрейке уронил автомат и, обхватив ладонями лицо, с криком бросился назад по склону. В тот же момент хлесткие, горячие трассы пронеслись возле взводного, ударили по земле сзади, метнулись дальше вдоль неровной цепи людей. От неожиданности Климченко на миг растерялся, но тут же с необыкновенной отчетливостью сообразил, что нужно немедля, рывком вперед уходить из-под огня. Он уже не подгонял бойцов, перестал отдавать команды, мчался, опережая всех и хорошо зная, что только так можно не дать людям залечь. Сзади и по

^Лпустя пятнадцать мин/т атаковали.

- Без единого выстрела, все разом высыпали из

^ оврага и бросились на высоту.

Немцы вначале молчали - может, не заметили их, а может, выжидали, и с минуту в ветреном мартовском просторе был слышен только беспорядочный топот полсотни пар ног. Люди продрогли за утро на глинистой промерзшей земле и потому сразу же рванулись дружно. Однако путь их лежал в гору, бежать было далековато, и первого запала хватило ненадолго. Правый фланг взвода вскоре загнулся, начал отставать. Это не предвещало ничего хорошего, но Климченко не решался нарушать тишину - не стал кричать на младшего сержанта Голаногу, который командовал правофланговым отделением. Сжав в руке пистолет с ремешком, одним концом прицепленным к поясу, лейтенант бежал вместе со всеми как можно быстрее туда, в гору, где, подготовив пулеметы, ждали их немцы. Слева и дальше к лесу, несколько медленнее, отставая, трусил и Орловец с ординарцем; время от времени он оборачивался в сторону первого взвода и на ходу потрясал кулаком: быстрее! Климченко, однако, не очень обращал внимание на эти многозначительные жесты: теперь в цепи он в какой-то мере стал независим от ротного, только солдатские силы не очень подчинялись ему. Лейтенант бежал, чувствуя, как дотлевают в нем остатки прежней злости, прорвавшейся там, в овраге. Он начал уже сживаться с мыслью, что капитан "арап" и "горлопан", что он не пощадит и отца, чтобы выслужиться перед начальством. Но все же лейтенант вынужден был слушаться ротного и даже больше того: после недавней с ним стычки был полон решимости ворваться в траншею противника первым и тем доказать, на что способен его взвод. Это был рывок, рассчитанный разве что на одну только внезапность, и от его стремительности зависел исход атаки - либо они полягут здесь, на голом промерзшем косогоре, либо возьмут высоту.

Шасть-шасть .. Шасть-шасть", - мяли струхлев-шую, прошлогоднюю стерню не доношенные за зиму валенки, ботинки с зелеными, сизыми, черными обмотками, запыленные "кирзачи". У кого-то поблизости в вещевом мешке или на поясе настойчиво звякал пустой котелок. "Не мог закрепить, разгильдяй!" злобно оглянулся Климченко. Люди бежали по обеим сторонам от него, расширенные глаза их настороженно скользили по высоте, сипло дышали простуженные груди, болтались на ветру ремни автоматов. Ветер стлал по стерне длинные пряди пыли, стегал по разгоряченному лицу взводного тесемками шапки, но Климченко не замечал ничего, только бежал. Одна мысль владела теперь им - быстрей! Быстрее, пока не ударили немцы, пока тихо, пробежать хотя бы лишний десяток метров к этой высоте, куда - это хорошо знал лейтенант - путь вот-вот оборвется шквалом огня.

Рота выбегала из-за пригорка па пологий открытый склон. Климченко уже увидел изрытую траншеями высоту - всю, от леса до покатого косогора под самой деревней, на котором в бороздах и под межами серели редкие пятна грязного, жесткого по утрам снега. Он увидел над бруствером длинный ряд глубоко надвинутых на голову касок. В тот же миг ветер донес ослабленный расстоянием вскрик:

Фойер!..

сторонам мерзлую землю зло секли пыльные очереди автоматической пушки.

Лейтенант перебежал дорогу, перескочил канаву с иссохшей, прошлогодней травой и, пригибаясь, бросился дальше. Траншея была уже совсем близко, в каких-нибудь двадцати шагах, когда огненные колючие клубки разрывов взметнулись почти у самых его ног. Климченко упал - первый раз за эту атаку. Но, кажется, он уцелел. Еще не уверенный в этом, лейтенант вскинул голову и сквозь не осевшую от разрывов пыль увидел, как в траншее напротив засуетились зеленые каски; с бруствера, пульсируя белым огнем, торопливо ударил автомат, его пули брызнули в лицо Климченко песком, и он, вскинув в вытянутой руке пистолет, выстрзлил туда три раза. Рядом напористо застрекотал автомат: это стрелял Костя. Одубевшим рукавом лейтенакт вытер с лица пот, оглянулся. Очереди с гулким треском катились по промерзшей земле, среди тех, что бежали, шли, падали. Собрав остатки сил, Климченко рывком вскинул свое тело с земли и, преодолев последние метры, отделявшие его от траншеи, взлетел на бугорчатый, усыпанный гильзами бруствер, пригнулся, выстрелил несколько раз в загадочный зев траншеи и следом сунулся в нее сам.

Он едва не наскочил на что-то живое внизу - перед ним испуганно метнулась в сторону зеленая фигура в каске, казалось, без лица, с одной только худой кадыкастой шеей. Словно обороняясь, фигура вскинула навстречу локоть. Климченко, чуз-ствуя, что в магазине осталось несколько последних патронов, рукояткой пистолета наотмашь ткнул немца в висок, потом перемахнул через его тело и, пригибаясь, кинулся к повороту траншеи. Сзади 'раздались взрывы гранаты и крик: "Братцы! Братцы! Бра..." Крик вдруг оборвался, но где-то рядом взвился другой: "Носке! Носке!" И еще: "О Носке!.." Затем, обрушивая комья с бруствера, кто-то тяжело грохнулся в тргншею. Климчгнко не успел оглянуться (лишь мелькнула догадка - Костя), ка< с обеих стен в лицо ему брызнуло ззмлей, что-то острое толкнуло в лла-чо. Лейтенант, оседая, обэр-нулся, и его взгляд "а мгновение встретился с помутневшими глазами Кости. Обронив автомат, ордм-нарец падал ничком, в шинели "а его груди черн-эпа рваная, залитая кровью дыра. Нэ успел он, однако, упасть, как из-за его спины на фоне серого неба вынырнул немец - 'молодой, простоволосый, в расстегнутом мундире, с безумным взглядом таких же белесых, как у Кост*. глаз. Климченко, откинувшись к стене, ослабевшей рукой поднял навстречу ему пистолет, но выстрелить, кажется, не успел: что-то огненно-черное нестерпимой болью в голове погасило его сознание.

3

ыло очень холодно, знобило, особенно мерзла П спина. Климченко внутренне сжался, будто

удерживая в себе последние крупицы тепла, и мелко, напряженно дрожал. Однако покоя не было, его все время толкало в плечи, затылок бился обо что-то твердое. Стало ясно, что он куда-то сползает - полушубок и гимнастерка на спине задрались, оттого и было так нестерпимо холодно. Он с усилием раскрыл глаза и увидел перед собой комья земли. Показалось, что он попал в яму, но почему тогда задрались куда-то вверх ноги" Приподняв голову, он повернулся, пытаясь удержаться руками, и увидел перед собой чью-то согнутую спину, хлястик с оловянной пуговицей и черный кожаный ремень под ним. Вторая пуговица на хлястике была оторвана, от нее осталось только проволочное, залепленное замлей ушко, ниже которого болталась на ремне сумка. Климченко сразу узнал ее - это была его старенькая кирзовая сумка, выданная ему еще при выпуске из училища. Ноги лейтенанта были зажаты под мышками у этого человека, который, так нелепо впрягшись, волочил его по траншее.

Поняв, где он, Климченко рванулся, пытаясь высвободить ноги. Немец сразу остановился, оглянулся: на его густо заросшем щетиной немолодом лице отразилось переходящее в испуг удивление; нижняя губа его оторвалась от верхней, и на ней, наискось прилепясь, дымил желтый окурок сигареты.

Майн гот! - сказал немец и, встретившись взглядом с Климченко, выпустил из рук его ноги. Кирзовые сапоги лейтенанта глухо ударились о дно траншеи. Потом немец причмокнул губами, насупил густые рыжие брови и, почему-то оглянувшись, стал снимать с груди автомат.

А Климченко, осознав, что с ним произошло, понял, что наступил конец. У него не было сил защищаться, он только попытался сесть, его почему-то испугала мысль, что он будет убит лежа. Однако автомат у немца был на коротком ремне, он цеплялся за воротник, и солдат, набычив голову, с усилием сталкивал его поверх зимней, с длинным козырьком шапки. Вверху над ним плыли тучи, и стебли бурьяна на бровке бруствера часто-часто мельтешили от ветра.

Климченко кое-как все же собрался с силами, оперся на левую руку, сел и незаметно для немца провел правой рукой по боку. Однако кобура была пустая, оборванный конец ремешка лежал на суглинке. Лейтенант прислонился к стенке траншеи. Ослабевшее сердце его едва шевелилось в груди, а в голове стоял острый звон.

Немец тем временем подавил свое удивление и, уже почти безразличный к пленному, раза два потянул окурок. Потом, прищурив от дыма глаз, дернул рукоятку автомата и отступил на шаг. Выстрелить он почему-то помедлил, поднял голозу - сзади послышались шаги, и вскорэ через плечо лейтенанта переступил испачканный ззмлей сапог с множеством блестящих шипов на подошве. В следующее мгновение щеки Климченко коснулись полы длинной шинели, в разрезе которой мелькнули обшитые коричневой кожей бриджи. Нэмец спустил оружие, посторонился, давая кому-то дорогу, но тот остановился, усталым взглядом скользнул по лицу Климченко и что-то вполголоса буркнул. Другой, держа автомат, с подчеркнутой готовностью ответил, и лейтенант понял: появился начальник.

Климченко поташнивало, туман то и дело застилал глаза, оба немца временами расплывались, словно тени в неспокойной воде, и он, склонив голову и закрыв глаза, безразличный ко всему, ждал выстрела.

Однако вместо избавительной очереди он получил резкий удар в бедро и, вздрогнув, взглянул вверх "оба немца стояли над ним, и солдат с автоматом, сплюнув окурок, наклонился, заглядывая ему в лицо.

Вставайт, рус! Вставайт!

С трудом преодолевая бессильное оцепенение, лейтенант понял, что смерть пока что откладывается.

И, как за спасение, он ухватился за эту коротенькую возможность жить, оперся рукой о стену, с преувеличенной уверенностью, не рассчитав силы,

встал и сразу же прислонился плечом к бровк-з траншеи. Тогда немец-солдат сильной рукой подхватил его под мышку. Климченко от боли и слабости заскрежетал зубами, рванул руку, но немец держал крепко и, бесцеремонно толкая, повел его по траншее.

Ветер сдувал с бруствера пыль, видно, от стужи ломило в затылке, лейтенанта бросало в озноб. Он снова затрясся в лихорадке и, уже безразличный к тому, куда его ведут и что его ждет, тяжело переставлял ноги. Второй немец шел впереди, казалось, без всякого интереса к ним обоим. Поднявшись из траншеи, Климченко почувствовал себя лучше, появилось привычное беспокойство о вззоде, он вслушался: нет, боя поблизости не было, перестрелка повсюду стихла, только где-то, видно, в землянке, какой-то немец выкрикивал одно и то же слово, наверно, это был телефонист, который повторял позывные.

Лейтенант взглянул в одну сторону, в другую - траншея вела в тыл; оврага и склона со стерней, по которым они атакосалн, отсюда не было видно. Вокруг было по-весеннему привольно и просторно; дожидаясь своего часе, бродил весенними соками лес, освободившись от снега, вот-вот готова была ожить извечно обновляемая земля. Местами на ручьях и в бороздах, на лесных опушках чахли - дотаивали жесткие на морозе, как наждак, плешины снега, неистово носился над просторами ветер - сушил землю. На смену бесконечно долгой морозной зиме шла весна, и лейтенант понял: она уже не для него.

4

Его вели все глубже и глубже в тыл, подальше от своих, от роты, и Климченко все отчетливее осознавал, что этот путь последний, что возврата уже не будет.

Он чувствовал себя плохо, больно кололо в соку, и взгляд то и дело почему-то затуманивался. Часто Климченко замедлял шаг, готовый вот-сот остановиться, и тогда солдат, идущий сзади, толкал его автоматом в спину, приговаривая: "Пшель! Пшель!" Но злости в его голосе лейтенант не чувствовал, хотя это теперь и не имело для него никакого значения.

На тропке им встретились шестеро солдат-связистов, обвешанных катушками с красным кабелем, сумками и оружием. Они уступили офицеру дорогу и, минуя пленного, разглядывали его настороженно враждебными взглядами. Отойдя, они еще долго оглядывались, но Климченко уже не отрывал глаз от земли: все, что происходило вокруг, его мало заботило.

Так они вышли к дороге. В неглубоком, но широком овражке, возле мостика через замерзший ручей, стояло несколько беспорядочно расставленных, крытых брезентом машин. Машины, видимо, находились тут давно, ззмля возле них была вытоптана и густо залита пятнами горючего и масел, рядом валялось несколько бочек, и солдат в комбинезоне, откинув в сторону руку, нес к машине канистру. Два других, наклонив бочку, наливали в ведро бензин. Передний конвоир что-то спросил у солдата с канистрой. Тот, хлопнув по бедру рукой, коротко ответил, и они свернули в сторону, туда, где под обрывом оврага чернели двери землянки.

Сперва Климченко показалось, что тут штаб и, прежде чем расстрелять, его допросят. Но, осмот

ревшись, он усомнился в этой своей мысли. Землянок было всего две; ни телефонов, ни обычной штабной суеты тут не замечалось. Немец открыл выкрашенные под дуб, видно, снятые в каком-то доме двери с крохотным, врезанным в верхней филенке окошком и зашел в землянку. Следом, подталкиваемый конвоиром, вошел Климченко, и дверь, скрипнув, захлопнулась.

Он ступил на шаткие, наспех настеленные доски пола, в лицо ударило жаром накаленной железной печки. В землянке слегка попахивало дымом. На застланном шерстяным одеялом столе лежали бумаги. Рядом мигала крохотная стеариновая плошка. Моложавый офицер в коротком, с разрезом еззди мундире подскочил к вошедшему и щелкнул каблуками. Пока они тараторили о чем-то, Климченко осмотрелся. Сзади екзозь филенчатое окошко проникал слабый свет пасмурного дня. Вместе с огоньком в плошке он скудно освещал переднюю стену землянки, в несколько рядов оклеенную одним и тем же плакатом с изображением широколицего красноармейца, который хлебал что-то из плоского котелка, глуповато при этом улыбаясь немцу в каске, стоящему рядом с такой же неестественной, деланной улыбкой на лице. Под плакатом повторялись надписи на русском и немецком языках. Плакат этот озадачил Климченко и окончательно убедил его в том, что тут не штаб. Но тогда что? Гестапо? Какой-нибудь пропагандистский отдел? От этих догадок становилось все тягостнее на душе.

Пока немец в мундире о чем-то докладывал, высокий в шинели, не снимая черных перчаток, перебрал на столе бумаги и начальственным тоном произнес длинную фразу. Тот, в тесном мундирчике, сразу взглянул на Климченко, и лейтенант догадался, что речь шла о нем.

Немцы переговаривались уже втроем. Солдат-конвоир снял с плеча сумку Климченко и, вынув из-за пазухи, подал бритоголовому пачку бумаг. Климченко узнал среди них красную обложку своего командирского удостоверения, комсомольский билет, удостоверение о наградах, расчетную книжку, справки о ранениях. Тут было все, что месяцами лежало в его карманах, кроме часов и алюминиевого портсигара с табаком, о которых конвоир, очевидно, предусмотрительно умолчал. Офицер, брезгливо скривив тонкую губу на белом, хорошо выбритом лице, без особого интереса перелистал документы и бросил их на стол. Несколько бумажек, не долетев, затрепыхалось в воздухе"их услужливо подобрал с пола другой, в тесном мундирчике.

Наконец начальник что-то приказал, раза два прошелся по землянке, прогибая половицы, и, не взглянув на Климченко, вышел. Конвоир с автоматом также последовал за ним и стал за дверью. Сквозь чисто протертое стекло лейтенант увидел его плечо с погоном, коэырчатую шапку, дальше был виден брезентовый край кузова с пятнистым осенним камуфляжем и буквами "FV" в белом квадрате.

Ожидая, что будет дальше, Климченко взглянул на того, кто остался с ним, и заметил, как покорно-угодливое выражение его лица уступило место самодовольной уверенности.

Ну, лейтенант, начнем разговор" на чистом русском языке спросил он, и от неожиданности Климченко даже вздрогнул. Немец, словно на то и рассчитывая, снисходительно заулыбался, вынул из кармана блестящий портсигар, раскрыл его и, стоя посредине землянки, протянул Климченко. - Куришь?

Услышав такие неожиданные здесь слова, лейтенант вдруг утратил всю свою выдержку, изображе-

ния солдат на плакатах запрыгали в его глазах. Он пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся локтем о дощатую стену землянки. Немец, заметив это, нерешительно прикрыл портсигар.

Э, да ты, оказывается, ранен! Что ж они не сказали" Ну, это пустяки, подлечим! Садись вот! - Он схватил из угла крепко сколоченный табурет, поставил его на середине землянки, и лейтенант обес-силенно сел.

Немец раскрыл за ним двери, что-то крикнул во двор, в ответ послышались голоса и торопливый топот ног. От свежего воздуха, хлынувшего снаружи, в землянке сразу похолодало, и Климченко постепенно овладел собой.

Немец отошел от порога, прикурил сам и подождал, пока где-то поблизости простучали сапоги и в землянку ввалился грузный, немолодой уже санитар с сухим, желтым лицом. От него остро запахло дустом и еще каким-то лекарством. Недовольно ворча, он начал сдирать с Климченко его перепачканный, изодранный в клочья полушубок. Лейтенант вяло подчинялся настойчивым движениям санитара: ему уже было безразлично, что сделают с ним. Он хотел лишь покоя и невидящим взглядом смотрел, как по доскам вокруг табурета тяжело ступают поношенные сапоги. Руки немца, бесцеремонно поворачивая его голову, пролязгали ножницами, и на пол упали светлые спутанные пряди волос. Затылок, видно, был сильно разбит и болел, но Климченко терпел все, только раз вздрогнул, когда рану обожгло лекарство. Вскоре, однако, санитар проворно обмотал голову желтоватым бумажным бинтом и собрал в сумку свое снаряжение. Все это время тот, в мундирчике, сидел на углу стола и с добродушной ухмылкой наблюдал за ним, пока санитар не вышел, пристукнув за собой дверью.

Ну, так лучше" просто и даже будто с сочувствием спросил немец, когда они остались вдвоем." Это излечимо. У немцев медицина, как у нас говорят, на высоте. У нас - это значит у русских. Не удивляйся. Я русский. Как и ты. Москвич. На Таганке жил.

Климченко уже перестал удивляться и заметил про себя, что тут, очевидно, ко всему надо быть готовым. Нарочитая доброжелательность и заботы этого человека наводили лейтенанта на мысль, что ждет его тут нелегкое. Но неприязнь и открытая враждебность к этому "русскому" как-то начали ослабевать, и он, сам не заметив того, почувствовал себя будто наравне с ним. Правда, лейтенант понимал, что это ничего еще не означает и что надо держать ухо востро.

Интересно, а ты откуда будешь? "спрашивал этот человек.

Там написано. Наверно же, грамотный? "сказал Климченко, взглянув на стол с разбросанными на нем документами.

Человек в мундире, улыбнувшись неодобрительно, но терпеливо, повел русей бровью.

Ну, конечно, там все написано! У нас, то есть у вас, на этот счет полный порядок. Как говорят, ажур. И где родился, и где женился, и где крестился. И был ли за границей, и имел ли колебания. Я это знаю, - совсем как-тс просто и даже, как показалось Климченко, с дружелюбием в тоне сказал он. - Сам был такой! - Он с ухмылкой остановился перед Климченко и выпустил над его головой струйку дыма.

Что 31 тон" Чего ради"" думал Климченко. Утрачивая безразличие к своей судьбе, зародившееся в нем еще там. в траншее, он вдруг задумался над тем, что бы все это могло значить. Раздетый, в

одной гимнастерке, с кубиками на петлицах (погоны только недавно ввели, и он еще не успел их получить), без ремня, с перевязанной головой, он, как арестант перед следователем, сидел в непривычно обставленной землянке и настороженно слушал. А человек в немецком мундире с удовлетворенным выражением на лице, что-то соображая, оглядывал его.

Орденишко давно получил" - кивнул он на его звездочку над левым карманом.

Осенью, - сказал Климченко.

За оборону, наступление?

За окружение.

Ну что ж, это похвально. Заслуженный, боевой офицер, - что-то имея в виду, сказал человек и быстро предложил: - Может, все же познакомимся? Я Чернов. К сожалению, не Белов, но что поделаешь, - засмеялся он, и внутри у Климченко что-то словно оборвалось: такой открытой показалась ему эта улыбка, что не хотелось думать, что перед тобой враг. "А может, он тут по заданию наших работает" Может, разведчик? А вдруг он выручит..." - на какое-то мгновение мелькнула у него мысль. Во все глаза глядя на этого человека, Климченко старался что-то понять, а тот, стоя напротив и покровительственно усмехаясь, мягко продолжал:

Можешь называть меня Борисом. Ведь мы, почитай, ровесники. Ты с какого года" - Не ожидая ответа, он заглянул в удостоверэние на столз." С двадцать первого. Ну, а я с девятьсот семнадцатого. Так сказать, ровзеник Октября...

Он бросил за печь сигарету и впервые сел на свое, видно, постоянное место за столом. Растопырив пальцы, он осмотрел ногти и маленьким ножичком стел подрезать их. Климченко, напряженно морщась и чего-то ожидая, пристально сладил за его легонькой ухмылочкой, которая блуждала на его белом, в меру упитанном, свежевыбритом лица. Казалось, такой человек никому и никогда в жизни не сделал ничего плохого.

Полагаю, мы сговоримся. Ты, назерно, думал, что в плену сразу расстрел? Глупости. Ты же не комиссар. Немцы уважают достойных противников. Строевых командиро? Работяг войны. Специалистов. Немцы к ним относятся, я бь. сказал, по-рыцарски. Да ты и сам уже успел убедиться в этом. Так ведь?

Климченко молчал.

Ну, что замкнулся" оторвав взгляд от ногтей, сдержанно упрекнул Черноз. - И чего так смотришь? Опомниться еще не можешь? Это ничего, пройдет.

Что вам нужно" - меряя его недоверчивым взглядом, спросил лейтенант.

Чернов облегченно откинулся на спинку стула.

Вот это деловой разговор. - Он несколько преувеличенно и потому не совсем естественно обрадовался, вышел из-за стола и присел на его уголке. Вытянув вперед ногу в начищенном, щеголеватом сапоге, пошевелил носком, помолчал, собираясь, очевидно, сообщить главное.

Очень даже немного. Я думаю, тебе не меньше нас жалко своих солдатиков. Не так ли" Через день-другой их погонят в наступление, и всем будет капут. А зачем? Не довольно ли России лить крозь" - спросил он. Казалось, он искренне переживал то, что говорил, и Климченко снова с некоторым любопытством взглянул на него.

И зачем бессмысленные жертвы! Сколько их уже принесла Россия! Революция, классовая борьба, войны. Одним словом, лейтенант, вот что... Нужно выступить по звуковещательной установке и поговорить со своими. Нет, нет, не пугайся, выдумывать ничего не придется - есть утвержденный текст.

Вот оно что, теперь все ясно!" Тягостное напряжение у Климченко, усиливавшееся до сих пор, вдруг спало, впервыз он повернулся на табуретке и вздохнул. Чернов встал из-за стола и подошел к нему ближе.

Так как? Рисковать тоже нэ придется. Динамик - на передовой, мы - в траншее. Несколько слов к конкретным лицам. Это подействует. Это всегда действует.

Ах, вот вы о чем! - сказал Климченко, взглянув в улыбчиво-спокойные глаза Чернова. - Нет, ничего не выйдет! Ищите другого.

Климченко понял все: ничего нового в этом для него не было. Когда-то в дождливую, беспросветную ночь под Вязьмой он уже слышал подобную агитацию по радио. На опушке в беспомощной ярости матерились бойцы, слушая брехню какого-то перебежчика, который сутки назад был с ними рядом и вместе из одного котелка хлебал суп, а потом агитировал их переходить на сторону фюрера.

Опершись локтями о колени, Климченко низко согнулся на табуретке и опустил голову, готовый ко всему. Чернов умолк, перешел на другую сторону стола и сел, загадочно поглядывая на него. В печке догорали дрова, жара спадала, и от дзери потянуло холодом. Лейтенант зябко передернул плечами.

Так, так, не хочешь, значит? Ну, что ж..." неопределенно, что-то обдумывая и разложив на скатерти руки, сказал Чернов.

На дворе - слышно было - переговаризались солдаты, хлопали дверцы в кабинах, где-то вдали ахнуло два взрыва. Огонек в плошке тихо мигал, вдруг он резко вспыхнул, едва не погаснув, - сзади стукнула дверь.

В землянке появился тот, долговязый, приведший его сюда. Климченко, не оборачиваясь, узнал его по кожаным бриджам (теперь он был без шинели) и медленно поднял голову. Чернов что-то буркнул выскакивая из-за стола. Вошедший перебросился несколькими словами с подчиненным и недобрым, испытующим взглядом уставился в пленного. Не сводя с Климченко этого взгляда, он вынул из кармана портсигар и щелкнул им перед самым лицом пленного. Климченко отвернулся. Немец тогда что-то коротко и строго сказал Чернову, тот подскочил к Климченко, и лейтенант, получив в челюсть сильный удар, отлетел к стене. В левом его ухе при этом, кажется, что-то лопнуло, и голова наполнилась болезненным острым звоном.

Когда он медленно, держась за стену, поднялся. Чернов негромко сквозь зубы процедил:

Отказываться у немцев не принято. Ясно? Климченко сжал челюсти и подумал: "Вот где ты

открываешься, гад ползучий!" С минуту он стоял у стены под этими взглядами двух пар разных, но снова, как ему казалось, совсем не враждебных глаз. Было обидно и больно, но опять почему-то не хотелось верить тому, что тут произошло: так обычно и просто смотрели на него эти глаза. Потом высокий, все в тех же черных перчатках, медленно подняв сигарету, мизинцем бережно стряхнул с нее пепел. Он также выглядел столь спокойным, рассудительным человеком, что можно было подумать, будто оба они шутят.

Ты будешь испольняйт немецки бефёль" без угрозы, спокойно спросил немец.

Я не предатель.

О! - только и сказал офицер и почти незаметно, одним глазом моргнул Чернову. Тот подошел и так же, как в первый раз, не размахиваясь, по-боксерски коротко и сильно, ударил Климченко в челюсть. Лейтенант снова отлетел к стене; падая, он задел печь - в трубе густо зашуршал посыпавшийся с потолка песок. Немец процедил "гут" и, сжав тонкими губами конец сигареты, вышзл из землянки.

5

щМ эк только дверь за офицером захлопнулась, Чернов спокойно, будто ничего плохого между 9^ ними и не произошло, подошел к Климченко.

Ну как?

Сволочь ты, а не земляк! Кол тебе в душу! - сказал лейтенант, сплевывая на пол кровавую слюну.

Чернов, почти не обращая внимания на его бранные слова, хитровато улыбнулся.

Ну не сердись! Чепуха. Это так, для порядка. Иначе... Сам понимаешь: начальство!

Он подхватил Климченко под руки, рывком поставил его на ноги, сапогом пододвинул табурет.

Садись!

Лейтенант сел и искоса поглядывал на езоего палача, острые подвижные глаза которого то и дело косились на дверь землянки.

Сам понимаешь. Приходится. Иначе скоманду-

в

ет, и все: конец. Так что иногда лучше ударить. Правда ведь?

Покачивая на столе огонек, Чернов начал ходить по землянке.

Казалось, ничто не способно было вывести его из душевного равновесия, таким он был неторопливо-уверенным, расчетливым, аккуратно, почти что элегантно одетым... На его стриженном под бокс белесом затылке шевелилась розовая складка.

Между прочим, тебе, можно сказать, повезло. Не каждому дается такая возможность реабилитировать себя. У немцев заслужить доверие нелегко. Зато они ценят преданность. Сужу по собственному опыту, я тоже, знаешь, когда-то ждал пули. Пришлось доказать кое-что. И вот видишь, вместо пули мундир! - Он с удовлетворением ощупал свой коротенький френчгик с узкими серебряными погонами.

Что за намеки" Кто он такой? Политрук? Командир? Штабист какой-нибудь".." - думал лейтенант. И вдруг его будто осенило что-то, и он понял, что перед ним хитрый враг и что никакой он не москвич, хотя, может, когда-то и жил там.

Зря стараешься, - злобно сказал он." Не на того напал.

Чернов вдруг остановился и круто повернулся к Климченко. Выражение его лица не изменилось, только левый глаз как-то недобро округлился, и он несколько тише, чем прежде, будто затем, чтобы не услышал снаружи часовой, сообщил:

А вообще ты того... Не слишком ерепенься. Учти: выбор у тебя не очень богатый. Либо ты выступишь, либо в землю ляжешь. Сегодня же|

После всего, что случилось, угрозы могли только взорвать, и Климченко вскочил с табурета.

Ну и пусть! Стреляйте! Все равно пристрелите! Уж не к своим же отпустите? Не верю я вам. Сволочи вы все!

Чернов холодно усмехнулся.

Не горячись. В конце концов мы сможем сделать что надо и без твоего участия.

Он выждал немного, хмуря белесые брови, потом повернулся и спокойно занял за столом свое место. Потом с какой-то многозначительной важностью взял вынутый из сумки листок - СПИСОК личного состава первого взвода автоматчиков.

Командир отделения Голанога Иван Фомич, ефрейтор Опенкин Петр Петрович, красноармеец Сиязов, Гаймадуллин... Имя и отчество не проставлены - непорядок. Чирков, Федоров, Хиль, всего двадцать два человека. Выбывшие отмечены? Отмечены, а как же! Ну вот. Командир роты также известен - Орловец. Остальное и сами сделаем. Только ты тогда, понятное дело, пеняй на себя. А на той стороне все равно в квадрат возведут. Понял?

Как это?

А просто. Подумай - поймешь. Климченко растерялся, ошеломленный еще не до

конца осознанной, но, безусловно, какой-то сверхнаглой затеей этих сволочей, и во все глаза смотрел на Чернова. А тот, уже сменив свое радушное выражение на угрожающее, сложил список взвода и сунул его под сумку.

Вот так! - сказал он и откинулся к стене." Так что, решаешь?

Что они надумали" Что сделают"" билась в голове безысходная мысль, и постепенно вырисовывалась догадка, от которой его бросило в жар. Климченко вскочил и, пошатываясь, шагнул к столу.

Провокаторы! Сволочи продажные!

Тихо! - строго сказал Черноз и встал за столом. Рука его твердо легла на сумку, под которой находился список. - Тихо, лейтенант! Сначала подумай. Поостынь.

Климченко осатанело глядел ему в глаза - на этот раз уже холодные и жесткие. Несколько секунд они так и стояли - один против другого, разделенные только столом, и тогда к лейтенанту впервые пришло отчетливое понимание того, что эти звери сделают с ним все, что захотят.

Это оглушило, он беспомощно опустил руки, понурил голову и, почувствовав, как запрыгали в глазах черные бабочки, вернулся на прежнее место посредине землянки.

Какое-то время оба молчали. В землянке стало прохладно, печка /же не светилась огнистыми щелями, скупо серела заклеенная нелепыми плакатами стена, на которой шевелилась головастая, до самого потолка тень Чернова. На дворе, видно, темнело, слышны были ленивые шаги часового, где-то дальше, безразличные ко всему, разговаривали, смеялись солдаты и тоненько наигрывала губная гармошка.

Сволочи! Что делают, сволочи! И надо же было вчера отметить выбывших - убитых и раненых! Гаймадуллин, кажется, только не отмечен. Ночью подстрелили, не успел вычеркнуть... Нет, этого допустить нельзя. Но как".."

И Климченко понял, что единственный выход у него - схитрить, утонченному коварству врага противопоставить такую же изощренную хитрость. Однако ему, человеку прямой и открытой натуры, не так-то легко было сделать это. Главным теперь для него был список - лейтенант ясно понимал это. Ему тяжело было заставить себя не смотреть на этот прижатый сумкой листок бумаги, и все же он каждой частицей тела ощущал его там и даже опасался, что Чернов мог по какому-нибудь движению догадаться о зреющем в нем намерении. Но недаром, видно, его посадили на середине землянки. Точно рассчитать бросок к столу ему было трудно: теперь он не чувствовал в себе необходимой для этого ловкости.

Надо было что-то придумать, и Климченко решил растянуть время.

А что я должен говорить там" - мрачным, но несколько более ровным голосом спросил он.

Чернов повел бровями, коротко взглянул на него.

Вот давно бы так! Это очень просто. Прочесть вот эту бумажку... Где она тут у меня затерялась? Ах, вот! - Он отыскал среди бумаг какой-то листок и, привстав, через стол сунул его Климченко. Лейтенант недоуменно прочитал первые строки.

Дорогие граждане, мои однополчане, - было напечатано мелким шрифтом." Бойцы и командиры... полка! ("Вот сволочи, и место оставили, только проставляй!") Обращается к вам бывший командир (красноармеец)..." Опять пропуск с многоточием.

Климченко взглянул ниже: там также шли пропуски - точки, обращения к бойцам с предложением сдаваться в плен. Тут же рекомендовалось напомнить этим людям их конкретные обиды на Советскую власть и перечислить блага плена: семисот граммов хлеба, горячий обед, утром кофе, каждому одеяло, свобода от большевизма, по желанию костел, кирха или церковь для верующих. В заключение бойцов, места жительства которых были заняты немецкой армией, обещали отпустить по домам.

Здорово расписали, складно, - подумал Климченко." Так здорово, что и дурак не поверит". Стараясь быть более спокойным, он объявил:

В

Ладно! Черт с ним. Я согласон.

Ну вот и с богом! Поздравляю! - Чернов вышел из-за стола и ложал его руку выше локтя." Как говорят, раскололся - и добро! Конечно, какой смысл умирать из-за какого-то там идиотского принципа! Правда? Значит, так..." Он с удовлетворением, как после нелегкого, но уже законченного дела, потер ладони." Значит, так... По российскому обычаю надлежит размочить. Как-никак, все-таки людей от смерти спасаем. Это, брат, не измена. Это скорее доблесть!

Он пружинисто присел на своих щегольских, с высокими задниками сапогах, забросил на стол конец длинной, до полу скатерти-одеяла и вытащил из-под стола желтый, похожий на чемодан ящик. Щелкнул замок, в ящике оказались свертки в блестящем целлофане, бутылки, банки консервов. Точным, заученным движением Чернов поставил на стол два алюминиевых стаканчика. Рядом под сумкой лежал список личного состава взвода автоматчиков.

У Климченко расширились зрачки, когда он увидел это. Внутри все сжалось и похолодело, мышцы в его ослабевшем теле напряглись: всего два-три шага отделяли его от бумажки, которая сейчас могла круто изменить его судьбу. Это было так необычно, что просто не верилось. "Прошляпил или нарочно" - напряженно пытался решить лейтенант. Он не сводил глаз с ящика на полу, но искоса видел на столе сумку; в считанные секунды надо было принять решение.

Вот мы сейчас, как наши, то есть ваши, говорят, и обмоем начало твоей новой службы! Коньяк! Видно, такого не пил"с доброжелательностью радушного хозяина говорил Чернов, выкладывая на стол провизию. На скатерти-одеяле уже лежало несколько банок паштета, пачка галет, завернутый в целлофан кусок колбасы.

Ошибка или провокация" - сверлил голову лейтенанта все тот же вопрос. И какой-то неведомый, но настойчивый советчик все время твердил: "Давай! Скорей! Скорей! Ну что же ты!.."

Сейчас... Сейчас...

Климченко удобнее расставил возле табуретки свои ноги, слегка наклонился, чтоб ловчее было прыгнуть: одной рукой он намеревался столкнуть сумку, другой - схватить список.

Чернов тем временем выложил на стол две солдатские вилки, склепанные вместе с ложками, и снова запустил руку в ящик.

Климченко подвинул на полу ногу, пригнулся всем телом и прыгнул... Правой рукой он довольно сноровисто откинул в сторону сумку, левая же, сбросив колбасу, схватила сложенный вчетверо листок бумаги. Черное недоумевающе вскинул голову и почему-то вместо того, чтобы ринуться на него, схватил бутылку, которая падала со стола. А Климченко отскочил на шаг назад и, рванув печную дверцу, сунул бумажку в огонь. Вместе с пламенем, мгновенно вспыхнувшим в печке, в нем взвилась торжествующая, победная радость. Но в этот момент сзади с какой-то непонятной истерической веселостью захохотал Чернов.

Не понимая причину этого смеха, но инстинктивно почувствовав свою неудачу, Климченко повернулся назад и, мучительно заломив брови, взглянул на Чернова. Он еще не сообразил, что произошло.

Чернов вдруг оборвал смех, лицо его сразу одеревенело. Он сунул руку в карман брюк и почти под самым носом Климченко мотнул в воздухе листком бумаги.

Видал?

Список личного состава взвода был в руках врага.

Чернов аккуратно засунул бумажку в нагрудный карман, старательно застегнул пуговицу и сделал шаг к пленному. В его расширенных глазах вспыхнула и погасла дикая, нечеловеческая злоба.

Скот, кого обмануть вздумал?!

Бешеный удар в левую щеку, в правую, уд; р в подбородок (кажется, хрустнула челюсть), звон, треск в ушах, сноп искр из глаз... Климченко откинулся к стене и, напрасно пытаясь прикрыться руками, быстро сползал на пол. Тело помимо его воли стремилось сжаться, свернуться в малюсенький тугой комок, чтобы как-нибудь выдержать безжалостные удары - в голову, в лицо, в живот, в грудь-Чернов бил яростно и молча, как можно бить только за личную обиду, за собственные неудачи, за непоправимое зло в жизни, вымещая все на одном человеке.

Вскоре у Климченко перехватило дыхание, и он захлебнулся тягучей, вдруг поглотившей все ощущения мутью.

6

Он снова очнулся, как и там, в траншее, от нестерпимой, судорожной стужи. Память его с необыкновенной ясностью воспроизвела последние минуты сознания. На этот раз он хорошо понимал, что с ним произошло, только не знал, сколько прошло с тех пор времени и где он лежал. Вокруг было темно. Но он . эвернулся огромным усилием больного, разбитого oia и увидел сбоку окошко - крохотные светло, чгые квадратики размером не более спичечной 1ч ообки. Он оперся руками о пол - ладони ощутит иершавое железо обшивки, и тогда он догадался, >- . лежит в машине. Тело его тзк дрожало от холо а, что он едва совпадал с этой дрожью, кое-как г.ресиливая непрерывные мучительные судороги.

Климченко сел, сжавшись, подвинулс к стене. Железо обшивки, прогнувшись, брякну- и тогда он понял, что его заперли, видимо, в цс -м-то "га-зен-вагене", чтобы назавтра куда-то отв i-и. "Хотя почему куда-то" - невесело усмехнулся он. После того, что произошло там, в землянке, вык -учиваться ему уже больше, видно, не придется. "В - же сволочи! Надо же было так перехитоить' ляли, как щуренка на блесну. Вот тебе и доблесть, урень набитый!" ругьп себя Климченко, прижав груди колени и локти, ьсе еще не в силах унять лрожь. Лицо его, казалось, было сплошным струпом, шатались под языком коренные зубы, левый глаз едва раскрывался, так заплыл опухолью. Болел- челюсть под ухом, к ней невозможно было прикоснуться.

Видно, кулачных дел мастер, "землячок" проклятый!" с ненавистью вспомнил он Чернова." А как подъезжал! Как мягко стлал, чуть даже коньяку не выпили! Вот тебе и "соотечественник?!

Вокруг стояла сонная, глухая тишина. Где-то в стороне, по-видимому, на дороге, прогудела машина, с передовой донеслось несколько далеких ворчливых пулеметных очередей. После всего, что с ним стряслось, лейтенант ждал уже самого худшего - конца, подготовил себя к нему и хотел только, чтобы он наступил быстрее и без особых страданий.

Ну вот и все!" - думал он. Сколько раз на войне смерть обходила его стороной, даже и тогда, когда надежды на жизнь уже не оставалось, когда обычная солдатская гибель в бою казалась избавлени-

В

ем! Это постепенно приучило лейтенанта к подсознательной надежде на то, что самое ужасное минует его, что он уцелеет. Отчасти помогало: он переставал остерегаться, заботиться о себе, больше думал о людях, о деле. Так было в каждом бою, в каждой, самой безнадежной ситуации. Но вот, кажется, настигла костлявая и его!

Отдавшись наплыву своих горестных мыслей, он не сразу обратил внимание на новые звуки, что родились в дремотной тишине ночи. Сначала лейтенанту показалось, что это был разговор где-то там, на дороге, затем он почувствовал в нем что-то совсем не немецкое и как будто даже знакомое. Это сразу встревожило. Климченко вытянул шею, вслушался; показалось, будто где-то далеко-далеко говорит радио. Так когда-то до войны было у них в лагерях, когда под выходной день он, тогдашний красноармеец пулеметной роты, стоял часовым на самом дальнем посту - складе ГСМ1, а в столовой "крутили" картину.

Далекие, едва доносившиеся из темноты звуки человеческой речи пробивались в кузов этой машины. Климченко затаил дыхание, вслушался и вдруг содрогнулся в ужасе от страшной догадки.

Далеко на передовой звучал динамик.

Опираясь руками об остывшее железо пола, Климченко рванулся к двери. Тупая, неимоверная боль в боку сразу заставила его остановиться, но он все же дополз до тусклой щели в пороге и замер. Динамик звучал с переменной громкостью, то затухая, то вдруг отчетливо донося слова. Что они были русскими, лейтенант не сомневался, хотя и не сразу улавливал смысл сказанного. Он снова затаил дыхание и тогда услышал слабо, но все же неотвратимо отчетливо:

...красноармеец Круглое, младший сержант Агапитин, ефрейтор Телушкин...

Они перечисляли его автоматчиков.

Больше он не слышал уже ничего. Он вскочил на колени, вскинув над головой руки, ударил ими в дверь. Железо громко брякнуло, и он изо всей силы начал колотить по нему кулаками.

Вы, сволочи, что вы делаете?! Фашисты! Что делаете?! Откройте! Откройте немедленно! Откройте! - истошно кричал он.

Но за дверями было по-прежнему тихо, никто не отозвался в ответ; казалось, никто его тут и не слышит.

Что вы делаете, звери! Гитлеровцы проклятые! Гады!

Он бил и бил в двери до острой боли в кулаках. От натуги из затылка снова пошла кровь, горячая струйка ее тихо скользнула по спине меж лопаток. Но Климченко уже не жаль было крови да и самой жизни, - в отчаянной судороге зашлось его сердце перед величайшей несправедливостью.

Откройте! Откройте! Откройте!

Ему показалось, будто кто-то появился там, снаружи. Тогда он застучал и закричал сильнее - бессвязно, задыхаясь от гнева и обиды. И в минуту безмерного изнеможения услышал:

Хальт! Шиссен будэм делайт!

Ага! Шиссен! Черт с вами! Стреляйте! Стреляйте, сволочи!

Послышался приглушенный говор, видимо, там совещались. Динамик вдалеке все еще звучал, но задыхавшийся Климченко не мог разобрать ничего: так сильно стучало в груди сердце и билась в висках кровь. Как сквозь сон, донеслись выстрелы оттуда, с передовой: наверно, в ответ на пропаган

' ГСМ - горюче смазочные материалы. 2. "Юность" - 7.

ду ударили длинные и короткие очереди "Дегтярева". Это обнадежило, и он застучал сильнее:

Сволочи! Гады! Что делаете! Откройте! Не имеете права! Дайте сюда Чернова! Чернова сюда!

Он и сам понимал, что его слова совершенно напрасны, ибо о каком праве можно говорить с этими людоедами, которые наверняка не послушают его! Но это было единственно возможным протестом, так как сделать что-либо он был уже не в силах. И он бил и бил кулаком, бил здоровым бедром, коленями; необыкновенное душевное напряжение придало ему силы. Изредка снаружи злобно рычали немцы, видно, часовые. Черт их побери, он готов был принять очередь сквозь дверь, это его не останавливало. Все его существо жаждало бунта и боролось.

Наконец он совсем обессилел, голос его стал слабым, хриплым, до крови разбитые о железо кулаки распухли. В его будке-кузове уже посветлело, серая мгла расступилась, и на пол из окошка легло пятно робкого утреннего света; ярче заблестела под дверью щель. А он все бил и не слышал, как снаружи нарастал говор людей, вокруг затопали шаги, откуда-то приехала и остановилась машина, и вот уже возле его уха щелкнул замок-засов. Неожиданно дверь раскрылась, и он едва не выпал из кузова.

На него пахн'ло острой сыростью утра. На склоне оврага стыли в тумане голые ветви ольшаника, в поисках пищи куда-то пронеслась стайка воробьев. Перед дверью стояли и смотрели на него два немца - один в каске, с автоматом на груди, другой с непокрытой головой, в мундирчике, без шинели. За ними толпились по-разному одетые и разные по возрасту немцы, которые, одинаково притихнув, с нескрываемым злобным любопытством смотрели на него. Но он не видел никого: его взгляд, бегло скользнув по этому десятку людей, сразу замер на фигуре того, кто вчера назвался Черновым. Нисколько не похожий на вчерашнего, холодно сдержанный, в высокой офицерской фуражке и подпоясанной шинели, он стоял возле входа в землянку и, засунув руки в карманы, глядел на него. Рядом были еще два офицера: тот, вчерашний, высокий, в обшитых кожей бриджах, и другой - низенький, подвижной человечек в шинели с черным воротником.

Климченко все это схватил одним взглядом - раздумывать ему было некогда, - сразу же он ринулся из машины к Чернову.

Конечно, его схватили за руки, заломили их за спину, скрутили. Он, как мог, рвался, выкручивался, отчаянно сопротивляясь их грубой силе, и кричал:

Звери! Сволота фашистская! И ты, гитлеровский прихвостень! Сволочь! Ублюдок!

Чернов как-то многозначительно вытянул из карманов руки и неторопливо пошел к машине. Ближние солдаты расступились, а он подошел к Климченко л сильно два раза ударил его по лицу. Лейтенант рванулся, закричал, но его крепко держали. Тогда он в бешенстве вскинул ногу и едва не ударил ею Чернова в живот. Тот ловко увернулся.

Абшнайден кнопфе! 1"бросил он кому-то из солдат и отошел на три шага.

Двое из тех, что с ехидным любопытством смотрели на все это, подскочили к пленному. Рыжий, в синем комбинезоне солдат щелкнул большим перочинным ножом и сбоку, остерегаясь удара ногами, дернул его за штаны. Второй обеими руками ловко обхватил его ноги. Климченко сначала не понял, что они придумали, рванулся, но напрасно. Рыжий реза-

1 Срезать пуговицы! (Н е м.)

нул брезентовый поясок его штснов, и на землю одна за другой посыпались пуговицы, отлетел вырванный с клочком материи крючок.

Гады! Что вам "адо" Что вы делаете? Убейте сразу! Ты, сволота! - закричал он на Чернова." Стреляй! Скорее, ну!

Чернов криво усмехнулся, искоса .взглянул на офицеров, стоящих у входа в землянку, один из которых, низенький, пьяно хохотал, а второй лишь брезгливо кривил губы и процедил сквозь зубы так, что услышать и понять его мог, видно, один только пленный:

Это для тебя слишком большая роскошь. Ты еще меня попомнишь!

Вернувшись к землянке, он о чем-то заговорил с офицерами. Высокий только шевельнул густыми белыми бровями, низенький же, явно заинтересовавшись, подошел поближе и некоторое время слушал Чернова. Солдаты издали тоже вслушивались в их разговор. Наконец высокий сказал: "Яволь", - а низкий злорадно захохотал.

О, зер гут, гер Шварц! Яволь! Рус капут!

По чьей-то команде те, что держали его, отпустили; в отчаянии скрипнув зубами, Климченко вынужден был обеими руками схватить свои брюки и держать их так, унизительно и беспомощно. Душу его раздирало от гнева, бессилия и позора. Казалось, на минуту он захлебнулся в немом внутреннем вопле. А рядом, злобно потешаясь, ржало десятка полтора немцев и злобно хмурился этот проклятый "Чернов", настоящую фамилию которого он только что узнал.

Наконец этот Шварц-Чернов отошел от офицеров, передвинул на ремне жесткую кобуру "вальтера" и рывком расстегнул ее. Сбоку к Климченко подступил солдат, тот, что держал его за руки; второй, раздетый, бегом бросился куда-то; через полминуты, на ходу надевая шинель, он вернулся с винтовкой. Климченко толкнули в спину и погнали.

Конец!

В который раз за эти сутки охватывала его эта гнетущая мысль, и в который раз она не сбывалась! Но вот, кажется, убьют. Он подумал тогда, что они сделают это где-нибудь в овраге, подальше от людей. Однако немцы вывели его на вчерашнюю тропинку и погнали по ней все ближе к передовой. В несколо-ких шагах впереди шел Шварц-Чернов. Он все время молчал и не оглядызался. Сзади, о чем-то переговариваясь и поочередно затягиваясь одним окурком, топали конвоиры. С окровавленной головой, в одной гимнастерке, пленный шел медленно, придерживая руками брюки.

Ну и придумали, сволочи! Не удерешь и не ударишь. Видна выучка!" - думзл лейтенант о Шварце. Голова его кружилась, повязка сбилась с затылка и держалась только за ухом, гимнастерка на плечах была забрызгана кровью. Ордена на груди уже не было видно, вчера отвинтили в землянке.

На склонах оврага стыли клочья тумана, низко нависало матово-серое небо, было сыро и холодно. Климченко мучительно захотелось хоть какого-нибудь конца...

7

Тем же, вчерашним путем его гнали на передовую. "Что им еще надо" Что они надумали, сволочи"" сильнее, чем боль ы холод, начал изводить его этот вопрос. С отчаянием и ненавистью он бросил на ходу Шварцу:

Ты, гад! Хватит мучить. Стреляй!

Тот повернулся и, придерживая рукой фонарик, кожаным ушком пристегнутый к груди, взглянул на него из-под влажного козырька фуражки.

Стрелять? Нет, стрелять я подожду. Я сначала устрою тебе маленький спектакль. Знаешь, как это у вас говорят: концерт самодеятельности.

Подлюга! Чего тебе еще надо?

Скоро увидишь.

Так они вышли из оврага в низину. В сырой от тумана траве влагой набрякли сапоги. Идти становилось все тяжелее. Кругом в сером, туманном мареве лежала весенняя земля.

Шварц молчал, то и дело бросая из-под козырька быстрые взгляды по сторонам. С высоты доносились выстрелы - то автоматные, то винтовочные, - но они только свидетельствовали о затишье на передовой. Боя там не было. Неопределенная тишина под высотой поразила лейтенанта угрюмой неизвестностью. Думалось: "Чго там случилось? Где рота"? Но оттого, что он шел ближе к своим, становилось все-таки легче на душе, хотя он знал, что помочь ему тут никто уже не сможет.

Знакомой тропинкой они вчетвером дошли до начала траншеи, что, извиваясь по склону, вела на высоту. Шварц спрыгнул в траншею - тут она была неглубокой - и быстро пошел, по-прежнему оглядываясь по сторонам. Впереди раздалось еще несколько выстрелов, вверху с тугим жужжанием, замирая вдали, пронеслись пули. Но это были наши выстрелы и наши пули - тихой радостью отозвалось на них сердце пленного.

Шварц догнал группу солдат с поднятыми воротниками и натянутыми на уши пилотками. Они прижались спинами к стене, почтительно пропуская офицера. В руках у них были плоские алюминиевые котелки, видно, с завтраком. На Климченко пахнуло запахом кофе, и от внезапного ощущения голода у него .помутилось в глазах.

Под враждебно-любопытными взглядами притихших солдат он пошатнулся, по-прежнему придерживая брюки - темно-синие диагоналевые галифе, что достались ему от их последнего ротного.

Траншея петляла 'изгибами и все дальше и дальше взбиралась на высоту. Шварц начал понемногу пригибаться: где-то уже совсем близко были наши. Климченко гнуть голову перед своими не хотел, раза два выглянул из-за бруствера, но кто-то из конвоиров сзади прикрикнул, и Шварц зло оглянулся на него.

А ну, ниже! - строго сказал он, и Климченко позлорадствовал в душе над этой заботой о его безопасности. В то же время его недоумение от необычности намерения этого палача все возрастало, и как он ни старался, не мог сообразить, что с ним порешили сделать. "Может, все-таки агитировать заставят? Так я им поагитирую! Запомнят, собаки!"

Но агитировать ему не пришлось.

Минуя удивленных его появлением, мерзнущих з застланных соломой стрелковых ячейках немцев, они взобрались по траншее на самую высоту - чуть ли не в то место, куда он так неудачно ворвался вчера. Где-то совсем близко, видно, в том же самом овраге, была его рота, и ощущение этой близости вызвало нестерпимую тоску по всему родному, что было для него навсегда утрачено. Как о наивысшем счастье, мечтал он хотя бы один день провести там, хотя бы в одну атаку сходить вместе со всеми. Он бы не ругал теперь этого нерасторопного и неуклюжего, но, по существу, вовсе не плохого Голаногу, готов был забыть все свои обиды на ротного. Он

В

бы пошел теперь с ними в любой бой, в самое пекло, лишь бы оказаться среди своих. Где-то внутри шевельнулась в нем и жалость к себе за такой нелепый, неудачный конец. Ну что ж!..

Они подошли к пулеметной ячейке, которая ближе других была к оврагу. Из ячейки выглянул молодой пулеметчик - небольшого роста, ладно сбитый крепыш в длинной, выпачканной глиной шинели. Шварц что-то сказал ему. Пулеметчик, оставив на бруствере пулемет с лентой в приемнике, удивленно посмотрел на пленного, потом окликнул кого-то, очевидно, соседа по траншее. Тот прокричал что-то дальше... Около них, скупо переговариваясь, собрались солдаты. Задымили сигареты, и сладковатый, хмельной на холодном воздухе дым своим запахом нестерпимо закружил голову.

Шварц терпеливо ждал, а у Климченко все внутри сжалось; он чувствовал, что вот-вот настанет развязка.

Наконец тот, кого ждали, пришел. Это был толстенький, заспанный, небритый офицер. Недовольно и бесцеремонно уставясь на пленного красноватыми, кроличьими глазами, он выслушал Шварца, буркнул свое "яволь" и хрипловато что-то приказал солдатам. Те передали приказ по траншее.

Ну, иди! - затаив что-то явно недоброе, кивнул он Климченко.

Лейтенант почувствовал, что тот самый последний для него час настал, и был готов встретить его как подобает.

Но он не понял своего палача.

Куда?

Вылазь. Иди. Туда, к своим. Ты же хотел, кажется?

Как к своим?

Очень просто. Вылазь и топай. Чего испугался? Или, может, не хочешь?

Что он затеял" - лихорадочно размышлял Климченко." Страшный этот человек-зверь, что он ещ-j подготовил? Смерть? Это понятно, но почему именно такую? Ну что ж... Пусть! Может, даже так и лучше - на поле боя, на глазах у своих... Пусть!"

Лейтенант шагнул мимо Шварца и грудью ткнулся о бруствер. Траншея была тут глубокая, а руки Климченко были заняты брюками, и он сорвался, ударившись подбородком. Это было унизительно: сзади, сдерживая любопытство, стояли немцы, сопели, кашляли, топали сапогами; все глядели на него, и он от совершенной беспомощности вдруг растерялся. Тогда молодой крепыш пулеметчик, чью ячейку они заняли, щелкнул пряжкой своего ремня и, сняв егс с длинной шинели, подал Климченко. Мучаясь от стыда и унижения, лейтенант даже не взглянул на него, машинально годтянул и туго подпоясал брюки. Потом, напрягшись каждым мускулом, он вскочил грудью на бруствер и вылез из траншеи.

Впереди распростерлась необъятная, притуманен-ная ширь поля, близкий у подножия высоты овраг, покатый склон с полегшей стерней и уходящая под самое небо весенняя даль. Это предсмертное приволье неудержимой тоской резануло сердце. Климченко не мог ни понять, ни почувствовать даже, откуда - то ли из этого серого, печального, но такого до боли родного и свободного простора, то ли, может, из самой его исстрадавшейся души - вдруг загремело в нем где-то внутри нечто вечное, величественное и почти святое, перед чем человек и все его заботы были бессмысленны и ничтожны. В какой-то короткий миг Климченко почувствовал себя муравьем и богом одновременно, будто с порога вечности на секунду заглянула в его лицо великая, не познанная в жизни сущность бытия. На несколько коротких секунд утратив собственное ощущение, как бы растворившись в небытии, он вознесся над этим простором - над огромной искровавленной землей, траншеей, оврагом и даже собственной скорой гибелью.

Правда, мимолетный взгляд туда, назад, в одно мгновение низвергнул его к земле, к своей смерти, и он, отсчитывая последние мгновения, шагнул с бруствера.

Потом медленно, уже реально ощущая себя и все земное вокруг и прощаясь с жизнью, он пошел от траншеи в поле, вниз, к оврагу, ожидая всем телом очереди или, может, залпа и зная, что все кончится как нельзя более просто. Смерть слишком простая штука - на войне он убедился в этом и давно не боялся ее. Ему только хотелось теперь не прозезать последний миг, отметить его как точку, как последнюю грань его жизни.

Но выстрелов сзади все не было, и он шел дальше. Ветер тугой волной толкал его в грудь, лохматил на голове волосы и концом бинта хлестал по щеке. Климченко сорвал его и вместе с окровавленным комком ваты отбросил в сторону. Цепляясь за жнивье, повязка запрыгала на ветру.

Ну стреляйте! Стреляйте же, сволочи!.. Где же выстрелы" - молил он.

Выстрелов, однако, не было. Тогда Климченко остановился, выждал, оглянулся. Вдоль всей траншеи над бруствером торчали, шевелились каски, стволы винтовок, короткие дула автоматов. Видимо, то, что он остановился, не входило в их расчеты, и несколько голосов закричало:

Рус, шнель! Дом, дом шнель! Рус, пуф-пуф! - Потом раздался хриплый солдатский хохот.

Почему же они не стреляют? Почему не убивают" Чего медлят"? Удивление исподволь начало перерастать в тревогу, которую уже не могло заглушить и безнадежное ожидание смерти. Встревоженный, он почувствовал, что все не так просто, что Шварц что-то затеял: не худшее ли, чем сама гибель? Возбужденный и озадаченный, он был не в силах сообразить, что происходит. Климченко лишь чувствовал опасность сзади, все дальше отходил от нее и невольно прибавил шаг. В то же время он был твердо уверен, что с этого склона они не выпустят его живым. Может, впереди минное поле" Может, та вчерашняя автоматическая пушка?

И он шел. Вот уже и дорожка с бурьяном в канавках, рядом распластанное тело в шинели - кто-то ихний, но Климченко даже не взглянул на него; неподалеку второй, с взъерошенным на спине барахлом из вещмешка - лейтенант узнал в нем гармониста и запевалу Прошина.

Он все быстрее шагал вниз, вниз к оврагу и, напрягаясь каждым нервом, ждал. Но там, на высоте, молчали. До него долетали лишь бессвязные чужие голоса и хохот.

Наконец он отошел настолько, что убить его первыми выстрелами было уже не так легко. Он снова оглянулся - нет, за ним не бежали. И тогда все его существо вдруг окрылило желание - жить! Жить! Жить! Он рванулся, что быЛо силы, ветер туго ударил в грудь, но он пригнулся, кинулся вперед и побежал сверху вниз по полю, шатко, неуверенно, от слабости почти не управляя телом. И все же он, как какого-то оправдания, как исхода мучительной неопределенности, ждал оттуда, с высоты, выстрелов,

Но выстрелов не было. Ни одного. Ниоткуда. Высота замерла, притаилась, стихла. Тогда его внезапно охватил мгновенный, не осознанный еще страх, он споткнулся, ослабевшие ноги не держали его. Бессмысленным, блуждающим взглядом лейтенант взглянул вниз, где уже так близко было спасение, и остановился как вкопанный.

По всему берегу оврага из траншей и скопчиког-оовиков торчали каски, шапки автоматчиков. Он не видел еще ни их лиц, ни взглядов, но что-то страшное вдруг подсознательно передалось ему. И он отчетливо, как это может быть только за секунду до смерти, понял, что и эти люди тут видят в нем врага.

Это новое открытие ошеломило его, что-то в нем сразу перегорело, ноги сами рванулись в сторону, он, не зная и не понимая, как и что случилось и что делать дальше, обежал по стерне кривую - безвыходную замкнутую петлю, - еще раз увидел молчаливую высоту и тогда окончательно понял, что с ним произошло.

Климченко опустил руки; голова его бессильно поникла на грудь, и, шатаясь от ветра, он медленно побрел в овраг. Там он увидел чьи-то руки на све-женарытой земле, пустые закопченные гильзы, рассыпанные в сухой траве, клочок газеты, прибитый ветром в бурьяне. Дойдя до обрыва, он несколько боком, чтоб не свалиться, ступил в него, потом, едва

держась на ногах, сошел вниз. Рядом были люди, но он не видел их, они все молчали, из-под его ног сыпался и шуршал по обрыву гравий. Потом в поле его зрения попали знакомые валенки с желтыми старыми подпалинами, и он, вздрогнув, поднял голову: напротив стоял Орловец.

Страшное, черное от густой щетины лицо ротного, на котором бешено горели глаза, не удивило его и не испугало, лейтенант онемело и безразлично взглянул в гневную пропасть его зрачков. Он но удивился также, когда в следующее мгновение с нестерпимым звоном в ухе полетел на землю. Молча, затаив дыхание от боли в голове, он медленно встал и изо всей силы, еще сохранившейся в нем, ударил ротного. У него не было уже ни злости, ни обиды, было только прежнее постоянное ощущение беды, которая так несправедливо обрушилась на него и скинуть которую просто уже не было возможности. Он молчал, ждал за этим ударом другого - более сильного или, может, выстрела - в грудь или спину. Сзади и по сторонам стояли бойцы. Кто-то из них крикнул что-то обидное, другие подхватили:

Предатель!

Подпевала фашистский!

Пришел за остальными"

Он ждал этих выкриков, оправдываться у него не было сил, да он и не находил слов, чтоб опровергнуть эту чудовищную несправедливость. Впервые со всей ясностью он понял коварный замысел Шварца и с новой силой почувствовал, что действительно смерть теперь для неге - роскошь.

Но почему молчит, не стреляет в него Орловец, чего он ждет, непонятным, окаменевшим взглядом уставившись в его лицо? Лейтенант поднял глаза и, встретившие > с этим взглядом, вдруг неожиданно для себя увидел в нем почти что растерянность. Показалось: ротный обо всем уже догадался, прочитал на окровавленном лице лейтенанта его страшную беду и теперь ему оправдываться уже и не надо. От этого в душу его вдруг хлынула нестерпимая обида. Климченко расслабленно опустился на землю, защемил меж колен лицо и выдавил из себя нечеловеческий, полный отчаяния и боли стон:

Братцы мои!..

Больше он ничего сказать уже не мог. Кругом гневно гудели бойцы.

Ти-хо! - покрывая гомон, вдруг крикнул Орловец." Молчать! Коли ни черта не понимаете!..

Тогда бойцы, видимо, что-то почузствовав, как-то сразу притихли. Климченко услышал ругань и угрозы уже по адресу гитлеровцев. В безысходном отчаянии он затаил дыхание, стараясь зажать в себе свое горе, и услышал поблизости знакомый, такой рассудительный, родной голос Голаноги:

Что ж, сынок! Что теперь сделаешь! Стерпи! Как-нибудь...

Эти сочувственные, тихие слова пожилого человека, с которым у лейтенанта бывало всякое - и плохое и хорошее, - неожиданно словно восстановили е его душе что-то сдвинутое, сбитое несчастьем со своего обычного места. Может, в этих словах отразился тот трудный, всегдашний Голанога, упрямый, терпеливый, податливый, с которым немало поборолся Климченко, и лейтенант теперь внутренне рванулся в протесте против этого "как-нибудь". Он не хотел "как-нибудь": либо он будет прежним для них, либо никаким.

Протест этот превозмог все другие чувства. Климченко с новой силой, с окрепшей в нем злостью вскочил. Жажда доказать свою невиновность и бешеная ненависть к фашистам неудержимо вспыхну-

k\ll/{ N

ли в нем. Казалось, он нашол выход. АЛинуту назад метавшийся, как в западне, он решился на единственно верное, избавительное...

Климченко быстро вскочил, глаза его пылали бешенством, рванулся к Голаноге и дернул за дуло его автомат.

Дай1

Голанога бессмысленно моргнул запавшими, усталыми глазами, но в следующую секунду опустил руку, снял с плеча автомат и отдал его взводному. Климченко, будто обезумев, рванулся по Склону из езрага и по ниве устремился туда, вверх, к высоте.

Сзади было тихо-тихо. Он не оглядывался и не слышал ничего: на мгновение все на обрыве будто онемели, и никто не задержал его, не выстрелил, только через секунду кто-то выругался, и затем над оврагом взвился зычный молодой голос телефониста Капустина:

Сволочи! Это все они, сволочи!..

Как-то подспудно лейтенант ждал чьего-то сочувствия, жаждал его, сам себе не признаваясь в этом. Горячая расслабляющая волна окатила его с головы до ног, и Климченко вдруг почувствовал, что ожил, воскрес, что появилась надежда. А сзади уже затопали ноги бегущих бойцов - значит, его не бросили, поверили ему, - все это быстро возвращало его к жизни. Теперь перед ним были только немцы, был проклятый Шварц, и все в нем устремилось туда - к отмщению либо к смерти.

Столь же быстро вдруг все оборвалось.

Отставить! Стой! Назад!"долетел откуда-то сзади крик Орловца, и уже почти что выстроенная на бегу цепь дрогнула.

Климченко, назад' Бее назад! Бегом!

Что это" Что это? Почему? Зачем" - вдруг снова все запротестовало в нем. Но за несколько последних минут он уже успел снова стать частью целого и теперь, как и все, обязан был подчиниться этой команде. И сн упал. Немцы еще не стреляли, но слаженный бег десятка людей, кинувшихся за ним, ужо нарушился. Некоторые попадали, а другие побежали обратно в евраг, на краю которого стоял Орловец.

Отдавшись щемяще-тревожиому чувству, Климченко встал и, волоча за ремень автомат, побрел полем вниз.

8

Климченко дешел до края, где скрылся командир роты, и увидел его уже внизу, у ручья. С ним стоял офицер в белом полушубке с пистолетом в опущенной руке. Оба они настороженно смотрели на лейтенанта.

Почти физически ощутив что-то враждебное в этом ожидании, Климченко медленно спускался с обрыва. Обессиленный, растревоженный, в не-подпоясанной гимнастерке, без шапки, с взлохмаченными ветром волосами, он снова и особенно остро почувствовал свою униженность и беду. И все же эю было еще не самое худшее. Самое худшее произошло, когда в человеке с пистолетом в руке он вдруг узнал штабного офицера Петухова, о котором в полку говорили как о большом формалисте и чинуше. Да и сам Климченко как-то крепко поругался с ним и теперь не ждал от него ничего хорошего.

Будто вкопанный, разрыв каблуками суглинок, лейтенЕчт остановился.

Пойдешь в трибунал! - злобно сказал Петухов.

За что" - тихо, про себя спросил Климченко кого-то, но никто не ответил ему, и тогда он выкрикнул громче:? За что?

И опять ему никто не ответил - ни Петухов, ни Орловец, который, сдвинув костлявое надбровье, хмуро глядел на него, ни автоматчики, что встали на обрыве почти по всему склону и также следили за ним. Тогда он вздрогнул, поняз, что западня за ним навсегда уже захлопнулась.

За что? За что" - закричал он, едва удерживаясь на голом крутом обрыве." За что? Капитан, скажите?

Ничего, Климченко, не бойсь! Иди сюда. Разберутся, - незлобиво сказал Орловец и сделал несколько шагов навстречу.

Разберутся!.." Он уже знал, как это иногда бывало... К тому же он увидел, как Петухов, приподняв пистолет, снял курок с предохранителя.

Климченко медленно опустил руку, автомат на ремне стукнулся о землю, и он впервые почувствовал его тяжесть. В это время он ясно осознал, что последняя его надежда оборвалась и все навсегда кончено.

Ты победил, сволочь! - сказал он, будто в тумане видя перед собой ледяные глаза Шварца-Чернова. Сказано это было совсем тихо, но в той тишине, которая воцарилась в овраге, его слоьа были услышаны, и Петухов махнул рукой.

Взять его!

Два сопровождавших Петухова бойца из комендантского взвода неохотно полезли на обрыв. Видно было, что оки боялись и все время настороженно поглядывали на лейтенанта. Лезть было неудобно, бойцы срывались и падали, опираясь на руки. Климченко, стараясь как можно быстрее на что-то решиться и боясь, что не успеет сделать этого, негромко прикрикнул:

Стой! Бойцы остановились, один опустился на колено, второй стоял,

широко отставив <в сторону ногу. Климченко немного знал их: когда-то в Дворищах вместе они отбивали немецкую атаку, спасали штаб полка и полковое знамя, которое тогда едва не попало в руки немцев. По нахмуренному выражению курносых лиц было видно, что хлопцам очень неприятно ввязываться во все это дело. К тому же, наверно, они все-таки побаивались его.

Стой, хлопцы! - уже мягче сказал Климченко.

Он начал успокаиваться и чем дальше, тем все отчетливее понимал, что вокруг происходит и что надо делать. Это придало ему уверенность и душевную слаженность - способность победить что-то непобедимое в себе. Но в зто время Петухов отдал какое-то приказание бойцам и пошел к обрыву.

К нему кинулся Орловец.

Постойте! Что вы делаете? У меня на носу атака! Вы соображаете или нет?

Петухов, не взглянув на ротного, сквозь сжатые зубы бросил:

Трибунал все сообразит.

Это было сказано только для Орловца, но в тревожной тишине оврага Петухова услышели все, и в груди Климченко что-то безнадежно Дрогнуло. На минуту в нем блеснула и погасла невольная признательность к ротному. Но тут же явилась мысль: "Нет, не надо! Не надо! Не упрашивай! Бесполезно!.."

Петухов долез до крайнего солдата и с упрямой суровостью на мясистом лице толкнул его в шею. Парень упал на колени, встал и полез выше. И в то же время Климченко необыкновенно обостренно

ощутил неизбежный, казалось, никем ужэ не от-вратимый конец.

Чтоб не передумать, не дать в себе ослабнуть чему-то, как ему показалось, предельно ясному и единственно возможному, он перехватил рукой автомат и приставил его будто специально скошенный для того дульный срез к своей груди.

Но Голанога, стоявший сбоку и зорко следивший за ним, вдруг с силой схватил его за руку и отвел автомат в сторону.

С ума сходишь, взводный! - глухо вскрикнул он." Разве ты чего такой смертью докажешь?

И не успел Климченко даже сообразить, что должен он ответить, как где-то сзади, за оврагом, гулко ударило в воздухе - раз, второй... Над головами автоматчиков с пронзительным свистом прошли снаряды и, крякнув, разорвались над высотой. Климченко понял: артиллеристы начали обстреливать немецкие позиции. И еще понял: через несколько минут начнется атака.

Стоявший рядом Орловец зло затянул ремень, поправил ушанку, посмотрел на часы и скьозь зубы тихо сказал Петухов у:

Вот что, капитан! Уходите отсюда лодобру-поздорову. Здесь я хозяин. Я выполняю боевой приказ: через десять минут атака. С Климченко после разберемся." И, не дожидаясь ответа, четко лодал команду: - Командиры взводов, по местам!

Ты за это ответишь! - с глухой яростью прошептал Петухов.

В

И отвечу! - не поворачивая головы, твердо промолвил Орловец. Потом, будто только что заметив Климченко, он поднял на него хмурый взгляд." А ты что стоишь? Слыхал команду" Марш к своему взводу!.. Приказ твой помощник знает. Ну, быстро. Да не забудь привести себя в порядок!

Климченко вздрогнул; так неожидан был для него этот, в сущности, такой обычный приказ. Он недоуменно посмотрел на Орловца: к нему ли он обращается?

Но бойцы, уже торопливо докуривая цигарки, вопрошающе смотрели на него. И тут Климченко вдруг сразу все понял. И, чувствуя, как легко ему становится, как приходит к нему уверенность, как весь он становится каким-то пружинистым, крепким, как-то особенно громко, гораздо громче, чем было надо, раздельно подал команду:

Взвод, приготовиться к атаке!

На склоне оврага послышались отрывистые возгласы. Это командиры взводов подавали команды. Автоматчики, что были внизу, не оглядываясь, торопливо полезли по склону, скапливаясь наверху и настороженно ожидая сигнала. Орловец достал из-за пазухи пистолет и не спеша полез вслед за бойцами.

Рота автоматчиков начинала атаку..,

Авторизованный перевод с белорусского Михаила ГОРБАЧЕВА.

-|I.....

MIUIUJIUUII И, 1! JJ| Ь

1з.1['|1ы ''т

Русскому брату

Эту песиь посвящаю тебе, русский брат, чьи волосы цвета

пшеницы. Я с далеких холмов посылаю тебе

эту песнь, пусть несется стремительней птицы. Я - горячих степей саксаул.

Ты - раскидистый тополь,

встречающий ветры. Ты в галактику пышную крону

взметнул.

Ты шумишь над планетой ветвями надежды.

Ты раскинул широкие листья свои, на ветру шелестящие, словно

знамена,

иа которых написано слово любви...

Пусть летает оно над землей

окрыленно. Ты меняешь земли стародавний

покрой,

ты проходишь походкою старшего

брата,

и смешалась в тебе

европейская кровь

с буйной кровью

кочевника и азиата. Мы идем за тобою в невиданный

век,

мы с тобою проходим землею

весенней. Мы грядущего завтра встречаем

рассвет,

и зовут нас просторы

бескрайней вселенной.

Люблю зеленую тайгу, лесную глушь, покой природы.

Но долго жить в ней не могу, и в Шибертуе не могу спокойно жить, считая годы. Уж лучше версты посчитать, дышать горячим ветром

странствий. Печально мне твердила мать:

Мой милый сын, какой ты

странный!

На гребнях баргузинских скал я не нашел себе покоя.

Эх ты, чудак, куда скакал,

как будто за- тобой погоня! "

смеялись старые друзья

Но в шуме города тревожном

не радостен, не весел я,

живу предчувствием дорожным.

Меня корит моя любовь:

Что бродишь ты по белу свету? Но я уже собрался вновь,

я должен обойти планету.

А где ночлег последний мой,

земля, в которой прахом лягу"-

А был он парень неплохой, - буряты скажут. - Парень свой...

И помянут добром бродягу.

Перевел Ст. КУНЯЕВ.

Степан ЩИПАЧЕВ

Hi I tt

МАТЬ РАССКАЗАЛА

Когда-то мать рассказала мне, что родился я в глухую декабрьскую ночь в черной бане, врытой в берег речки Полднёвки. Бушевал буран. Я живо представил себе.

Люди несут в избу теплый живой комочек, укутанный в тряпки и дырявый мужицкий полушубок. Буран с ревом налетает на них, силясь задуть только что затеплившуюся жизнь. Люди прикрывают ее собой.

Прикрыл ли я собой хоть одну человеческую жизнь?

ПО ТРЕВОГЕ

Двадцатый год. Словно окаменевший, трубач стоит посреди двора и, запрокинувшись к звезд 1м, трубит.

Сколько раз мы слыхали этот сигнал! Дымились морозы, бураны наваливались на холодный тифозный город, а мы по тревоге седлали коней.

В нескольких километрах от города пожар на заводе. На помощь пожарникам вызвали нас, курсантов. Тридцать кавалеристов скачут в белой морозной ночи. Перед глазами подпрыгивает светлая круглая луна...

Спешившись, мы замялись, не зная с чего начать. Но вот мы уже работаем топорами и, обливая шинели, плещем из ведер в ненасытное шумное пламя. Один из пожарников вскрикнул и бросил брандспойт. Струя огня и пара обожгла ему лицо. Брандспойт подхватил курсант. Чтобы не загорелась на нем шинель, его обливают из другой пожарной кишки. Струя воды, как палка, колотит его по бокам и спине.

Пожар свирепствовал больше часа. Наконец, обжигая и шипя, огонь начал отступать.

Снова позвякивает стремя о стремя. Застоявшиеся кони набирают рысь. Луна поднялась уже высоко, и вокруг нее появилось мглистое белое кольцо - признак большого мороза. Шинели заледенели и стоят торчком.

Тридцать кавалеристов скачут в белой морозной ночи... Слышите? Это цокот копыт.

D

ДОЖДЕВАЯ КАПЛЯ

Рисунки Ирины Клименко.

А

явно, кажется, еще перед войной, я зашел на выставку нескольких наших художников на Кузнецком. Стены были увешаны огромными полотнами. В глазах рябило от красного цвета, парадной торжественности и улыбок.

Ни одно из этих полотен не задержало надолго моего внимания. Я с грустью размышлял: если художник, тщательно выписывая на груди ордена, не попытается понять, какое сердце бьется под ними, он вряд ли способен создать что-либо значительное.

Я уже собрался было уходить, но вдруг почти у самой двери заметил написанную маслом крохотную, ладони в две величиной картину в широкой ореховой раме. На ней не было ничего, кроме зеленых листьев смородины. В их темной, сумрачной гущине блестела одна-единственная дождевая капля. Я простоял у этой незаметной картины дольше, чем слонялся до этого по выставке. Мне казалось, что я стою в саду. Только что прошла гроза. Сыро. Свежо... И если я сейчас вспомнил о выставке этих художников, то только потому, что и сейчас вижу эту тяжелую, готовую скатиться с листка дождевую каплю.

Пустячок? Безделушка? А сколько ж она прибавила мне душевного здоровья, радости!

Возвращаясь домой, я удивился: как это я не замечал, что и городское небо полно звезд?

НО Я ЛЮБЛЮ...

Знаю!

Вы веселый человек и любите улыбку. Я тоже ее люблю,

если она не от сытого самодовольства. Уныние?

Оно недостойно человека. Но я люблю грусть, эту задумчивую сестру

"...Я увидел тело человека, распростертое на ступенях лестницы... Тело... без головы. Голова лежала отдельно",

(Алексей Коробицин. Тайна музея восковых фигур, стр. 29).

шиш

ШИШР

Рисунки В. Горяеоа.

Г.

Аленсей Павлович Ко-робицин родился в 1910 году в городе Ла Риоха (Аргентина) в семье русских революционных эмигрантов, бежавших из царской ссылки после поражения революции 1905 года.

В 1924 году вместе с родителями А. Короби-цин приехал в Советсний Союз. С восемнадцати лет он работал механиком на судах дальнего плавания, затем сражался в ряд^х Интернациональной бригады против фашизма в Испании. Несколько лет жил в странах Латинской и Северной Америки. Во время Великой Отечественной войны руководил разведывательно - диверсионной группой в тылу противника.

ОТ АВТОРА

В этой повести я почти дословно передаю то, что рассказал мне мой друг, известный американский журналист. Имени его я не называю по причинам, которые станут ясными, когда читатель прочтет эту повесть. Мы познакомились с ним в 1960 году в одной из стран Европы, где он. тяжело больной, обрел свою вторую родину. Мой американский друг взял с меня слово, что, если я когда-нибудь захочу опубликовать то, что он мне рассказал, то сделаю это лишь после его смерти и приму все меры, чтобы огратить некоторых лиц от возможных неприятностей. Не так давно мой друг умер. Эту повесть я посвящаю ему.

Выполняя данное мною обещание исключить всякую возможность использования изложенного здесь материала против кого бы то ни было, прибегаю к следующему официальному заявлению:

СЮЖЕТ КНИГИ "ТАЙНА МУЗЕЯ ВОСКОВЫХ ФИГУР" - ВЫМЫСЕЛ АВТОРА. ВСЯКОЕ СХОДСТВО ФАМИЛИИ. ХАРАКТЕРОВ И ЖИЗНЕННЫХ СИТУАЦИИ ЯВЛЯЕТСЯ АБСОЛЮТНОЙ СЛУЧАЙНОСТЬЮ И НЕ МОЖЕТ ИМЕТЬ НИКАКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ СИЛЫ.

Глава первая

НЕМНОГО УГОЛОВНОЙ ХРОНИКИ "

Ажимми, нагловатый веснушчатый мальчишка" рассыльный, который разносил почту по отделам в редакции нашей газеты, - выполнял свои обязанности весьма оригинально: распахивал ногой дверь, становился посреди комнаты и швырял в столы сотрудников конверты, папки и объемистые пакеты. Он делал это виртуозно: не было слу-

чея, чтобы хоть один конверт упал на пол или сшиб чернильницу. Когда же очередь доходила до моего стола, Джимми превосходил самого себя (дело в том, что в то время я был литсотрудником воскресного приложения к газете "Нью-Йорк Глоб" и через мои руки ежедневно проходило огромное количество корреспонденции). Толстые конверты и пакеты с рассказами и романами летели через всю комнату и шлепались на мой письменный стол с таким грохотом, будто под самым носом рвались рождественские хлопушки.

В то утро Джимми небрежно пнул ногой дверь, и когда я покорно откинулся в кресле и прищурился в ожидании очередного обстрела, он швырнул мне на стол одну-единственьую и довольно тощую папку. Словно подчеркивая свое презрение к такой скудной почте, негодный мальчишка бросил ее каким-то особым залихватским приемом: папка бешено закружилась в воздухе и, попав ко мне на стол, спутала все мои бумаги.

Я был озадачен. Потрепанная папка из тех, которые употребляются внутри редакции для оттисков...

Тупым концом карандаша я пододвинул ее к себе поближе. Адресована мне. Раскрыл. Внутри вырезки из уголовной хроники последних номеров нашей газеты.

Я должен привести их полностью. Дело в том, что впоследствии, перечитывая их десятки раз, я в конце концов обнаружил в тексте нечто очень важное, сыгравшее огромную роль в жизни многих людей. И в моей собственной.

Вот они, эти заметки.

Вечерний выпуск. Воскресенье, 9 августа.

УБИЙСТВО В МУЗЕЕ ВОСКОВЫХ ФИГУР НА ОСТРОВЕ ВЕСЕЛЬЯ КОНИ-АЙЛЕНД!

Зверски убит швейцар музея. Убийца окружен полицией и отчаянно обороняется. "Ради бога не повредите моих восковых кукол, - умоляет хозяин музея мистер О. Губинер, - им нет равных во всем мире!" Таинственное исчезновение убийцы!

Сегодня в три часа дня, после обеденного перерыва, мисс Анна Париэини, кассир Музея восковых фигур, одного из старейших аттракционов Коки-Айленда, обратила внимание на то, что двери музея заперты изнутри. В помещении на втором этаже, как обычно, должен был находиться сторож музея, некто Рамон Монтеро, по национальности мексиканец, сорока восьми лет. На стук в Дверь никто не отзывался. Тогда вызванный к месту происшествия постовой полицейский О'Хара, убедившись, что двери музея заперты изнутри и сторож на стук не отзывается, приставил к стене лестницу и заглянул через окно. Видавший виды О'Хара чуть не лишился чувств от зрелища, которое открылось перед его глазами: мраморная лестница была залита кровью; обезображенный, без головы, труп лежал на ступеньках, и возле него кто-то возился, вероятно, убийца. Как только О'Хара сообщил об этом, огромная толпа любопытных тотчас окружила здание музея. Бандит очутился о мышеловке. На место происшествия прибыло несколько моторизованных полицейских патрулей и хозяин музея мистер Оскар Губинер, который сделал вашему корреспонденту следующее заявление: "Экспонаты моего знаменитого музея, - сказал он, - оцениваются в четверть миллиона долларов. Мои восковые фигуры известны во всем мире. Если они пострадают, это будет непоправимой лотерей для человечества... Врагов у меня нет, но конкурентов много: театры, кино и даже издательства приключенческой литературы. Ведь в моем музее можно увидеть такие зрелища, что люди со слабыми нервами падают в обморок..." Решено ломать входные двери. Дело лишь за подкреплением, так как наличными силами полиция едва справляется с огромной толпой любопытных, которых не мог разогнать даже сегодняшний ливень.

Читайте новые подробности в нашем утреннем выпуске!"

Заметка сопровождалась двумя фотографиями. Пожилой полицейский вытирал платком потное лицо.

Черт меня побери..." гласила подпись." Я никогда не видел ничего подобного!" Рассказывает полисмен Генри О'Хара, сорока двух лет, пять футов и одиннадцать дюймов роста".

А под фотографией худой растрепанной женщины, что-то горячо рассказывающей группе людей, слова:

"...Его звали Рамон Ортегас Монтеро. Он работал в нашем музее чуть ли не двадцзть лет..."?объясняет нам кассирша музея мисс Паризини, уроженка солнечной Италии".

Утренний выпуск. Понедельник, 10 августа.

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ЗВЕРСКОГО УБИЙСТВА В МУЗЕЕ ВОСКОВЫХ ФИГУР!

Таинственное исчезновение убийцы!

Вся полиция Нью-Йорка поднята на ноги! Бандит действует в перчатках. Парк аттракционов на острове веселья Кони-Айленд становится ареной трагического происшествия.

Как известно нашим читателям, вчера в три часа дня старинный аттракцион Кони-Айленда - Музей восковых фигур - стал ареной кровавой драмы. Выстрелом в голову зверски убит на своем посту швейцар музея, уроженец штата Калифорния Рамон Ортегас Монтеро, гражданин Соединенных Штатов Америки, мексиканского происхождения, женатый, сорока восьми лет, пять футов и девять дюймов роста. Таким образом, к многочисленным жутким картинам убийств и грабежей, изображенных более чем семьюстами мастерски сделанными восковыми куклами, прибавилось еще одно убийство, вполне Достойное быть увековеченным в... Музее восковых фигур!

Мексиканец Монтеро не был простым швейцаром. Он являлся одновременно участником аттракциона, с которым знаком каждый, кто посетил этот музей хоть раз в последние четырнадцать лет. Швейцар стоял на площадке второго этажа вместе со своим двойником, восковой куклой. Одетые в одинаковые национальные мексиканские костюмы, они были похожи друг на друга, как две новенькие долларовые бумажки. Посетители музея часто ошибались и протягивали входные билеты кукле. Это была поистине веселая шутка!

ш

5аидит, по-видимому, проник в музей перед обеденным перерывом. Дождавшись ухода хозяина аттракциона мистера Оскара Губинера и надев перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, преступник поднялся по мрамор" ой лестнице до площадки, где стоял Монтеро. Очевидно, швейцар оказал бандиту сопротивление, но бып сброшен с лестницы и затем убит ударом в висок, нанесенным тупым орудием, возможно, кастетом или короткой гангстерской дубинкой. Несчастный скатился по ступеням, обливая кровью белый мрамор лестницы. Согласно заключению медицинской экспертизы, произведенной на месте полицейским врачом И. В. Уил-ки, смерть мексиканца наступила почти мгновенно. Убийца закрыл изнутри входную дверь и, поднявшись снова на лестничную площадку, вдруг увидел... свою жертву! Швейцар стоял в спокойной позе, словно ничего не случилось. В слепой ярости, хотя, возможно, понимая, что перед ним лишь кукла, бандит ударил ее кулаком в пицо и разбил. С отломанной головой и ногами кукла лежала в луже человеческой крови, позле своего когда-то живого двойника...

Ужасная картина не остановила убийцу. Он хладнокровно обыскал труп швейцара, вытащил из его кармана связку ключей и, оставляя за собой кровавые следы, вошел в помещение музея. То, что он там увидел, несомненно, привело его в состояние безумного ужаса. Он увидел... Впрочем, мы не станем лишать нашего читателя возможности самому оценить обстановку, ибо то, что увидел убийца, можно обозреть, как только откроется музей по окончании следствия. А теперь вернемся к убийце. Итак, он проник в помещение музея, но ему не удалось ничем поживиться. Взятым у своей жертвы ключом он открыл дверь кабинета хозяина музея мистера Оскара Губинера, но не смог справиться с прекрасным сейфом фирмы "Кэртис и сык". (В этом году были уже десятки случаев, когда взломщики оказывались бессильными перед стальной крепостью "Кэртиса?!]

Как только были вскрыты двери музея, полиция вместе с прибывшим на место происшествия хозяином музея мистером Оскаром Губинером тщательно обыскала все помещения. Но напрасно! Убийца успел удрать...

Следы, оставленные преступником у одного из окон, и брошенные на пол окровавленные перчатки совершенно ясно показывают, каким путем он убежал. К сожалению, вчерашний ливень не дал возможности проследить за дальнейшими действиями убийцы. Однако у полиции уже имеется о нем достаточно данных и в скором времени следует ожидать его ареста.

Рассказ полисмена О'Хара

Вчера в три часа дня я стоял, как обычно, на посту возле бара "Вайкики", когда ко мне обратилась итальянка из Музея восковых фигур и попросила, чтобы я пошел с ней, так как там у них что-то стряслось. Музей оказался закрытым. Я подергал дверь, она была заперта изнутри. На мой стук никто не отвечал. Музей расположен на втором этаже старого двухэтажного кирпичного здания с узкими окнами. Я вызвал наряд полиции, так к i несмотря на дождь, вокруг музея стала собираться толпа, а сам добыл лестницу и приставил ее к окну, выходящему в лестничный пролет. Окно было открыто, и, заглянув в него, я увидел тело человека, распростертое на ступенях лестницы около закрытых входных дверей. Тело было без головы. Голова лежала отдельно. Мне показалось, что около трупа кто-то возился Жуткое было зрелище...

Скоро, когда прибыли полиция и вызванный иа место происшествия хозяин музея, мне приказали ломать дверь. Тогда я вышиб доску, отодвинул засов и распахнул двери. На нижних ступенях мраморной лестницы лежап человек лет сорока пяти, одетый в какой-то странный костюм, и рядом с ним обломки восковой куклы. Разбитая голова куклы валялась отдельно. Вместе с другими полицейскими я участвовал в обыске помещения. Нас сопровождал хозяин музея, потому что иначе среди всех тех кукол сам черт запутался бы! Мы осмотрели каждый уголок, но никого не нашли. Пока мы обыскивали помещение, инспектор Бастур обнаружил окровавленные белые перчатки и следы, показывающие, что преступник скрылся через окно. Еще я могу добавить, что за двадцать лет работы в полиции Нью-Йорка, из которых добрую половину служу в полицейском участке Коии-Айлеида, я никогда не видел ничего подобного этому делу".

Вечерний выпуск. Понедельник, 10 августа.

УБИЙЦА НИЧЕГО НЕ УКРАЛ, НО РАЗРУШИЛ ОДНУ ИЗ САМЫХ ДОРОГИХ КУКОЛ

Рассказывает хозяин Музея восковых фигур м-р Губинер

Мой Музей восковых фигур - самый крупный и самый первый из аттракционов подобного рода в Америке. Он был выстроен для этой цели в 1907 году и достался мне от моего отца Карла Губинера, одного из совладельцев всемирно известного лондонского Музея восковых фигур мадам Тюссо. В настоящее время мой музей насчитывает свыше шестисот восковых кукол работы лучших итальянски*! восковаятелей. Бесценны и совершенно бесподобны по своему исполнению фигуры Черчилля, чемпиона мнра по боксу Джо Луиса, президента Соединенных Штатов Америки Гувера, гангстера Ал Капоие и многих других. Однако не только мастерское исполнение восковых кукол является гордостью музея. Дело в том, что отдельные группы кукол изображают различные события, которые действительно имели место как в отдаленном прошлом, так и в наши дни. Например, группа из семнадцати кукол изображает со всеми подробностями знаменитое ограбление Уоллстрит Сити банка в 1937 году. Совершенно бесподобна сцена сожжекия Джордано Бруно на костре. Во всех деталях воспроизводятся казни на электрическом стуле, в газовой камере, через повешение и путем отсечения головы. В музее имеется настоящая гильотина, приобретенная моим отцом у французского правительства перед началом первой мировой войны. Сейчас музей обнозляется. Новые потрясающие сцены предстанут перед взором зрителей. Все куклы будут переодеты в новые платья и костюмы фирмы Буртои, имеющей филиалы в Чикаго, Филадельфии и Сан-Франциско.

Одной нз моих самых ценных кукол являлась та, которую так безжалостно разрушил вчера бандит. Она была точной копией убитого - мексиканца Монтеро, или, как мы его называли, Монти. Эту куклу создал много лет назад знаменитый восковаятель Фраскини. Она была так похожа ка беднягу Мокти, что я сам их часто путал.

За работой музея слежу я и мой помощник Чарл I Паркер. Вчера мы с ним сиделн в моем кабинете и обсуждали ряд новых аттракционов, которые я намерен ввести в ближайшее время. Мы вышли из музея перед началом обеденного перерыва. Монти в гот день поменялся местами со своим двойником. За четырнадцать лет работы он прекрасно наловчился часами застывать в неподвижной позе и даже скрадывать дыхание: ему доставляло особое удовольствие подшутить таким образом надо мной... Я предупредил его, что еду обедать, и, как обычно, передал ему ключ от моего кабинета. Потом сказал ему, чтобы он прибрал на лестнице, где в связи с обновлением музея был произведен некоторый ремонт. Монти ответил, что, как только закроет, все приберет, и попрощался со мной. Бедный Монти! Кто мог знатв, что я больше не увижу его в живых...

Не успел я приехать домой, как раздался телефонный звонок и меня срочно вызвали в музей. Остальное вы знаете.

Могу добавить только, что Рамон Монтеро бып всегда примерного поведения. Он не курил, не пил и был хорошим семьянином, у него трое или четверо детей.

Слава богу, что мой отец в свое время приобрел сейф фирмы "Кэртис". Бандит не сумел его вскрыть..."

Утренний выпуск. Вторник, 11 августа.

ТРАГЕДИЯ НА КОНИ-АЙЛЕНДЕ. ПРОДОЛЖАЕТСЯ СЛЕДСТВИЕ ПО ДЕЛУ УБИЙСТВА ШВЕЙЦАРА МУЗЕЯ ВОСКОВЫХ ФИГУР

Полицейский инспектор Карриган ручается, что преступник скоро предстанет перед судом!

Как известно нашим читателям, 9 августа в 3 часа, во время обеденного перерыва, в Музей восковых фигур на Кони-Айленде проник неизвестный, который убил швейцара музея Рамона Монтеро, мексиканца, сорока восьми лет, женатого, отца троих детей, проживающего в районе Манхэттена 69, Западная улица, дом 91, квартира 349. Предварительным следствием установлено, что злоумышленник преследовал цель ограбления, ибо, предусмотрительно надев перчатки, чтобы не оставить следов, он взял у убитого связку ключей, проник в кабинет хозяина музея мистера Оскара Губинера и безуспешно пытался вскрыть сейф, где хранились деньги, патенты на новые аттракционы и ценные бумаги иа круглую сумму. В бессильной злобе убийца разломал одну из самых дорогих кукол и, закрыв изнутри входную дверь, выскочил в окно.

Ниже мы помещаем интервью корреспондента нашей газеты Джозефа Кэсиди с полицейским инспектором Алленом Карриганом, которому поручено расследование этого дела.

Кэсиди. Каким оружием совершено убийство!

Карриган. Убийство совершено камнем. Одним из тех кусков мрамора, которыми ремонтировали лестницу. Ударом в правый висок. Смерть была почти мгновенной.

Кэсиди. Скажите, инспектор, напоминает ли вам "почерк" преступника известных полиции бандитов!

Карриган. Нет, не напоминает. Я думаю, что убийство совершено ие профессиональным преступником, а озлобленным и "жестоким человеке?'.

Кэсиди. Например, сумасшедшим!

Карриган. Не думаю.

Кэсиди. Каковы мотивы преступления!

Карриган. По-видимому, ограбление...

Кэсиди. А не могпо ли явиться это убийство актом личной мести против Монтеро! Ведь мексиканцы - народ горячий...

Карриган. Все может быть, конечно, но, судя по полученным сведениям, Монтеро был тихого нрава и хорошего поведения. Об этом свидетельствуют его соседи да и сам хозяин музея, с которым он проработал четырнадцать лет. Но повторяю: все может быть.

Кэсиди. Считаете ли вы это дело трудным!

Карриган. Поскольку преступник еще не находится за решеткой, дело действительно представляет некоторую трудность, но мы располагаем многими данными, и я надеюсь, что скоро сможем предоставить вам возможность интервьюировать самого убийцу.

Кэсиди. Спасибо, мистер Карриган. Примите от имени наших читателей самые лучшие пожелания.

Итак, машина в действии, все лучшие силы полиции брошены на поиски убийцы. Кто он! Об этом мы скоро узнаем! Читайте сообщения газеты "Нью-Йорк Глоб?!!!

Вечерний .-ыпуск. Вторник, 11 августа.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ О СТРАШНОМ ПРОИСШЕСТВИИ В МУЗЕЕ ВОСКОВЫХ ФИГУР НА ОСТРОВЕ ВЕСЕЛЬЯ

Новый свидетель

Вчера вечером нашу редакцию посетил доктор Уильям Хауреги, врач-протезист, практикующий в районе Бруклина, Мэйн-стрит, - 467, кв. 4, первый этаж, и заявил следующее:

В воскресенье, 9 августа, я поехал гулять в парк Кони-Айленд и приблизительно в половине первого посетил Музей восковых фигур. Предъявив свой билет швейцару, которого без труда отличил от куклы, я прошел в залы музея. Там почти никого не было. Однако очень скоро я почувствовал, что за мной следят. В одной из комнат я заметил куклу, изображающую худого брюнета. Меня поразило это лицо: оно было искажено гримасой нечеловеческой злобы. Поверьте мне, я разбираюсь в выражениях лица: ведь я протезист и знаю, какое значение для внешности имеет прикус. Итак, я прошел в следующий зал и там снова увидел ту же куклу! Я ее называю куклой лишь потому, что она находилась среди других носковых фигур и была совершенно неподвижна. Я долго на нее смотрел, но не заметил, чтобы она моргала или дышала. Тем не менее я готов поклясться, что это быг живой человек. Он был одет в темно-синий костюм, на вид ему было лег пятьдесят. Его смуглая кожа, черные волосы и тонкие усики выдавали в нем жителя Юга. Вечером того же дня, когда я прочитал в вашей газете о трагическом происшествии, которое случилось в музее после того, как я там побывал, мне сразу стало ясно, что я видел убийцу. Я немедленно сообщил об этом в полицию и готов рассказать все, что знаю, каждому, кто заинтересован в раскрытии этого преступления. Принимаю ежедневно в своем кабинете с 9 до 12 дня и с 2 до 6 вечера по вышеуказанному адресу".

Редакция связалась по телефону с мистером С. Губинером, хозяином Музея восковых фигур, и

выяснила, что кукол, подобных той, о которой говорит доктор Хауреги, в музее не имеется. Влолие возможно, что свидетельство доктора явится ценным вкладом е материалы следствия и облегчит поимку убийцы.

Читайте новые подробности о кровавых событиях в Музее восковых фигур во всех выпусках нашей газеты!

Покупайте газету "Нью-Йорк Глоб?!

С

Г лава вторая НОВЫЙ КУРС РГМ

Надо признать, что, когда я впервые прочитал эти заметки, они не вызвали у меня ничего, кроме недоумениг. Я никак не мог понять, какая может быть связь между этой уголовной историей и моей работой. Но за последнее время в нашей газете творилось такое, что озадачивало не только одного меня.

Я аккуратно вложил газетные вырезки в папку и затем снова, с еще большим любопытством, чем в первый раз, принялся разглядывать закорючки, небрежно нацарапанные на обложке: "ГМА-Лич.! Ср. худ. 2 п. ил." Бэнтли. Согл." Кэсиди

РГМ".

О нет! Меня вовсе не затрудняла расшифровка этих закорючек. Их смысл был предельно ясен: они означали, что мне, Генри Мак Алистеру, сотруднику литературного отдела газеты "Нью-Йорк Глоб", на основе только что прочитанного мною материала срочно надлежит "сделать" нечто среднее между рассказом и сенсационным репортажем "с продолжением", общим размером до двух полос. Рисунки сделает художник Бэнтли, а всякие дополнительные сведения я могу получить у своего друга Джо Кэсиди, репортера отдела уголовной хроники.

И еще там говорилось, что такова воля "РГМ", то есть мистера Рэндольфа Грейтса-младшего, издателя, владельца и главного редактора "Нью-Йорк Глоба" и еще около сорока газет и журналов в Соединенных Штатах Америки.

Все это мне было понятно. Не понимал я лишь одного: почему именно мне поручалась такая работа? Ведь моя должность с газете не обязывала меня выполнять подобные задания. Да и в жизни своей я не написал ни одного газетного репортажа и очень сомневаюсь, что мне хотелось бы его написать... Черт возьми, а вдруг все это не более как предлог, чтобы выгнать меня из газеты?

Уж куда лучше было бы получить, как и многие наши сотрудники, конверт с лаконичным уведомлением: "Сэр, редакция газеты "Нью-Йорк Глоб" весьма сожалеет, что в свя=и с реорганизацией своей деятельности вь нуждена отказаться от Ваших услуг". Но, по-видимому, мистер Рэндольф Грейтс-младший решил, что по отношению ко мне, его бывшему университетскому и фронтовому товарищу, следовало применить какую-то дипломатию. Ох, уж этот Рэнд1 Он никогда не отличался тактом... Хотя, в общем, был неглупым человеком.

В ту пору я курил трубку. Вернее, я не выпускал ее изо рта. Кто-то мне сказал, что это придает моему лицу решительное выражение. Поэтому, когда

мне нужно было "показать характер" (или просто справиться с нервами), я всегда разговаривал с трубкой в зубах, выдвигая вперед нижнюю челюсть. Решение объясниться с боссом пришло мгновенно. Я туго набил трубку, надел висевший на спинке стула пиджак, поправил галстук и решительно направился к двери. Кабинет босса находился на самом верхнем этаже огромного здания редакции. Ничто там не напоминало обстановку развязной суетливости, которая обычно царит в редакциях больших ежедневных газет. Просторная, со вкусом обставленная приемная. Мягкие ковры. Глубокие кожаные кресла. Огромный, освещенный скрытым светом аквариум с причудливыми экзотическими рыбками. Свежесть искусственного климата и тишина...

Вкрадчивый голос секретаря - пожилой красавицы с великолепно уложенными седыми волосами и очаровательной улыбкой:

Как поживаете, мистер Мак Алистер? Проходите, пожалуйста. Мистер Грейте ждет вас...

Ждет, - подумал я." Значит, всю это комедию он подстроил нарочно..." И, до боли в зубах прикусив мундштук трубки, шагнул в кабинет босса.

Мистер Рэндольф Грейтс-младший, высокий лысеющий брюнет с мужественным, загорелым лицом и красивыми, холеными руками, был моим ровесником. В самый разгар войны мы с ним окончили Гарвардский университет и вскоре оказались вместе в одной из передовых частей во время вторжения армии союзников в Европу. Рэнд показал себя хорошим солдатом и товарищем. Впрочем, там, перед лицом смерти, мы все были равны и постоянно готовы гожертвовать собой друг для друга. Да и враг у нас был один - фашизм. Мы были одной семьей, благородной и дружной...

А потом война кончилась. Вчерашние окопные братья приехали домой и неловко, почти не глядя ДРУГ ДРУУ в глаза, распрощались. Начиналась мирная жизнь с ее неумолимыми волчьими законами. Теперь каждый был только сам за себя...

Вскоре после окончания войны я опубликовал свои первые рассказы. Критика отнеслась ко мне благосклонно и предсказала успех. Сам "король прессы" мистер Рэндольф Грейтс-старший предложил мне работать в "Глобе". Я согласился, еще бы! Моя новая должность называлась сотрудник литературного отдела газеты "Нью-Йорк Глоб". Черт возьми, это звучало солидно! "Вот теперь, - думал я, - серьезно возьмусь за работу..."

Увы! Очень скоро я убедился, что глубоко заблуждаюсь. О какой работе могла идти речь, когда на моей обязанности лежал просмотр огромного количества литературных опусов наших читателей, которые непрерывным потоком шли в газету со всех сторон страны... "Сэр! - только и делал я целыми днями, что отвечал незадачливым авторам." Редакция очень сожалеет..." И так далее и так далее.

Я превратился в обыкновенного клерка. У меня не оставалось времени ни для какой литературной работы. Не стал я и профессиональным журналистом. Впрочем, я к этому никогда не стремился...

К моему удивлению, Рэнд, единственный наследник "короля" и очень способный малый, демобилизовавшись, пошел работать рядовым репортером в одну из провинциальных газет отца. Только через два года он появился в редакции "Нью-Йорк Глоб".

Здесь он проработал еще три года, не пропустив ни одной должности - от корректора до заместителя главного редактора. И только после этого "король? Рэндольф Грейтс-старший передал сыну скипетр и уступил трон.

И вот теперь "его величество? РГМ сидит в кресле своего отца так привычно и уверенно, как только может сидеть человек, который знает силу своей власти. Перед мистером Грейтсом-младшим лежали какие-то бумаги, на которых он делал пометки, сильно нажимая красным карандашом. Не отвлекаясь, он рассеянно пробормотал:

Это ты, Мак".. Садись, старина. Я сейчас с этим покончу. Одну минуточку.

Он сделал ударение на словах "с этим" и "покончу". Я вспомнил закорючки на папке, которую мне принесли утром, и представил себе, что "босс" бормотал то же самое, когда ставил на ней свою подпись.

Ну, вот и все!"воскликнул Грейте и поднял голову. На его приятном лице с чуть оттопыренной нижней губой сияла улыбка искреннего радушия." Садись, Мак, что же ты стоишь...

Привычка называть друг друга по имени - это, пожалуй, все, что осталось от нашей дружбы.

Хэлло, Рэнд! - сказал я и как-то нелепо пошевелил в воздухе пальцами, словно Грейте находился по ту сторону наглухо закрытого окна и не мог меня услышать." У меня к тебе дело. Личное..." сказал я.

Говори, говори.

Я стал сосредоточенно разжигать трубку. Это всегда помогает, когда во время разговора почему-то не хочется смотреть на собеседника. Отрывисто, между затяжками, я заговорил:

Видишь ли, Рэнд, дело в том, что... Мне надо... Я хочу поработать над книгой. Да. Над книгой о войне. Ты знаешь, я ведь всегда хотел... И вот мне необходимо... То есть я хочу сказать, что мне придется уйти из редакции. Надеюсь, ты поймешь меня, Рэнд.

Когда я поднял глаза. Грейте все еще улыбался, но улыбка из приветливой превратилась в лукавую. Он встал с кресла и подошел ко мне вплотную. Теперь, чтобы смотреть ему в лицо, мне приходилось неудобно задирать голову.

Одним словом, ты уже успел прочитать, - сказал он весело." Я не ожидал, что ты так быстро это сделаешь. Ну что же, давай поговорим начистоту. Я уже давно хочу с тобой поговорить.

Я в замешательстве аынул трубку изо рта и, наверное, сразу утратил свой решительный вид.

Итак, - продолжал в том же веселом тоне Грейте, - ты только что прочитал материалы из нашего отдела уголовной хроники об убийстве какого-то типа в Музее восковых фигур, и тебя возмутило, что я распорядился, чтобы ты, Генри Мак Алистер, способный малый, которому в университете предсказывали блестящее будущее... Да, да! Чего там скромничать! Так вот, чтобы ты принялся за обработку обыкновенной уголовной хроники да еще и согласовал эту работу со второсортным репортером, который славится тем, что че умеет написать заявления о выдаче аванса... Постой, постой, я еще не кончил! И ты решил, что этот каналья Рэнд, то есть я, гнусный капиталист и эксплуататор, мог бы найти более прямой и честный путь...

Послушай, Рэнд, - пытался перебить я его." Зачем все это? Не надо...

Нет, надо! - сказал властно Рэндольф Грейтс-младший и вновь сел за письменный стол. Он уже не улыбался. На лице его появилось выражение упрямства." Надо! - повторил он." Неужели ты не понимаешь, что наша печать превратилась в какое-то стоячее болото? Неужели ты не видишь, что изо дня в день мы печатаем почти одно и то же и даже в одном и том же утомительном порядке! Мы до черта надоели читателю своим однообразием, ложным пафосом, противоречивыми сведениями и безвкусными рекламами...

Должно быть, мое лицо выражало безграничное удивление, потому что Рэнд прервал свою речь, досадливо махнул рукой и сказал нетерпеливо:

Да нет же, нет! Ты меня совсем не так понял.

В

Мои политические убеждения тут совершенно ни при чем! То, о чем я тебе говорю, -" это не политика, а бизнес, чисто деловой вопрос... Вот послушай меня. Мак." Рэнд порывисто встал с кресла, обошел свой письменный стол и присел на его край поближе ко мне." Задумывался ли ты когда-нибудь о том, что сегодня мы продолжаем издавать наши газеты приблизительно так же, как это делалось во времена дилижансов и парусного флота? Тот же резкий, самоуверенный тон, те же старые, избитые приемы... И все это сегодня, когда поездка в Европу или Африку занимает всего несколько часов и когда, сидя у себя дома, любой американец может посмотреть по телевизору футбольный матч в Риме...

Рзнд сделал несколько шагов по кабинету. Он задумался и, казалось, забыл о моем присутствии. Мысли нового короля прессы мне показались интересными, и я с нетерпением ждал дальнейших откровений.

Современная газета должна отражать факты, - сказал он, остановился и посмотрел мне прямо в глаза." Только факты! - повторил он." И делать это надо убедительно, решительно отказываясь от всяких неуклюжих попыток влиять на читателя. Такую газету будут читать все!

Так вот оно что! Рэнд, кажется, затевает издание объективной информационной газеты, это интересно...

И ты хочешь..." начал было я.

Да! Я создам такую газету, - сказал Рэнд уверенно. Он снова сел за свой письменный стол и откинулся в кресле." Она будет нужна республиканцам так же, как и демократам, социалистам, фашистам - белым и черномазым! Она будет выходить под девизом "Только факты!". Начиная информацией и кончая рассказами и даже комиксами! Конечно, обработка такого материала потребует людей с настоящими литературными способностями. Теперь ты понимаешь, почему я тебе прислал все то, что мы писали об убийстве в Музее восковых фигур.

Ну, знаешь ли, Рэнд, - не выдержал я, - то, что ты мне прислал, - это не столько факты, сколько реклама! Реклама какого-то давно забытого Музея восковых фигур, фирмы готового платья, марки несгораемых шкафов и даже зубного врача.

Рэндольф Грейтс-младший поморщился.

Ну, видишь ли, без реклам, к сожалению, ни одна газета не протянет и месяца... Но ты, черт возьми, прав! - Он стукнул ладонью по столу." Это реклама - грубая работа! Очень грубая работа! Но если об этом напишешь ты, я уверен, что все будет выглядеть правдивее и тем самым убедительнее. Да-да, и реклама в том числе. Что из того? А разве кроме нее, ты ничего не заметил? Разве там нет достоверных, интересных фактов, которые только нужно суметь хорошо преподнести" В общем. Мак, ты мне нужен. Я очень хочу поскорее привести "Глоб" к новому курсу.

Я возражал сбивчиво, говорил, что не справлюсь с этой работой, что у меня нет ни журналистского опыта, ни способностей. Мне даже в голову не приходило, что нужно было говорить совсем другие слова, сказать Рэнду, что никакая газета не может существовать вне политики и что вся его затея "честно торговать фактами" наивна и обречена на провал. Но увы! Все это я сообразил значительно позже...

А в то время Рэндольф Грейте без труда разбивал все мои слабые доводы. Глядя на меня своими умными, "честными" глазами, он говорил проникновенным голосом, который так убедительно звучал на предвыборных собраниях студенческого клуба "Альфа-Бета-Гамма", где четыре года Рэнд был бессменным председателем. Этим же голосом он всегда убеждал ротного писаря поставить печать на пгд-деланных нами уоольнительных...

Твое место здесь. Мак, в газете. И не только для того, чтобы помочь мне. Я знаю, у нас с тобей могут быть разные взгляды и убеждения, но разее то, что я тебе предлагаю, противоречит принципам любого честного человека? А если уж ты действительно решил стать профессиональным литератором, тогда тем более тебе не следует отказываться...

Но как я могу сейчас начать работать над этим материалом? Ведь никому не известно, чем вообще кончится это дело...

Какая разница" Чем бы оно ни кончилось, оно кончится! Твое дело - следить за фактами и излагать их художественно, правдиво...

Я замолчал. Трубка у меня погасла. Теперь я жадно слушал Рэнда. Он сумел меня увлечь.

...Постепенно я заменю всех неспособных людей. К новому курсу мы приведем наш "Глоб" довольно быстро. Тебе предстоит начать. Ты напишешь об этом убийстве в Музее восковых фигур повесть для наших воскресных приложений. Повесть документальную. Без вымыслов. Ну как?

И я согласился.

Впрочем, я не жалею об этом.

Было бы неточно, если бы я сказал, что Джо Кзси-ди вошел в мой кабинет. Дело в том, что мой друг Джо никогда никуда не входил. Он врывался, вбегал, вламывался?одним словом, всегда появлялся неожиданно и с поразительной быстротой, особенно тогда, когда этого требовали интересы газеты.

Это был высокий, подвижной человек лет тридцати пяти, с маленькой голевой, вздернутым носом и очень светлыми волосами. На лице его постоянно было выражение доброжелательности и детского интереса ко всему окружающему. Это сразу необыкновенно к нему располагало. Про изумительные репортерские способности Кэсиди ходили анекдоты. Он был знаком почти со всеми полисменами и сыщиками уголовной полиции Нью-Йорка; как никто, знал преступный мир своего родного города и, обладая феноменальной памятью, мог назвать сотни имен, имевших отношение к знаменитым уголовным делам последней четверти века. Это был бы идеальный тип репортера... если бы не один "маленький" недостаток: Джо Кэсиди совершенно не умел излагать свои мысли на бумаге! За всю свою многолетнюю репортерскую деятельность он не написал ни одной строчки... Звонил по телефону, интервьюировал сыщиков и преступников, мчался на автомобиле и самолете к месту происшествия и затем все, что видел и узнавал, выкладывал в редакции устно. Но стилисты и литобработчики не жаловались. В рассказах Джо Кэсиди была уйма интереснейших подробностей, не замеченных репортерами других газет.

Джо всегда было некогда. И если ему приходилось где-нибудь задерживаться, он вскакивал, пересаживался с места на место, ходил по комнате, нетерпеливо заглядывал в окна. Никто не знал, где жил этот человек и есть ли у него семья. Правда, ходили какие-то неясные слухи о то.", что он содержит детей известного преступника, казненного на электрическом стуле несколько лет назад. Однако он сам упорно отрицал это и очень не любил, когда его расспрашивали.

Он начал говорить, как только вошел, и за это время ни одной минуты не сидел спокойно - пересаживался с кресла на стул, внимательно разгляды-

вал книги на этажерке, играл с пресс-папье и даже зачем-то заглянул в чернильницу. Тем не менее ни разу не отвлекся от разгозора.

...Ну, вот и все, - заключил он свой рассказ о том, что произошло в Музее восковых фигур, несколько более подробно, чем это было изложено в газете, - это, так сказать, официальная версия. В газетных сообщениях ты, конечно, заметил уйму противоречий. Это бывает. Но тебе следует ознакомиться с данными, которыми располагает полиция. Я уже договорился с Карриганом. Пошли!

Куда идти" И с кем это я должен встречаться? И, главное, зачем?! - запротестовал я." Так не пойдет, Джо. Ты мне должен все объяснить, или я вообще пошлю ко всем чертям эту сумасшедшую затею!

Ну, хорошо, хорошо! - Джо вниматзльно прислушивался к доносившемуся откуда-то снизу церковному перезвону." Никак свадьба! - воскликнул он и лег животом на подоконник, но тут же вскочил и, распахнув пиджак, уперся руками в бока, словно битый час толковал мне одно и то же." Я же тебе говорю: Карриган - полицейский инспектор, который ведет это дело. С неба звезд не хватает, но, в общем, не хуже других. Вот с ним-то мы и должны встретиться. В музее. Он уже, наверное, там. Теперь тебе понятно?

Да, но захочет ли он нам что-нибудь сказать..." пробормотал я с тайным желанием отложить эту встречу. Откровенно говоря, я испытывал такое чувство, словно мне предстоит окунуться в какую-то липкую грязь. Мне чудились чьи-то гулкие шаги в тюремных коридорах, бледные лица за решеткой и перекрестный допрос матерого убийцы..." Ведь следствие еще не закончено!

Об этом не беспокойся Ты еще не знаешь силу РГМ! Да и любой полицейский Соединенных Штатов из кожи будет лезть, чтобы прославиться в газете. А тут детективная повесть, да еще и автор - сам Мак Алистер...

Джо говорил серьезно. Тем не менее я сунул в рот погасшую трубку и свирепо взглянул на него.

Кроме того, это же великолепный материал! - продолжал Джо и сел на край моего письменного стола." Пойми, старик, классический детектив! Здесь есть все условия, которые предъявляет к такой литературе твой знаменитый коллега Герберт Прайс..." Джо стал загибать пальцы." Убийство произошло в закрытом помещении - раз. Убийца скрылся, оставив за собой следы, - два. Читатель должен подозревать нескольких лиц - три...

Все ясно! - перебил я." В роли Шерлока Холмса будет этот самый Каррингтон...

Карриган, - поправил меня Джо, не замечая иронии.

"...А за неимением доктора Ватсона придется мне самому взять на себя эту роль и все время задавать идиотские вопросы, чтобы подчеркивать блестящий ум сыщика Картинга.

Карригана, - терпеливо поправил меня Джо." А в общем, что же, эта схема дэйстзует безотказно! Можешь быть уверен, что читатель на тебя не будет в обиде. Ты делаешь успехи, Мак. Поздравляю! Что касается названия, то оно само напрашивается - "Убийство среди кукогч. Это будет лучшим детективом года, увидишь!

Мне показалось, что в удивительно круглых глазенках Джо блеснула насмешка, и я встал, чтобы серьезно с ним поговорить, но он бросился к вешалке, накинул на меня пиджак, нахлобучил на мою голову шляпу и буквально стал выталкивать из кабинета

Пошли, пошли, старина. Некогда сейчас заниматься разговорами. В Нью-Йорке ежедневно происходят десятки убийств, и все они чем-то похожи друг на друга. Так же, как и детективные романы...

Г лава третья МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

то солнечное утро, когда мы с Джо шли по асфальтовым дорожкам парка аттракционов Кони-Айленда, на пути нам попадались лишь женщины с детскими колясками да одинокие небритые мужчины в помятой одежде и с блуждающим взглядом. Было еще слишком рано. Закрытые балаганы и аттракционы, освещенные ярким дневным солнцем, выглядели удивительно убого. Из дверей ресторанов и баров виднелись сдвинутые мраморные столики с нагроможденными на них стульями; остро пахло мылом, прокисшим пивом, и гулко, как в церкви, звучали голоса.

Неподвижно застыли облепленные рекламами гигантские колеса, а нелепые морды лакированных лошадей на заснувших каруселях казались усталыми и злыми.

"...Знаменитые сыщики бывают только в романах и в кино, - говорил мне Джо, уверенно сворачивая с одной дорожки на другую, - в действительности же есть только ремесленники. И все они - кто лучше, а кто хуже - усвоили нехитрые законы криминалистики. Старикан Карриган не исключение: он исполнительный служака из рядовых полисменов, человек ограниченный, но дело свое знает. Впрочем, ты скоро убедишься, что дело это не такое уж сложное. Но вот мы и пришли.

Джо кивнул на почерневший от времени двухэтажный кирпичный дом, который стоял в стороне от балаганов. Над входом между двумя железными фонарями времен газового освещения поблекшая вывеска гласила:

МУЗЕЙ ВОСКОВЫХ ФИГУР

На крыльце, возвышаясь над небольшой группой зевак, стоял полисмен. Двери за его спиной были закрыты. На одной из них белела заплата из свежевы-струганных досок.

Бесцеремонность, с которой Джо растолкал зевак, безусловно, вызвала к нам почтительное отношзние.

Смотри' Сыщик! - сказал кто-то громко." Вен тот, с трубкой.

Проклятая трубка! Можно подумать, что я нарочно корчу из себя сыщика...

Как дела, Крис" - приветствовал Джо полисмена и кивнул на меня." Это свой. Шеф еще там?

Угу, - промычал полисмен, отвечая небрежным взмахом руки. Он явно позировал. В толпе зевак какой-то юнец наводил на него дешевенький фотоаппарат и, напряженно оскалившисо, беспрерывно щелкал затвором.

Джо толкнул дверь и быстро стал подниматься по мраморной лестнице чо стертыми грязными ступенями.

Здесь, на этой лестнице, произошло убийство, и, может быть, эти пятна... Было прохладно и не очень светло, свет скупо проникал через два узких окна, расположенных высоко, над лестничной площадкой. Я невольно стал оглядываться. Мне казалось, что сейчас увижу нечто необыкновенное, но ничего но заметил, кроме нескольких плит мрамора, сложен-

ных на нижних ступенях лестницы. Тихо и спокойно, ничто не напоминает о трагедии. А ведь мне придется писать о том, как по этим ступеням крался бандит, как он жестоко расправился со своей жертвой... Боже мой) Я ведь никогда не был репортером и просто не сумею этого сделать, не сумею...

Пока я размышлял и осматривался, Джо исчез. Вероятно, он уже был в залах музея. Мне вдруг стало как-то одиноко и неприятно. Я быстро взбежал наверх, открыл дверь... И в ужасе остановился: человек с поднятым воротником и в глубоко надвинутой на глаза шляпе направлял на меня револьвер!

Сюда, Мак! - услышал я откуда-то спокойный голос Джо и только тогда понял, что передо мной всего-навсего восковая кукла.

Я обошел ее и стал искать глазами Джо, но найти его оказалось не так просто: в большом зале было полно народу... Однако сейчас я быстро сообразил, что это были не люди, а восковые куклы. Они стояли группами и в одиночку, отгороженные от прохода толстыми бархатными шнурками. Пахло клеем и пылью, как за кулисами театра. Откуда-то из дальних комнат слышались гулкие шаги и спокойные голоса. Стараясь не разглядывать кукол, чтобы не отвлекаться, я шел не эти звуки, переходя из помещения в помещение, покг не увидел рослого полицейского, стоящего ко мне спиной.

Послушайте..." начал было я и, вежливо дотронувшись до него рукой, обнаружил, что... его локоть тверд, как камень!

Эй, Джо, где ты" - крикнул я, окончательно теряя самообладание.

Здесь я. здесь..." Голос Джо прозвучал совсем близко, и мне стало стыдно за себя. Чтобы успокоиться, прежде чем войти в ту комнату, откуда раздался голос Джо, я принялся разглядывать группу кукол, у подножия которой была табличка со словами"

УБИЙСТВО ЗНАМЕНИТОГО ГАНГСТЕРА ДИЛИНД-ЖЕРА АГЕНТАМИ ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ 28 ИЮЛЯ 1934 ГОДА В ЧИКАГО.

Каждый американец старшего поколения прекрасно помнит, как это произошло. В моей стране имен-знаменитых гангстеров нередко олицетворяют целую эпоху. В Чикаго даже воздвигнут памятник бандиту Ал Капоне. И если в разговоре вы скажете: "...Это произошло во времена Дилинджера", - вас прекрасно поймут!

Действие происходило в кафе. Дилинджер - стройный, хорошо одетый брюнет с лицом, перекошенным злобой и страданием, истекал кровью, отстреливаясь от агентов полиции. Знаменитый гангстер был не один. Дза его сообщника лежали з луже крови. Женщина с мертвенно бледным лицем откинулась в обмороке на спинку стула. Я знал: это его сообщница, которея выдала его полиции. Довольно банальная среди бандитов история: необыкновенная любовь, потом ревность и в конце концов предательство. Восковые куклы были отличны - естественность поз и даже блеск глаз... Взять хотя бы этого краснощекого толстяка в роговых очках, который сидит за столиком и удивленно смотрит, как бы спрашивая...

Простите, вы, вероятно, писатель Мак Алистер" - произнесла кукла и встала.

Я плохо помню, как я реагировал на это. Может быть, вскрикнул. Может быть, побледнел и ничего но мог ответить. Но одно я знаю наверное: я удержался на ногах, не упал.

Это оказался Карриган. Полицейский инспектор Карриган. Тучный человек небольшого роста, лет пятидесяти, в роговых очках с очень толстыми стеклами и пухлыми, в подушечках, руками. Он был смущен не менее меня и растерянно просил извинения: пусть я, ради бога, ие подумаю, что он сделал это нарочно... он лишь присел на этот стул, пока в кабинете хозяина музея кончают снимать отпечатки пальцев.

А Джо хохотал, как сумасшедший.

Ну, старина, вь теперь пропали! - говорил с? Карригану." Мак никогда не простит вам этого. Он изобразит вас коварным, злым стариком, и таким вы останетесь на веки вечные г. мировой детективной литературе...

Странно, казалось, что смущаться и краснеть следовало бы мне. Ведь это я чуть не упал в обморок со страху! Но по-настоящему был расстроен только Карриган. За толстыми стеклами очков его глаза смотрели жалобно и грустно.

Я, конечно, и не думал на него сердиться. Но заискивающий тон и растерянный вид инспектора полиции очень быстро стали и меня раздражать. "...И это-

В

го человека, - подумал я, - мне придется изобразить сильным, находчивым и бесстрашным!"

Ладно, Джо, хватит зубоскалить!"сказал я и посмотрел на Карригана." Давайте лучше поговорим о деле.

Мы прошли через несколько комнат и остановились возле двери, над которой висела табличка "СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ". Карриган открыл дверь. Несколько полицейских, одетых по-летнему" в темно-синих рубахах с засученными рукавами, - упаковывали в маленькие чемоданы какие-то аппараты и бутылки с жидкостью. В комнате пахло эфиром.

Все в порядке, шеф! - сказал один из полицейских." Следов много, но ничего нового...

Сейф он трогал" - В разговоре с подчиненным голос Карригана звучал жестко, отрывисто.

Да, шеф. Но как-то странно - сверху. Перчатки не снимал.

Ладно, идите. Как только обработаете, сообщите мне по телефону. Я буду здесь.

Кабинет оказался небольшой и тесно обставленный старомодной, почерневшей от времени мебелью. Даже настольный телефон был такой, каких теперь не сыщешь, - черная прямоугольная коробка с высоким рычагом посередине, на котором лежала прямая слуховая трубка. Окно такое же, как и повсюду в музее, узкое и высокое. Когда полисмены вышли, мы с Джо разместились на потертом кожаном диване, уступив Карригану место за письменным столом.

Давайте, старина, - сказал Джо нетерпеливо, - познакомьте Мак Алистера с тайнами следствия. Это ведь самое главное во всяком детективном произведении.

Приготавливаясь рассказывать, Карриган вынул платок и стал протирать стекла очков. У него оказались маленькие воспаленные глаза без всяких признаков добродушия. Я подумал, что, вероятно, он об этом хорошо знает и при допросах преступников снимает очки...

Хорошо, - начал Карриган, - только помните наш уговор, Джо: не печатать ничего такого, что могло бы спугнуть преступника." Он посмотрел на меня, и я понял, для кого предназначались зти слова." Итак, согласно данным предварительного следствия, - приступил он к рассказу, - установлено, что убийца выскочил в окно. В такое же, как это. Следы, оставленные убийцей, позволяют утверждать, что он пяти футов восьми дюймов роста, худой, брюнет, в возрасте около тридцати лет. Вероятнее всего, нервный, вспыльчивый человек. В момент совершения преступления был одет в темно-синий костюм и черные поношенные ботинки. Убийца работал или продолжает работать здесь, в парке аттракционов.

Значит, его кто-то видел или знает" - перебил я.

Нет, к сожалению. Вы сами понимаете, что свидетельство этого зубного врача...

Джо вскочил с дивана и принялся перелистывать настольный календарь

Черт бы его побрал! - воскликнул он." И как только напечатали его дурацкое заявление... Но, знаете, Карриган, самое интересное, что этот идиот действительно был в музее за несколько минут до убийства. Я проверил это.

Я тоже, - спокойно продолжал полицейский инспектор, - но его рассказ совершенно не подтверждается теми данными, которыми мы располагаем.

Позвольте, - настаивал я, - если преступника никто не видел, откуда может быть известно, что он брюнет, такого-то роста да еще и одет в темно-серый костюм!

В темно-синий, - поправил меня Керриген и, надев очки, учтиво пояснил: - О, это было совсем нетрудно установить! Как вам известно из газет, преступник удрал через окно. Об этом говорят многочисленные следы, оставленные им на подоконнике, стекле и раме. Ни вам, ни мне этого сделать не удалось бы: комплекция бы не позволила. А вот Джо, пожалуй, сумел бы протиснуться, но он неизбежно оставил бы на окне многочисленные следы. При помощи специальных микроскопов или даже через простые увеличительные стекла мы бы увидели на раме окна мельчайшие ворсинки одежды, волосы, следы обуви и даже сапожного крема... Все это дает нам возможность определить цвет и качество костюма, оттенок волос, рост и многое другое...

Допустим. Но откуда вы можете знать, что преступнику около тридцати лет и что он нервный, вспыльчивый человек?

Это просто. По структуре волос можно довольно точно определить возраст человека. Конечно, это делается в лабораторных условиях. Ну, а что касается характера убийцы, то всегда существует некоторая зависимость между способом убийства и личностью самого убийцы. В данном случае способ убийства показывает, что решение убить пришло внезапно и овладело убийцей целиком. Спокойный, хладнокровный человек вряд ли так поступил бы...

Я был обескуражен простотой объяснений, но все же задал еще один вопрос:

А почему вы считаете, что преступник работает или работал в парке?

У нас имеются два доказательства этого. Первое - характер грунта, прилипшего к подошвам преступника. Тщательный анализ оставленных преступником следов позволяет сделать этот вывод. Второе - возле окна, через которое выскочил преступник, найдено вот это..." Карриган достал из кармана прозрачный целлофановый пакетик и показал эмалевую брошку с буквами "К. А.".

Такие значки носят служащие Кони-Айленда.

А больше вы ничего не нашли" - спросил Джо. Карриган недовольно поморщился.

К сожалению, нашли. Ведь там, под окнами музея, толкалось человек пятьсот. Когда их удалось прогнать, мы обнаружили тринадцать разных пуговиц, с десяток шпилек для волос, два носовых платка, одну серьгу, серебряное кольцо и еще один такой же значок...

Как же вы определили, что именно этот принадлежит убийце" - спросил я.

На его обратной стороне мы обнаружили такие же ворсинки одежды, как и на подоконнике. К сожалению, значки не нумерованы, иначе преступник был бы уже в наших руках.

Но вы же знаете о нем много, - вставил Джо." Это один из служащих Кони-Айленда, худой брюнет, лет тридцати. Этих примет вполне достаточно, чтобы отобрать несколько человек, среди которых наверняка окажется преступник. Спорю, что таких типов не наберется и десятка!

Тринадцать, - сказал Карриган, - в парке Кони-Айленда работает тринадцать худых брюнетов в возрасте около тридцати лет. Из них восемь человек в день убийства были в светлых костюмах, трое находились на работе, и свидетели могут это доказать. Один - безногий инвалид, и один... вот его-то мы и взяли под наблюдение.

А кто он такой? Где работает" - спросил Джо нетерпеливо.

Да есть тут такой тип..." Карриган не был рас-

в

положен к откровенности и ясно давал это понять." Пока ничего определенного не известно...

Ну да, рассказывайте!"ухмыльнулся Джо." Так я вам и поверил. Только вы зря все это... Я же вам объяснил: нам нужно знать все об этом деле не для обычной газетной стряпни. Речь идет о настоящей литературе, понимаете? Вот он..." Джо беззастенчиво ткнул в мою сторону пальцем, - это же настоящий писатель, Генри Мак Алистер...

Перестань!"сказал я сердито.

Видите! - улыбнулся Джо." Он стесняется! Теперь вам ясно, что перед вами не репортер уголовной хроники. Вы имеете дело с интеллигентным человеком, Карриган! Я здесь только посредник и прямого отношения к делу не имею, так что выкладывайте все как есть, раскрывайте ваши карты! Даю слово: пока следствие не закончится, в газету не попадет ни строки. Ты знаешь, Мак, когда в криминалистике кажется, что все ясно, что все очень просто, вдруг неожиданно всплывает какая-нибудь загадочная деталь и загоняет все следствие в тупик. Бьюсь об заклад, Карриган, что вы нам это можете доказать!

Карриган улыбнулся и покачал головой.

Ну, хорошо, Джо. У меня от вас секретов не будет. Сдаюсь. Вот, смотрите, но помните уговор - ни слова в газету.

Он вытащил еще один прозрачный целлофановый конверт и протянул его нам. В нем лежал маленький бумажный билет, похожий на трамвайный, на котором было написано: "МУЗЕЙ ВОСКОВЫХ ФИГУР - КОНИ-АЙЛЕНД - 50 ЦЕНТОВ". Билет был пронумерован пятизначной цифрой. Этот билет продан за несколько минут до убийства. Он предпоследний.

Предпоследний" - спросил я." А где же последний?

Карриган пожал плечами.

Кто его знает... Его не оказалось в урне. Но он продан.

И, вероятнее всего, убийце, не так ли" - спросил Джо и, не ожидая ответа, задал еще вопрос: - Скажите, Карриган, а наша прекрасная итальянка не помнит случайно, кому она его продала?

Ответ Карригана был совершенно неожиданным.

Помнит, - сказал он тихо и вздохнул." Женщине...

Джо хмыкнул.

Вот так история! Выходит, что преступление могло быть совершено женщиной"..

Чепуха! - махнул рукой Карриган и насупился." Она не могла нанести такого удара...

Конечно, - поддержал я его, - и потом данные экспертизы - следы и так далее...

Да нет..." Карриган поморщился." В том-то и дело, что экспертиза не утверждает, что убийца был мужчиной. Не четки следы обуви, не удалось установить точно размера шага...

Как же так? А мужские перчатки" И потом сила удара...

Карриган лишь пожал плечами, и я понял, что оспаривать заключение судебной экспертизы не было никаких оснований.

Кассирша хорошо видела ее руки, - продолжал полицейский инспектор, - окошко в кассе маленькое и расположено низко. Она говорит, что предупредила посетительницу о том, что в музее скоро будет перерыв, и хорошо запомнила дешевый модный браслет "змейка" на руке с небрежно накрашенными ногтями.

Скажите, Карриган, как вы представляете себе это дело" - спросил Джо, внимательно разглядывая старый телефонный аппарат.

Карриган ответил с готовностью:

Я изложу вам самую простую и, по-моему, самую вероятную версию. Безусловно, преступник знал, что каждый понедельник хозяин музея относит в банк выручку за неделю. Мало того, он знал, что швейцару часто доверяют ключ от кабинета хозяина музея. Есть все основания предполагать, что убийца и его жертва знакомы: мексиканец работал в музее пятнадцать лет и, конечно, знал чуть ли не всех служащих Кони-Айленда, да и его все знали. Возможно также, что убийца заранее рассчитывал на помощь своего знакомого швейцара. Об этом мог бы свидетельствовать тот факт, что он пришел в музей без оружия...

Итак, в день убийства преступник находился где-то недалеко от музея, вероятно, на работе. Незадолго до перерыва в музей вошла женщина"сообщница убийцы. Вероятно, сторож ее предупредил, что музей скоро закрывается на обед. Очень возможно, она ответила, что побудет до закрытия, а затем вернется после перерыва. Поэтому у нее не надорвали билет. Она обошла музей и, убедившись, что посетителей там не осталось, вышла и подала знак сообщнику. Предварительно надев перчатки, преступник вошел в музей, спокойно закрыл за собой дверь и поднялся к знакомому швейцару, которому предложил участвовать в "деле". Но они что-то не поделили, и между ними произошла схватка, в результате которой швейцар свалился с лестницы, - это подтверждает судебно-медицинская экспертиза. Бандиту стало ясно: швейцар выдаст его. За попытку к ограблению его ждет суровая кара. Тогда он решает "убрать" мексиканца и самостоятельно довести до конца задуманное ограбление музея. Он хватает валяющийся тут же кусок мрамора и бьет им по голове швейцара. Лабораторные исследования подтверждают, что убийца оставил следы перчаток - белые ворсинки - на том куске мрамора, которым был убит сторож. Затем убийца берет из кармана своей жертвы ключи. На них он тоже оставил следы своих перчаток... Возбужденный, он поднимается по лестнице и вдруг видит свою жертву! Она стоит как ни в чем не бывало. Нельзя забывать, что убийца находился в состоянии крайнего нервного напряжения. Мы знаем случаи, когда люди, совершив убийство, продолжают бесцельно убивать, разрушать вещи, ломать мебель. Такое состояние психиатры называют патологическим аффектом и часто даже на этом основании требуют признать преступника невменяемым. Одним словом, ничего нет удивительного в том, что убийца в слепой ярости ударил куклу и разрушил ее. Экспертиза подтверждает и эту версию: кукла была сброшена с лестницы ударом кулака, защищенного белой перчаткой.

Дальше: бандит ищет кабинет хозяина музея, где, как он знает, находятся деньги, и оставляет за собой многочисленные следы. Он нервничает, повсюду натыкается на кукол, которых путает с живыми людьми, и конечно, - Карриган бросил на меня быстрый взгляд, - конечно, теряет самообладание. Это естественно... Наконец, он находит вот эту самую дверь и открывает взятым у сторожа ключом. Но сейф он даже не пытается открыть: внизу раздаются удары в дверь. Преступник собирается выпрыгнуть в окно кабинета, но внизу слишком много народу. Удары в дверь становятся все настойчивее. Тогда преступник бросает ключи и бежит от окна к окну, пока не находит такое место, где внизу никого не видно. Здесь он сбрасывает окровавленные перчатки, с трудом протискивается наружу и прыгает со второго чтажа.

в

Затем преступник бежит по аллеям парка, исчезая в густой пелене дождя. Бегущий под ливнем человек не привлекает ничьего внимания. По пути он выбрасывает связку ключей, взятую у швейцара, - единственное, как он думает, свидетельство преступления.

Карриган откинулся в кресле.

...В этой версии каждое движение убийцы подтверждается предварительными данными судебно-медицинской экспертизы и лабораторным исследованием вещественных доказательств. Кстати, вы должны помнить, Джо: приблизительно то же самое я рассказывал вчера репортерам газет...

А не кажется ли вам слишком... ну, рискованным, что ли, или легкомысленным это преступление? Ведь бандит действовал очень грубо! - заметил я.

Да, но, как я говорил, бандит не собирался кого-нибудь убивать. Он рассчитывал на помощь сторожа. А в остальном его действия типичны для непрофессионального преступника, - вздохнул Карриган, - и потому труднее вести расследование.

Вероятно, у меня было очень удивленное лицо, потому что Джо вмешался:

А вы объясните ему, почему, объясните, старина!

Да, конечно! - спохватился Карриган." Видите ли, дело в том, что профессиональные преступники, помимо своей воли со временем вырабатывают определенный стиль преступления. Если бы сейф, например, был вскрыт при помощи особого инструмента, известного под названием "балерина", то скорее всего это сделали бы...

...парни из банды Тома Сильвера, конечно?

Совершенно верно, Джо. Но они работают в кожаных перчатках и уж во всяком случае не стали бы пускать в ход камень в качестве оружия. Или еще: любой профессионал немедленно покидает место преступления и почти всегда скрывается в сторону, противоположную своему дому. Но среди тех чудовищных нелепостей, которые совершают непрофессиональные преступники, одна из самых распространенных - не менять ни работу, ни место жительства.

Но убийца Монтеро все же действовал в перчатках...

А! - презрительно сморщился Карриган." Белые нитяные перчатки из тех, что носят на парадах солдаты, в ресторанах - официанты и в торжественных случаях - полицейские. Это самые дешевые перчатки, какие только имеются в продаже. Как раз этот факт подтверждает мое мнение, что преступник не профессионал. В наше время любой школьник знает, что бандиты обычно действуют в перчатках. Но слепое подражание всегда показывает на отсутствие ума или опыта... или того и другого! Впрочем, я думаю, что очень скоро мы сможем убедиться в правильности моей версии.

Итак, оставалось ждать ареста убийцы, обложенного полицией со всех сторон. Дело складывалось совсем неинтересно - обычное убийство ради грабежа, грубое и пошлое, без каких-либо тонких психологических мотивов... Это же обыкновенный уголовный репортаж, который к тому же я и написать-то не сумею как следует. Вряд ли разговор с убийцей даст что-нибудь интересное. Да, кажется, я влип в историю...

Я посмотрел на Джо. Он как-то вяло продолжал разговор с Карриганом.

Вы, конечно, уже допросили свидетелей?

Да. Ничего интересного. Вдова - типичная жительница Латинского квартала За всю жизнь так ч не чаучилесь как следует говорить по-английски.

Уверяет, что накануне убийства видела из окна своего мужа с какой-то женщиной маленького роста, которая, разговаривая, размахивала руками, как итальянка...

Мисс Паризини" Кассирша" - Джо широко раскрыл глаза.

Карриган усмехнулся, отрицательно покачал головой.

Я и сам так подумал. Ведь мисс Паризини тоже размахивает руками, когда разговаривает. Но вдова говорит, что ясно видела рядом с мужем какую-то коротышку. А женщины, как известно, редко ошибаются в определении роста и одежды своих сестер. Она, конечно, его спросила, кто это был, но он только махнул рукой.

Кто же это был" - настаивал Джо.

Не знаю, Джо. Пока не знаю. И не думаю, что сейчас нас это должно занимать. Нельзя разбрасываться. Вы же знаете, что всякое расследование ведется по спирали, то есть начиная с места преступления и постепенно расширяя поле деятельности. Иначе будем гоняться за призраками и упустим дичь из-под носа. Да и мало ли с кем мог говорить Монтеро! Его ведь на своей улице знал каждый мальчишка...

Конечно, Карриган говорил для меня. И говорил, очевидно, прописные истины элементарных законов криминалистики. Но я прислушивался с интересом.

Что касается личности самого убитого, - продолжал он, - то все его характеризуют одинаково: замкнутый, угрюмый человек, друзей и врагов не имел. Не пил, вел правильный образ жизни. Жена его рассказывает, что дома, бывало, весь день не вытянешь из него ни слова. Особенно нелюдимым и молчаливым он стал в последние три-четыре года... Кассирша - дура. Трещит без умолку и требует, чтобы ее портрет обязательно поместили в газете. Ну, и, наконец, Губинер - хозяин музея. Человек неглупый, но себе на уме - старается превратить все в рекламу." Карриган достал из кармана толстые часы с брелоком в виде маленьких наручников." Кстати, он должен быть скоро здесь.

Мистер Карриган, а что известно о том парне, который работает здесь? Я имею в виду того, за которым следят.

Пока ничего интересного сказать о нем нельзя. Его зовут Лой Коллинз, и работает он зазывалой на одном из аттракционов." Карриган пожал плечами и добавил коротко: - Следим...

Он, конечно, не знает об этом..." заметил я простодушно, не подозревая, что своим вопросом поставлю полицейского инспектора в тупик. Он как-то смутился и пробубнил в ответ что-то неопределенное.

Неужели открытая слежка" - удивился Джо.

Бросьте, Джо! Какое это имеет значение!

Ах, не имеет! А если он не виноват?

Я смотрел поочередно то на Карригана, то на Джо, не понимая, о чем идет речь.

Ну и что же1 - вспылил Карриган." А если я его арестую без достаточных оснований, разве нз вы первый ославите меня в своей газете?

Позвольте, - наконец не выдержал я, - может быть, вы все-таки объясните мне, в чем дело?

Лучше я объясню, - поспешил высказаться Джо, как только Карриган с готовностью повернулся ко мне лицом." Видишь ли. Мак, открытая, или, как ее еще называют, демонстративная слежка - это когда за человеком следят не таясь. Агенты полиции круглые сутки следуют за ним, не отставая ни на шаг, торчат у дверей его квартиры, на его работе и даже заходят вместе с ним в телефонную будку, в

в

Агенты полиции круглые сутки следуют за ним, не отставая ни на шаг..." (стр. 30).

лифт, в усюрную, подсаживаются па его стол в кафе и ресторане и все время громко, чтобы он слышал, говорят о нем, требуют, чтобы он признался в преступлении, ругают последними словами, а в безлюдных местах даже бьют... Я был ошеломлен.

А если он обратится в полицию?

То за ним следом пришли бы агенты и... Одним словом, ему не поздоровилось бы. Ты представляешь себе, Мак, люди, которые испытали на себе такую слежку, говорят, что это хуже всякой пытки. Нередко они теряют разум, и их помещают в больницу для душевнобольных, но и там, среди персонала, они видят знакомые до тошноты лица полицейских агентов... Хорошо, если речь идет о настоящем преступнике, а если это невинный человек, ты представляешь себе?

Оставьте, Джо! - Карриган устало махнул рукой; он явно не хотел спорить." Ведь вы же знаете, что одно лишь признание обвиняемого еще не является доказательством его виновности..." И, обращаясь ко мне, пояснил, надеясь направить разговор в другое русло: - Вы понимаете, Мак Алистер, в противном случае голословное отрицание своей вины служило бы юридическим доказательством невиновности преступника... Нет! В том и другом случае мы обязаны иметь в руках дополнительные объективные данные...

Так-то оно так, - вмешался Джо, - но найти эти данные куда легче, когда обвиняемый сидит у вас в тюрьме и может быть подвергнут перекрестному допросу, очным ставкам и даже... Ну ладно, не будем об этом говорить!

Вы слишком сгущаете краски, Джо, - недовольно заметил Карриган." Мистер Мак Алистер может подумать черт знает что! А ведь, в сущности, открытая слежка гуманна. Она вынуждает преступника самого сдаться в руки правосудия и чистосердечно признать свою вину. Это всегда учитывается судом и смягчает наказание...

...или доводит до сумасшествия, как беднягу Клайдена..." вставил Джо и тут же замахал руками." Хорошо, хорошо, молчу! Скажите лучше, где он работает, ваш подопечный?

Карриган колебался. Ему явно пришлись не по душе комментарии Джо, и мне стало ясно, что я должен проявить свой характер.

Рэнд Грейте обещал мне, что с начальником полиции Нью-Йорка он договорится, - сказал я небрежно.

Как и следовало ожидать, такое фамильярное упоминание всесильного "РГМ" возымело действие.

Карриган пожал плечами и, сделав жест, который мог бы означать "не я же придумал эту проклятую слежку...", пробурчал:

Пожалуйста. В любое время вы можете его увидеть у входа в аттракцион "Казнь на электрическом стуле". Он там зазывалой.

Глава четвертая ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Шагов мистера Губинера не было слышно. Он появился тихо и как-то сразу заполнил собой весь проем двери. На его огромном, тучном теле поражали узкие плечи и грушеобразная голова с маленьким лысеющим черепом и большим, по-детски розовым лицом. Этому человеку можно было дать и тридцать пять, и сорок, и пятьдесят лет - он принадлежал к тому типу людей, которые до глубокой старости сохраняют отличный цвет лица, Преувеличенно скорбным полушепотом, словно в присутствии покойника, он заговорил:

Я искренне рад вас видеть, мистер Карриган. Но простите, может быть, я вам помешал?

Не успел я моргнуть, как Губинер уже очутился в кабинете и энергично тряс руку Карригана, внимательно при этом поглядывая на меня. Несмотря на свою тучность, этот человек оказался необычайно подвижным.

Хэлло, Губинер! Вы пришли как раз вовремя. Знакомьтесь. Это Генри Мак Алистер, писатель. С Джо Кэсиди вы, кажется, уже знакомы.

Да, да. Как же, знаю, "Нью-Йорк Глоб"... Прекрасная газета, прекрасная газета! А с вами, Мак Алистер, я давно уже знаком. Да. И люблю...

Губинер уже стоял передо мной и цепко ухватился за мою руку мягкими ладонями. Он низко нагнулся и, обдавая меня запахом крепких духов, продолжал, настойчиво заглядывая мне в глаза:

...И слежу за вами, за вашими успехами. Конечно, очень жаль, что нас с вами свел такой трагический случай, а не беседа за столом Пенклуба... Вы удивлены? Да, да, я там иногда бываю. О нет, конечно, я не писатель, а... просто так! Окололитературный человек - нечто среднее между дилетантом и неудавшимся писателем, ха, ха!"Пока он говорил, глаза его жили своей жизнью. Они были серьезны и внимательны, стараясь уловить в моем лице малейшие признаки удовольствия или раздражения. Видимо, все-таки они что-то заметили, возможно, я был несколько сух, потому что Губинер внезапно умолк и сел на край стула.

Теперь он смотрел на Карригана вопросительно и немного грустно.

Вы знаете, Губинер, Мак Алистер будет писать об этом деле. Очень может быть, что по ходу нашей беседы у него возникнут различные вопросы, так уж вы...

О, я в вашем распоряжении, Мак Алистер. Очень рад...

Тогда приступим..." Карриган достал из кармана черный клеенчатый блокнот, из тех, в которые полицейские записывают номера автомашин, нарушивших уличное движение, и задумчиво принялся листать его исписанные мелким почерком страницы." Вот что, Губинер, - изрек он наконец, - расскажите, по возможности точно, какие ценности вы хранили в сейфе!

Недельную выручку и заявку на патент нового аттракциона, который я оцениваю в сто... да что я говорю - в двести тысяч долларов!

Джо внезапно вскочил и, буркнув в дверях: "Я скоро приду", - исчез.

Вы можете мне сказать точно, сколько в сейфе было наличных денег?

Губинер прикусил нижнюю губу и задумался.

Н-нет, Карриган, я бы не хотел этого делать. Понимаете, мои конкуренты могли бы воспользоваться этими сведениями, да и налоговый инспектор... Нет, Карриган, не могу! Скажу вам только, что там была кругленькая сумма. Но ведь не это главное. Главное - патент на новый аттракцион, ему нет цены! Преступник легко мог бы осуществить мою идею в любой части земного шара. Вы понимаете, - обратился он ко мне, - я не могу пока открыть секрет нового аттракциона. Это будет настоящей сенса-

В

цией! Ни один музей восковых фигур во всем мире никогда не делал ничего подобного...

А кто, кроме вас, знает об этом новом аттракционе" - спросил Карриган, однако, как мне показалось, без всякого интереса.

Мой помощник Паркер. Чарлз Паркер. Но ведь вы же знаете, он брат моей жены и имеет доступ к сейфу так же, как и я. Нет! Он тут совершенно ни при чем!

Ну хорошо. Оставим содержимое сейфа в покое. Скажите, вы когда-нибудь раньше оставляли ключи от сейфа швейцару?

Да. И очень часто. Всегда, когда я работал в музее только утром, а после обеда меня заменял Чарли... То есть я имею в виду мистера Паркера. Обычно я передавал ему ключи через Монтеро.

Об этом кто-нибудь знал? Губинер пожал плечами.

Мы не делали из этого секрета. Бедняге Монти мы очень доверяли... Но вы понимаете, Карриган, - он многозначительно посмотрел на меня, - мне кажется, что вся загвоздка в охоте за заявкой на патент нового аттракциона. Это потрясет весь Нью-Йорк, всю Америку! Да что говорить - вы сами скоро увидите и поймете, что здесь пахнет миллионами...

Возможно, возможно. Скажите, Губинер, а почему вы никогда не доверяли ключ от сейфа вашей кассирше, мисс... Как ее там?

Мисс Паризини" - Губинер задумался." Не знаю, Карриган... Не люблю я ее почему-то. Я взял ее на работу по настоянию жены. Эта итальянка не то родственница, не то подруга ее портнихи.

Карриган вел допрос как-то вяло. Он ничего не записывал, не расспрашивал подробности, а лишь рассеянно листал свой блокнот, без всякой системы перескакивая с одной темы на другую.

Скажите, Губинер, как давно работал у вас этот мексиканец?

Хозяин музея вздохнул.

Через два месяца исполнилось бы ровно пятнадцать лет. О, это была великолепная пара! Работа знаменитого Джузеппе Фраскини...

Он полез во внутренний карман своего огромного пиджака и, не переставая разговаривать, достал плотный пакет, перевязанный золотистой тесьмой.

...Вчера я копался в старых бумагах и случайно нашел вот это. Взгляните, вам, несомненно, будет интересно!" И с видом человека, делающего щедрый подарок, он пододвинул пакет мне.

Я кивнул на Карригана, но тот не проявлял к бумагам ни малейшего интереса. Он снял очки и стал сосредоточенно протирать стекла, показывая этим, что не собирается нам мешать. Губинер развязал пакет. Там были фотоснимки, путеводитель по музею и несколько исписанных на машинке листов бумаги.

Путеводитель содержит полное описание всех экспонатов музея. Это, безусловно, должно вам пригодиться. Мак Алистер, - доверительно заговорил Губинер." Здесь вы найдете снимки некоторых знаменитых на весь мир восковых фигур и отдельных тематических групп. Имейте в виду, я никогда до сих пор не давал этот материал в газету...

Перебирая фотографии, я обратил внимание на потрепанный снимок, где был изображен вход в музей с улицы. По обеим сторонам раскрытых дверей стояли два человека, одетых в совершенно одинаковые костюмы мексиканских наездников: узкие, в обтяжку брюки, расшитые замысловатым рисунком короткие куртки и огромные широкополые шляпы, идин из них был, очевидно, Монтеро.

Который? - спросил я.

Не знаю! - воскликнул весело Губинер." Хоть убейте! Этот снимок ведь сделан тринадцать лет назад. В ту пору я их просто не мог отличить Друг от друга. Дивная работа! Посетители даже заключали между собой пари... Но и сам Монти, надо отдать ему справедливость, имел душу настоящего артиста. Вы знаете, в жаркие дни беднягу прошибал пот. Тогда... Нет, вы себе не представляете, что он придумал, этот парень! Стал опрыскивать лицо куклы из пульверизатора! Понимаете? Стоят два совершенно одинаковых человека, оба потеют... О, ему доставляло настоящее удовольствие, когда его путали с куклой!.. А как он ухаживал за ней! Ну, буквально как за человеком. Причесывал ее, сшил ей специальный чехол, сдувал с нее каждую пылинку. Помню, однажды нацепил ей такую же траурную повязку, как и сам носил...

Разве он стоял снаружи" - перебил Карриган. Оказывается, он все время заглядывал через мое

плечо.

Да, по вечерам, когда не было солнца. Лет пять тому назад он перебрался наверх. Там... прохладнее.

А какой у него был характер, у вашего мексиканца" - вяло спросил полицейский инспектор, поглядывая на часы.

О, это был скрытный человек и, пожалуй, мрачный и раздражительный. Казалось, будто над ним постоянно тяготеет какая-то тайна... Но он был мне предан. Это вне всякого сомнения. И я его тоже очень ценил.

Карриган обратился ко мне:

Может быть, вы хотите что-нибудь спросить, Мак Алистер?

Я, кажется, смутился.

Да..." произнес я неуверенно и, прочистив горло, продолжал: - Я хотел спросить... То есть мне кажется, что было бы очень интересно хотя бы приблизительно знать, что представляет собой ваш э... новый аттракцион и кто ваши конкуренты. Вы не думаете, мистер Карриган, что это могло бы пролить некоторый свет на преступление?

Возможно, - ответил Карриган с большой готовностью." Но боюсь, мистер Губинер не захочет нам в этом помочь. Не так ли, Губинер?

Видите ли, Карриган." Губинер говорил тем искренним, чуть снисходительным тоном, которым разговаривают опытные бизнесмены, когда во что бы то ни стало хотят заключить сделку." Я вам могу назвать масштабы нового аттракциона. Могу - разумеется, по секрету - назвать моих возможных конкурентов. Но, извините меня, вы требуете от меня невозможного. Да-да! Спросите, если хотите, писателя Мак Алистера, имеет ли право литератор скрывать сюжет свой книги накануне ее издания?

Да, - сказал я, - безусловно...

Карриган больше не проявлял никакого интереса к Губинеру, а когда явился полисмен и позвал его, мне даже показалось, что инспектор был этому рад.

Мы с Губинером остались с глазу на глаз. Некоторое время неловко молчали. Наконец он заговорил. Тихо, горестно, будто продолжал давно начатый невеселый рассказ:

Я понимаю, вам, конечно, не о чем со мной говорить. Да и о чем можно говорить с торгашом, человеком чистого бизнеса, готовым на все ради процветания своего жалкого балагана... Да-да, не спорьте! Я же вижу, я все вижу и все прекрасно понимаю. Может быть, именно в этом моя трагедия... Но прежде чем вы уйдете отсюда, я хочу, чтобы вы знали: я такой же художник, как и вы! Да, сэр, вы не ослышались! Я, Оскар Губинер, такой же художник, как и

Генри Мак Алистер, как Чарли Чаплин, как Эдгар По! Я знаю, вы сочтете меня сумасшедшим или наглецом... А знаете ли вы, что между вашзй и моей системой творчества почти нет никакой разницы? Знаете ли вы, как создаются мои куклы, как создаются сцены, в которых они принимают участие? Понимаете ли вы, что каждая кукла и каждая складка на ее одежде - это плод подлинных творческих мук художника, перед которым стоит труднейшая задача: изобразить в статике, в застывших позах и выражениях и образы людей, и жизнь, и смерть, и движение? Вы скажете, дешезые сюжеты, уголовщина воздействие на людей с малоразвитым вкусом? Да! Иначе я погибну. Как и вы, как многие другие. Мне приходится идти на это, приходится! О, если бы я имел возможность изображать в своем музее то, что я хочу, то, что чувствую... Вы себе не представляете, как много могут рассказать куклы! Они ведь умеют говорить, как живые, как герои ваших книг, как актеры театра и кинэ. Нэ для этого нужны деньги, много денег... Помогите мне, Мак Алистер, вэдь вам это ничего не стоит. Несколько страниц за вашэй подписью о моем музее, о таинственном преступлении, о куклах, способных убить человека, - что хотите! Но мне нужна сенсация, крупная сенсация, вы понимаете? Тогда у меня будут кредиты, новые куклы, тогда я не только сохраню свой музей, но и создам нечто совсем удивительное, невиданно...

Он говорил шепотом, а глаза его блестели от слез или от одержимости. Его речь поразила меня и очень взволновала. Я был уже готов заверить его, что исполню все, что он просит, но тут возвратился Карриган и прервал нашу беседу.

Простите, Губинер, - сказал он, - у нас еше уйма работы. А в нашем деле важно нэ упустить вр-змя.

Да-да, Карриган, да-да, - засуетился хозяин, легко вскочив на ноги." До свидания...

Он пожал мою руку и, не говоря ни слова, посмотрел мне прямо в глаза, как человеку, которому доверили важную тайну. Мне было неприятно, и я, кажется, слишком быстро повзрнулся к полицейскому инспектору и слишком поспешно - еще до того, как в дверях исчезла крутая спина мистера Губинера, - спросил:

Что-нибудь новое?

Карриган плотно прикрыл за Губинером дверь кабинета и повернулся ко мне. Он лукаво улыбался.

1 Ничего особенного. Просто я хотел поделиться с вами выводами, которые я сделал на основании нашей беседы с Губинером.

Мне кажется, что он напрасно отнял у нас время.

Нет, почему же! - Карриган вытащил свой блокнот и стал искать нужные ему страницы." Это был необходимый разговор. Многое стало яснее... Вот! Например, теперь нам известно, что за последнее время дела музея шли из рук вон плохо. Губинер отказался назвать сумму недельной выручки, потому что она ничтожна. По корешкам проданных билетов, обнаруженных в урне в день убийства, известно, что денег едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Что касается баснословной ценности какого-то патента на новый аттракцион, - все это выдумки.. Про безделушку еще можно сказать, что она стоит "два-три доллара", но когда человек оцэнива-ет свое добро в "сто - двести тысяч долларов" и, забываясь, тут же начинает говорить о миллионных прибылях, то, будьте уверены, он лжет!

Но зачем же".." спросил я, удивленный выводами Карригана

Очень просточтобы запутать слэдстзие..." Кгрриген уронил свой блокнот и некоторое время пыхтел под столом." Ведь Губинер извлек немалую пользу из этого убийства.

Как! Вы полагаете, что он замешан"..

В убийстве? Ну нет! - улыбнулся Карриган." Мало ли кто наживется на этой шумихе: фирма по изготовлению сейфов, торговец готовым платьем, зубной врач, газеты..."Он смущенно замолчал, осекся." Простите, я конечно, не имэл в виду... Я говорю о Губинере. Дела его идут неважно, и он очень заинтересован, чтобы следствие затянулось. Вы понимаете, чем больше будут шуметь газеты о таинственном убийстве в Музее сосковых фигур, тем лучше для Губинера. Это же великолепная реклама! Вот почему следуэт относиться весьма осторожно к его показаниям. А о том, что Губинер нэ прочь соврать ради своэго бизнеса, говорят даже те бумаги, которые он вам оставил. Смотрите...

Карриган взял лист машинописного текста и, сильнз нажимая, провел пальцем по бумаге. Строки смазались. На пальце остался след от черной краски.

Видите? Отпечатано на позже вчерашнего дкя. Вероятно, бедняга всю ночь просидел за пишущ-зй машинкой. А ведь говорил, что нашел этот матзриал случайно, копаясь в старых бумагах... Итак, пэдвздэм итоги." Полицейский инспектор стал делать какиэ-то отметки в своей книжке." Как обычно, мы здесь встречаемся с двумя группами людей. Первая - зто люди, заинтересованные в быстрейшем раскрытии преступления. Сюда мы вносим вдову Монтэро и... И, пожалуй, больше никого! Кроме нас, полиции, конечно... Ко второй группе отнесем всех тех, кто заинтересован в том, чтобы затянуть процзсс. Сюдз войдут: Губинер, Буртон, фирма Кэртис, зубной врач и подозреваемые - зазывала из аттракциона "Электрический стул" и неизвестная женщина, купившая последний билет, вероятно, его сообщница..." Карриган поднял голову." Как видите, мистер Мэк Алистер, полиция всегда встречается с двумя противоположными силами. Одна старается нам помочь, но сама по себе малочисленна и очень слаба. Другая, самая значительная, всегда действует против нас, мэ-шая нам работать. Но это неизбежно и даже ест-зст-венно: бизнес есть бизнес, и каждый стремится использовать любую шумиху для рекламы своэго товара...

Слова Карригана потрясли меня. Полицейский инспектор был прав: бизнес есть бизнес... Все продается, и все покупается. И даже убийство чэлоззка можно превратить в звонкую монету. Кому он был нужен, этот мексиканец, кроме жены и детей? Зз всю жизнь он вряд ли заработал столько, сколько принесет его смерть Губинеру. Да и не только Губи-неру. Какому-то владельцу магазина готового плз-тья. Фабриканту сейфов. Мистеру Рэндольфу Грейт-су-младшему. Мне... Да, мне, черт возьми! Развэ нэ я должен был превратить правду об этом убийства в ходовой товар для газеты "Нью-Йорк Глоб?! И мы, мы все будем обязаны своим успехом какому-то гнусному убийце. Значит, мы его сообщники, и Карриган прав: нам верить нельзя!

Впервые я полностью осознал всю чудовищность затеи Рэнда с пресловутым "новым курсом" газгты "Нью-Йорк Глоб". Всю чудовищность этой затеи и... всю ее нглепость!

Ну, хорошо, Рэнд..." сказал я про себя, - так теб-з нужна правда" Чистая правда? Ладно! Ты получишь ее. Это будет первосортный товар..."

Меня смущало лишь одно: неужели придется очернить личность убитого подозрениями о том, что он был связан с преступным миром?

Скажите, Карриган, - спросил я инспектора, - какая могла быть уверенность у преступника, что мексиканец Монтеро согласится участвовать в ограблении музея? Кто мог толкнуть на это человека, которого все характеризуют как честного?

Очень просто - кукла.

Нзт, вы это... серьезно?

Конечно. Я имэю в виду его воскового двэйни-кч. Видите ли, в первые годы работы эта кукла гарантировала ему постоянный заработок. Нэ шло время. Монтеро старел, а кукла нет. И каждый день онз ему напоминала, что его счастье кончается. Он но мог относиться спокойно к своему будущему. А в таком состоянии, сами понимаете, всэ возможно...

Я не скоро обрэл дар слова.

Постойте, Карриган. Ведь то, о чэм вы говорите, - это ужасно! Это же страшная трагедия человека!..

Да, конечно, - Карригану не передалось мое волнение, - только вряд ли эта трагедия имеет прямое отношение к убийству швейцара. То есть я на спорю, какое-то отношение имеет. Но мы, полицейские, относим такого рода факты к так называемым "эмоциональным". Суд не принимает их вэ внимание, если они не подкрэплечы основательными доказательствами: письмом, показанием свидетелей - одним словом, чем-нибудь реальным.

Я долго считал, что этот день был для меня началом какого-то "прозрения". Теперь я понимаю: зто не так. Наши взгляды формируются внутри нас постоянно. Это непрерывный процесс, который мы нз замечаем до тех пор, пока не приходится принимать важные решения. А в тот день я понял, что мне необходимо немедленно, сейчас же повидаться с вдовой мексиканца Монтеро и узнать все о еа муже. Я был уверен, что это - сейчас самое важное. В общем-то, я н-з ошибся...

Г лава пятая

ДОМ, КОТОРЫЙ Я ИСКАЛ

Аом. который я искал, находился на одной из многочисленных улочек, пересекающих с востока на запад широкие магистрали Нижнего /Ланхэттена. Я был в самом центре Латинского квартала Нью-Йорка. Здесь вывески магазинов пестрели испанскими, португальскими и итальянскими фамилиями владельцев, навстречу часто попадались смуглолицые прохожие с прямыми, иссиня-черными волосами, и слышалась чужая речь, в которой звучали бесчисленные "с" и твердые раскатисты? "р".

Летом, когда нью-йоркские вечера особенно влажны и жарки, здешние улицы выглядят празднично и оживленно: все окна огромных доходных домов распахнуты настежь. Приходя с работы, их обитатели набрасывают на подоконники подушки и одеяла и лежат полуодетые, высунув головы на улицы. Сотни окон украшаются ярким нарядом разноцветных подушек, рубашек и одеял. Над улицей стоит гул людских голосов, льются звуки песен и музыки из радиоприемников. А внизу, на еще не остывшем и пропахшем бензином асфальте, играют дети. Их так много, что в эти часы полиция вынуждена закрывать здесь проезд транспорта.

Где-то совсем близко жила семья мэксикзнца Монтеро...

Я шел по грязному тротуар/, то и дело наталкиваясь на прохожих и стараясь не задать тех, кто сидел возле своих дсерай на вынесенных из дому стульях. Это были главным образом пожилые люди. Полуодетые, в шлепанцах на босу ногу, в безрукавках и небрежно запахнутых халатах, они громко разговаривали, темпераментно размахивая руками, и, видимо, чувствовали сэбя совсем свободно. Но всякий раз, когда я останавливался возле них, чтобы рассмотреть номер дома, они умолкали и оглядывали меня недружелюбно и насмешливо. А когда я нашел наконец нужный дом и ужа собирался войти в темный, как туннель, подъезд, со всех сторон раздались тревожные, грубые о:<р*ки:

Вгм кого надо?

Что вы здесь потеряли"

Вам какую квартиру?

Я... Мне к миссис Монтеро. В двести сэмьдесят четвертую. Это ведь на восьмом этажа, нэ так пи, миссис"?обратился я к толстой, неряшливой женщине в папильотках.

Вместо ответа она сказала соседям, презрительно кивнув головой в мою сторону:

Ну! Что я ВЙМ говорила? К ней и есть! Теперь уж начнут шляться! Помню, когда повесился кривой Фернандо, целый месяц к его старухе шляпись точно такие же...

Я понял, что меня приняли за агента, собирающего взносы за вещи, проданные в рассрочку. Пытаться рассеять это мнение было глупо, а повернуться спиной и сразу же войти в дом - невежливо. И мне пришлось услышать в мой адрес еще несколько замечаний:

Уж эти-то сьое дело знают!

Шкуру сдерут и с жигого И С мертвого!

Я бы на ее месте все продал! В тот же день взял бы да и продал. И пусть шляются сколько хотят. С голого рубашку не стащишь...

Еще в грязном, заплеванном лифте я стал испытывать мучительный стыд и растерянность перед свиданием с вдовой Монтеро. Я не имел ни малейшего понятия о том, как представлюсь и начну разговор, хотя, в сущности, мой визит был самым обычным делом для рядового газетного репортера. Вот где пригодился бы Джо! Но я сам отказался от его помощи...

Здравствуйте, - скажу я вдове, - я из газеты. По поводу убийства вашего мужа". А потом буду задавать вопросы, расспрашивать о человеке, которого она вчера, да, только вчера похоронила...

Лифт остановился, а я все не выходил. Мне безумно хотелось нажать кнопку, спуститься на первый этаж и уйти. Уйти из этого дома, из Латинского квартала, из проклятой газеты мистера Рэндольфа Грейт-са-младшего!

Теперь я часто думаю: интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы я так поступил?

Квартиру Монтеро я сразу узнал по траурному банту на облезлой двери. Я подошел к ней вплотную, отыскивая глазами кнопку звонка, снял шляпу и... изумленно застыл с поднятой рукой, прислушиваясь к веселым детским голосам, которые раздавались с той стороны. Как только прозвучал мой звонок, шум приблизился. Смех, хныканье и веселая возня послышались совсем рядом, затем дверь задергалась, приоткрылась, и на мгновение показалось смуглое личико девочки лет пяти. Она смотрела на меня огромными смеющимися глазами и энергично кого-то от себя отталкивала. Борьба продолжалась недолго. Дверь внезапно распахнулась, сильно качнулся и упал черный бант, и перед моими глазами предстал клубок из детских тел. Невозможно было понять, сколько там детей и кто из нях плачет, кто сизжит, а кто хохочет. На меня уже никто не обра-

щал внимания. Я попытался успокоить ребят и даже стал их растаскивать - один из них отчаянно, взахлеб ревел. Мне удалось поднять и взять на руки совсем маленького мальчугана с густо-черными волосами и огромными ресницами. Ему было не больше трех лет. Он так обильно поливал круглые щеки слезами, что казалось, окунул свое личико в воду. На лбу у него быстро набухала шишка.

Ну ничего, ничего! - успокаивал я ребенка, вытирая платком его щеки." Сейчас все пройдет!

Из глубины темного коридора прибежала испуганная худая женщина и, вырвав малыша из моих рук, зашептала с отчаянием:

Святая дева Мария! Мистер, мистер, ради бога, что с ним" Что с тобой, Карлитос, где болит? Покажи маме...

Она гладила задыхавшегося от крика мальчугана, в отчаянии мешая английские слова с непонятной мне певучей испанской речью.

Это Пэпе, мама, Пэпе..." говорила девочка, дергая мать за юбку." Я только пошла открывать, а он ка-ак толкнет...

А Пэпе, красивый мальчуган с такими же озорными глазами, как у сестры, наморщил курносый носик и заревел во весь голос.

Да замолчите вы! Нет от вас покоя ни днем, ни ночью... Вот уж наказание господне! Карлитос, что с тобой, мой мальчик? Проходите, сеньор, проходите. А вы"марш отсюда!"Она подняла с пола ззтоптанный, пыльный траурный бант, с раздражением хлопнула им несколько раз о колено, повесила на место и закрыла дверь.

Я следовал за ней по коридору и как можно громче, чтобы заглушить детский плач, объяснял:

У малыша на лбу шишка. Ничего серьезного, миссис Монтеро, уверяю вас... Вот мы сейчас ему приложим монету, и все пройдет..."Вместе со всей семьей я вошел в комнату, порылся в карманах, нашел монету в 25 центов и приложил ее ко лбу ребенка.

То ли при виде блестящей монеты, то ли оттого, что холодный металл действительно успокоил боль, мальчишка сразу перестал плакать. Мы переглянулись с вдовой и улыбнулись. Но проказник Пэпе заревел еще громче.

И я хочу мо...мо.чету!"захлебывался он. Сестренка тоже начала канючить.

Ах вы, бесстыдники! - возмутилась мать, а я засмеялся, нашел у себя еще две монеты и дал им.

Они сразу же замолчали и лукаво переглянулись, собираясь выбежать из комнаты. Но мать крикнула:

А что надо сказать?

Ребята повернулись и заученно протянули в один голос:

Спасибо, сзр!

Женщина посмотрела им вслед, покачала головой и сказала с улыбкой:

Беда с этими близнецами. Ужасные озорники... Простите, вы не из полиции" Я даже не предложила вам сесть.

Спасибо, - сказал я. - Нет-нет, я из газеты. Славные у вас ребята. Сколько малышу?

Да ему всего два годика. Он только очень крупный. А близнецам по пяти пет. И вот так с утра до ночи целый день...

А старше их есть?

Был. Рамонсито. Ему бы сейчас уже исполнилось семнадцать, - сказала она с гордостью и добавила просто:"Умер он. Тринадцать лет как помер, да будут с ним милости божьи.

Вдруг она резко повернулась к двери, прислушиваясь к яростному шипению сковородки.

Ох, простите, там у меня, кажется, горит ужин!" И, прижимая к себе ребенка, выбежала из комнаты.

Оставшись один, я впервые оглянулся.

Комната была маленькая. Почти треть ее занимала высокая кровать, покрытая дешевым чистым покрывалом. Посередине комнатыстаромодный круглый стол и на нем большое блюдо, накрытое салфеткой. Кресло, в котором я сидел, находилось между комодом и ножной швейной машиной. На ней лежало черное траурное платье, наметанное крупными стежками белых ниток. Под стеклянным колпаком на комоде стояла раскрашенная статуэтка божьей матери.

Вошла миссис Монтеро. Она держала на руках маленького Карлитоса. Ребенок засыпал. Мать осторожно положила его на кровать и, наклонившись ко мне, шепнула:

Я сейчас накормлю близнецов и уложу их. Только вы, пожалуйста, не уходите. Я быстро-Впервые я рассмотрел ее лицо. У нее были очень

красивые глаза и смуглый цвет кожи. Пожалуй, ее можно было бы принять за мулатку, если бы не волосы - прямые, блестящие и закрученные на затылке толстой косой. Скоро из кухни донесся приглушенный звон посуды, беспечный ребячий говор и отрывистый, притворно-строгий голос матери. Потом из крана зажурчала вода. По фырканью, хныканью и взрывам смеха я понял, что детей умывают. Очень скоро в соседней комнате послышался скрип кроватных пружин. После короткого затишья голоса зазвучали громко и дружно. Я не понимал слов, но сразу догадался, что дети молятся. Раздались звуки поцелуев, щелкнул выключатель...

Она вошла в комнату и устало присела на краешек стула.

Как хорошо, что вы пришли!"сказала она просто."Днем все время были соседи. Спасибо им, не оставляют меня одну. Да и детито накормить их надо, то переодеть... Не знаю, что бы я делала без них!"Ее взгляд остановился на блюде, покрытом салфеткой, после короткой паузы она добавила без всякой связи, словно продолжала давно начатый разговор:"...Накануне того дня он мне наладил мясорубку и говорит: "Приготовь-ка завтра "тамалес". Уж очень он их любил. Ну, я и наготовила!"Она кивнула на стол. - Целое блюдо. А теперь пропадут. Дети-то их не едят"перченые очень...

Я понял, что был ей нужен. Женщина боялась остаться наедине со своим горем. Ей необходимо было говорить, все время говорить о нем, рассказывать всю свою жизнь, вспоминать подробности. Все равно, кому об этом рассказывать. Когда она говорила, ее муж, ее Рамон, снова был с ней. Как живой. Совсем как живой...

А вчера во время похорон попали под ливень. Промокли все до нитки! И дети тоже. Боюсь, не захворали бы...

Пожалуйста, расскажите мне о себе, о нем, о детях, - попросил я." Рассказывайте с самого начала: где вы с ним познакомились, откуда он, как попал на работу в музей, какие у него были друзья, как проводил время?

Женщина закивала голевой.

Да-да! Я расскажу вам, я все расскажу!

Вы ведь родились в Мексике, миссис Монтеро, не правда ли" "попытался я ей помочь.

Нет, сеньор. Мы с ним отсюда. С этой стороны. "С этой стороны?! Я знал, конечно, что так говорят

мексиканцы, родившиеся у нас, в Соединенных Штатах. Но впервые я уловил, сколько горечи, сколько тоски по "той стороне" звучало в этих словах.

...А поженились мы в Контрерас, -продолжала

В

лучшие наряды и гуляла в роще... Здесь и выпивали, "на лоне", и ухаживали, и любили, и, случалось, дрались...

Так вот, бежал я по этой роще, порой даже вприпрыжку. Бежал и ивовым прутиком сшибал по дороге листья и желуди. Особенно мне нравилось попадать по листу самым кончиком прута так, чтобы рассечь этот лист по всей длине.

Прыгал я так по роще, посвистывал своим прутиком и думал, как останусь с Валечкой один на один... И будем мы идти с ней по этой тропинке. А потом окажемся совсем в лесу. Но как мы окажемся совсем в лесу, я даже не представлял...

Мы сядем с ней на траву... Ей станет прохладно, и я накину на ее плечи свою куртку. Мы будем говорить о чем-нибудь. Потом я ее поцелую... Но как л перейду от разговоров к поцелую, я понятия не имел. Потом, может быть, поздно ночью я возвращусь к нашим и тихо пройду к своей раскладушке. И на вопрос проснувшегося Сани "Ну, как" я отвечу лениво, по-мужски: "Все в порядке". И так же лениво, по-мужски, начну раздеваться...

В этот момент моя левая нога резко ушла вперед, как на лыже... И я неловко забалансировал на одной правой, чтобы не упасть... Оглянувшись, я увидел, что попал ногой в коровью лепешку. Это, конечно, тут же вернуло меня с небес на землю, и я стал возить левой ногой по траве, стараясь очистить ее как можно лучше.

Угодили, доктор" - услышал я за спиной чей-то знакомый соболезнующий голос.

Я оглянулся и увидел Гузову, мою бывшую больную, которая выписалась две недели назад. Гузовой было 54 года. Это была очень смешная женщина. Глядя на нее, я всегда вспоминал известный врачебный анекдот, когда врач спрашивает мужика: "Как на двор ходите"? А мужик отвечает: "В сапогах"...

Мне стало очень неудобно, что Гузова застала своего доктора в таком нелепом положении, и я просто не знал, что сказать...

Это никоновская корова напакостила, - понимающе произнесла Гузова." Уж я-то точно узнала... Только Никонова свою корову в роще гуляет... Вот я этой Никоновой выговорю...

Мне было как-то все равно, чья это корова, и положение мое было просто идиотским. Поэтому, наверное, я совершенно по-деловому спросил;

Ну, как самочувствие, Гузова? Она как будто ждала этого вопроса.

Да что уж там, доктор..." заговорила она, точно я был на обходе." Вот тут справа все время колония очущаю... Вот колет и колет, а потом как вдарит, так что сердце останавливается... А вчера утром проснулась и очущаю, что меня душит... Ну душит и душит... Просто сил нет... Когда у вас лежала-то, лучше очущала...

Разговор становился бесконечным, и я сказал, что тороплюсь в больницу...

А-а... Ну, тогда конечно, - вздохнула Гузова." И на том спасибо... Душевный вы человек, Сергей Михайлович... Больные вас ох как любя- . Спасибо, Сергей Михайлович...

После встречи с Гузовой я почувствовал себя совсем уверенно.

Сергей Михайлович, - подумал я, - доктор Сергей Михайлович... А может, я действительно сегодня стану Сергеем Михайловичем..." И я пошел быстрым, но солидным врачебным шагом, в кедах, в сатино-

вых черных шароварах и белой майке... Ну, потому что жарко было, а халат все равно давали больничный...

Во дворе перед корпусом, как обычно, гуляли перед сном больные. Больше терапевтические. Ну и те из хирургии, которые могли двигаться...

Они выглядели очень смешными. Все в застиранных серых фланелевых халатах. Все в стоптанных больничных шлепанцах. Женщины в простых коричневых полуспущенных чулках. А у мужчин из-под халатов виднелись белые кальсоны, заправленные в простые коричневые носки.

Мне не удалось проскочить через двор незаметно, и несколько мужчин обступили меня. Они все хорошо ко мне относились, но как-то несерьезно... Понимали, наверное, что я еще мальчик. Называли Сережей и ценили меня, казалось, только за умение рассказывать анекдоты...

Вот и на этот раз они потребовали от меня новый анекдот. Пришлось рассказать. И пока они покатывались, я сбежал.

Еще в приемном отделении мне сказали, что привезли прободную язву.

Я мгновенно нацепил на лицо маску, вбежал в операционную и увидел, что опоздал... Больной уже был под наркозом, а Иван Андреевич делал разрез. Ему ассистировали операционная сестра и студентка из нашей группы с нелепой фамилией Лошадь. Она тоже сегодня дежурила и торчала в больнице чуть ли не с утра. Не любил я эту Лошадь! Какая-то она была до противного исполнительная и правильная. Вот ведь ни к чему ей эта операция. Ведь хочет быть гинекологом. Но чтоб когда-нибудь уступила свою очередь поассистировать - нет!

Видимо, закон бутерброда, по которому хлеб всегда падает маслом вниз, действовал против меня. Опять почти два часа только смотреть. Да еще злиться, что не ты ассистируешь, а Лошадь!

А ведь не танцевал бы я с Валечкой, не влез бы в коровью лепешку, не трепался бы с больными, я бы тоже ассистировал...

Явились, профессор" - спросил, не глядя на меня, Иван Андреевич - Пеняй на себя... Пришел бы вовремя - участвовал бы в операции... А теперь смотри...

Да видел я прободную не один раз, - огрызнулся я.

А коли видел, так нечего без толку в операционной толкаться! Пройдись по палатам, больными поинтересуйся, Астахова проведай... В Москве-то ведь такое не увидишь, - так же, не глядя на меня, произнес Иван Андреевич и наложил кохер на маленький сосудик, из которого фонтанчиком брызнула кровь...

Как я ненавидел в эту минуту Лошадь за ее охид-ный, злорадный взгляд в мою сторону!..

Я направился в хирургические палаты и стал думать об Иване Андреевиче.

Бит если бы встретил его раньше, в Москве, подумал бы, что это какой-нибудь мужичок-плотничек с хитриночкой, но никак не врач. Говорит быстро, высоко. И все время белую свою шапочку с затылка на брови надвигает.

Мы все с недоверием к нему отнеслись, когда в первый раз увидели; но после того, как он на моих глазах за девять минут расправился с аппендицитом от разреза до последнего шва, я буквально в рот ему стал смотреть. А уж когда узнал, что при всем при этом у него еще и зрение только на шестьдесят пять процентов, я вообще решил, что это просто некоронованный Пирогов.

Больные на него молились. А с нашей эгоистической точки зрения он имел только один недостаток: не очень-то разрешал нам Иван Андреевич самостоятельные манипуляции. Все больше велел смотреть больных, щупать, слушать, расспрашивать. Чтоб мы, как он говорил, "понятие заимели".

Если операцию сделать без понятия, - часто повторял он, - то никакого проку в этой операции нет. Вот мой пятилетний Вася из кубиков любое слово сложить может. Вася! Сложи слово "транс-фор-ма-тор?! Сложит! А что это за слово такое - "трансформатор", - он понятия не имеет... Так вот и вы, прежде чем операцию сделать, должны понятие заиметь!..

И мы смотрели больных, щупали, слушали, расспрашивали... По нескольку раз одних и тех же, .

Думая так об Иване Андреевиче, я вошел в палату, в которой лежал Астахов...

Солнце уже почти исчезло, и последние косые блики его сделали всю палату шафрановой. Стены, простыни, подушки, температурные листы - все было шафрановым... Таким же шафрановым, как Астахов... Только меньше. Потому что у Астахова был старый, видимо, скиррозный рак желудка величиной почти с детскую голову. Он с каждым днем сдавливал желчные протоки, и Астахов с каждым днем желтел и желтел.

Он поздно дает метастазы, этот скиррозный рак... Но дает. И у Астахова метастазы уже были...

Он лежал на спине и неподвижно смотрел желтыми глазами на желтую стену.

Совсем я пожелтел" - очень тихо и очень задумчиво произнес он

Это потому, что солнце, Николай Петрович, - сказал я и присел на край его кровати.

Осторожно я сдвинул одеяло к ногам и приподнял белую рубашку. Опухоль была видна на глаз, и пропальпировать ее не представляло никакого труда. Я положил ладонь на желтый живот и ощутил твердое и неподвижное, как пень, образование.

Ну вот... Уже почти совсем все размягчилось, - сказал я, не глядя на Астахова, - и подвижнее стало...

Так каждый день на обходе говорил Иван Андреевич. Эта ложь поддерживала в человеке тлевший, несмотря ни на что тлевший, где-то глубоко огонек надежды...

Астахов тяжело вздохнул.

Все грустно и безотрадно, - так же задумчиво произнес он, и по скулам, обтянутым желтой кожей, скатились две крупные слезы.

Ну, уж это ни к чему, Николай Петрович... Я тяжело поднялся с кровати.

Астахов промокнул глаза концом рубашки.

Солнечные блики уже исчезли. Стены снова стали белыми, простыни и подушки стали белыми. Один только Астахов остался шафрановым Он действительно совсем уже пожелтел за последние дни.

Я вышел из палаты и остановился у окна.

Вот странно... Пройдет три-четыре месяца, все останется на своих местах: будет стоять эта кирпичная больница, будут время от времени поступать в отделение новые больные, будем на пятом курсе мы, а Астахова уже не будет. И ничего, абсолютно ничего нельзя сделать... Пройдет каких-нибудь шестьдесят - семьдесят лет... Так же будет стоять эта кирпичная больница, будут шуршать машины по Волоколамскому шоссе мимо моего дома, будет стоять это старое дерево... И небо будет такого же цвета... А меня не будет. Меня точно не будет. Никогда. . Меня никогда не будет... Никогда... Никогда...

Я вздрогнул. Я всегда вздрагиваю, когда начинаю вдумываться в это страшное слово "никогда". Я вздрагиваю, и мне хочется закричать, так закричать, чтобы все услышали, чтобы все обступили меня и напомнили мне о самых ближайших жизненных делах. О чем угодно. О том, что мне нужен костюм ьа зиму, об абонементах на симфонические концерты, о Валечке...

Валерка моментально вытеснила из головы все остальное. Я почувствовал, как учащенно забилось сердце, и стал подталкивать часовую стрелку времени к двенадцати

За окном по карнизу голубь бегал за голубкой O.i надувал серую грудку и устремлялся за ней. А она безразлично от него уходила. Кончался карниз. Голубка перелетала на другой конец, и все начиналось по-новой.

Сережа! Быстро в приемное отделение! - услышал я с конца коридора и нехотя пошел вниз. Наверное, опять завалился в приемное какой-нибудь пьяный. До чего же я не люблю объясняться с пьяными! И ведь напиваются до такой степени, что уже ничего не соображают.

В приемном возле столика я увидел бледную, растерянную дежурную врачиху, сестру, которая позвала меня сверху, фельдшерицу с перевозки и шофера.

В углу на носилках лежало что-то, покрытое серым больничным одеялом.

На скамейке для больных пьяный парняга тер кулаками краснее лицо и ревел:

Мне отрежьте! Отрежьте, ему отдайте! Всю жизнь на его работать буду! Все оплачу!

Рядом с пьяным сидела молоденькая женщина, видимо, его жена, сморкалась и тем же платком промокала слезы...

Вы, что ли, принимать будете" - бесстрастно спросила меня фельдшерица

Очевидно, - неуверенно сказал я." Что привезли"

Ампутация... травматическая... Закурить не б/-Дет?

Я достал сигарету и дал ей прикурить. Она затянулась.

Целый час на путях пролежал... Пока этот обалдуй сообщил...

Все оплачу! - снова заревел пьяный." Протезы ему куплю!..

Молоденькая женщина вскочила со скамейки и затараторила:

И кто же мог подумать, что это правда, доктор? Он прибежал, глаза вылупил, водкой разит. Человек, кричит, под поезд через меня попал! А кто мог подумать" Может, ему спьяну пригрезилось? Ну, пока разобрались, пока сообщили...

Все у меня отрежьте! Все! - снова заревел пьяный.

Слушайте! - обратился я к молоденькой женщине." Берите своего красавца и идите спать. Все. Вы свое дело сделали.

Я подошел к носилкам, нагнулся и высвободил из-под одеяла бескровную руку.

Пульса не было. Я откинул одеяло до пояса и задрал испачканную в земле рубашку. Где-то глубоко-глубоко в груди я услышал намек на сердцебиение.

Я боялся откинуть одеяло совсем и посмотреть на ноги. Я боялся. Я никогда так близко не видел человека, который попал под поезд. В институтском морге я видел все. Я привык ко всему. Но там были только мертвые. Препараты. А здесь передо мной лежал еще живой человек, которому ноги переехало поездом. И я боялся взгляну::, ма осе это

Подавать на стол" - нерешительно спросила сестра.

Вызывайте второго хирурга, - сказал я, - а я пойду скажу Ивану Андреевичу...

Он знает. Велел вам мыться.

В первый момент от этих слов я почувствовал где-то в спине такое же ощущение, какое испытываешь, когда высоко-высоко взлетаешь на качелях.

Потом меня подхватил какой-то бурный, неосознанный поток радости, и я ворвался в операционную.

Ход операции помнишь" - спросил Иван Андреевич, не глядя на меня и продолжая манипулировать.

Помню! - закричал я.

Чего раскричался" - продолжал Иван Андреевич." Наладишь систему переливания и валяй... Про сократимость кожи не забудь... Перед тем, как начнешь пилить кость, расслабишь жгут, перевяжешь сосуды... Ясно?

Наркоз общий" - спросил я.

Какой еще общий? При таком шоке общий? Нафаршируешь местно новокаином и валяй...

Ух, какими завистливыми глазами посмотрела на меня Лошадь, которая всего-навсего держала какие-то крючки!.. Ух, как я торжествовал!..

Я натирал щетками густо намыленные до локтя руки и думал, что вот сегодня, несмотря на этот самый закон, бутерброд для меня все-таки упал маслом вверх. Сегодня я сделаю самостоятельную операцию, и какую!..

Я совал руки под кран, и вместе с мылом смывались все реальные ощущения происходящего: человек, перерезанный поездом, жизнь, висящая на волоске, моя ответственность за эту жизнь.

Я стс-лЛ, согнувшись, над тазами с хлористым аммонием. Нашатырь на редкость приятно щекотал ноздри.

Я думал о том, что вот так всегда бывает у врачей и актеров. Незаметный статист случайно заменяет заболевшего гения, и сам тут же становится гением. Незаметный студент случайно заменяет врача, занятого на операции, и вдруг все обнаруживают новую звезду хирургии...

Я перешел ко второму тазу.

Как я завтра буду смотреть на наших!..

Мальчишки! Практиканты! Да я вчера ампутацию сделал! А может, даже и не завтра, а сегодня. Может, еще и к Валечке успею! Таких два события в один день! Настоящий день рождения мужчины!

Хватит плескаться, Сережа, - услышал я справа от себя голос нянечки.

Сестра подала мне сухие тампоны.

И как это его угораздило" - почему-то весело спросил я, протирая руки.

И пока я вытирался и облачался в операционный наряд, я узнал со слов нянечки, что пьяный парняга брел по путям по ходу поезда, недалеко от поворота. Пьяный ничего не понял, когда кто-то с ругательствами налетел на него. Он только почувствовал сильнейший удар в подбородок и очухался под насыпью. А когда очухался, полез наверх, чтобы рассчитаться с обидчиком по справедливости. Влез на насыпь и тут же протрезвел. Помчался в деревню.

А дальше все так, как его жена рассказала.

...Когда была налажена система переливания, когда были введены сердечные, когда все было готово, я подмигнул сестре и сказал весело:

Ну, начнем?

Она ничего не ответила, и я пинцетом отбросил белую простыню, до пояса покрывавшую неподвижное тело... Из поля зрения исчезло все. Глаза выхватывали только ноги. Только безжизненные ноги.

Ноги, которые еще час назад, подчиняясь корковым импульсам, помчались навстречу пьяному кретину, чтобы продлить жизнь этого кретина еще на сорок - пятьдесят лет. Ноги, которые два часа назад, подчиняясь корковым импульсам, куда-то очень спокойно шли. Ноги, которым мало ли куда предстояло идти завтра...

Я видел только эти ноги, которые сейчас еще соединялись с телом их хозяина непонятно почему уцелевшими грязными лоскутиками кожи.

Я вдруг впервые за все время почти материально ощутил, что эти ноги совсем недавно принадлежали живому человеку. Живому. Что передо мной на столе лежал не препарат, не фантом, не труп. Живой человек, на месте которого я сразу представил своего отца, мать, Ивана Андреевича, Лошадь, себя... Я испытывал страшную физическую боль, как будто все это произошло со мной, а не с ним - лежащим на столе незнакомым человеком.

На операционном столе я вдруг увидел совсем рядом жизнь и смерть, которые соединялись друг с другом этими непонятно как уцелевшими грязными лоскутками кожи. Я почувствовал себя вовлеченным в рукопашную схватку между жизнью и смертью. И в этой схватке я мог драться только на стороне человека, который лежал на операционном столе.

Я понял, да, я понял, что любая моя ошибка, любой неосторожный шаг будут расцениваться как предательство и шпионаж в пользу смерти.

И мне вдруг на мгновение стало страшно ..

Я стал похож на человека, который восхищенно любовался чудесным полотном гениального художника, а когда подошел вплотную к картине, увидел только бесформенные мазки красок.

Мне захотелось не принимать участия в этой схватке, а просто наблюдать ее со стороны или, еще лучше, не знать о существовании таких схваток.

Почему я не пошел в геологоразведочный?

Мне очень захотелось проснуться, именно проснуться. Но я не мог проснуться, потому что я не спал. Я стоял перед операционным столом, на который пикировала смерть. И человек на столе не мог сам от нее защититься...

Вам плохо, доктор" - будто пронзил меня голос сестры.

Это заставило меня схватить протянутые мне ножницы, и я перерезал грязные лоскутики кожи. Бой начался.

Забулькал в белой эмалированной кружке набираемый мной новокаин.

Давление! - крикнул я.

Почти никакого, - ответила сестра.

Лобелии!.. Строфант!..

Булькал новокаин и со свистом выходил из шприца в размозженные мышцы. Я уже ничего не замечал. Я видел только инструменты и рану.

Пульс! - крикнул я.

Появился, - услышал я откуда-то издалека.

Порядок! Все будет нормально... Все будет нормально. Пульс появился. Я действовал очень быстро. Во всяком случае, м.че так казалось. Скальпель выскользнул из рук. Я машинально потянулся за ним к полу.

Куда?! - заорала сестра. Она уже протягивала мне новый.

Давление" - бросил я.

По-прежнему...

Еще лобелии с кофеином! Как трудно оттягивать мышцы!

Сестра одной рукой стала тянуть ретрактор...

Я начал пилить... Как дико будет очнуться этому человеку в больничной палате и почувствовать пустоту там, где раньше были ноги! Я пилил... Потом у него возникнут фантомные боли. Вдруг начнут чесаться несуществующие ноги.

Я кончил пилить...

Давление?

Пятьдесят - верхнее, доктор. Порядок! Все будет нормально!

Я ослабил жгут. Слабыми струйками появилась кровь. Короткими очередями заговорили зажимы. Ух, как обрадуется моя мать, когда я расскажу ей про эту операцию! Я обязательно специально приеду из Москвы и проведаю этого человека.

Пульс пропал, доктор... Я сделаю еще строфант, - таинственно сказала сестра.

Нет, не может быть! Как это пропал пульс? Ведь он же появился...

Я не мог себе представить, что появившийся пульс может опять пропасть. Появится... Все будет нормально...

Я не чувствовал жары от верхней лампы, я ничего не чувствовал.

Операционная слилась в какой-то сплошной бело-желтый фон, на котором проглядывались расплывчатые белые фигуры.

Вроде бы ничего получилась культя, - с удовольствием отметил я, когда стал стягивать кожу швами." Подберет протезы и будет ходить. Готов узел. Сначала на костылях, а потом с палочкой. Готов узел. Только бы жена не оказалась сволочью... Готов узел. А может, он и не женат... Готов узел. Найдется человек, который выйдет за него замуж... Одна нога готова". Я взял палочку с йодом.

Давление! - крикнул я.

Начинай вторую, - услышал я напротив себя." Я сам за всем прослежу...

По другую сторону стола оказался Иван Андреевич. Он, очевидно, уже закончил свою операцию. Рядом с ним стояла Лошадь и завистливыми глазами ловила каждое мое движение.

И все я повторил с самого начала.

Иван Андреевич следил за пульсом и давлением, и мне стало совсем спокойно.

Я целиком ушел в операцию, и смерть отступила от стола куда-то дале о-далеко Когда я дошел до швов, я даже мысленно запел. Я был просто счастлив, что сделал первую свою самостоятельную операцию.

Я был так увлечен, так уверен и так спокоен за исход, что, конечно, и не предполагал, что последние стежки, и аккуратные культи, и палочки с йодом, и стерильные повязки уже совсем не были нужны человеку, лежавшему на столе.

Все, - сказал Иван Андреевич и сдвинул свою шапочку с затылка на брови.

Как это "все" - каким-то чужим голосом переспросил я.

Все, - повторил он.

Только тут я по-настоящему понял, что означало Э10 "все".

Адреналин!.." прохрипел я." Большую иглу и адреналин!

Сестра вопросительно взглянула на Ивана Андреевича.

Он кивнул.

Я схватил иглу и всадил ее почти на всю длину туда, где должно находиться сердце. Нет! Он не мог умереть! Не мог умереть человек, которому я сделал операцию! Я выдавил в иглу три шприца адреналина.

Помогает только иногда, - сказал Иван Андреевич, - но не в этом случае...

Все вокруг стало вдруг приобретать реальные очертания, как на листке фотобумаги, который бросили в проявитель.

Белые квадраты кафеля, черные квадраты окон, гладко выбритое лицо бывшего человека, следы земли на левой щеке. Откуда-то появилась страшная слабость и ноющая боль в пояснице.

И только две мысли: "Умер... Не может быть... Умер... Не может быть... Умер... Не может быть..."

Заполнишь историю болезни, опишешь операцию, проставишь причину смерти, - отчетливо произнес Иван Андреевич.

А... кто это" - У меня пересохли губы и пропал голос. Я ничего не знал об этом человеке.

А кто его знает, кто" совсем просто сказала нянечка." Документов при нем никаких. Суббота ведь... Небось, не на работу шел устраиваться.

Она нагнулась, закрыла простыней таз, в котором лежали ноги, и понесла этот таз из операционной.

Я стоял в каком-то оцепенении и не мог оторвать глаз от того, что лежало на столе.

А ты чего? Совсем расквасился" осторожно заговорил Иван Андреевич." Ты не квасься. Ты молодец. А его-то уже ничего не спасало. Это мне сразу ясно было. Кабы на полчаса раньше... А ты все отлично сделал. Теперь навсегда запомнишь.

Если бы была хоть малейшая надежда, вызвали бы второго хирурга" - спросил я, глядя на мертвого.

А ты считай, что он не умер. Ты все сделал правильно. Для тебя он не умер...

Значит, обманули, - совершенно убито сказал я и вышел из операционной.

Я сидел в дежурке один на табуретке и смотрел в темноту окна.

В принципе не имело никакого значения, обманул меня Иван Андреевич или не обманул. Видимо, он прав. Если бы на полчаса раньше. Я мысленно повторил весь ход операции. Сестра отвозила его в палату. Я сидел всю ночь у его постели. Он поправлялся. Я хлопотал о его протезах. Он был первым человеком, которого я спас. Если бы на полчаса раньше! И я опять думал об одном и том же. И еще я думал о том, что кончилось что-то для меня этой ночью... И что-то новое началось... Но не понимал, что именно кончилось и что началось.

Потом, как в тумане, уселся рядом со мной Иван Андреевич и, как сквозь вату, говорил что-то. Про то, что вот так именно и становятся взрослыми. Что только тогда приходит мужество, когда сам видишь, как жизнь переходит в смерть.

Потом я, не раздеваясь, распластался на койке. А он все говорил, говорил, пока я не отключился.

Все утро мне казалось, что у меня должны появиться седые волосы. Я долго смотрелся в зеркало, но не обнаружил, к сожалению, ни одного. Только синяки под глазами.

Серебро ищешь" - улыбнулся Иван Андреевич. Я промолчал.

Будут еще у тебя серебряные ночи...

Шел я из больницы по той же тропинке, той же рощей, что и вчера. Шел, и мне действительно стало казаться, что он не умер... И что иду я не после первой, а после обычной очередной операции. Кончики пальцев у меня перепачканы в йоде. И это тоже обычно..

А роща принимала свой воскресный вид.

Навстречу попадались знакомые и незнакомые. Многие меня за два месяца уже знали. Кланялись и говорили:

Здравствуйте, Сергей Михайлович.

И казалось, они знали, что я провел успешную операцию. И казалось, оглядывались мне вслед и говорили таинственно тем, кто не знал:

Это Сергей Михайлович...

И как-то я не очень-то переживал, что вчера ке состоялась встреча с Валечкой. У меня было такое ощущение, что была уже такая встреча - только не вчера, а значительно раньше.

И когда я вошел в дом, Саня тут же доложил мне, что Валечка вчера в двенадцать ночи ушла мне навстречу и что интересно, встретил ли я ее.

Я ничего не ответил и стал лениво, по-мужски стаскивать с себя кеды.

Саня сказал, что, судя по моему виду, я великолепно провел с ней время, и спросил: "Как она"?

Я было хотел ответить, что все в порядке, но вместо этого стянул с себя шаровары, улегся на свою раскладушку и безразлично сказал:

Да не было ничего.

Как-то расхотелось мне врать. Тем более, что Лошадь вес равно бы рассказала правду.

2. Педальная машина

Когда я вижу у какого-нибудь ребенка педальную машину, во мне рождается что-то теплое, волна воспоминаний подхватывает меня и несет назад, в детство, года на двадцать четыре вдаль от берега взрослых...

В детстве у каждого есть своя "педальная машина", своя мечта номер один. У одних это кукла с закрывающимися глазами, у других - заводная железная дорога, у третьих - моторная лодка, которую можно пускать в тазу, в корыте и, конечно, в теплой последождевой луже возле дома. А у меня это была педальная машина.

Но в детстве подобные мечты сбываются только при участии взрослых. Помню, как за несколько дней до моего пятилетия мама спросила, какой подарок я хочу на свой день рождения. Сердце у меня забилось часто-часто, я почему-то покраснел и с трудом выдавил:

Педальную машину...

Ишь ТЫ, чего захотел, - ласково сказала мама и погладила меня по голове.

Купи!.." Я, наверное, при этом так посмотрел на маму, что она вдруг на мгновение сделалась серьезной, потом поцеловала меня и сказала:

Ладно-ладно... Куплю. Иди погуляй.

А когда мой дань рождения"не уходил я.

Во вторник.

А когда вторник7

Вот будет завтра, потом послезавтра, потом после-послезавтра, а потом будет вторник.

Значит, после-после-послезавтра!..

Конечно, я всем во дворе сказал, что у меня будет педальная машина. В этот день Люська Четверикова разрешила мне попрыгать с ней и с другими девочками через веревочку и даже доверила покрутить "пять холодных и пять горячих". И я подумал, что Люська погсе и не "-соображала". А она потом спросила меня:

Дашь покататься?

Конечно! - радостно крикнул я.

Славка, которого мы все звали "жадиной-говядиной", подарил мне самую большую драгоценность - "чертов палец". И я подумал, что Славка вовсе и не "жадина".

А вечером ко мне подошел Витька, которого мы все боялись, потому что ему было уже восемь лет, протянул мне коробку с майскими жуками и сказал:

Давай с тобой водиться.

Давай, - неуверенно протянул я.

Я за тебя заступаться буду, - сказал Витька. Водиться с Витькой да еще знать, что он за тебя

заступается!.. Это что-нибудь да значит! Я чуть даже не забыл про педальную машину.

Бее дни до вторника я ждал. Наступало "завтра" - я ждал "послезавтра". Наступало "послезавтра" - я ждал "после-послезавтра". Наконец, наступило "после-после-послезавтра". В этот день мама и папа пришли с работы вместе и раньше, чем обычно Папа, что-то пряча за спиной, прошел к столу, а мама, стоя в дверях, крикнула мне:

А ну-ка, закрой глаза! Я закрыл.

Теперь открой!

Но я стоял " закрытыми глазами и, наоборот, все сильнее и сильнее зажмуривал их. Я, конечно, понимал, что за спиной у папы не может уместиться большая педальная машина, и все-таки надеялся на чудо. Но чудес не бывает. Поэтому, когда я открыл глаза, на столе стоял маленький улыбающийся поросенок. Он был в черном костюмчике, на голове у него была черная шляпа, в руках он держал смычок и скрипку.

Наверно, у меня был очень разочарованный вид, потому что папа сразу бросился к поросенку, сунул ему в спину ключик и стал с треском повертывать его, приговаривая:

А как он у нас сейчас заиграет...

И действительно, поросенок вдруг задергался и быстро-быстро заводил смычком по скрипке. При этом черная шапочка стала подпрыгивать у него на голове.

Я смотрел на маму, которая все еще стояла в дверях и ждала только одного, ждала, когда же я обрадуюсь подарку, чтобы броситься ко мне и начать целовать меня, тискать и говорить мне много-много ласковых слов, таких слов, которые может говорить только мама, когда сыну исполняется пять лет. Я посмотрел на папу, который суетился возле поросенка и приговаривал то и дело:

А какио у нас ботиночки! А на скрипочке даже струны есть!

Я посмотрел на глупого улыбающегося поросенка, который прыгал на одном месте, играл на скрипке и ровным счетом ничего не понимал.

И я заплакал. И оттого, что поросенок улыбался, и оттого, что папа суетился возле поросенка, стараясь развеселить меня, и оттого, что мама хотела, чтобы я радовался, а не плакал, я заплакал еще сильнее.

Ты же обещала..." говорил я сквозь слезы.

Что я обещала" - недоумевала мама.

Педальную машину..." И как только я произнес это вслух, с новой силой до моего пятилетнего сознания дошло, что у меня нет, нет, нет педальной машины.

Ну, ерунда какая, - успокаивала меня мама, вытирая мне слезы своим платком." Будет еще у тебя педальная машина.

Когда? - не унимался я.

Ну вот поедем как-нибудь с папой в город и купим. Только успокойся. Скоро гости придут, а ты плачешь.

Он просто неблагодарный, невоспитанный ребенок, - сказал отец." Воспитанный сын должен был радоваться любому подарку, должен был поцеловать папу и маму, а он плачет. Раз так - ничего не получишь!

И папа спрятал поросенка в коробку, а коробку положил в шкаф.

День рождения пятилетнего ребенка - это праздник для взрослых. Это благородный повод собраться, немного повеселиться за рюмкой вина, поговорить о чем-либо и, конечно, вкусно поесть. Гостей у нас было немного. Пришли они не все сразу. И каждый, кто приходил, дарил мне что-нибудь и брал у меня скучное, однообразное интервью, стараясь разговаривать со мной, как с равным.

Ну, здравствуй, - говорил каждый гость, протягивая руку." Это сколько же тебе лет исполнитесь?

в

Пять, - отвечал я каждому гостю.

Э-э!.. Да ты уже совсем взрослый. Скоро в школу пойдешь, - ставил меня в известность каждый гость.

Скоро, - угрюмо соглашался я с каждым гостем.

А ведь я тебя ощо вот таким помню, - госо-рил каждый гость и руками показывал, каким он меня помнит." А ты меня помнишь?

Нет, - говорил я каждому гостю.

Никто из них не принес педальной машины.

Зато пришедший позже всех дядя Сережа подарил мне черный блестящий большой пистолет! Он стрелял деревянными палочками, на конце которых были специальные резиновые присоски. Ну что говорить? Пистолет мог бы стать моей самой любимой игрушкой, если бы я так сильно не хотел педальную машину. Я рассматривал его, уже лежа в постели, и время от времени целился в сидящих з" столом гостей. Но, конечно, я не нажимал на курок.

Разговоры, смех, звон посуды за столом долго не давали мне уснуть.

Утром, когда я проснулся, я сразу вспомнил, что у меня нет педальной машины. А может быть, все-таки мама и папа вчера нарочно говорили, что не купили машину, чтобы сегодня утром меня ждал сюрприз".. Я пробежался глазами по углам и даже заглянул под кровать, но, кроме маминых домашних туфель и сухих стружек от матраца, ничего не увидел. Я приоткрыл дверь и выглянул в коридор - мы жили тогда в бараке, и у нас был длинный полутемный коридор, - но в коридоре рядом с нашей дверью, где мне хотелось увидеть педальную машину, сидел на горшке Славка - "жадина-говядина"и серьезно рассматривал какой-то камешек.

Когда я вышел гулять, Люська Четверикова уже прыгала через веревку с другими девчонками возло сарая. Увидев меня, Люська крикнула девчонкам:

Мне чура! - И подбзжала ко мне: - Ну".. Купили7

Нет... Но скоро купят, - невесело ответил я.

Жди больше! - как-то вредно сказала Люська." Педальная машина, знаешь, какая дорогая?

Какея" - не понимал я.

Можно прыгалок купить целую тыщу!

Я тогда нэ понимал, что значит "дорогая", но слово "тыща" внушало мне какой-то неведомый страх, и педальная машина вдруг сделалась для меня маленькой, далекой, несбыточной...

Воображала? Люська больше не принимала меня прыгать через веревочку и уж, конечно, не разрешала крутить не только "горячие", но и "холодные". Славка - "жадина-говядиназабрал у меня свой "чертов палец". И я подумал, что Витька и подавно перестанет со мной водиться.

Я сам разыскал Витьку за домом возле шоссе, гдо он всегда ловил жуков. Он сидел в канаве и строгал перочинным ножом какую-то доску. На доске был нарисован простым карандашом кривой-кривой пистолет. Дуло было уже почти выстрогано.

Хорошо" - "ордо спросил у меня Витька, по-; сзывая доску.

Возьми своих жуков, - сказал л, чуть не плеча, и протянул коробку.

Зачем" - удивился Витька.

Не купили мне педальную машину.

Ну и не надо. А жуков я тебе за так подарил. На день рождения.

За та-ак".." протянул я растерянно.

Ага, - сказал Витька просто." А педальная машина - это дл*1 малышей. Вот пистолет - это да!.." мечтательно добавил он.

Какой пистолет?

Какой?! Настоящий, железный черный, который галочками стреляет, - восторженно заговорил Витька, потом с тоской посмотрел на доску, сложил перочинный ножик и вдруг предложил мне: - Даиаи вместе жуков лооить! Хочешь, научу"..

...Я долго не мог уснуть в этот вечер. Под подушкой в коробке уютно скреблись жуки, которых наловили мы с Витькой. И пусть папа скажет, что я неблагодарный, невоспитанный, что я не умею хранить подарки... Пусть! Но у меня под подушкой рядом с жуками лежал настоящий черный железный пистолет, и я знал, что я сделаю с этим пистолетом зззтра. А педальная машина - это для малышей...

СРЕДИ КНИГ

Д первые эта книга (А. Топо Ш% ров "Крестьяне о писате М^лях", второе, дополненное и переработанное издание Новосибирск. 1963) была изда на более 30 лет назад.

И яркие, самоцветные слова записанные в ней, были произ несены людьми, жившими i Сибири, в безвестном тогда ал тайском селе Верх-Жилипском в коммуне "Майское утро".

Пушкин шибко радует ме ня... И хоть где печальное у него написано, а после на душе все-таки приятность. И даже где непонятное для меня немного, и то я чуяла ублаготпоренье. Как ровно вокруг меня был праздник, люди, цветы и музыка.

- У Билля стиль образный, легкий. Говорят, крестьяне ие поймут высокое художество. А ну-ка, дай-ка им эту пьесу ("Штиль? В. Бнлль-Белоцерков-

ского)! С разинутыми ртами будут слушать ее.

Заголовок один чего стоит (о пьесе К. Тренева "Любовь Яровая")- Какая-то самоотверженность в нем... железная!

...Каждый вечер деревня будто вымирала. Ьсе ее обитатели собирались в небольшой рубленой избе, которая днем была школой для ребят, а вечером -школой нх родителей. Здесь звучали для них стихи Гете, Пушкина, Гейне, Лермонтова, Есенина. Д. Бедного, произведения Мопассана, Гюго, Уайльда, Джона Рида, Бабеля, Новикова-Прибоя. Леонова...

Читал их школьный учитель Адриан Митрофанович Топоров. Читал подолгу, "на разные голоса", а его слушатели требовали не останавливаться, продолжать и жалели, когда оканчивалась полюбившаяся книга.

А потом начиналось обсуждение...

Работа Топорова - это не только собрание мыслей, ьы-сказываний крестьян о л-1те-ратуре, что само по себе ценно как критика непосредственная, массовая, "низовая".

Это еще книга и о самом Адриане Митрофановиче -учителе, зажегшем свет высокой культуры в одном из глухих по тем временам уголков огромной Сибири. Этот свет люди бережно несут из поколения в поколение. И совсем не случайно один из его "лучен" горит и для космонавта Германа Титова. Открыв его отцу, Степану Павловичу, мир искусства и литературы, он тем самым стал "духовным дедом" космонавта.

Говорят, что человек не может считать свою жизнь удавшейся, если он не вырастил сына, не написал книги или не посадил ни одного дерева.

Адриан Митрофанович Топоров человек, проживший большую, наполненную и дорогую людям жизнь, человек, и ныне полный новых аамысчон. Мы присоединяемся к Герману Титову: "Примите низкий поклон!"

Татьяна БОБРЫНИНА

С РЕ Д И КНИГ хё

i I ! I 1 I I I - > '

вшолда дав о птж

Почти ежедневно в газетах можно прочесть сообщения о работе студий самодеятельных художников, о выставках произведений живописи, графики, скульптуры, созданных в часы досуга рабочими, колхозниками, служащими. Для них, для тысяч и десятков тысяч людей, любящих искусство, отдающих ему свое свободное время, у нас выходит множество различных книг и пособий. И вот совсем недавно рядом с ними на полки библиотек и магазинов встала еще одна тоненькап брошюра - "Несколько слив о реме еле скульптора" (изд-во "Советский художник", М. 1963). Автор ее - замечательный русский ваятель Анна Семеновна Г олубкина.

Почти десять лет преподавала Анна Семеновна на Пречистенских рабочих курсах и в Высших художественно-технических мастерских. Пези-долго до смерти Голубкини отложила на время резец и взялась за перо. Так родилась маленькая книжечка о профессиональных "секретах" мастерства.

Рассказывая о необходимой подготовке к работе, о технике самого процесса лепки фигуры или портрета, Анна Семеновна делится и своими взглядами на искусство, говорит о высшем долге художника. "Надо все время, - пишет она, - строго следить за собой, чтобы ни в коем случае не делать того, чего не знаешь наверное, не метаться наобум, разыскивая одно, теряя другое, уничтожая в этой суматохе симое ценное..."

". Вы правы будете только в том случае, если вы действительно искренне так думаете и чувствуете".

Подтверждением этих слов служит все творчество самой Голубкиной, все ее работы, собранные вместе и каждая в отдельности. Фотографии многих из них помещены в книжке.

Ю. МАКСИМОВ

РОБЕРТ

ФРОСП

Человек начал писать стихи, как многие, в ранней юности. Любимой в день свадьбы он подарил рукописную тетрадку своих первых стихов. Он не переставал писать до конца жизни. Стихи девяностолетнего поэта были такими же молодыми, как ранние, хотя стали глубже и мудрее. Чем бы он ни зарабатывал себе на хлеб: трудясь, как учитель, лесоруб или фермер, - главным для него была поэзия, художественное выражение жизни, в которую он был влюблен до последнего вздоха. Он писал:

Земля - нот место для моей

любви, -

Не анаю. где бы мне

любилось лучше.

Выдающийся американский поэт Роберт Фрост начал писать рано, однако первая его книга была издана в Лондоне, когда Фросту было уже сорок лет. Это была книга зрелого мастера и зрелого человека. Она принесла поэту внезапную, но не случайную, подготовленную всей его сорокалетней жизнью громкую славу. Эта слава росла с каждым годом,.

с каждой новой книгой попа. Поэзия Фроста чужда модным веяниям, чужда модернистиче-скому изыску, она оригинальна всем своим существом, всем образом поэтического видения и мышления. Как во всякой большой поэзии, в поэзии Фроста за слоем слов открываются многочисленные напластования мысли. Человек смотрит в море, сев к берегу спиной. Это увидено точно. Люди любят смотреть на однообразную картину моря, хотя берег разнообразней и интересней.

Не видят они далеко, Не видят они глубоко, Но в мире им нет преград: Смотрят, куда хотят.

Пейзажное стихотворение неожиданно приобретает философский, гражданский смысл, оказывается стихотворением, утверждающим свободу мысли, свободу человеческой личности. Поэт нигде не декларирует, он убеждает логикой образа, логикой чувства, путем ясных, естественных ассоциаций, раскрывая все новые и новые глубины мысли.

До настоящего времени на русском языке появлялись редкие публикации произведений этого большого, яркого поэта. Теперь издательство иностранной литературы выпустило в свет небольшую, дающую только некоторое впечатление о поэте книгу стихов Фроста. Однако и эта книга в переводах М. Зенкевича, И. Кашкина и А. Сергеева открывает нам яркий, добрый талант одного из крупнейших поэтов современной Америки.

Александр РЕВИЧ

этой прозаической книге : поэта (Михаил Луконин "Товарищ поэзия", изд-во "Советский писатель", М. 1963) есть портреты поэтов, портрет Поэзии (той, которая товарищ!) и, наконец, портрет человека, приобщающегося к поэзии (во многом автобиографичный, но не только!). Каждый из этих портретов написан кистью, не рассчитывающей на общее признание, но от этого лишь тем более серьезной, честной и принципиальной. И так как ска-

Скажи идущих I

ышла п свет книга сказок Щш Инды Романы-чай (псевдо-' ним журналистки Инги Андрониковой) по мотивам цызать обо всех невозможно, попытаемся вглядеться в портрет человека, идущего в страну Поэзии...

Этот человек - будь он матрос с парохода "Архимед", или ученик седьмого класса школы при Тракторном заводе (сам М. Луконин), или шоферы тех мест, где создавалось искусственное море, - этот человек поначалу очень плохо понимал свою собственную жизнь, не умея увидеть именно в ней поэзию - ту, что, по его представлениям, жила в каких-то далеких краях, в конце дальних дорог... Но оказалось, что и дороги необходимы, "и не потому только, что нас призывают изучать жизнь, а потому, что изменился характер читателя..." Вот почему "поэт-отшельник сейчас невозможен". А после дороги нужно еще и время, чтобы узнанное стало поэзией, ибо "главное не то, что увидишь, а то, что при этом подумаешь, почувствуешь, - это источник поэзии и ее материал".

Ибо поэзия, как и жизнь, не терпит "копий". В ней все - подлинник, все - правда.

Г. МИТИН

ганского фольклора - "Скалки идущих па солнцем" (Лени.чдит. 1963). И зазвучал голос народи сложной древней культуры.

Как и в фольклоре любой нации, здесь поэтично славится верная любовь, такая, которую ничем "не купишь, такая, чтоб каждая жилка аа тебя стояла, каждая кровинка за тебя горела". В сказках "идущих за солнцем" осуждается всякое недоброжелательство, лихоимство, наговоры, коварство В них славятся удальство, смелость, дружба, хорошее отношение к другу цыган - коню.

Сборник цыганских сказок - отличный подарок любителям народного эпоса.

В. ПОЗДНЯКОВ

ь

СЕСОЮЗНАЯ 1 ЧИТАТЕЛЬСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Дорогие читатели! Мы приглашаем вас на всесоюзную читательскую конференцию "Молодой герой советской литературы". Что вы читаете" Что думаете о прочитанном? Каких книг ждете от наших писате-пей? Конференцию проводят Министерство-культуры СССР, ЦК ВЛКСМ и Союз писателей СССР. В конференции принимает участие и наш журнал. Пишите нам. Конференция началась. Слово имеет ленинградская учительница Л. Ковалева.

Л. КОВАЛЕВА

ответить

Лизе?

Я получила такое письмо:

Мне восемнадцать лет. Я не знаю еще, что такое любовь, что такое семья. Я много читаю, ни не нахожу в книгах ответов на вопросы, которые меня волнуют, например: может ли девушка первая объясниться в любви" Можно ли выйти замуж после короткого знакомства, или наг)о долго встречаться с человеком? И как строить семью9

Пожалуйста, посоветуйте, какие книжки читать, только не Толстого и не Тургенева, это все советуют, а у них ничего не найдешь, ведь мы совсем другие, и жизнь у нас другая. В общем, порекомендуйте хорошие книжки о любви, чтобы прочесть - и ecj стало ясно, только не брошюры, они скучные, а художественньи книжки - романы.

Лиза К."

Я могла бы составить список современных книг, в которых затрагиваются интересующие Лизу вопросы, и послать этот список по адресу, указанному иа конверте. Но это было бы формальной помощью. Никакой, даже самый подробный список не помог бы ей найти ответы на те вопросы, которые заданы в пись-

Рисунки Э. Заряпского.

ме. ибо литература не поваренная книга, а писатель не повар, создающий рецепты изготовления блюд.

Лизе нужен ответ не на вопрос "что читать", а на вопрос "как читать". Как читать" Чему верить" Чего искать в книжке и как размышлять над нею?

А поняв, КАК читать, она уже сама отыщет, ЧТО читать.

ПРАВДА И НЕПРАВДА

Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души которого старался воспроизвести но всей красоте его и который всегда был. есть и будет прекрасен - правда".

Лев ТОЛСТОЙ

Открывая книгу, мы предвкушаем удовольствие, которое она доставит нам. Мы начинаем читать - входим в созданный автором мир. И тут-то начинается сложный контакт с автором, с его героями, контакт, который заставляет нас смеяться и плакать, радоваться и размышлять...

Но если, прочитав несколько страниц, мы не входим в созданный автором мир, если мы НЕ ВЕРИМ в него, всякое общение с автором становится невозможным: семафор закрыт. По словап Хемингуэя, хесли писатель хорошо знает то, о чем пишет, он может опустить многое из тою, что знает, и, если он пишет правдиво, читатель почувствует все опущенное так же сильно, как если бы писатель сказал об этом. Величавость движения апсберта в том, что он только иа одну восьмую возвышается над поверхностью воды".

Писатель может сказать немного, отобрать несколько деталей, несколько сцен - и читатель представит себе все так ясно, как будто он был участником событий.

Мы верим Чехову, читая "Даму с собачкой", даже если в нашем опыте не было ничего похожего.

Таков талант. Он внушает доверие не фотографическим правдоподобием, а художественной правдой - правдой искусства.

Однажды Владимиру Галактио-иовичу Короленко принесли рукопись. Короленко прочел и сказал автору: "Неправдоподобно".

Владимир Галактионович! - воскликнул он обиженно. - Ну как вы можете это говорить, когда я честным словом вас заверяю, что списал с натуры все точно, как было!"

Разговор происходил в гостиной Короленко, под висевшим на стеке большим портретом Владимира Галактионовича.

Посмотрите, - сказал писатель, чуть-чуть усмехаясь одними глазами, - это портрет с натуры. Его писал с меня художник Яро-шенко. Правда, неплохой портрет? А теперь на минутку вообразите, что не Ярошенко с меня, а я с Ярошекко написал портрет. Это тоже был бы портрет с натуры. Но, боюсь, он был бы гораздо хуже написан. Как вы полагаете"?

В литературе, разумеется, "сходство" или "несходство" с реальной жизнью выступает ие так ясно, как в живописи. Но и здесь читатель может "узнать" и "не узнать", может поверить и не поверить автору.

Казалось бы, фальшь в изображении семейных радостей и н >-урядиц должна ощущаться каждым читателем... Но читателя можно определенным образом воспитать. Можно создать в литературе такую традицию изображения семьи, которая, постепенно дезориентируя читателя, приучает его к тому, что семья в книжке и семья в доме - совершенно равные явления.

И, отвыкнув искать в книжке жизненную правду о семье, он перестанет улавливать фальшь. Он как будто "О'лохиет-. Он иачизт верить тому, чему НЕЛЬЗЯ ВЕРИТЬ.

В

СЕМЬЯ ЕСТЬ! ПРИВЕТ СЕМЬЕ!"

Есть в репертуаре Аркадия Райкииа сатирическая сценка, в которой действует современный бюрократ.

Сущность его отношения к делу к к людям неизменна, по-видимому, со времен Фамусова: "Подписано - так с плеч долой!"

Модернизирован он в одном: ои понял, что надо демонстрировать хотя бы видимость внимательного отношения к людям. И, прощаясь с посетителем, ои торопливо кричит вдогонку: "Семья есть? Привет семье!"

На протяжении ряда лет семейная тема во многих романах и повестях занимала примерно то же место, что и в упомянутой сценке Семейные отношения и конфликты играли побочную, третьестепенную роль. На это были свои причины. В сороковых и в первой половине пятидесятых годов в нашей литературе преобладали, условно говоря, "военная повесть" и "производственный роман". Это естественно: даже когда война закончилась, долго еще она не уходила из сознания людей, а следовательно, из литературы. С другой стороны, главной целью общества после победы было восстановление разрушенного войной хозяйства - городов, заводов, колхозов. В соответствии с этой задачей писатели изображали человека главным образом иа его рабочем месте, в рабочем коллективе.

Свет прожектора направлялся па инженера в цеху, командира на корабле, врача в больнице, шахтера в шахте. На человека в его ТРУДЕ.

Это интереснейшая сфера. В ней характер выявляется наглядно, резко. И все-таки ограничиваться ею нельзя! И в лучших произведениях наших писателей человек изображен во всех своих связях с жизнью - политических, трудовых, семейных, - ведь они неразрывны.

Однако во многих произведениях сороковых годов семейная тема сходит на нет. Если на инженера в цеху направлялся луч прожектора, то у себя дома этот же инженер освещен слабеньким светом ночничка...

Ну, а в жизни" Какова была реальная роль семьи в жизни человека в послевоенные годы?

Да, многие и многие семьи разрушила война, вырвав мужей, братьев, сыновей, отцов... Но тем сплоченнее должны были становиться оставшиеся в живых! Тем больше любви и нежности, казалось, должно было приходиться на каждую "уцелевшую д>шу".

Вот тут-то приходится вспоминать о том трагическом обстоятельстве, из-за которого - в значительной мере - семейная тема глухо звучала в общем оркестре... В сороковые годы, как и во второй половине тридцатых, жизнь семьи далеко ие всегда давала основания для оптимистичзских картин. Об этом говорят подлинные документы эпохи - например, дневник Нины Костернной, опубликованный в журнале "Новый мир" - 12 за 1962 год

Этот дневник свидетельствует о том, как больно ударили именно по семье оговоры и незаконные аресты. Бо многих семьях разрушено было естественное доверие и уважение детей к родителям, естественный союз, в котором все верят и все помогают друг другу.

Вспомните дневник Нины Ко-стериной. Она колеблется: считать ей отца виновным или нет"..

Арест отца - это такой удар, что у меня невольно горбится спина. До сих пор я держала голову прямо н с честью... А сейчас меня день и ночь давит кошмар: неужели и мой отец враг"?

К чести Нины Костернной, надо сказать: она не поверила в то, что отец - враг. "Нет, не может этого быть, не верю! Это ужасная ошибка!"

Отражены ли в литературе эти сложности, эти колебания семей-* пой почвы? Отражены, ио с большим и понятным опозданием. От-

ражены ретроспективно, в произведениях, вышедших после Двадцатого съезда. *

Игорь Малютин - герой романа Гранина "После свадьбы" - потерял родителей, и дядя заменил ему умершего отца. У него была семья. Но вот дядя арестован (по наговору), жена отказывается от него, как от врага (было и такое!), мальчик остается без семьи. Жизнь его с этого момента протекает в общежитии.

В романе Бондарева "Тишине проблема усложнена: трещину накосит война, окончательно же ломает семью арест отца. Ни сын, н" дочь не верят, что отец - враг. Но оба бессильны помочь ему.

А вот перед нами Тина Капа-мыш (роман Галины Николаевой "Битва в пути") и ее отец. Вера Тины в отца не поколебалась даже под натиском страшного обвинения, предъявленного ему. Но д, :ия Тины, Юрий и Леля, переживши, такую же трагедию, не устояли: они сияли портрет своего отца со стены, хотя в душе не верили в его виновность. Они отказались от отца, пошли на компромисс со своей совестью (фактически иа предательство!) с единственной целью - сохранить общественное положение и служебную репутацию. И сохранили!

Естественно, многое ограничивало возможности правдивого изображения семьи в те времена. Потому что говорить правду о семье значило говорить обо всех глубоких потрясениях, которые испытывали тогда многие семьи. А это было невозможно.

Вот почему семейные отношения в сороковые годы глубоко не исследовались. Лишь в литературе конца пятидесятых - начала шестидесятых годов семье уделяется значительно больше внимания и проблемы, связанные с жизнью семьи, ставятся глубже и правдивее. Появляются "Битва в пути" Николаевой, "После свадьбы? Гранина, "Тишина? Бондарева, "Семейное счастье? Вигдоровой, романы н повести Веры Пановой и другие произведения, в которых семейные отношения становятся предметом серьезного художественного исследования.

ГДЕ ПОСПЕШНОСТЬ ПРОТИВОПОКАЗАНА

Подлинный художник - всегда исследователь. Изображая заинтересо-

вавшее его явление, он озабочен яркостью, точностью своей палитры. Он ставит перед собою вопрос: "Откуда это явление? В чем его корни, его социальная сущность"?

Выросли детн, родившиеся во время и после войны. Многие из них не видели отцов, погибших на полях сражений. У многих были трудными, очень трудными именно те годы, когда закладываются основы семейных привязанностей.

И вот теперь, в пятидесятые и шестидесятые годы, луч прожектора врывается в семейную сферу.

Писателей тревожат не только вопросы воспитания, но и становление молодой семьи. Ранние и непрочные браки. Недолгая любовь.

...Почему расходятся молодые супруги, которых соединило, казалось бы, большое, горячее чувство?

К сожалению, не все писатели, пишущие о становлении молодой семьи, задают себе вопрос: "Почему"? Иные видят свою задачу в том, чтобы, бегло охарактеризовав явление, немедленно выработать рецепт и вручить его людям: будете поступать так-то и так-то - вес будет отлично!

Цитирую:

Да, сначала нужно провести большую, очень большую, и трудную, и черную работу, - сказал ос." И вместе с тем необходимо в срочном порядке перестраивать человеческое сердце на коммунистический лад".

Слова эти произносит главный герой романа Александра Андреева "Рассудите нас, люди". Как видите, он знает, что нужно делать. Правда, лишь в общем виде. Надо перестраивать сердце, и притом срочно.

А как его перестраивать? И уместна ли тут срочность?

Когда скальпель искусства попадает в руки к людям, может быть, искренне доброжелательным, но лишенным духа исследования, лишенным стремления разобраться в сложности изображаемого ими явления, этот скальпель в лучшем случае ничего не изменит, в худшем - приведет к плачевным результатам.

Ибо тут поспешность противопоказана.

Итак, роман "Рассудите нас, люди".

Заглавие обещает серьезный конфликт: надо обращаться к людям - сам не рассудишь!

Тема - становление молодой семьи.

Генеральская дочь, избалованная родителями, влюбляется в рабочего Алешу. Сна рвет со своим же-

нихом и, преодолев препятствия, чинимые деспотичной матерью, убегает к Алеше н выходит за него замуж.

Друзья поздравляют Алешу и уступают ему комнату в бараке - "райский толок", по словам Же-пи. Добрая комендантша тетя Даша опекает молодоженов и кормит их блинами.

Молодожены в восторге от друзей, от чуткой тетн Даши и друг от друга. Они без усталн говорят о своем счастье. Женя почти декламирует:

У меня сердце сжимается от счастья, когда мы садимся за наш стол, когда все у нас есть, все чисто, уютно, и я могу смотреть на тебя, сколько хочу... Если бы мне запретили видеть тебя хоть неделю, я бы, наверно, умерла. И если бы людям пришлось наказывать нас за что-нибудь, то самое страшное наказание было бы - разъединить нас. Для влюбленных страшнее разлуки ничего нет".

Молодой супруг ей отвечает:

Однообразен примитивный, лишенный взлетов человек - мещанин в быту, чиновник в своей деятельности: все размерено, рассчитано, никаких отклонений от нормы, все спокойно, а главное, благополучно. Постоянного счастья нет. Есть постоянное благополучие. Счастье не в обладании счастьем, а в достижении счастья, в движении к нему. Мы с тобой, Женечка, в пути".

Успокоив таким образом жену (или читателя"), что испытываемое ин счастье не мещанское, герой продолжает демонстрировать (жене или читателям") широту своего кругозора.

Он вспоминает в эту лирическую минуту Аристотеля, Кампанеллу, Гомера, Льва Толстого, Линкольна, Циолковского, Эйнштейна и Пушкина. "...Не хватит вечера, чтобы перечислить всех лишь по именам. И вот, когда я остаюсь один или когда мпе тяжело и горько, я незаметно прокрадываюсь в их общество и тихо слушаю. Они учат мудрости, доброте и жизнелюбию. Нет, не навязчивой назидательностью, а примером своей жизни, своей борьбы..."

Далее герой, бросив прощальный взгляд в сторону правдолюбцев, горевших в свое время на кострах, произносит речь о будущем, коснувшись сталеваров, строителей, предстоящих полетов на Венеру, походя дает пинка пессимистам, которые всем недовольны, и завершает речь скромным заявлением:

"? Я настроен на другую волну. Я ненавижу зло, корысть, подхалимство, завистливость, душевную бедность. Все это я отчетливо вижу. Но все равно жизнь прекрасна, Женя!"

Молодая супруга, восхищенна], эрудицией мужа, восклицает:

"" Мечтатель ты мой! Мой настоящий... Только ты способен, находясь в этой норе с единственным окошечком, видеть красоту мироздания и верить, что зло скоро исчезнет. Я согласна с тобой, Алеша: будущее за нами. Но пусть и сегодняшнее будег тоже нашим. Давай жить и наслаждаться сегодня и тем, что v иас есть. Алеша, обними меня крепко-крепко!.. Скорей!.."

Слушая этот любовный дуэт, исполняемый не скрипкой н виолончелью, а фанфарами, читатель вправе спросить: супруги ли говорят друг с другом или автор с читателем? И почему так громко? Кого ои убеждает, кого хочет перекричать?

Но взаимного умиления супругам хватает ненадолго.

Избалованная Женя не выдерживает "трудностей быта". В общежитии, которое трудами тетн Даши и друзей превращено было в "райский уголок", ей пришлось самой стирать!

И стирка доконала ее.

Алеша с тоской думает: как ей помочь? "Как правило, люд:1 ставят подобные задачи, когда решать их уже поздно".

А как легко оказалось решить "подобную задачу?! Всего-навсего купить стиральную машину. И Алеша додумался до этого. Сердовольные друзья снабдили его нужной суммой. И он купил ее!

Купил, но с опозданием в один час.

Этот час и стал роковым: Женя уже ушла. Приди он с машиной на час раньше, и не было бы конфликта, незачем было бы тревожить добрых людей, призывая и рассудить...

Но Жеия ушла не навсегда.

Она ушла временно, надеясь, что отец уговорит Алешу переехать в ее родительский дом, где стирать будет уже ко Женя; а прислуга. И хотя все готовы улаживать Женины дела - мать, подруги, товарищи Алеши, - она две недели ждет отца. Эта задержка в развитии событий дает автору время отправить отчаявшегося Алешу в Сибирь на ударную стройку. Создается видимость трагической ситуации: "Рассудите нас, люди!"

...Оказывается, проблема номер один в нашем обществе - это "неравный" брак.

Наш рабочий зарабатывает не меньше любого учителя или врача, эрудицией заткнет за пояс ученую Женину мамашу (вспомните, Аристотель, Гомер, Кампа-иелла, Эйнштейн - его друзья и наставники). В чем же дело? Где почва для конфликта?

Да, серьезного социального конфликта в наши дни на такой почве не придумаешь. Он и не получился. И тогда появляется проблема номер два: тяжелый быт убивает любовь!

И здесь неправда. У молодоженов отдельная комната. В общежитии их ие только не преследуют, напротив, им все помогают!

Эти нормальные, средние условия для людей, начинающих жить, могли казаться такими тяжелыми только Жене, выросшей в семье, пропитанной мещанским духом, - от верной няни и до мамаши, преподающей не то политэкономию, не то философию и в то же время гоняющейся за выгодными женихами для дочери...

Вот на что мог быть направлен огонь!

Но автор амнистирует родителей Жени за какие-то заслуги в прошлом, о которых в романе говорится весьма бегло, а огонь направляет против людей, ничем не причастных к фабуле, - на студентов-стиляг, предводительствуемых откровенным подлецом Растворовым.

В романе они сбоку припека, к сюжету пристегнуты насильственно, с первых же страниц откровенно заявляют о своих целях, и поэтому все дальнейшее - не развитие, а нагромождение банальпых н совершенно яе идущих к делу подробностей. И огонь из тяжелых орудий, который автор ведет по стилягам, не вызван ходом событий романа, ие оправдан необходимостью их "разоблачения"...

Женя задумана в основном как положительный персонаж. Ее полюбили все друзья Алеши, она дает бой стилягам в конце романа.

Она, видимо, любит Алешу.

И все"..

Многословные, трескучие декларации о труде и о будущем, о любви и о героизме - это вздь еще ие характер, это только слова.

Больше всего она жалеет все-таки себя. "Железная койка в общежитии - вот наше гнездышко счастья", - говорит она.

А ведь, в сущности, безразлично, что стоит в гнездышке - железная койка или роскошная деревянная кровать. Не это важно! Важно, что гнездышко - мещанское, замкнутое гнездышко, несмотря на то, что в нем произносится много прекрасных слов.

Риторика никогда не заменит движения мысли, а мелодраматические эффекты ("Женя отпрянула от меня, дико расширив глаза", "Аркадий... прохрипел, оска-лясь") не компенсируют отсутствия художественной правды.

И людям ие за что "судить" молодых супругов - слишком ничтожен их конфликт - и нечему учиться у них.

й-

Акнигу читают! Ее читает и похваливает часть молодежи. Она не стоит на полках библиотек, она всегда на руках. Роман инсценирован.

Пьеса идет в театре. Чем же объяснить успех романа?

Можно сказать, что молодежь жаждет книг н пьес о любви, а их мало, - и это будет правдой.

Можно добавить, что роман привлекает внешней занимательностью, фабульностью, напряженностью действия, - н это тоже правда.

Наконец, построение романа (часть глав написана от лица Жени, часть - от лица Алеши) привлекает читателей внешней (опять внешней!) психологичностью, видимостью интима. Эти главы похожи на дневник, а дневник всегда интересно читать, чей бы это ни был дневник: он имеет притягательность человеческого документа.

И все-таки, мне кажется, есть еще одно обстоятельство, о котором стоит поговорить, - утрата некоторыми читателями художественного критерия.

Что до молодых людей, тут нельзя говорить об утрате: здесь, видимо, этот критерий в ряде случаев просто не выработан. Особенно у тех юношей и девушек - а их немало, - которые в своем литературном образовании прошли МИМО классической литературы - мимо Толстого, Тургенева, Чехова.

Что это за критерий, как его ощутить?

КОЕ-ЧТО О КРИТЕРИЯХ

JiTii критерии, как мне кажет-lJ ся, возникают у человека, вдумчиво и осмысленно прочитавшего романы и повести Льва Толстого.

Человек может об этом даже не догадываться. Просто Лев Толстой - это вершина, однажды заберешься на нее - и все видишь другими глазами: становишься мудрее, умнее, тоньше. И требовательнее. Просто душа не принимает после Толстого никакой фальши, никакой подделки!

Разумеется, невозможно требовать от каждого писателя, чтобы он писал, как Толстой. Гений есть гений, а литература жива не только гениями, но и талантами и просто способными людьми...

Но Лев Толстой установил некоторые принципы изображения

жизни, поднявшие на более высокий уровень сразу всю литературу, причем на много лет вперед. После Льва Толстого нельзя писать так, рак если бы Толстого ие было вовсе. Вот Наташа в "Войне и мире" разговаривает с Пьером:

Наташа, оставшись с мужем одна, тоже разговаривала так, как только разговаривают жена с мужем, то есть с необыкновенною ясностью и быстротой понимая и сообщая мысли друг друга путем противным всем правилам логики".

Косноязычие" м>жа и жены у Толстого ощущается как художественная находка: они могут употреблять случайные, небрежные слова, они ие боятся быть непонятыми! Такова мера их близости.

Кстати, и у Чехова близкие люди разговаривают друг с другом по законам, "противным всем правилам логики".

И многие современные писатели, ие подражая классикам, а развивая найденные ими художественные принципы, изображают интимные, семейные взаимоотношения героев в ином ключе, нежели служебные их взаимоотношения.

Но можно встретить и такой диалог.

"? Я удивляюсь, Алеша, - говорила Женя, пожимая плечами, - как это близкие люди могут ссориться между собою из-за пустяков. По-моему, лучше совсем не жить вместе, чем ссориться, потому что ссоры незаметно подтачивают любовь.

Я соглашался:

Ссоры из-за пустяков, из-за мелочей - это, Женя, удел мещан. Между мужем и женой могут быть споры на принципиальной и, если хочешь, на идейной основе. Мелкие ссоры оскорбляют достоинство, идейные споры обогащают, даже украшают жизнь, углубляют мысли".

Где мы? На диспуте о любви и дружбе? На комсомольском собрании"

Нет. Это семейный разговор за завтраком.

Вслушайтесь в интонацию, вглядитесь в построение фразы - ведь это не диалог! Это проповедь, произносимая одним человеком - автором, но разделенная (для занимательности") на две части: первую часть произносит муж, вторую - жена. Нет ни одного слова, ни одного жеста, свойственного только Алеше или только Жене. Поменяйте местами высказывания - ничто не переменится.

А мысль?

Где те семь восьмых, которые придают величавость движению айсберга? Их нет. Все восемь восьмых - на поверхности.

Где те слова, которые опускает Наташа у Толстого, остазаясь наедине с мужем, опускает потому, что он все понимает с полуслова, в случайном, необдуманном выражении"

Их нет. Все, что говорит Алеша Жене, ои мог бы в ТЕХ ЖЕ ВЫРАЖЕНИЯХ сказать своему профоргу.

А раз нет живых людей с их живой манерой, живыми отношениями - значит, нет и художественной правды.

Но кое-что тут есть: есть привычно "правильные" слова. Азбуч ные истины: ссоры незаметно подтачивают любовь. Или: ссоры из-за пустяков - это удел мещаи.

...И они вводят в заблуждение некоторых читателей, воспитанных на выспренних фразах. Кто-нибудь, может быть, подумарт: "Какие идейные супруги! Как возвышенно они говорят! А мы с женой говорим совсем иначе..."

И хочется сказать такому читателю: люди за завтраком не говорят "возвышенно". Не верьте! Даже если они говорят об очг-нь важных, очень серьезных проблемах. Они говорят по-иному.

А как?

УЖЕ СЕЙЧАС, УЖЕ СЕГОДНЯ..."

Я городе Подгорске семью не-щЛ Давно убитого фронтовика Цт постигло несчастье: его сына-подростка судили за кражу.

Журналист Поливанов поэхал в Подгорск и убедился: это судебная ошибка. Обвинение ложно. Но как убедить в этом общественность? Как добиться пересмотра дела?

Надо написать статью. И он начинает писать ее по горячим следам, только вернувшись из Под-горска. А статья не получается.

И тогда к нему приходит его жена, Саша. Она хочет помочь ему.

Представь себе: ты приехал из Подгорска, а меня нет.

Где же ты? Я не люблю, когда тебя нет!

Я уехала на Северный полюс Или в Ленинград. Или гуляю по Царской тропе в Крыму. Ты приезжаешь, а меня нет. Что ты делаешь?

Я сержусь.

Верно. Ну, а потом?

Потом я ору на всех подряд, расшвыриваю все, что попадает под руку. Дети плачут, а я проклинаю вселенную и все ее окрестности.

Все верно. Ну, а потом?

Потом я пытаюсь дозвониться тебе.

На Северный полюс? Нет, ты пишешь мне письмо. И в письме рассказываешь обо всем, что было в Подгорске. Понимаешь? Ты должен написать не статью, н"-очерк, а письмо ко мне. "Дорогая Саша, я приехал в Подгорск поздним вечером..." Потом мы вычеркиваем "Дорогую Сашу" и "Целую тебя", и остается статья.

Ты предлагаешь игру, а мне надо написать серьезный очерк.

Митя, честное слово, я тебе дело советую... Ведь ты не станешь мне писать... - Она перегнулась через его плечо и прочитала: - В суд поступило дело. Суть этого дела заключалась в том, что...

И Митя понимает: да, ей, Саше, он не стал бы писать канцелярские фразы, вроде этой: "В суд поступило дело..." Он иашел бы ДЛЯ HEF другие слова. Сумел бы передать ей свое волнение, боль за этих людей, острую жалость к осиротевшей семье, возмущение несправедливым обвинением... Это был бы язык сердца, а не канцелярского отчета!

И он пишет всю ночь. А утром Саша, прочитав письмо-статью, с волнением говорит:

Спасибо. Очень хорошее письмо!

(Забегая вперед, скажу: статья замечена, дело пересмотрено, обвинение снято.)

А теперь вернемся к разговору между мужем н женой. Перечтите его. Вы не чувствуете себя на собрании. Бы слышите интонацию, свойственную близким, очень близким людям. Они говорят тихо, спокойно, с привычным, очевидно, в этой семье юмором, без громких слов, хотя дело, о котором говорят, огромной важности.

В этом ночном разговоре есть конкретная правда человеческих отношений. И есть еще одна правда: статья, которую пишет Поливанов, лишь тогда будет иметь большое ОБЩЕСТВЕННОЕ звучание, если она будет по-настоящему ЛИЧНОЙ, если по сути, по "сверхзадаиию", это будет ПИСЬМО К ЖЕНЕ.

Эта сцена представляется мне ключом к роману Ф. Вигдоровой "Семейное счастье". (В отдельном издании вторая часть романа называется "Любимая улица? ) Общественное звучание романа обусловлено той сердечной болью, с которой написаны многие сцены, той проникновенной простотой, которая исключает

В

яда*

всякую риторику, пышные фразы и громкие слова.

Герои здесь не разговаривают о своих высоких идеалах и благородных стремлениях. Они просто живут, живут трудно, неустроенно, но как-то не жалеют при этом себя!

Узиав о смерти своего мужа - летчика, погибшего в Испании в боях за республику, - молоденькая Саша думает, что никогда больше ие будет любви, никогда не будет романтики, которой так щедро было украшено ее первое чувство. Она воспитывает дочь и живет воспоминаниями, она не хочет и не может изменить памяти мужа.

Но время идет. Саша молода. Кинооператор Поливанов полюбил ее той рыцарственной любовью, о которой мечтают многие девушки. Но Саша остается верна памяти Андрея. И только в эвакуации, встретив Поливанова, приехавшего после ранения с фронта на несколько дней, Саша понимает, что к ней опять пришла любовь.

Так начинается вторая жизнь Саши - трудная, сложная, с двумя детьми и с Поливановым, контуженным, побывавшим в плену...

Но почему же роман называется "Семейное счастье" - спросите вы." Жизнь трудная, сложная, где же счастье?

А тут око. В этой трудной жизни. Его невозможно вычленить, отделить - тут и радость и горе, и приливы и отливы, и страх и ревность...

Многие авторы так строят фабулу произведения, что один и! супругов (чаще муж) оказываэтея подлецом. Итог - разочарование, победа жеиы над своим чувством и торжество добродетели. Но жизнь разнообразна, и ситуации она предлагает самые различные. Описанный случай - муж-подлец, - пожалуй, не самый распро-гтраненный в жизни. Часто бывает иначе - менее эффектно, но более сложно; каждый из супругов хорош по-своему и плох по-своему. И жить вместе трудно не только и ие столько из-за внешних, материальных трудностей (хотя эти трудности легче поддаются изображению), а из-за трудностей психологических.

Оказывается, помимо любви, которая - общая, у каждого есть что-то "свое": свой характер, своя мера терпимости, свой "порог боли". И если все это не совпадает, то жить трудно, хотя любовь от этого вовсе не исчезает и даже не слабеет.

Эго внутреннее, психологическое действие делает роман правдивым н проблемным.

Поливановы не мечтают вслух. Не решают для себя вслух в выспренних фразах моральные проблемы. Но когда приходит горький час и Саша стоит перед дилеммой: заступиться за невинно оклеветанного друга, врача Королева, или промолчать, -она так размышляет о последствиях своего поступка:

Думай не думйй, тут выбора нет... И будет ночь. В дверь позвонят и войдут двое военных, тех самых, что она видела у Королева. Аня проснется, сядет на кровати, взглянет с ужасом... И Катька будет цепляться за твое платье, ничего не понимая..."

С жуткой отчетливостью представив себе, что ждет ее и детей, если она выступит ка собрании, она все-таки встает и говорит:

Он не виноват. Я работала с ним и видела, как ои с больными, как он с людьми... Я знаю: он ни в чем не виноват.

На подлость нельзя идти даже ради детей. Именно из-за детей! Семейное тепло ие должно обогревать только свое гнездышко - таково убеждение Саши. Оно должно выноситься из дома и расточаться на людей - на конкретных, живых людей, которые з нем нуждаются. Так в доме Поливановых находит себе приют чужой ребенок - сын арестованного друга, доктора Королева. И это из случайность, это жизненная программа в действии: пет чужих!

Тепла сердца хватит, должно хватить на всех, если сказать себе: нет чужих!

Мне кажется, нечто подобное тверждается и в пьесе А. Володина "Назначение". Каждый отдельный человек нужен- неповторим, какое бы служебное кресло он ни занимал, и должен быть не только полезен, но и счастлив - не когда-нибудь, в сияющем завтра - уже сегодня, сейчас! Герой пьесы хочет перенести в официальную сферу, в служебные отношения личное, интимное, человечески теплое.

Мы треть своей жизни проводим вместе, - говорит он сослуживцам, - у иас должны быть не менее близкие отношения, чем с нашими женами, родителями...

Я привожу в качестве примера роман Вигдоровой, пьесу Володина пе потому, что считаю эти вещи абсолютными шедеврами. В нн тоже есть недостатки, о которых можно было бы поговорить и поспорить. Но это не входит в мою задачу. Просто я ищу нанболег плодотворную тенденцию в постановке семейной темы современными авторами. И мне кажется, что именно в произведениях подобного типа заложена мысль, отвечающая духу времени. Есть в ЕИХ правда человеческих отношений, ие упрощенная, не схематизированная правда. И появляется доверие к авторам. Невольно задумываешься над теми проблемами, над которыми ломают голову их герои...

Возвращаясь к письму Лизы, хочу заметить: видимо, тезис "литература - учебник жизни" она толкует несколько прямолинейно, упрощенно. Вот прочитаю рекомендованный роман"и сразу постигну, как надо вести себя в тонких любовных делах... Только бы найти такую специальную книжку, вроде учебника: прочел - и все стало ясно!

А такой специальной книжки иет. Нет ее! Есть литэратура, большая, разнообразная. И единственный способ помочь себе в сложных жизненных переплетах" это научиться из многих и многих книг выбирать такие, в которых есть жизненная правда. А это зависит от иас, читателей, от того, насколько мы сумели воспитать в себе литературный вкус, уменко отличать правду от фальши, умэннз размышлять над прочитанным.

и

Поднял тебя.. Тепло

Качнуло нас травой. Везде светло, светло, И плеск, И звон, И зной.

И близок Полдня час.

Но снятся травам сны. II льется солнце в нас, И льемся в солнце мы.

И все "

Лучей порыв!

Мы падаем в траву,

Березы уронив,

Как весла,

В синеву...

ш

КОАЬНЫИ звонок

У кого училась звонам,

У кого училась петь

В нашем крас просвещенном

Разговорчивая медь?

Мне казалось:

Утром рано

Сыпал звон.

Тревожа сон,

Возле школы деревянной

Краснолистый

Рослый клен.

Нет, я вовсе не был соней! Он, увидевши меня,

Красноватые ладони Подавал из-за плетня.

Позабыть ли эти встречи! Где ты, первый мой звонок, Что когда-то с теплой печи На урок меня завлек?

И пускай я стал серьезней! Бьется, словно огонек, Для меня в дали колхозной Школьный Маленький звонок.

й-

Дали обрываются за домом. Накрепко привязан горизонт К крыше с перепрелою соломой, К столбикам Расшатанных ворот.

Прадеды!

Не спится, не сидится,

В высоту расту и в ширину.

Я ударюсь в горизонт, как птица, Отшатну его И распахну.

Вы не хмурьте выцветшие брови, Что уйду.

Под солнцем закружу,

Я на ваше древнее гнездовье

Связки теплых радуг положу.

й-

Будто гений. Щедрый и великий. Дарит лес опушкам синеву. Лаковые солнечные блики Сыплются сквозь душную листву.

Отшатнул орешника побеги - Засветились яркой желтизной Крупные латунные орехи, Теплые,

Как августовский зной.

Древняя прозрачная забава! Позабыл о книгах и делах.

И за мной в кусты влезают травы, Сильные,

В коричневых узлах.

Разгибаю ветки, словно луки, Бьюсь в кустах, как шалая пчела. От листвы позеленели руки, По одежде прозелень пошла.

На траву.

Усталый, загорелый, Упаду в зеленой тишине. С дерева

Орехом переспелым

Солнце тихо скатится ко мне...

"+ " !!!"! !" ! "

6912

Б. ПАРХУНОВ.

Физики.

М. КУГАЧ.

Последний рейс.

э КОЗЛОВ

Под белыми березами

Антал ГИДАШ

я люблю * вас, реОлта!

I

е застывшие фотографии - быстрые кадры панорамного кино встают у меня перед глазами, когда я вспоминаю о нем.

Живые Фадеевы проходят рядом, идут навстречу, машут друг другу - и мне тоже.

Вот он, стройный, на диво сложенпый, в черной кавказской рубахе с высоким воротом и с таким множеством пуговиц, что кажется, их втрое больше, чем на самом деле.

А вот - в превосходно сшитом костюме. Галстук завязай тщательно, мягкая фетровая шляпа на голове. Статный, элегантный, спортивный - настоящий государственный деятель XX века.

И опять - в парусиновых сапогах, с полевой сумкой на боку, а в ней в полном беспорядке документы, рукописи, деньги.

Сидит за письменным столом. Ворот сорочки расстегнут. Работает. Пишет иа обороте старой рукописи: незачем тратить чистую бумагу, пока все еще ие дописалось до конца. Написал три строчки. Смотрит. Недоволен. Две зачеркивает. Потом зачеркивает и третью. Опять пишет. Готово. Нет! Переставляет слова. Снова черкает. Оставляет только подстроки.

Но тут уже само перо взбунтовалось - заполняет страницу за страницей. Потом, удовлетворенное, ложится рядом с бумагой. Отдыхает.

Таежный Вакх сидит передо мной - песни поет, стихи читает, чокается и говорит: "Ребята, если бы вы только знали, как я вас люблю!"

В тускло-голубой пижаме, но такой же стройный и гордый в каждом своем движении, идет он навстречу по коридору больницы. Уже издали протягивает обе руки, удивленно кивает, вскидывает голову, будто и не к нему пришли, а он сам пришел навестить, и спрашивает с укором: "Как же ты заболел" Что же это такое"?

И все больше и больше Фадеевых я вижу.

Неподвижно сидит в президиуме многолюдного собрания. Слушает. Чувствует зал - всех вместе и каждого порознь. Ведь для большинства здесь oil не Фадеев, а Саша. Наклоняется. Пишет. Поднимает глаза и слушает того Фадеева, что говорит с трибуны высоким глуховатым голосом, в рождении которого участвуют, очевидно, не только легкие, голосовые связки, но и все тело высокого напряжепия. Но вдруг он вскидывает обе руки и приглаживает серебряные волосы. Так они не под стать всей его фигуре, движениям - и все-таки слились уже со всем его обликом. Лицо строгое. Жесткие мышцы у твердых скул - окаменелости от бессонных ночей. Почувствовал чей-то взгляд. Смущается и, чтобы скрыть смущение, в ответ подмигивает едва заметно. Пытается смягчить выражение лица, стереть следы беспокойной ночи.

Изменчивы и глаза - то голубые водовороты, то безразлично серые заводи, - смотрят равнодушпо, будто впервые видят того, с кем только вчера встречались. Но вот зрачки сужаются, как у хищной птицы, за километры завидевшей врага. Впереди сражение, и он рвется в бой. Другого выхода нет. И эти же глаза смотрят с таким сочувствием, с такой мальчишеской нежностью, преданностью и непререкаемой любовью...

Идут .воспоминания. Фадеевы проходят передо мной.

...Смущенная улыбка. Так улыбается молодой отец, которому впервые дали в руки новорожденного и он не зиает, что с ним делать.

Лежит в лесу, закинув руки за голову. И весь лес ему принадлежит. До самых пят вдыхает медвяный воздух. И только шум вершин наводит на грусть.

Но вдруг удивленно вскидывает голову: другой-то Фадеев смеется, да так, будто все веселье мира вселилось в него и взрывается теперь с реактивной силой.

Взрывчатый смех обрывается. Вопросы затеснились в голове.

Решительным шагом идет он по улице, по коридору, через зал. Рукн, точно лапы таежного тигра, двигаются от самых плеч.

Но вот они становятся неуверенными. Не знают, как подняться, как приласкать того, кому слишком много мук досталось в трудные вргмена. И вдруг Bii-жу: Фадеев уже издалека убыстрязт шаг - спгшит обнять тою же человека, когда ему выпало счастьз, признание, удача, - шумно выражает свою радость.

И снова лес, и снова сомнения, и снова письменный стол.

Подвижные, живые воспоминания кружатся передо мной.

Фадеевы - за тридцать лет.

II

первые мы встретились с ним, если пе ошибаюсь, сесной 1926 года в большом зале того "кружевного" особняка на Воздвиженке, где собрались пролетарские писатели не то на пленум, не то на съезд.

Двадцать шесть лет было мне тогда. Ему на два года меньше. И все-таки я сразу без всякой обиды признал, что он взрослей, а потом, когда подружились (не говоря уже о трудных годах), мпе так и казалось, что он мой старшин брат. На это у меня были все основания.

Природа, правда, выкроила нас из различных материй, время дало нам разное воспитание, и двинулись мы по жизненному пути с разных точек землн.

Он - с восточной окраины мировой державы, накаленной долгими революционными движениями н революциями. А я набрался ума и стал человеком после недолгих месяцев венгерской пролетарской диктатуры, во времепа белого тзррора; стал комсомольцем и подпольщиком в такой стране, где у рабочего класса и беднейшего крестьянства не было революционной партии до 1918 года.

Как ни жестки были для моих босых детских ступней булыжники окраины, однако вырос я вгз-тахи в столице на берегу Дуная. Вместо тайги - будай-скии лес. Вместо Тихого океана - пруд Городского парка.

И все-такн с первой же встречи мы пришлись друг другу по душе.

И не только потому, что и оя н я были тогда уже несколько лет членами всемирной партии пролетарской революции и оба мечтали создать такую великую литературу, какой еще не было на свете... пролетарскую литературу... Нет, еще ие поговорив даже толком, мы, можно сказать, "по запаху" почуяли друг в друге ту общую боль, общие страдания, что были в прошлом уделом людей нашей породы.

Ведь и русскому и венгерскому пародам, да н народу любой страны, недоставало ровно столько, сколько отбирали у него привилегированные классы.

II!

Тогда я не читал еще по-русски, но уже слышал о "Разгроме? Фадеева - романе, который с полным правом был признан крупной победой пролетарской литературы. Он тоже слыхал о написанной еще "там", на "земле контрреволюции", моей первой книге стихов. Если и ни о чем другом, то об одном она свидетельствовала несомненно: что с венгерской пролетарской революцией не удалось расправтгься навсегда. Мы встречались все чаще.

Дом Герцена. На втором этаже - Всероссийская ассоциация пролетарских писателей. Две комнаты, а может, и три.

Редакция журнала "Октябрь". Одна комната, а может, и две.

Из окон виден сад и Тверской бульвар, где то и дело дребезжа проходит трамвай "А", или, как его ласково окрестили, "Аннушка". Садом идет Фадеев. Никогда не видел я такой красивой походки.

Внизу в доме Герцена - ресторан. Обед из трех блюд - пятьдесят пять копеек. Перзое и второе блюдо по выбору. На третье непременно кисель. Между гудящими столиками (писатели и здесь не прекращали езон споры) мягко н бесшумно прохаживается "метрдотель" с черной окладистой бородой и с внешностью профессора медицины. Он знаком со всеми. И уже по одному его приветствию можно угадать, кто из посетителей ресторана обогатил пролетарскую литературу новой достоинон книгой.

...Международная конференция пролетапских и революционных писателей... Зал заседаний Народного комиссариата просвещения. Председатель - Луначарский - з отлично сшитом костюме, который, однако, мешковато сидит на его крупной, мздвэ-жьей фигуре. Секретарь - Бела Иллеш - гордо ходит в русских сапогах. Мы с Фадеевым стоим в коридоре. Вдруг он здоровается с кем-то и - я вижу это впервые - низко кланяется. Мимо нас проходит пожилая женщина в мальчиковых башмаках: член коллегии Наркомата просвещения, вдова Ленина - Крупская.

...Русские и иностранные революционные писатели справляют десятую годовщину Октября на квартире у Серафимовича. Рядом с хозяином дома сидит молодой, совсем молодой человек. Весь вечер молчит. Говорят только его очень синие глаза. Серафимович представляет его гостям:

Мой земляк. Скоро выйдет его роман "Тихий Дон".

Раздается привычпое для таких случаев "ура", и писатели мгновенно переходят к другому предмету.

...Мы еще совсем молоды. Мигом затеваем борьбу. Фадеев схватывается со мной. У меня уже пот струится с лнца. А у него лицо сухое, только совсем красное. И вот я на полу. Фадеев надо мной Я чувствую его жаркое дыхание. И раздается знакомое: "Ха-ха-ха!" Победил. Но ему мало этого. Зрачки сужаются. Уже не в силах сдержать себя, он вцепляется мне в волосы и несколько раз стукает мою голову об пол. "Чтобы не забыл, кто - кого, когда рассказывать будешь", - говорит он, смеясь.

Я смотрю на него. Это еще что такое?

Он приходит в себя. Помогает мне подняться. Целует, гладит по голове, а другой рукой счищает пыль с моего костюма, да так сосредоточенно, будто именно эту задачу и поручили ему к десятилетию Октября Союз пролетарских писателей, Землячество приамурских партизан и Международное бюро революционных писателей.

Выражение лица серьезное, робкое и вместе с тем сердитое. Словно это не он, Фадеев, а кто-то другой виноват, что обидели товарища, друга и гостя.

...Год спустя, в декабре 1928 года, мы поехали в Малеевку, в первый открывшийся Дом творчества.

Сошли с поезда в Дорохове. У станции стояли извозчики с санями. Началгя торг. Извозчик запросил

В

пятерку. "Грешку", - ответил Фадеев. И наконец разницу между трешкой и пятеркой поделили пополам: согласились на четырех рублях.

Залезли в сани, устроились на сене. Извозчик накрыл иас тулупом, а мы для верности завязали ушанки под подбородки. И лошадки тронулись. Дорохова осталось позади.

Ехали полулежа на розвальнях. Согрелись под тулупом. Мимо нас медленно шагали засыпанные снегом гогны. Задние ноги ошадки взметали сиежную пыль, то и дело бросали ее нам в лицо. Морозны i воздух был так чудесен, что его и выдыхать-то было жаль. Бот только зиали, что иначе не вдохнешь опять.

До Малеевки километров четырнадцать. Уже стемнело. Рот и Старая Руза. Трактир.

Хлопнем по сто граммов"! - спросил, вернее, объявил Фадеев, пригласив извозчика, причем, как мне показалось, даже любезнее, чем меня. Улыбнулся ему, будто говоря: "Мы-то с тобой знаем в этом толк".

Хлопнули" и поехали дальше по деревянному мосту над замерзшей Москвой-рекой. Извозчик что-то напевал, а Фадеев, будто качаясь в колыбельке, счастливый, слушал его.

Осталось еще километра два. Свернули направо. Снежная равнина сверкала вечерней синевой.

Не уеду отсюда, пока не копчу..." сказал Фадеев.

Подковы лошадки застучали по мостику, перекинутому через речушку. Доехали. В тулупе, в валенках и с фонарем в руке на террасе стоял Серафимович.

Дом творчества - старый лавровский домик - был на пять или шесть комнат. Метрах в пятидесяти от него стояла бревенчатая банька.

Воду на кухню мы сами таскали ведрами из речушки. Брали с собой колун, прорубали окошко в речке, которая каждую ночь туго запахивалась, стараясь защититься от стужи. И дрова кололи сами. Фадеев с таким восторгом размахивал топором, будто только затем и приехал сюда, чтобы наколоть несколько саженей дров. После каждого удара слышался могучий выдох: "Кха!"

Так оно легче и здоровей! - объяснял Фадеев. Впрочем, все мы развивали бурную хозяйственную

деятельность, кроме Серафимовича. Он уже стар. Его надо беречь.

Ему было тогда столько же лет, сколько мне сейчас. Но признаюсь, что я готов немилосердно побить каждого, кто сейчас из милосердия не позволил бы мне спускать ведро в прорубь, тащить ледяную воду, колоть дрова, разгружать санк с продовольствием, носить сахар, муку и картофель в тот давно уже исчезнувший малюсенький Дом творчества в Малеевке.

IV

Под вечер в субботу - баия. Фадеев шайками набирал воду из чана и раз за разом окатывал раскаленную печь. Вода шипела. Печь окутывалась горячим воздухом. Фадеев скова поддавал пару. Потом залез на полок, взял березовый веник и с восторгом и остервенением начал себя стегать.

Анатолий, забирайся и ты, бери веник! - крикнул он мне.

Я попробовал. Не понравилось. А Фадеев, кинув на меня презрительно-удивленный взгляд, ринулся к дверям, распахнул их, голый бросился в снег, побарахтался, потом с веселым ревом примчался обрат-

А. А. Фадеев в Сучанской долине. Приморье. 1033 год.

но. Новые шайки воды на раскаленную печь... Шипение. Пар. Чистое полотенце. Чистое белье.

На другой день - воскресенье. Встали чуть попозже. Потом пошло все своим чередом, как и в будние дни.

V

ШШШ адеев писал "Последний из удэге". Работал щВШ обычно вечерами. А может, это мне так кажст-9 ся сейчас, потому что стояли тогда хмурые декабрьские дни - небеса были тяжелые, нависшие, тучи в километр толщиной, в три часа уже совсем темнело, да и весь день в комнатах горели керосиновые лампы. Потому, может, и осталось у меия в памяти, что Фадеев работал при желтом свете.

Я постучался к нему. Остановился в дверях. Да? Нет? Он откинул голову, подмигнул:

Гулять? Гм...

Поколебавшись мгновение, он аккуратно положил Минную ручку (вечных ручек той порой еще ни у кого из иас не было) и сказал, засмеявшись:

Что ж, если прогулка мешает работе, бросай работу. Верно" - Надел пальто, шапку. И показалось мне, что в пальто он еще выше и стройнее.

В эти часы мы гуляли обычно вокруг дома, где окна светились тишайшим сиянием керосиновых ламп.

Никогда ни звука не говорил он о том, что написал в тот день, удалось ли, сколько осталось, разве что бросит ненароком:

Чертовски трудное дело - писать!

Гуляли, разговаривали, он поправлял меня, когда я что-нибудь не так говорил по-русски. И тщетио благодарил я его за это. Он каждый раз спрашивал:

Ты ие сердишься, что я тебя поправляю?

Так шагали мы обычно, пока ие выходил "директор? Дома творчества и не начинал колотить железкой о кусок рельса, висевший на террасе. Ужин.

Случалось, что Фадеев хоть к выходил гулять, но слушал рассеянно: "Да-да", "Да-да" - вот к весь ответ. Потом, буркнув "Прости, пожалуйста", оставлял меня иа полдороге и поспешно направлялся к дому. Немного погодя загоралось желтым светом еще одно окно. Окно Фадеева.

Я продолжал кружить вокруг дома, а он работал. Даже к ужину ие выходил. "Оставьте на столе"." говорил он. "Остынет". "Ничего", - отвечал Фадеев и вежливо закрывал дверь перед самым носом "директора".

Писать для него было всегда борьбой. А характер его не выносил иоражепий. Однако презирал он и легкую победу - и в жизни и в тзэрчэстве. Оа хотел бороться, сражаться и непремепяо побеждать.

Я думаю, чтэ i'3 раз с громким "хе-ха-ха" стукал он сопротивлявшиеся слова головой о бумагу, пока они наконец не сдавались.

В том же году 31 декабря s комнате у Бэла Иллеша (ни у кого кз нас не было тогда больше одной комнаты) на втором этаже одпого из домов Старосадского переулка собралась компания. Человек десять. Пришла и четырнадцатилетняя дочь Бела Кука - Агнеш, с которой Фадеев был ужз знаком. (Два года назад подарил он ей на школьном вочере свою книгу, надписав: "На добрую память".)

С песнями, стихами и шутками встречали мы наступающий Новый год. После полуночи я прочэл написанное наканупе стихотворение "Берберы" из цикла "Колонии кричат". В нем смешались три разных мотива: колониальное угнетение, фашистский террор з Венгрии и - любовь.

Никогда не забуду, с каким напряженным вниманием слушал Фадеев стихотворение на незнакомом ему языке. Думаю, что угадал OF прзжде всего третий мотив. Ибо то и дело поглядывал на сидевшую в комнате девочку, которая слушала стихотворение с напускным равнодушием. Петом смотрзл на мсия. И снова на девочку-пионерку.

Позднее, когда после нелегких годов жизнь евзла нас опять вместе, мы частенько вспоминали втроем ту ночь и стихотворение "Берберы", в котором я спрашивал:

О море, почему не бьешься ты, Не маешься и, выйдя из себя. Огнем не загораешься?

VI

Р сентябре 1934 года, после I съезда писателей, Фа-Ъдеев, Павленко, Фраерман и я поехали от ре-дакцпн "Правды" на Дальний Восток.

Жил я тогда в левом флигеле дома Герцена, в крохотной, но очень славной квартирке с окнами в сад. В том же флигеле жили Луговской, Павленко, Пастернак, Уткин и Иван Катаев.

Фадеев забегал почти каждый день. К Луговскому являлся обычно вечерами, нередко ночевал у него, потом шел к Павленко. К нам чаще всего заходил днем и обедал у нас. И все уговаривал меня: поедем на Дальний Восток.

Агнеш очень не хотелось этого. И она была права.

Скверно мне было в том году. Нервы взяли власть надо мной, мучила бессонница, навещали кошмары и никак не хотели уходить. Словом, тяжело было по многим причинам. К тому же и стихами СБОИМИ я был недоволен, роман, который начал писать еще в 1929 году ("Господин Фицек"), никак не двигался с места, - будто чернила окаменели.

Мне и самому-то было тревожно уезжать. А Фадеев, может, потому, что и он попал в трудный период жизни, решил войти в компанию со мной, рассуждая, очевидно, математически: минус на минус дает плюс; горе на горе - веселье. А впрочем, он, может быть, просто хотел помочь мне, хотя и тактично делал вид, что ничего не знает о моих невзго

дах, о которых я, разумеется, молчал. Но, может, попросту вбил себе в голову, что увезет меня с собой, и не хотел отступать от своего намерения.

Целыми днями толковал он о том, что лучшее спасение от нервов - "ощутительная перемена места". Что н говорить, поездка во Владивосток, за десять тысяч километров, была действительно "ощутительной перемепой".

И в конце концов у говорил меня.

Немедленно сел за мой письменный стол и написал письмо редкохлегии "Правды" о том, что и я готов поехать с бригадой. (Характерно для творческой взыскательности Фадеева, которая по инерции действовала уже всегда: он трижды переписал письмо, прежде чем запечатал в конверт. Но видно было, что ему еще хотелось бы "поработать" над ним, хотя и все письмо-то было в пять строк.)

Когда билеты были уже на руках, я снова заупрямился, узнав, что с нами, четырьмя мужчинами, едег какая-то женщина из редакции "Пионерской правды". Мне это не понравилось. Я сказал, что женщина может нарушить всю жизнь бригады. И только после того, как мне объяснили, что речь идет о пожилой жепщине п старой партийке, я успокоился и согласился поехать.

В начале сентября мы сели в поезд. Когда вагоны уже тронулись, Фадеев, стоя на ступеньках, громко крикнул моей жене, которая с грустью и тревогой смотрела нам вслед:

Не бойся, Агнеш! Я буду беречь Ааатолия!

VII

Мы ехали в двухместных купе. Павленко вместе с очень тихим Фраерманом, Фадеев со мной. - Занимай нижнюю полку, я и на верхней хорошо сплю, - распоряжался Фадеев." Пообещал же я Агнеш беречь тебя, но, - н он подмигнул, - ты тоже береги меня... Предупреди, если... Не пускай...

На третью ночь поезд подъезжал к Свердловску. Фадеев спал. А я никак заснуть пе мог. Все несносней казался мне перестук колес.

Я осторожно оделся, сложил вещи в чемодан и решил: в Свердловске сойду и поеду домой. Довольно! Но вдруг - тут-то н сказалась партизанская интуиция - Фадеев проснулся. Глянул вниз. Увидел, что я одет.

Ты что" - крикнул он сверху.

Саша... Домой поеду...

Никуда не поедешь! - закричал он опять и повернулся иа другой бок, чтобы снова заснуть. Но вдруг спустил ноги и соскочил вниз. Понял, видно, что силой тут не возьмешь, разве только вызовешь еще большее сопротивление." Анатолий, милый, не дури!.. Поверь, что все будет отлично.

Отлично"..

Ну, конечно.

Ои видел, что я все еще колеблюсь.

Ложись, - сказал он тихо и неловко погладил меня по лицу." Я сяду около тебя и буду рассказывать... Да ну же...

Он укрыл меня. Сначала, смеясь, рассказывал о том, какие громадные уши были у него в детстве, вернее сказать, такие же были, как сейчас, только что лицо было худее. Потом он посерьезнел. Голос его прерывался. Он заговорил о том, что окончательно развелся с женой... Бог его знает, как все это получается... Подростком ои был влюблен в одну девушку. Четыре года подряд, но скрывал это... Никто,

даже сама девушка не знала... Первая любовь... Юность... Владивостокские улицы...

Какое счастье, если люди смолоду найдут друг друга, - воскликнул он с отчаянием, - и останутся вместе на всю жизнь!.. Сначала дружба, потом любовь, страсть... И все чисто, чисто!.. Ведь позднее уже иначе, совсем иначе...

И опять владивостокские улицы... Юность... Первая любовь... Если бы она осуществилась!

Он говорил все тише и тише и уже больше самому себе, чем мне.

Одна синенькая лампочка горела в купе.

Когда я заснул, поезд нас мчал уже к Омску.

VIII

Обидно, плохо я его берег, потому что на четвертые Wm сутки Фадеев вернулся в купе уже к рассвету.

Тихонько разделся. Решил, должно быть, что я сплю. Рывком закинул себя на верхнюю полку. Утром проснулся поздно.

Я думал: начнет оправдываться. И ошибся. Ему было безразлично, спал я или нет, знаю ли, когда он вернулся... Он был рассеян и молчалив. Положил перед собой книгу. Не читал, а только глазами водил по строчкам. Когда я заговаривал с ним, отвечал отрывисто: "Да", "Нет", - или вовсе молчал.

Но за обедом, в вагон-ресторане, его будто подменили. Он взял в руки меню, в которое обычно и не заглядывал, озорно заказывая каждый день одно и то же: "Бифштекс с лучком по-деревенски. Лучку побольше". Теперь, изображая великую заинтересованность, он внимательно изучал "репертуар" и громко, словно стихи, продекламировал от начала до конца названия всех блюд и напитков, еще громче называя цены.

Играл. А может быть, преодолевал свое смущение. Видно, не был уверен во мне: вдруг я кому-нибудь рассказал о ночном происшествии. Но может быть, попросту хотел скрыть свое дурное расположение.

После обеда Павленко с Фраермаком ушли спать в купе. Мы остались вдвоем.

Вагон-ресторан покачивался. Сидевшие в нем тоже качались из стороны в сторону - всегда отставая от вагона иа одну восьмую такта. Вагон, казалось, выражал свою укоризну: "Эх-эх-эх..."

Поначалу Фадеев рассказывал об удэгейцах. Но не в связи с романом. Просто говорил о дальневосточном племени. Бсего-то их полторы тысячи человек. Живут они вдоль рек Хор и Хунгари. Только после революции приучили их к оседлости, открыли для них школы, создали письменность. Пусть учатся на своем языке.

Их язык тебе легче было бы выучить, чем русский, - лукаво заметил Фадеев." Ударение почти всегда на первом слоге, как и у вас.

Рассказывал. Подружился он с удзгейцами еще в партизанскую пору. Полюбил этих бесконечно преданных, искренних, честных людей. "Капитализму не удалось их еще испортить".

Один скачок, и от кочевого образа жизни они перейдут к социализму... Словом, пишу роман... И вернусь в Москву только с готовым романом...

Мы, люди близкие ему, знали, что с "Последним из удэге" у него что-то не ладится; много лет бьется он с этой книгой, упрямо стараясь держаться первоначального замысла. Но живые силы романа не желали подчиниться ему, вернее сказать, художник

А. А. Фадеев. 1926 год.

реалист Фадеев не мог насиловать действительность, ие мог следовать не совпадавшей с действительностью, отвлеченной идее, чувствуя, очевидно, всю пагубность этого для искусства.

Роман шел своим естественным путем. А Фадеев упорствовал, хотел победить непобедимое.

Вагон все раскачивался с укоризненным "эх-эх-эх", а Фадеев все рассказывал. Но уже не про удэгейцев, а про свою юность, про "самое прекрасное". Теперь я уже знаю: не дя того он рассказывал, чтобы пожаловаться: "уходят годы". "Может ли жалеть река, - сказал ок как-то, - что воды ее утекают в море? Иначе ведь она не была бы рекой". Он - это я понял позднее - жалел о том, что могло бы свершиться, было бы прекрасно и не свершилось.

IX

идели. Выпивали. А оп все рассказывал...

Шестнадцати лет вступил он в партию большевиков.

Нас, - рассказывал он, - называли "владивостокскими соколятами". Мы готовы были жизнь отдать друг за друга.

Семнадцати лет оп уже партизапил. Был тяжело ранен. Спасли друзья.

X съезд партии. В Москву приехали делегаты Дальневосточного края. И Фадеев вместе с ними - самый молодой делегат съезда. Девятнадцать лет было ему.

Саша, а ты не смущался, не чувствовал себя мальчишкой среди делегатов"

Нет. Я чувствовал себя опытным партработником.

В

И вдруг задумался.

Однажды я и вправду смутился. Ленин прошел совсем рядом. И я украдкой коснулся его пиджака. А через три года Ленина уже не было.

Он хотел еще что-то добавить, но, видно, раздумал. Потом возбужденно заговорил:

Понимаешь, шел съезд... И вдруг весть: мятеж в Кронштадте. Делегатов мобилизовали. Помнишь?

Оп спросил так, будто и я был на съезде и меня тоже мобилизовали. И все говорил, говорил. Я прислушивался к чеканному, отлично построенному рассказу. Казалось, Фадеев излагает готовый сценарий или роман. События мелькали перед глазами, останавливались на мгновение, потом ускользали, как и проплывавшие мимо окон переменчивые сибирские леса, поля, реки и на минуту выскакивавшие, потом вновь исчезавшие деревни.

...По льду Финского залива ползет Фадеев в белом халате. Вдали маячит кронштадтская крепость. Ра-пен. Петроград. 1921 год. Больничная палата.

Очень странной казалась жизнь после трех лет гражданской войны... Кругом разруха, люди оборваны... Новая экономическая политика... Задачи все новые, незнакомые, сложные... Помнишь?

И он залпом осушил рюмку.

Привыкали с трудом... Даже люди с полетом и то как-то растерялись, а что уж говорить о коммунистах консервативного склада... Нет, ты не смейся. Они ведь как привыкнут к чему-нибудь, никак не nepjK ночатся на новое, пусть даже это новое прет изо всех щелей... Нет того, чтоб разобраться, что к чему, так сказать, с помощью марксизма. Нет, они, наоборот, и действительность норовят изнасиловать: пусть, мол, ведет себя так, как они задумали. Да, много чего было... И оправданного и неоправданного... Как всегда. Верно?

Я молчал. Фадеев продолжал свой рассказ:

Несколько месяцев прозалялся я в госпитале. Никогда в жизни столько не читал. Тут тебе и утопические социалисты, и Ленин, и Мильтон, и Блок... Чего-чего только не прочел...

Он замолк. Посмотрел на меня. Лицо смягчилось.

Врач был добрый, как и вообще врачи. Сестра была красивой, как и вообще сестры... И деревья в саду бы in прекрасные.. Все смотрел я на ннх из палаты... Ведь они были совсем другие, чем у нас, на Дальнем Востоке... Здесь они распускаются за несколько дней, петерпеливые, безудержные, оглянуться не успеешь, а уже все в цвету... Хороши были и прогулки по вечерам. И Нева была хороша. И Летний сад... Короче говоря, я влюбился.

Саша! Да ведь это же готовый роман. Вот его и напиши сейчас.

Он резко откинулся на стуле. Зрачки сузились.

Сначала я закончу "Удэге"." И вдруг, повысив голос, спросил взволнованно: - Ты знаешь, что такое коса?

Знаю. По-венгерски тоже коса. И я показал, как косят.

- Вот и не знаешь. По-русски есть еще дпа значения: девичья коса н узкий мыс полуострова. Но теперь я не про девлчьи косы... Ои приблизил ко мне лицо.

Слушай! Сидит медведь на косе. Понял? Лапу гует в воду... Рыбу ловит. Впереди вода, позади вода. Поймал рыбку - п за спину бросил. Есть! Еще одну поймал. Есть! Опять бросал за спину. Тргтью, четвертую... Выловил десяток и думает: "Вот когда полакомлюсь". Повернулся, а рыбы-то и нет. Всю в воду побросал... А-а-а!

И Фадеев взревел с такой болью, что не только посетители ресторана повернулись к нам, но даже повар высунул голову в белом колпаке. Что такое" Что случилось?

На другой день опять пришли обедать. Фадеев уже и не глядит на карточку - прямо заказывает:

Бифштекс с лучком по-деревенски. Лучку побольше.

Когда же Павленко с Фраермапом пошли спать в купе, Фадеев попросил водки. Час спустя глаза его уже горели голубовато-белым накалом.

Знаешь, что такое коса" - спросил он, пригнувшись ко мне.

Знаю. Ты же объяснил вчгра.

Ничего ты не знаешь... Сидит медведь на косе...

И пошло то же, что и вчера, закончившись таким же отчаянным ревом. Потом он повернул к себе бо л-тавшуюся на боку полевую сумку. Вытащил несколько смятых бумажек. Расплатился. Встал. И пошел коридорами вагонов, еще более прямой, еще более вытянувшись, чем обычно. Шел так стремительно, что, казалось, он и в конце поезда не остановится, шагнет вниз прямо на рельсы и пойдет по шпалам - обратно, к юности, к первой любви, к "владивостокским соколятам", которые уже давиым-давно порастерялись.

X

и акопзц в Хабаровске мы сошли, усталые п раз-Mi битые после десяти дней сидения и лежания || в поезде.

Закинув вещи в гостиницу, первым делом отправились в баню. Надо было привести в движение разленившуюся кровь. Четверо голых мужчин. Четыре различных тела.

Посреди бани стоит Павленко. Не тщедушный, но и не сильный. Я сказал бы, рассудительного телосложения. Рассудительное телосложение? Таким осталось оно у меня в памяти - верно, потому, что очень близорукий Павленко - в бане и без очков - постоянно щурился и неуверенно ступал по скользкому ребристому полу.

Фраерман - он и всегда-то старался оставаться в тени - здесь тоже удалился в угол со своей шайкой. Встал спиной и начал бесшумно мыться, укрывшись от нас даже облаками пара.

Тяжеловесом в компании был я. (Еще два года назад иа севастопольском Приморском бульваре, когда я брался за силомер, то выжимал его до конца. То же самое было на всех приборах, где испытывали силу. Поэтому меня всегда окружали гулявшие там моряки. Интерес ко мне рос с каждым днем. Являлись все новые и новые моряки помериться силой. И ни одному не удавалось одолеть N.enH. Но чтобы и диалектика не оставалась в обиде, надо сказать честно, что в это же время я лечил нервы в Сеченовском институте. Видно, уже и в ту пору была справедливой истина: "Жизнь прожить - не поле перейти", а тем более коммунисту.)

И, наконец, Фадеев. Упруго ступал он по ребристому полу, будто ступнями струны перебирал. И бушевал даже пуще, чем в Малеевке, поминутно оглашая баню радостными воплями.

Полчаса. Час. "Последняя", еще одна "последняя" шайка воды, и, оставив за собой снежное поле из мыльной пены, мы гуськом направились в уставленный одинаковыми шкафчиками предбанник.

в

Группа руководителей Всемирного Совета Мира А. А. Фадеев. Ф. Жолио-Кюри и Жак Лаффит

Деньги у нас на исходе! - заявил вдруг "бригадир? Фадеев, затягивая ремень."Отсюда пойдем прямо в редакцию "Тихоокеанской звезды".

Там уже ждали нас. Посыпались вопросы. Мы отвечали, они отвечали. Больше всего разговоров было о Москве. Около дюжины голов поворачивалось то туда, то сюда, вместе и порознь загорались две дюжины глаз.

Сотрудники газеты жили в страшной оторванности от столицы. Кое-кто из них, как, например, Зонин, хотя па груди у него и красовался столь редкий еще по тем временам орден Красного Знамени, был за какое-то миллиметровое отклонение закинут иа берег Тихого океана первыми, еще относительно слабыми "толчками" сталинского произвола.

Когда мы задавали вопросы, разговор шел главным образом о Дальнем Востоке, об этом почти неизвестном нам (кроме Фадеева) крае, который одни, сам по себе, больше Германии, Франции, Италии и Англии, вместе взятых.

Часов пять просидели мы в кабинете у главного редактора и толковали больше всего, разумеется, не о литературе, а о стройках, о преобразовании края.

Сотрудники "Тихоокеанской звезды" в мгновение ока переносили нас от Иркутска до Японского моря, от Амура до Берингова пролива, от Сахалина до Камчатки.

Наконец, главный редактор Шацкий (он принадлежал к столь милому душе и мгновенно опознаваемому племени старых большевиков) чуточку смущенно, стараясь шуткой перебить свое смущение, спросил, как у нас с деньгами.

И Фадеев, еще недавно в предбаннике так решительно хлопнувший свою опустевшую полевую сумку, теперь забормотал что-то. Но, кроме громкого "ха-ха-ха", болтавшегося па кончике бормотания, так ничего н нельзя было понять.

Шацкий встал. Поднялся и Фадеев. Видно, его беспомощные "значит", "так сказать", "словом", "то есть" и опять "так сказать" оказались достаточно убедительными аргументами: Шацкий с радостью взя у нас стихи, рассказы, отрывки из романов и выписал гонорар.

Неделю прожили мы в Хабаровске. С Шацким встречались чуть не ежедневно, но, не расскажи

II. Г. Эренбург (стоит спиной).

Фадеев историю жизни главного редактора (подполыцлк, сидел в царской тюрьме, участвовал в Октябрьском восстании, затем в реконструкции страны, бывал па стройках пятилетки... Куда только не мобилизовала Шацкого партия!), так вот, не расскажи обо всем этом Фадеев, от самого Шацкого мы ничего бы не узнали.

...Не думал я тогда, что спустя шесть лет - еще на три тысячи северо-восточных километров от Хабаровска, не у Тихого, а почти у Северного Ледовитого океана встретимся мы с Шацким на рудниках Колымы. В одежде заключенных.

Худой Шацкий?он был намного старше, чем я, - узнал меня сразу. Я тут же с радостным возбуждением пошел вспоминать о наших встречах. Шацкий смотрел иа меня ласково-грустно. Он стал еще молчаливей, чем был в Хабаровске. Л в общем, был такой же. К окошку за баландой подходил без всякого волнения и не возмущался, когда из половника в его миску лилась только жижица. (Таким, как Шацкий, гущи никогда не доставалось.) Только в одном увидел я перемену. Временами он запевал - в Хабаровске я не замечал этого за ним - и всегда одну и ту же песенку Бетховена:

Как много стран я обошел. И мой сурок со мною.

Стояла зима. Сорок пять градусов мороза. Мы сидели с ним иа иарах в темноте брезентовой палатки, глубоко вздыхавшей под порывами ветра.

Товарищ Шацкий, вы что, других песен не знаете?

Знаю.

Он взглянул на меня: сказать или нет? И сказал.

В Хабаровске, когда после приговора мие разрешили десять минут свидания с женой - она ие была еще тогда арестована, - я спел ей на прощание эту песню. Тому уже четыре года. С той поры не знаю ничего ни о ней, ни о детях.

И опять, терзая душу, зазвучала, но теперь уже обвинением, песенка Бетховена:

Как много стран я обошел...

XI

ж л ?одкрепнвшнсь" гонораром, выписанпым Щ Щ Шацким, Фадеев "г привлечением" членов ^ V бригады составил план работы, который накануне вечером сам набросал на клочке бумаги, и прочел его нам вслух.

Фраерман остается в Хабаровске. Если мие не изменяет память, у него жили там знакомые или родственники; кроме того, он хотел собирать материал по роману. Фадеев - так звучал второй пункт программы - вместе с Павленко отправляется на моторной лодке Дальневосточного военного округа в строящийся город Комсомольск. Поедут но опасному еще для судоходства Амуру.

Продовольствие повззем, - сказал Фадеев с тем мальчишеским гонором, с каким говорил всегда, когда брался за что-нибудь необычное, рискованное." Дорога".. Подумаешь, какие-то сотни пустяковых километров по воде!.. Что это для нас с тобой, Петя".. А уж сядем на мель или продырявим моторку... Петя, ты плавать умеешь?

Павленко снял очки, прищурился и потешпо задвигал одновременно верхней и нижней губой. В такие минуты он становился похожим иа зайца, который принюхивается. Казалось, Павленко начнет сейчас отнекиваться: дескать, так и эдак, а может, все-таки не стоит... Но не тут-то было! Павленко надел очки, глаза его перестали щуриться, и спокойным, очень серьезным тоном отчебучил такое смешное, что мы все покатились со смеху. И Фадееву, чтобы не остаться побежденным, надо было найти достойный ответ... Это ему, нддо сказать, не всегда удавалось.

Мне, как "изнеженному европейцу", по выражению Фадеева, бригада наметила город Владивосток.

Перед отъездом мы выступали в Хабаровске на разных литературных вечерах, где я, к величайшей гордости Фадеева, читал свои стихи на русском языке. Мы облазили весь город. Побывали и в рыбачьих поселках. Рыбаки угощали нас красной икрой из только что выловленной кеты. Икру посыпали солью, глали рядом мелко нарезанный лук, и каждый брал сколько хотел.

Приплывают из Тихого океана, справляют свадьбу, икру мечут и умирают, - рассказывал бородатый рыбак." Рыбы в эту пору пруд прудн, пода так и кипит от нее. Потомство подрастает в Амуре, потом уплывает в океан, живет себе там, а как пройдет года четыре-пять, возвращается сюда, сыграет свадьбу и помирает.

Отличная смерть, - бросил Фадеев, с превеликой сосредоточенностью уплетая икру.

Как-то вечером он повел нас на Приамурский бульвар к обелиску, установленному над братской могилой венгерских интернационалистов. Имена были выгравированы сверху донизу, но от солнца, снега и Дождя уже поблеклп. Потрясенный, разбирал я их по буквам, словно человек, которому много лет спустя показали могилу близких.

Я читал имена венгерских революционеров, которые лежали в земле за десять тысяч километров от родины. Фамилия Сабо повторилась трижды, но все с разными именами.

А может, это братья были" - тихо высказал свое предположение Фраерман.

Не думаю... Фамилия Сабо1 встречается в Венгрии так же часто, как в России, скажем, Кузнецов.

И чтобы скрыть свое волнение, я пустился пространно объяснять, как образова шсь фамилии от различных ремесел. Фадеев мягко оборвал меня.

Да нет же, Анатолий, это были братья, - просто разрешил он вопрос и, чтобы я перестал уже рассуждать о происхождении фамилий, заговорил о том, что на этом Приамурском бульваре в 1918 году играл венгерский оркестр. Состоял он из пленных музыкантов. Фадеев познакомился с ними еще в Спасске, откуда они и приехали в Хабаровск. Но вскоре какая-то контрреволюционная банда свергла с помощью японских и американских войск Советскую власть в Хабаровске, все двадцать оркестрантов были казнены. Трупы их бросили в Амур. Так что они не лежат под этим обелиском. Даже имена их не уцелели.

Фадеев закончил рассказ. Мы стояли перед памятником.

...Впрочем, на бульваре и сейчас играл оркестр. Штатские, военные, больше всего молодые краснофлотцы танцевали с хабаровскими девушками совсем неподалеку от обелиска, установленного в память о венгерских интернационалистах.

XII

о Владивостоке меня встретили два местных поэта. С трогательным рвением показывали они приехавшему издалека венгру город, залив Золотой Рог, Восточный Босфор и дальше за ним Японское море. Если не ошибаюсь, фамилии их были Афанасьев и Гай. (Живы они, нет ли" Не знаю.)

В Центральном доме Тихоокеанского красного флота мие пришлось сделать доклад о Первом съезде писателей. После доклада ко мне подошел русый молодой краснофлотец. Вытянулся в струнку и сказал:

Я Ференц Янчик-младший, - и прибавил не без гордости: - Сын Ференца Янчика.

Фери! - воскликнул я." Неужто это ты?

Я вспомнил, как восемь - десять лет тому назад учил его венгерским революционным песням в пионерском отряде московского клуба политэмигрантов. А теперь вот...

Что ты делаешь тут, Фери"

Служу помощником командира на энской подводной лодке Дальневосточного флота.

Да что ты говоришь!

Мы сели рядышком н говорили уже без умолку, не закрывая рта. Кругом расселись краснофлотцы, тактично слушая нас, вот так случайно встретившихся здесь во Владивостоке н лопотавших о чем-то на незнакомом им языке.

Я, правда, объяснил им, что отец этого молодого красного командира - мой близкий друг, выдающийся деятель венгерского рабочего движения. Что в мировую войну он был в плену здесь, в Раздольном. Потом, в 1916 году его как отличного токаря переправили в Иваново-Вознесенск. В 1917 году он вместе с группой пленных венгерцев сбежал в Москву, участвовал во взятии Кремля. Был ранен. В 1918 году стал одним из организаторов движения военнопленных интернационалистов, ближайшим соратником Бела Куна. Летом 1918 года, в дни эсеровского мятежа, он вместе с группой венгерских интернационалистов во главе с Бела Куном и Тнбором Самуэли штурмовал почтамт на Мясницкой... Потом вернулся в Венгрию... 1919 год. Он командир венгерской красной милиции. Падение пролетарской революции. Янчика бросают в тюрьму. И Советский Союз спасает его от верной гибели. А теперь он заместитель красного директора на одном из московских заводов.

Нас усадили поужинать. Все спрашивали: где Фадеев, почему он не приехал? Видно было, что в первую голову ждали его. Чуточку выпили, а потом уже, как водится, когда компания развеселится, запелп песню:

Эй. штурвал держи покрепче.

Ой ты. парень молодой!

Путь, который нам намечен,

Есть Октябрь мировой.

Дуй. дуй, ветер свежий.

С владивостокских побережий!..

в

Видно, по краснофлотскому счету временя било уже поздно, потому что Ференц Янчик-младший взял под козырек п сказал, что должен ИДТИ, В девять часов он обязап явиться. Остальные тоже начали прощаться.

Афанасьев и Гай пошли провожать меня в гостиницу "Золотой Рог". Вгсь долгий путь говорил я однл, но заметил это только, когда уже подошли к дверям гостиницы. Да послужит мне оправданием, что говорил я не о себе, а о других, и казалось мне, что так ничего и нз успел я рассказать. До самого утра мог бы я говорить о пнх, о венгерских интернационалистах.

Kill

а другой день небольшой торпедный катер"всего лишь четыре человека и одна торпеда помещались на нем - повез меня в Японское море на Русский остров. Там я тоже должен был выступить перед краснофлотцами.

Сначала меня повели осматривать остров. Военные инженеры показали "кое-что". Было непривычно жарко, палило солнце, п мне очепь захотелось пить. Неосторожно, хотя товарищи и предупреждали меня, выпил я несколько кружек студеной воды из кристально чистого с виду источника и даже сказал самонадеянно: "Я всегда пью сырую воду, и н1..;огда от этого ничего не бывает". "Но не на Дальнзм Востоке", - прозвучал ответ.

Уже вечером, стоя на трибуне, почувствовал я: беда! С великим усилием пр"Eсз:.:=г=л боль, весь в холодном поту, старался я кат; можно скорее закруглить свое выступлеииз. "А:.:сСная дизентерия", - установил врач, когда я попал в единственную палату островной больпкчки, r.vo. еще челоезк восемь лежало с разными заболевание;.::!. Помимо других неприятных признаков, у меня п температура упала до 34,5 градуса.

Так и помереть недолго, - сообщил мне одип больной.

Это решится на третий день, - добавил моряк, лежавший в углу палаты.

Здорово!" - подумал я, но как-то тупо, без всякого волнения. Такое снижение температуры вызывает депрессию, которую я и без того привез с собой в изрядной дозе.

Телеграфировать домой? Никакого смысла. Если выживу, - только зря напугаю. А не выживу, - так Агнеш даже к похоронам не поспеет: десять дней пути. И я отправил телеграмму Фадееву.

Но, видно, на дальневосточных просторах и его не так просто было разыскать, поэтому, не дождавшись ответа, я оделся п попросту сбежал из больницы. Измученный, пожелтевший, прибрел я в порт. С разрешения коменданта забрался на воинский катер, и он отвез меня во Владивосток. Меня уже ждали там Афанасьев и Гай, видно, заранее оповещенные Фадеевым, и сказали, что он попросил направить меня в дом отдыха.

Где был этот дом отдыха, пе помню. Как я туда поехал, сколько там пробыл и с кем, и этого не помню. Все стерлось, остались в памяти только вялые осенние лучи, солнце, тайга и больше ничего. Должно быть, я дошел уже до крайней степени душевной подавленности.

И только одно еще запомнилось. Как-то после обеда ко мне в комнату влетела божья коровка и уселась на столе. Я обрадовался ей. Вспомнил Венгрию и запел по-вепгерски: "Божья коровка, улети на небо". Но опа не улетела. Я сел за стол, написал письмо в Москву. Вложил в конверт и божью коровку. Бросил пнсьмо в почтовый ящнк.

...Просыпаюсь ночью. Чувствую: что-то непрерывно падает мне на лоб, на шею, ползает по груди, по рукам. Я зажег сегт. Все кругом было алым от десятков тысяч божьих коровок: и потолок, и стены, п простыня, и одеяло. До рассвета так и так ничего не поделаешь. Я патянул одеяло на голову, оставив только щелочку для носа, п мучительно старался заспуть. В полусне слышал, как мягко шлепаются на одеяло эти красные жучк.. со стуком падают на пол, на стол, на шкаф.

Утром директор дома отдыха долго извинялся:

Совсем забыл предупредить, что тут нельзя оставлять окпо открытым. Божьи коровки кочуют в эту пору. Мы же па Дальнем Востоке. В пныз годы пх тут бывают миллиарды.

Окно закрыли. До самого обеда приводили в порядок комнату. Собрали около трех ведер божьих коровок.