Журнал "Юность" "6 1964 / Часть II

Родился будущий поэт 9 марта 1814 года крепостным помещика Энгельгардта н только двадцатичетырехлетним юношей получил "вольную" (как известно, Карл Брюллов сделал портрет поэта Жуковского, а Жуковский устроил лотерею, давшую 2 500 рублей - за эту цену была куплена свобода Шевченко). Вскоре он становится одним из самых любимых учеников - товарищей "Карла Великого" - Брюллова. В 1845 году Шевченко заканчивает курс Петербургской Академии художеств и едет на Украину. Прошло два титанических по творческой отдаче года, и 5 апреля 1847 года жандармы арестовывают поэта вместе с членами Кирилло-Мефодиевского братства. Тарас стойко держится на допросах; дарененавистнн-ческая поэма "Сон" и другие революционные произведения - улики более чем достаточные.

Все он изведал: тюрьму петербургскую. Справки, допросы, жандармов любезности. Все - и раздольную степь оренбургскую И ее крепость. В нужде, в неизвестности-Там. оскорбляемый каждым невеждою Жил он солдатом с солдатами жалкими (Н. А. Некрасов.)

Измученный физически, но не сломленный морально, Шевченко наконец возвращается из ссылки, чтобы по истечении нескольких лет умереть почти в одиночестве. 24 года крепостнической неволи, 10 лет солдатчины, 13 лет каторжного труда с постоянной угрозой ареста - вот главные этапы его трагической биографии. Шевченко пришлось исполнить предначертанное в юности:

Без малодушной укоризны Пройти мытарства трудной жизни Измерять пропасти страстей. Понять на деле жизнь людей. Прочесть все черные страницы Все беззаконные дела.. И сохранить полет орла И сердце чистой голубицы'

("Тризна", написанная поэтом на руссном Языке.)

Нимб великомученика за человеческое право быть свободным светился вокруг каждой его строфы, а каждое стихотворение было таким цельным и органичным в своей внешней простоте и внутренней мудрости, - то страшным в своем библейско-пафос-ном протесте, то печально-солнечным в своей песенной нежности и нетроганности, - что, естественно, незамедлительно простерлись совиные крыла ннквизи-

5. "Юаость" - 3,

торского вето: "Под строжайший надзор с запрещением писать и рисовать". На что можно было ответить: "Трибунал под председательством самого сатаны не мог бы произнести такого холодного, нечеловеческого приговора..." И еще - по истечении десяти лет мучекнй, издевательств, солдатской муштры, до-носсв: "...я точно тот же, что был и десять лет тому назад. Ни одна черта в моем внутргннем образе не изменилась".

Лишь потрясающая преданность народу позволила ему воевать с открытым забралом. Время, парод и свобода требовали титанического подвига, и он был совершен. Не каждая из литератур Европы клокочет таким шевченковским протестом против унижения человеческого духа, и даже среди самых подготовленных и выпестованных культур не часто появлялись поэты, так превосходно владевшие огненным оружием обличения и посягавшие на такие Бастилии тирании и крепостничества, какой была царская Россия - тюрьма народов. Внук гайдамака, сын крепостного стал основоположником новой украинской литературы и литературного языка Украины.

Он был сыном мужика и стал властителем в царстве духа.

Он был крепостным и стал исполином в царстве человеческой культуры.

Десять лет он томился под бременем российской солдатчины, а для свободы России сделал больше, чем десять победоносных армий..." (И. Франко.)

Известный украинский ученый, первый ректор Киевского университета, друг Пушкина и Гоголя, Максимович писал Тарасу в 1859 году: "В окрестностях Михайловой горы (гора возле Канева." И. Д.) оставили Вы по себе самые живые, самые сердечные воспоминания. А на правом берегу Днепра Вы стали личностью мифической, о которой слагаются удивительные сказки и легенды, наравне с историями древних времен". А в жандармских сейфах по смерти поэта, кроме всемирно известного пухлого дела "о художнике Шевченко", завелось дело "о могиле Шевчеики" на ста восьми листах (в легендах шла речь о спрятанных на могиле "свяченых" для мести гайдамацких ножах). Поэт прислушивался к народу, народ - к самому сердцу его поэзии.

О Шевченко написаны тысячи томов исследований, но самым глубоким шевченковедом был и остается народ, хотя отношение поэта к народу было выстроено отнюдь не на фундаменте сентиментальной любвн и всеприятия. Поэт стал выражением духовного здоровья украинской нации только лишь потому, что мог смело высказать ей в лицо и слова ненависти к долготерпению, к проявлениям унизительного холуйства, выпестованного царскими слугами на протяжении столетий; он не только впрыснул артериальную кровь своей поэзии в духовные жилы народа, но не побоялся вскрыть и гнойныг язвы на его теле илн хотя бы указать на них.

...А п:и дивились i мовчалн Та мовчки чухали чуби. HiMii. подлЛ раби. П.1ДНГЖ1.И царски лаке! Капрала п'яиого!..

В порыве отчаяния Николай Чернышевский как бы в унисон своему украинскому побратиму тоже возмущался долготерпением народа. "Мы помним, - писал В. И. Ленин, - как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: "жалкая нация, нация рабов, сверху донизу - все рабы". Откровенные и при-кровенные рабы - великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать об этиу словах. А, по-нашему, это были слова настоящей любвн к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения".

Такого рода уничтожающие иеремиады родятся только в сердцах патриотов. И только люди, подобные Чернышевскому, смогли достойно оценить поэта Украины, у которого "...весь круг его дум и сочувствий находится в совершенном соответствии со смыслом и строем народной жнзни" (Н. Добролюбов. Рецензия на "Кобзаря").

Соратник Герцена, которого так любил Шевченко, поэт Николай Огарев писал: "Шевченко, народный поэт Малороссии, с восторгом принят как свой в литературе русской я стал для нас родной, - так много было общего в наших страданиях и так самобытность каждого становится необходимым условием общей свободы". Шевченко глубоко любил и ценил Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Щедрина. "Как хороши "Губернские очерки", в том числе и "Мавра Кузьмовна? Салтыкова... Я благоговею перед Салтыковым. О, Гоголь, наш бессмертный Гоголь! Какою радостию возрадовалась бы благородная душа твоя, увидя вокруг себя таких гениальных учеников своих". Всей душой ненавидя самодержавие, царских ЧИИОЕИИКОВ и особенно "земляков"-холопов, которые верой и правдой служили царю-батюшке, Шевченко всей своей великой душой любил угнетенный русский народ, бесчисленные угнетенные народы России - свидетельство этому его "Дневник". Шевченко вместе с Марко Вовчок, Жемчужниковым, Аполлоном Майковым, Салтыковым-Щедриным, Тургеневым и Пнроговым выступает с протестом против антисемитских статей журнала "Иллюстрация", а известный грузинский поэт Акакий Церетели вспоминает впоследствии о встрече с певцом Украины: "Признаюсь, я впервые понял из его слов, как надо любить родину и свой народ".

Ленинская "Правда" газета русского революционного пролетариата - защищала Шевченко от черных рук черносотенцев: "Не везло Тарасу Григорьевичу при жизни, не везет и после смерти... За что же продолжаются гонения против Шевченко теперь".. Потомки крепостников питают к народному поэту, вышедшему из крестьян, ту же злобную ненависть, что и их приснопамятные отцы. К тому же Шевченко малорос, что, на взгляд потомков "известной подлостью прославленных отцов", - "мазепинец" и чуть-чуть ли не "жид". Этого совершенно достаточно для хулителей памяти народного поэта..."

Самый национальный поэт Украины был глубоко интернациональным. Декламируя стихотворения Пушкина о Мицкевиче ("Он между нами жил..."), где говорилось

...о временах грядущих. Когда народы, распри позабыв. В великую семью соединятся.

Шевченко вторил своему великому предшественнику.

В Лейпциге, в типографии Вольфганга Гергарда, в 1859 году вышла книжка "Новые стихотворения Пушкина и Шевченки". Это издание, за которым так охотились жандармы, соединяло имена двух самых крупных славянских поэтов одним тираноборческим нимбом. И как все истоки русской литературы лежат в титаническом явлении Пушкина, так все истоки литературы украинской - в "Кобзаре", - книге такого массового распространения на Украине, книге такого удивительно современного звучания. . Начиная от "Катерины", где судьба покинутой дс-

В

вушки-кпокрытки", судьба одинокой матери просматривалась сквозь призму национальной и социальной трагедии целой Украины, до самого высокого взлета его поэтического вдохновения последних лет - поэмы "Марня", - Шевченко каждую затронутую тему, каждый живой осколок быстро текущей жизни силой своего таланта впервые в украинской литературе поднимает до уровня общечеловеческих противоречий XIX столетия, которое выпало на его долю. Открытая гражданственность его стиха надолго осталась преобладающей в украинской поэзии. Филигранное мастерство, на котором при самом внимательном, микроскопическом осмотре нельзя увидеть следов пота, органично льющийся из самых таинственных душевных глубин чистый источник света, на котором сожгли никчемные крылья десятки мотыльков-эпигонов (в этом смысле судьба не помиловала даже самого талантливого из них - Панька Кулиша), долгое время было явлением беспрецедентным, но многообещающим для возрождающейся украинской культуры. Только Иван Франко и Леся Украинка стали вровень с Шевченко и свои поэтические факелы зажгли непосредственно от его неугасающего огня, только они имели право таланта и избранничества класть кирпичи на фундамент, заложенный его руками.

Теперь, простите мне эту дерзость, я скажу, что Шевченко был поэтом веселым. Не вийоновский смех, не гейневский саркастический, хотя и были попытки сравнить украинца с немецким поэтом, - нет, в нем переливалась внутри печальная веселость славяпина, хотя выходила она наружу только редкими вспышками. Это была радость ребенка, наивная улыбка гения, которая теплилась в самой сердцевине и бросала жизнеутверждающие отсветы даже в шекспировски трагичных "Гайдамаках", даже в глубинно-печальной "Наймичке". Это была та невидимая даже для изощренного взгляда часть айсберга, скрытая под водой, которая живила веселой шевченковской кровью самые печальные шевченковские вещи. Он был человеком гармоничным, в его душе дремал зародыш личности Возрождения, но призвание народного пророка сконцентрировало все его чаяния в одной точке, имя которой Народная Слеза.

До сих пор Шевченкосамый известный украинский писатель в мире. Француз Дюран в 70-х годах минувшего столетия в "Rcvue de deux mondcs" писал о поэте как о выразителе революционных идей, как о певце социального и национального протеста. Известный английский славяновед профессор Морфил назвал Шевченко "одним из тех детей солнца, у которых и кровь есть огонь". Шведский ученый Альфред Енсеп говорил об универсальном значении шевченковского гения. О признании среди братских славянских народов и говорить нечего. Первый великий поэт новой великой литературы славянского мира, одни из самых ничтожных с точки зрения официальной России подданных империи, был представителем народа, который не имел и тени политической самостоятельности, никаких ресурсов культурного строительства, не имел даже места на географических картах тогдашней Европы, СИЛОЙ и красотой голоса своего вынудил прислушаться к себе не только славянский, как пишет академик А. Белецкий, но и общеевропейский, а со временем и весь культурный мир. Он был первым, а на плечи пионеров ложатся порой непосильные тяжести. И если его не согнула гигантская ноша, можно только удивляться твердости этой легко ранимой человеческой натуры, художника нежного, хрупкого и легко обидчивого, орла с голубиным сердцем.

В краю Фудзиямы и сакуры - японской вишни, а это так далеко от казацкого клекота Днепра, вышел недавно 12-й том "Антологии мировой поэзии". В нем помещен полный перевод стихов из "Кобзаря", выполненный Комацу Кацуноскээ. Но узнали о Тарасе Шевченко в Японии значительно раньше.

В 1926 году появилась книга стихов молодого крестьянского поэта Сибуя Тэйсукз "Песнь полей", посвященная Тарасу. И вот теперь, когда весь мир преклоняется перед удивительной судьбой украинского гения, вышло еще одно издание стихов Тэйсукз. Японский поэт создал на своей родине в префектуре Сайта ма "Кабинет изучения творчества Шевченко". Как видим, "были тщетны старанья упрятать твой стих, скрыть подальше от глаза людского", как восклицает Сибуя Тэйсукэ, обращаясь к Тарасу.'

А на другом конце планеты, в республиканской Испании, сражался с фашистами украинский батальон имени Тараса Шевченко в составе бригады Кароля Сверчевского, почти весь составленный из революционеров-галичан.

Так неумолимо растекалась слава по всем уголкам мира, так люди разных эпох, судеб, национальностей платили поэту самую высокую дань на земле - дань восхищения.

Вот один из ярких примеров. В революционные ряды из Петербургской академии художеств ушел молодой украинский художник и скульптор Сергей Сли-пуха. В сложных перипетиях подпольной борьбы, спасаясь от преследования белопольской конницы, молодой большевик-подпольщик ушел в неприступные скалы над Днестром, где в свое время скрывался Кармалюк с отрядом. Целую зиму рубил Слипуха из гранитной скалы памятник Тарасу, отстреливаясь от белополяков. Когда же подоспели свои части, Сергей влился в водоворот фронта. А удивительный памятник над Днестром возле Могилев-Подольского стоит до сих пор. Этот факт - капелька, в которой отражается многоцветная гамма любви народа к поэту.

Есть в мире памятники величественнее, помпезнее, но ни один не создавался в таких жестоких условиях, когда скульпторскому долоту и резцу помогали вражеские пули, отсекая кусочки израненного гранита...

Только в Советском Союзе Шевченко стал виден в полный рост своей фигуры пророка, певца, революционера. Впервые цензорский карандаш не выжигает живой ткани его стиха, а современное шевчен-коведение творчески развивает те линии, которые были прочерчены Герценом и Франко, Чернышевским и Грабовским, Луначарским и Лесей Украинкой. Самые талантливые переводчики работают над "Кобзарем", миллионы книг Шевченко выходят на десятках разных языков советских народов-братьев. Мариэтта Шагннян приводит в монографии о Тарасе удивительные и трогательные факты заботы переводчиков каждой нации Союза о том, чтобы стихи поэта на языке каждой нации звучали с пе меньшей силой, чем на украинском...

Наибольшая слава для каждого края, для нации - это создавать общечеловеческое. Сокровища украинской Души будто бы полной рекою ВЛИЛИСЬ В общий поток человеческой культуры, плывущей своими волнами навстречу светлому будущему. Слава Шевченко! - эти проникновенные слова первого наркома просвещения Луначарского раздаются сегодня, в дни 150-летия поэта, с удесятеренной силой. Явление Шевченко незапятнанным солнцем поднимается из Украины на общечеловеческие горизонты - поэт, не склонивший головы в борьбе, становится совестью всех борющихся за человеческое братство, за вольную и великую семью народов, которую так мечтал увидеть Шевченко...

Станислав РАССАДИН

ЭНОШЕ

ОБДУМЫВАЮЩЕМУ

ЖИТЬЕ

- "

се мы любим кино. Спорим об Эйзенштейне, Феллини, Чухрае. И все-таки пусть не главный, но особый наш интерес отдан хронике, документальным лентам, показывающим непридуманную и несрежиссированную жизнь.

Все мы любим художественную литературу. Спорим о Толстом, Хемингуэе, Твардовском. И все-таки пусть не главный, но особый наш интерес отдан биографическим книгам, рассказывающим о реальных, действительно живших на земле замечательных людях.

И потребность в документальном кино и в биографических книгах не заменишь никакими, даже самыми значительными, художественными произведениями. Потому что она и впрямь особая...

Вероятно, помимо всех прочих причин, дело здесь в том волнении, которое испытываешь, соприкасаясь с самой жнзпыо, ощущая абсолютную ее правдивость и документальность. А во всем этом ни с чем не сравнимая убедительность. Поэтому не случайно, чго и< всей советской литературы наиболее реально воздействовали на молодежь именпо те характеры, за которыми проглядывались живые, реальные прототипы. Ведь что бы там ни говорили литературоведы, а молодой читатель не отделял Корчагина от его автора и на молодогвардейцев смотрел не как па "обобщенно-художественные образы", а как на действительных краснодонских комсомольцев.

В этой статье я хочу поговорить о некоторых книгах биографического жанра - в осповиом о книгах серии "Жизнь замечательных людей", выходящей в издательстве "Молодая гвардия" (и только что отметившей свой тридцатилетний юбилей). О ее значении для "юношей, обдумывающих житье, решающих, сделать бы жизнь с кого", о вопросах, общих для многих биографических книг.

ЭТИМ И ИНТЕРЕСЕН?

DL°T одна такая книга. Имя, ШМ стоящее на ее обложке, не из " тех, что мгновенно вызывает у нас с детства отстоявшиеся ассоциации. Скорее оно просто мало известно нашему читателю, вернее было мало известно, пока книга не вышла в серии "Жизнь замечательных людей".

Это имя - Эварнст Галуа.

Епрочсм, математикам оно известно давно. "Гру ппа Галуа", "поле Галуа", "теория Галуа"? © это их привычные терми-

ны. Но и математики мало что знали о судьбе и жизни Эвариста до того, как польский физик Леопольд Инфельд собрал разрозненные сведения и издал романизированную биографию.

Инфельд назвал свою книгу "Избранник богов". Название это, как будто такое фанфарно-громко", на самом деле звучит печально; оно связано с изречением древнегреческого комедиографа Менандра: "Тот, кого любят боги, умирает молодым".

Эварист Гал>а умер - вернее трагически погиб - двадцатилетним. Он был гениальным математиком, но о его гениальпости подозревал, пожалуй, лишь он сам. Ни один из его современников - во всяком случае, влиятельных - решительно не признавал его. Рукописи, которые он посылал в академию, не публиковались. Да и были ли они прочитаны? Кому была охота возиться с писаниной сумасбродного мальчишки"

Свое открытие, прославившее его потом, Эварист изложил торопясь, в последние часы своей жизни, перед дуэлью, на которую был вызван негодяями и в трагическом (для себя) исходе которой ни минуты не сомневался.

У меня нет времени", - в полуотчаянии написал он на полях предсмертной рукописи.

Мы поняли бы Инфельда, еслч бы он начал свою книгу с этих слов, "с конца", с того самого момента, который обессмертил имя Галуа. Это был бы надежный и оправданный литературный прием.

Он обеспечил оы автору читательский интерес с самого начала. Оя заставил бы нас особенно внимательно следить за всеми поворотами личной жизни французского мальчика, отделенного от нас более чем столетием: ведь мы уже знали бы конец. Знали бы, кем стал Галуа. И все мелочи его жизни были бы для нас освещены ретроспективным светом.

Но Инфельд поступил иначе. Он написал свою книгу так, что нам п в голову не приходят эти слова: "личная жизнь", "мелочи ЖИЗНИ..." Перед нами просто жизнь - полная п яркая, хотя н до обидного краткая. Жизнь, в которой нет мелочей - настолько она целеустремленна. Перед нами единый характер Галуа, характер, <:ья последняя вспышка была трагической, но естественной.

За формированием этого характера мы следим с вниманием и сочувствием. Следим с того момента, когда маленький Эварпст становится учеником кичливого лицея Лун-ле-Гран, где он делает первые шаги к постижению истины - ив науке и в социальных отношениях. Следим за тем, как характер Эвариста не становится с годами тише и глаже, напротив, как его ранняя резкость и непримиримость делаются все осознаннее. Вот он устраивает бунт в новом своем пристанище - в Нормальной школе, откуда его и изгоняют. Вот становится прямым солдатом революции 1830 года, "одним из самых неистовых республиканцев", по выражению своего знаменитого современника Александра Дюма. Вот угрожает убийством королю-предателю Луи-Филиппу и попадает в тюрьму. Вот гибнет...

Так, шаг за шагом, ступень за ступенью, звено за звеном складывается в кпиге художественный характер. Но никакое мастерство занимательного изложения не поправило бы дела, если бы характер Эвариста с самого начала не стал проявляться в своем главном, если бы уже на первых страницах не возникло его дело, благодаря которому жизнь Галуа и стала наполненной и целеустремленной!

Ннфельд"физик-теоретик, сотоварищ Эвариста по страсти к математике. Поэтому о научных поисках, разочарованиях и обретениях Галуа оп рассказывает не мимоходом, не в справочном порядке. Но Инфельд - и талантливый беллетрист, сумевший избежать сухой "научности", вернее, сумевший вывести на свет романтику математического мышления. Поэтому уже первая встреча Эвариста с математикой п первое его творческое недовольство ее тогдашним несовершенством выражены попросту увлекательно:

Он прочел книгу Лагранжа не так быстро, как книгу Лежандра. Впечатления его были противоречивы. Как ни увлек его этот великий труд, он оставил у него и чувство неудовлетворения, возраставшее с каждой прочитанной страницей. В геометрии он ясно вндел общее построение, здесь - нет. И он знал, что не видит его, потому что оно не существует. В здании геометрии видны были стиль, 1армония, красота. Алгебра же была странным сочетанием построек различных стилей, большинство из которых было лишь заложено и ни одно не завершено. За нагромождением построек не чувствовалось замысла великого зодчего".

Словом, получился"повторяю" именно художественный (хотя и невымышленный) характер, в котором "личная жизнь", наука и общественные убеждения не просто "мирно сосуществуют", а немыслимы друг без друга. Поэтому одинаково уместны в книге Ин-фельда и математические выкладки, и отступления о политических событиях во Франции, и интимные подробности жизни Эвариста.

Конечно, создать такой художественно-документальный характер очень нелегко. Не во всякой биографической книге (в том числе и не во всякой книге из серии "Жизнь замечательных людей", или короче "ЖЗЛ") есть такое кровное соеднпение личного и общего, частной жизни и дела. Но причина тому - далеко не всегда отсутствие таланта (иначе не стоило бы об этом и говорить: тогда-то уж делу помочь было бы нельзя).

Инфельд не поддался соблазну и не стал писать книгу "с конца", не захотел обеспечивать читательский интерес самим по себе именем Галуа. Но бывает, что такой соблазн особенно велик, когда речь идет не о малоизвестном человеке, а о личности, которую знают буквально все, - скажем, о Пушкине, или о Циолковском, или о Джеке Лондоне. Что тогда" Может быть, здесь и впрямь достаточно обойти (или полуобойти) дело этого замечательного человека: ведь оно всем прекрасно известно. Может быть, и впрямь следует ограничиться биографическим комментарием?

Нет. Любую биографическую книгу - о ком бы в ней ни шла

речь - надо писать так, словно читатель ничего не знает о "конце", словно его заново, впервые, надо убеждать в значительности и внутренней красоте героя.

V это не частный вопрос писательской технологии. Это вопрос, касающийся самого главного - того, что делает книгу по-настоящему художественной н в лучшем смысле слова воспитывающей. Не просто дающей пример разрозненных добродетелэй, но приобщающей читателя к тому лучшему и глгвному, ради чего прожил свою жизнь замечательный человек.

В двадцатых годах нашего вэка в поэзии возник своеобразный спор. Один из поэтов - это был Маяковский - написал поэму "Владимир Ильич Ленин", которая в то время вызвала множество упреков и обвинений. В частности, упрекали Маяковского и в том, что он недостаточно показал Ленина "просто" человеком.

В этот спор (невольно или умышленно) включился Александр Бсзымепский. Он как раз и палисад поэму, изображавшую Ленина вне зависимости от его дела. И озаглавил ее полемично: "Владимир Ильич Ульянов".

В этом споре был прав, конечно, Маяковский. Прав, ибо

Коротка

и до последних мгновении

нам

известна

жизнь Ульянова. Но долгую жизнь

товарища Ленина

надо писать

и описывать заново.

В биографической книге жизнь великого человека тоже должна быть "долгой". Если этого не будет, если она сведется к частностям, лишенным главного, то эта жизнь станет не просто неполной, обедненной (это бы еще полбеды), но и совершенно искаженной.

Когда-то Виктор Шкловский критиковал известную работу Вересаева "Пушкин в жизни". Критиковал, во-первых, за то, что Вересаев пользовался в ней непроверенными сведениями, а то и обывательскими сплетнями о Пушкине, и, во-вторых, за то, что он невольно изобразил совсем не того Пушкина, которого знает русская литера-1>ра, а Пушкина, лишенного главного - преображающего его вдохновения, поэта, размененного ил житейские мелочи. Были забыты пушкинские строки:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон.

В заботах суетного света

в

Он малодушно погружен; Молчит его святая лира. Душа вкушает хладный сон. И меж детей ничтожных мира. Быть может, всех ничтожней он.

В работе Вересаева, писал Шкловский, пушкинская лира молчит, а он сам и впрямь "всех ничтожней", ибо лишен главного, ради чего жил и без чего попросту не был бы Пушкиным.

Мне кажется, среди биографических книг есть и такие, что повторяют эту ошибку. И наиболее талантливая (а потому наиболее показательная) из них - "Моряк в седле", биография Джека Лондона, написанная Ирвингом Стоуном ("ЖЗЛ").

Разумеется, было бы нелепо отрицать многочисленные достоинства этой книги (как нелепо было бы зачеркивать вересаевский труд). Стоун - опытный и занимательный рассказчик, умеющий крепко держать читательское внимание. Да, наконец, и сам материал таков, что читать книгу чрезвычайно интересно. Я покривил бы душой, если бы сказал, что книга не захватила меня.

И все же помню, что, когда я дочитал ее, меня немедленно потянуло к книгам самого Лондона. Не потому, что "Моряк в седле" вызвал у меня прилив интереса к этому писателю, напротив, у меня возникло желание отстоять своего Джека Лондона, того, которого я полюбил в детстве и не собираюсь вовсе разлюбить сейчас. Захотелось вновь прикоснуться к тому главному, что Лондон выразил в своих книгах и чего почти совсем лишена книга Стоуна.

Она правдива и достоверна. Вероятно, факты ее проверены и несомненны. Она не скрывает из жизни Лондона ничего, даже самого интимного, и эта жестокая правдивость достойна уважения. И все же я, читатель, не мог отделаться от ощущения, что Лондон насильно превращен в ординарного человека - в приятного, неглупого, обаятельного, своеобразного, в какого угодно, но ординарного.

Стоун оторвал Джека Лондона от его работы, показав его только "в заботах суетного света", - ив результате все в нем стало мельче,' неинтереснее, даже его трагедия, которая была сведена лишь к личным неурядицам и к физической нзмотаниости (конечно, она была и в этом тоже, но не только в этом!).

Как можно было избежать этого? Снабдив книгу анализом произведений Лондона? Или как-нибудь еще? Не знаю. Вероятно, в каждом конкретном случае ответ должен быть особым. Но должен быть.

Словом, как начинал Маяковский свою автобиографию: "Я - поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу".

Правда, эта цитата имеет продолжение, которое предостерегает от другой крайности: "Люблю ли я, или я азартный, о красотах кавказской природы также - только если это отстоялось словом".

Когда-то Мопассан с удивительной для него горячностью протестовал против опубликования писем Флобера. Незачем, говорил он, выволакивать на площадь интимный мир художника. Довольно и того, что он дал в своих книгах.

Разумеется, сам этот протест, само недоверие - больше ненависть! - к обывательским пересудам глубоко понятны. Но, с другой стороны, не будь обнародованы письма Флобера, мы лишились бы художественных шедевров, может быть, не уступающих по выразительности и по чисто литературной значительности лучшим из флоберовских книг.

Мы хотим - да просто обязаны - как можно больше знать о жизни наших замечательных людей, обо всем, что связано с их творчеством, что сопровождало его и мешало ему, что так или иначе, зримо или незримо "отстоялось словом". И если мы замечаем, что биографическая книга недоговаривает, показывает нам полуправду, то есть полулЯэжь, то есть ложь, мы не верим ей и. не дочитав, откладываем в сторону.

Хуже всего, если автор биографических книг - невольно или умышленно, это все равно - пытается улучшить историю, сгладить противоречия, выпрямить жизнь великого человека по раз и навсегда созданному шаблону. Конечно, это не ново - мы помним биографические книги или фильмы недавних лет, где великие люди прошлого говорили о себе цитатами из своих поздних критиков и предсказывали, в каком именно году (обычно это совпадало с тем годом, в каком выходил фильм) о них вспомнят далекие потомки. При таком подходе к биографическому жанру, к жанру, который как-никак создают два соавтора" писатель и история, второй из них вынужден бывал отступить в сторону, а первый делал уже все, что надо.

В "Одноэтажной Америке? Ильф и Петров рассказывали такую историю. Когда режиссер Майль-стон снимал в Голливуде фильм по роману Ремарка "На Западном фронте без перемен", босс потребовал от него изменения "тяжелого" конца на "хэппи энд" - иначе, сказал босс, американцы не станут смотреть этот фильм.

Ладно, - ответил Майль-

стон, - я сделаю другой конец... У Ремарка войну выигрывают французы, как это и было в действительности. Но раз вы желаете обязательно изменить конец, я сделаю, чтобы войну выиграли немцы.

Конечно, нельзя "делать другой конец", как, впрочем, и другое начало и другую середину. Да и вообще не нужно регламентировать и сортировать факты (этот" можно, этот - нельзя), надо лишь помнить о- главном, о Деле замечательного человека. И тогда главное будет главным, а частности - частностями, не претендующими . на большее.

В одной из самых лучших книг серии "ЖЗЛ" - в "Жизни господина де Мольера" покойного Михаила Булгакова - много фактов, на первый взгляд способных скомпрометировать Мольера в наших глазах. Есть утверждения, вызывающие возражения комментато-ров-мольеристов (недаром книга о Мольере сопровождена вступительной статьей и примечаниями профессора Г. Бояджиева). Но эти спорные утверждения не способны играть сколько-нибудь решающую роль, а откровенность писателя не вредит, а, напротив) лишь усиливает достоверность характера Мольера - и все это потому, что он есть, этот характер, есть главное, есть то, за что люди навсегда полюбили великого комедиографа.

Книга Булгакова написана со страстью участника событий. На первой же ее странице ои сам входит в книгу как действующее лицо:

И вот: на мне кафтан с громадными карманами, а в руке моей не стальное, а гусиное перо.

Передо мной горят восковые свечи, и мозг мой воспален".

И я, которому никогда се суждено его увидеть, посылаю ему свой прощальный привет".

Между этими строками вся жизнь "господина де Мольера". Жизнь тяжелая и трагическая.

Булгаков ничего не скрывает от нас. Ни материальных тягот Мольера, ни его семейной драмы, ни неуравновешенного характера, ни иных слабостей. Не скрывает и самого страшного - рабской зависимости от коронованных и титулованных ничтожеств.

Горькое это зрелище - униженный Мольер, развлекающий принца Коптп плп Филиппа Орлеанского, носящего титул "Единственный брат короля" Мольер, вынужденный угождать их вкусам, переделывающий и уродующий интермедии и танцы: король любит балет.

И это пе просто булгаковская достоверность. Именно из любви к Мольеру, из преклонения перед его мучительной и великой жизнью он доискивается правды - пусть самой жестокой, лишь бы не полуправды. Цитируя в прологе слащавые строки из пьесы о Мольере Жорж Санд, пьесы, в которой умирающий Мольер, в частности, говорит: "Да, я хочу умереть дома... Я хочу благословить свою дочь", - цитируя эти строки, Булгаков прямо-таки защищает своего героя от этой доброты: "Дамы пишут трогательно, с этим ничего уж не поделаешь! Но ты, мой бедный и окровавленный мастер! Ты нигде не хотел умирать - нн дома и ни вне дома! Да и вряд ли, когда у тебя изо рта хлынула рекою кровь, ты изъявлял желание благословить свою, мало кому интересную дочь Мадлену!"

Да, Булгаков ничего не скрывает от нас. Потому что понимает: если "вынуть" Мольера из его трудной эпохи, из его трагической судьбы, тогда характер его, попав в безвоздушное пространство, естественно, приобретет невесомость, а жизнь его, жизнь замечательного человека, потеряет вместе с достоверностью и всю поучительность.

Воспитывать хорошее можно только правдой.

Мольер в книге Булгакова не похож на свой бронзовый памятник. Он бывает и загнан, и жалок, и даже смешон - до такой степени, что современный читатель гневно сжимает кулаки, ненавидя тех, кто заставлял его быть таким. И все-таки Мольер велик!

Вот он, показавший двору и королю три акта еще не оконченного "Тартюфа", испытал разъяренное нападение церковников. Комедия запрещена. "Что же сделал автор злосчастной пьесы? Сжег ее? Спрятал? Нет. Оправившись после версальских потрясений, нераскаявшийся драматург сел писать четвертый п пятый акты "Тартюфа".

Так, что бы ни случилось, какие бы беды и немилости ни сваливались на его голову, Мольер - пусть загнанный, пусть порою жалкий - остается воином, как велит ему талант, бросает вызов за вызовом всему обществу. "Тартюф", "Дон Жуан", "Мещанин во дворянстве?! Пощечина церковникам! Аристократам! Буржуа!..

Мольер в изображении Михаила Булгакова - это поистине героический характер. И в этом смысле книга "Жизнь господина де Мольера" - образцовая для всей серии "ЖЗЛ" (если только в искусстве существуют образцы). Ведь любой замечательный человек героичен по самой своей сути.

Впрочем, это требует особого разговора...

О ГЕРОИЗМЕ

Ксвоему тридцатилетию серия "ЖЗЛ" выпустила в свет книгу своего основателя - Горького, его "Литературные портреты". Среди них очерк "В. И. Ленин".

ЕСЛИ помните, очерк этот начинается не с горьковской оценки Ленина. Сначала речь идет о том почтительном удивлении, которое вызывала ленинская личность даже у недругов.

Велик, недоступен и страшен кажется Ленин даже в смерти", - написала о нем немецкая буржуазная газета.

Но сам Горький, любя и уважая Ленина в тысячу раз больше, чем любые сторонние наблюдатели, не говорит о нем в таких торжественно-помпезных тоиах. В его представлении Ленин вовсе не над-мнрная, вовсе не сверхчеловеческая, вовсе пе недоступная фигура. Ленинский героизм видится Горькому принципиально иным:

Героизм его почти совершенно лишен внешнего блеска, его героизм - это нередкое в России скромное, аскетическое подвижничество честного русского интеллигента-революционера, непоколебимо убежденного в возможности на земле социальной справедливости, героизм человека, который отказался от всех радостей мира ради тяжелой работы для счастья людей".

Это пе общая формула, это сказано именно о Ленине и только о нем. Но последние слова "ради тяжелой работы для счастья людей" всеобщи.

Великий человек, выдающийся человек, замечательный человек... Конечно, эти слова несовершенны и относительны, но ими мы неумело выражаем степень своей благодарности за эту тяжелую работу для нас, для людей. И дело тут не только в самих по себе масштабах таланта и ума, то есть не только в возможности вести борьбу за счастье человечества, за правду и справедливость. Дело в постоянном стремлении участвовать в этой борьбе, все силы отдавать ен - безотчетно и бескорыстно.

О таких людях и рассказывает серия "ЖЗЛ". Ее герои ведут эту борьбу, тянут эту тяжелую работу, так что само понятие "замечательный человек" оказывается понятием социальным.

Одни из них выходили на открытый, смертельный бой с деспотизмом, как русские революционеры шестидесятых годов прошлого века, "молодые штурманы будущей бури" (по выражению Герцена), борцы за свободу крестьянства о них идет речь в сборнике "Сподвижники Чернышевского-("ЖЗЛ").

Другие замечательные люди сражались своим искусством, как великий художник Валентин Серов, книга о котором (написанная В. Смирновой-Ракитиной) вышла в той же серии. В этой книге есгь просчеты - и даже весьма поучительные для всего биографического жанра, - но не о них сейчас речь. Главное то, что Смирнова-Ракити-иа, рассказывая об искусстве конца прошлого и начала нашего века,

0 собственно-художнических поисках самого Серова, все же сумела (именно этими средствами) дать нам ясное представление о человеческой личности, о характере Серова. Серов революционен в своем деле даже тогда, когда его работа как будто бы не соприкасается с жизнью общества. И когда в 1905 году, в дни первой русской революции, перед ним стал прямой политический выбор, Серов, честный и непримиримый в своих взглядах на искусство, совсем пе случайно оказался точно таким же и в политике. Он выступил с серией знаменитых политических карикатур на николаевских карателей и на самого Николая и отверг все компромиссы, предложенные ему правительством. И мы верим, что иначе и быть не могло.

С еще большей убедительностью показывает эту нерасторжимость Б. Кузнецов в книге "Эйнштейн" (Издательство Академии eav? СССР).

Величайший физпь столетия предстает перед нами не только ученым, не только обаятельней-

1 [им человеком, но и стойким борцом за счастье человечества. И вновь, иначе н быть не может, доказывает Кузнецов, ибо неотделимы "рациональные идеалы науки от рациональных общественных идеалов". Разрыв между вими был бы противоестественным.

В пьесе "Жизнь Галилея? Бер-тольд Брехт по-своему истолковал образ великого ученого. Его Галилеи выглядит пеобычным вп RCA ком случае для школьных представлений. Отрекшись от своих открытий, брехтовский Галилей не произносит той упрямой фразы, которую приписала ему молва: "А все-таки опа вертится".

Проходит много лет, и бывший ученик Галилея Андреа Сарти навещает одряхлевшего учителя. И с изумлением узнает, что Галилеи не бросил своих занятий, тайно продолжал работу и совершил новые открытия. Сарти, некогда возненавидевший Галилея за отступничество, теперь не только прощает его, но и сам начинает подыскивать оправдания для прошлого отречения: "Вы просто отстранялись от безнадежной политической драки с тем, чтобы продолжать ваше настоящее дело - науку..."

Но сам Галилей не принимает этого скоропалительного прощения. Оп понимает, что не искупил свою вину перед народом. Ибо успехи в чистой пауке не способны заменить прямого участия в борьбе за людские души и умы, за судьбы мира.

Позже этой своей пьесе Брехт предпослал краткую заметку: "Драма "Жизнь Галилея" была написана в эмиграции, в Дании, в 1938" 1939 гг. Газеты опубликовали сообщение о расщеплении атома урана, произведенном немецкими физиками". То есть над миром нависла угроза, что атомная бомба попадет в руки к Гитлеру.

Вот почему так остро решал Брехт вопрос о ролп ученого (или художника) в общественной жизни: по земле уже шествовал фашизм. Так же решил для себя этот вопрос и Эйнштейн. Он был одним из самых великих революционеров в современной науке, и не случайно, что (по словам Б. Кузнецова) "ни один из естествоиспытателей не вмешивался в мирские дела с такой энергией и с таким эффектом, как Эйнштейн".

Когда в его родной Германии власть пришла к гитлеровским подонкам, для Эйнштейна не было выбора, конфликт его с нацистами был неразрешимым и двусторонним. Фашистский физик - 1, Леонард, заявил: "...Недостойно немца быть духовным последователем еврея. Науки о природе в собственном смысле имеют целиком арийское происхождение..." Работы Эйнштейна - в том числе статьи о теорив относительности - были публично сожжены вместе с "неарийской и коммунистической литературой". Изданный Геббельсом альбом с фотографиями врагов гитлеровского режима открывался фотографией Эйнштейна г надписью Л ше не NNNEIREHI

И разве этот конфликт был чисто научного происхождения?

Нет. он существует давно. С тех пор, как схватываются воинствующий гуманизм и человеконенавистничество. А немецкий фашизм останется в памяти человечества пе просто как государственный строй, воцарившийся на несколько лет в Германии. Он запомнится как наиболее удавшийся опыт издевательства над человеком, опыт вытравливания из пего всего лучшего, всего человеческого.

В очерке о писателе-народнике Каронине-Петропавловском Горький приводит слова из рассказа Каронина "Мой мир", ударившие Горького, по его словам, в сердце. Слова эти замечательны:

На свете нет ничего дороже мысли. Она - начало и конец всего бытия, причина и следствие, движущая сила и последняя цель. Кто же заставит меня отказаться от нее? Люди прекрасны только в той мере, в какой вложена в них эта мировая сила. Если мир окутывает еще тьма, то потому только, что мысль не осветила ее; если среди людей большая часть подлых, то только потому, что мысль ие освободила еще нх от безумия".

Это написано в конце прошлого века и, вероятно, носит следы народнической велеречивости. Но какова точность, рожденная, конечно, болью за человека и верой в него!

По-настоящему великими людьми мы признаем тех, кто нес людям эту мысль, кто внушал им чувство достоинства, кто формировал в них идеалы и ощущения жизненных ценностей, то есть формировал личность, кто вселял в ннх веру в победу добра, в победу социальной справедливости.

В другом своем "литературном портрете", в очерке "Лев Толстой", Горький так пнеал о чувстве, которое он испытывал, глядя на Толстого: "Не изобразить словом, что почувствовал я тогда; было на душе н восторженно, и жутко, а потом все слилось в счастливую мысль:

Не сирота я на земле, пока этот человек есть на ней!"

И как похоже звучит такой рассказ: старика, жившего в одном городе с Эйнштейном, спросили, почему он в восторге от ученого, о содержании трудов которого он ничего не знает. Старик ответил: "Когда я думаю о профессоре Эйнштейне, у меня появляется такое чувство, будто я уже HP одинок".

Это не сантименты, а выражение самого главного и лучшего, что можно гкдзлть < ш'тиком человеке. Счастье - и для него самого и для всех людей, - если он служит делу духовного объединения человечества, если может сказать о себе словами поэта:

Во мне - конец, во мне "

начало.

Мной совершенное так мало Но все ж я прочное звено ЧНР что "частие пано

Вот почему с такой страстью и неизбежностью выступили все настоящие люди эпохи - ив первых их рядах Горький и Эйнштейн - против немецкого фашизма, который надеялся разрубить все связи, разъединить людей и превратить их в миллионы покорных одиночек. Если бы того же Горького с юности его не "ударяли в сердце" фразы вроде каронинской, если бы он не сделал своей должностью заботу о сохранении человечности, о совершенствовании людского рода, он не увидел бы с такой ясностью одной очень важной стороны фашизма.

Горький с болью и сарказмом констатировал, что в государстве, создаваемом нацистами, человек тем ценнее, чем он мельче, без-лнчнее; индивидуальность, личность, непохожесть могут лишь помешать его продвижению к верхам:

Могут сказать, что события не располагают к шуткам. Но это не я шучу. Если нация, которая дала миру Ганса Сакса, Гёте, Бетховена, семью Бахов, Гегеля, Гумбольдта, Гельмгольца и многие десятки крупнейших "мастеров культуры", - если эта нация избирает вождем своим Гитлера, это, конечно, факт, свидетельствующий об истощении творческой энергии ее командующего класса, и этот факт я воспринимаю как злейшую и уничтожающую шутку истории, которую создавала буржуазия. Так зло, но и справедливо история шутит не только с немцами...

Меня не удивило бы, - продолжал Горький, - если б полицейские газеты Европы напечатали объявление приблизительно такого текста:

Для занятия должности вождя нации требуются совершенные бесстыдники. Желающих просят являться в полицейпрезидиум для предварительного соревнования в силе бесстыдства. Евреи - исключаются, но, за этим ограничением, приемлемы представители всех рас и племен от японцев до бушменов. Кретины гоже могут принять участие в испытания* на бесстыдство".

Конечно, гакое объявление тоже гаучит как "итка. но - лично я вполне увепеп. что все может быть..."

В самом деле, как логичпо, что в 1933 году к власти в Германии пришли люди, которые кажутся нам не только убийцами, по и ничтожествами!

В этом была трагедия Германии. В этом была природа конфликта личности и безличности, вернее антиличностн. Всякая полноценная человеческая личность не может мириться с идеологией разобщенности и обесчеловечивания, страшным образцом которой был немецкий нацизм, не должна мириться хотя бы для того, чтобы остаться полноценной личностью.

Можно ли назвать все это героизмом? Конечно, можно. И нужно. Ведь такая борьба порою велась до конца, до последнего дыхания. Но мне кажется, для самих героев (как для Горького, как для Эйнштейна) слово "героизм" заменилось бы иными словами. Например, словами: "порядочность", "ощущение жизненных ценностей", "любовь к жизни".

Именно - любовь к жизни. Потому что как раз настоящие жизнелюбы, а не мрачные фанатики способны на подлинный, осознанный и естественный героизм, даже на самопожертвование.

Ленин был жизнелюбом: истинную радость, даже счастье, доставляло ему и описание охоты у Толстого, и р_1бная ловля, и беседа с интересным человеком... И разве от природы было свойственно ему то "аскетическое подвижничество", о котором говорит Горький? Разумеется, нет. Такова была жестокая (очень жестокая) необходимость, и Ленин, говоря горьков-скими словами, "отказался от всех радостей мира ради тяжелой работы для счастья людей".

Любовь к настоящей жизни может заставить человека пожертвовать собственной жизнью. И это не окажется парадоксом.

В августе 1962 года в журнале "Молодая гвардия" была опубликована поэма Н. Коржавина, посвященная замечательному человеку, Карлу Либкнехту, который первым в Германии поднял голос против войны 1914 года и был убит тогдашними предшественниками Гитлера. В первой главе поэмы речь идет о сути подвига вообще.

Против героя брошено не только искусство палачей, но и весь здравый смысл европейского мещанина, накопленный девятнадцатым веком. Все: и фразы об относительности подвига ("Не каждый подвиг помнят целый век") и вздохи о скоротечности бытия. И самое коварное: "И если в жизпи не нашел на1рады, ее нигде себе ты иг найдешь".

Что на это ответить?

Но он молчит.

хоть все скрыпают стены. Молчит, хоть сам он бледен.

как стена... Да. можно жизнь продлить

ценой измены. Но ведь не эта жизнь ему

нужна.

Все тусклостью покроется

мгновенно, II станет дней бессвязна

суета...

Тот не предаст,

кто знает жизни цену Кому ее доступна

красота

В этом ссе дело. Выдающаяся, героическая личность"это прежде всего нормальная, естественная личность. Это высшая ее ступень. Она связана с миром, она его "прочное звено", его опора, и нет грубее ошибки, чем изображать выдающегося, по-иастоящему замечательного человека величествен-но-надмирным полу божеством:

Он был велик без полы

величавой. И так. как жил. он встретит смертный час... Пусть мальчики

не бредят вечной славой - И муки.

и награды "

все при нас

Как можно было догадаться, статья эта не обзорная; я не высчитывал соотношение удач и неудач. Статья пыталась лишь решить некоторые вопросы, возникающие на материале биографических книг, по не выстраивала эти книги в рекомендательный список. Трудно ведь вообразить себе молодого читателя, которого еще только предстояло бы приохотить к чтению серии "ЖЗЛ".

И все же мне хочется закончить статью пусть и не слишком изобретательным образом: назвать еще несколько последних книг серии, заслуживающих, па мой взгляд, пристального внимания (а всего за годы существования серии вышло в с"вет что-то более трехсот книг). Это "Достоевский? Л. Гроссмана, "Гаршни" В. Порудомингкого, "Три Дюма? Андре Моруа, "Циолковский" М. Арлазорова, "Домье" М. Германа, "Бальзак? Стефана Цвейга, "Диккенс" X. Пирсона, "Мицкевич" М. Яструна, "Современники" К. Чуковского.

А планы серии "ЖЗЛ" тоже богаты и разнообразны. Б'дем ждать их осуществления

Все з а в и с и

Время - Это чародей:

Кровь хлестала почем зря, Прямо - целые моря, А теперь земля пестра О г вьюнов до орхидей.

т от людей!

Время - это чародей! Чародей-то чародей, Но, по правде говоря, Смылась кровь не от дождей, А, по правде говоря, L,ce зависит от людей!

Природа

Все менее и мене; Надеясь на спасение, Все более и более Лишаюсь вольной воли я! - Так шепчешь ты, Природа, мне С отравленными реками, С деревьями-уродами Над скалами-калеками.

Все менее и менее

Надеясь на спасение.

Ты стонешь: - Глохну, слепну я!

Молчи, великолепная! За вековыми свалками, За мусорными кучами. За листиками жалкими Над высохшими сучьями

Бьет жизнь все неустаннее, Шальная, незастойная, Сливаясь в сочетания, Меня с тобой достойные. Верну тебе величие, И углубляюсь в чащи я. Кишащие, кипящие Непойманной добычею. Ни рыбы, и ни дичи я, И зверя зря не трогаю. Но дупла смотрят ульями, Где бредят звери пулями, Л рыбины - острогою!

И лес все первобытнее, А недра непролазнее - Железнее, графитнее, Урановей, алмазнсе...

На берегу

На берегу

Я человека встретил,

На берегу морском,

На берегу, где ветер так и метил

Глаза мои запорошить песком,

На берегу, где хмурая собака

Меня обнюхала, а с вышины.

За мной следя, таращился из мрака

Своими кратерами шар луны,

И фонари торчали, как на страже.

Передо мною тень мою гоня.

А человек не оглянулся даже, Как будто не заметил он меня. И я ему был очень благодарен. Воистину была мне дорога Его рассеянность. Ведь я не барин, И он мне тоже вовсе не слуга, И нечего, тревожась и тревожа, ДРУГ дружку щупать с ног до

головы.

Хоть и диктует разум наш, что все же Line полезна бдительность, увы!

Богомазы

О крохотные бюстики великих,

Ни на вершок не сдвинутые с места!

Как благонравен коллективный

лик их.

Из одного как будто слеплен теста.

Как все они старательно учились, Своим родителям повиновались, Прилично, не крикливо одевались "

Вот потому из них и получились Такие, чтобы ими любовались.

И в умиленья от таких рассказов Под бюстиком сняет пьедестальчнк.

О, как я ненавижу богомазов!

...И Маяковский был примерный

ма.п.чик!

B++..4::.:++70.5".:+.../4:"?

Ом у т

Над речкою Ворси

Уселся на провод

Общипанный ворон и каркает он:

Тут

Омут!

В нем тонут!

Он омут,

В нем хобот

Ог противогаза старинных времен.

Вот омут,

В нем тонут,

Нашли в нем ребенка.

Хоть омут не очень большой глубины

И даже не омут, А просто воронка

От бомбы, упавшей во время войны. Вот

Омут "

Для взрослых опасен не очень.

Но очень опасен для малых ребят.

Так

Каркает ворон.

Он в выводах точен.

Над маленьким омутом вочы рябят.

ОСКОЛКИ

Мало ли Чего я знаю,

Да рассказывать не стану...

Безгранична тьма ночная,

В ней достаточно тумана

И обманчивого блеска:

Там, где, горд, пронесся спутник,

Вдруг, глядишь, блеснет невеско

Метеорчик-бесприютник.

Мало ли

Чего я вижу

Невооруженным глазом!

С пустяками ненавижу

К людям лезть, мутить им разум.

Для чего б я всем и каждым

Толковал о горькой доле

Звезд падучих, что однажды

Взорваны там были, что ли"

Мало ли Чего я чую.

Но о сгубленных планетах Множить толки не хочу я: Вот, мол, были да и нет их!

Люди заняты по горло,

Им пора и отдохнуть бы,

Так зачем в их мозг, как сверла,

Ввинчивать чужие судьбы?

Вот

Была планета, мчалась. Ну, и поминай, как звали: Может быть, сама распалась, А быть может, и взорвали, И донесся лишь осколок От разъявшегося тела... Пусть корпит над ним геолог. Ну, а вам какое дело?

Вы-то

Ведь не захотите Рвать на клочья эту землю, В прах ее не превратите! Для того ли и затем ли Здравый смысл у нас во взорах" Так к чему и разговоры О каких-то метеорах" Метеоры, метеоры...

Чары

1

Мне под гипнозом не бывать!

Когда б ты стала колдовать. Медведь пошел бы колесом. На удочку попал бы сом. Под дудочку плясал бы змей...

А я б тебе сказал' "Не смей!"

Допустим, что от колдовства Летела бы с дерев листва

И от такого колдовства Посеребрилась голова Не у меня, а у него...

А я б не чуял ничего

И хохотал бы оттого.

Что мне безвредно колдовство.

Любую нить могу я рвать. Не буду этого скрывать.

Я сам умею колдовать!

РЕ Д Н.КЖН И^ЩУСР ЁД И* КНИГ- - v СРЕДИ КНИГ "

О

: всего, что написано о советских космонавтах, уже сейчас можно составить библиотеку. Лучшим среди множества нниг и статей я считаю маленький материал - в нем каких-нибудь сто газетных строчек. Он был напечатан в "Комсомольской правде", назывался "Интервью перед стартом" и принадлежал перу Василия Пескова. Наверно, надо создать критическое исследование, ноторое по объему превзойдет сам репортаж, чтобы точно и исчерпывающе объяснить, чем же он так подкупает. Всего восемь вопросов задает журналист Космонавту-4, самые простые вопросы: что ты любишь, чем дорожишь, о чем думаешь перед запуском? И отвечает Попович на эти вопросы так же просто, гак же искренне и тан ке коротко, как они были заданы. Но какой живой, какой чудесный человеческий образ встает за несколькими строками! Кажется, что журналиста здесь почти и нет: ведь космонавт действительно произносит эти слоза, оставалось вроде бы только записать их, А между тем в этом интервью продемон-

стрирована высшая ступень журналистского, писательского мастерства.

Интервью перед стартом" занимает немногим больше страницы в большой книге В. Пескова "Шаги по росе" (изд-во "Молодая гвардия", М" 1963). Я остановился на нем потому, что надо было выбрать из этой на редкость многообразной, многожанровой, много-геройной книги что-то такое, на чем можно было продемонстрировать талант ее автора. Можно Зыло бы взять и любой другой материал. В чем же этот талант" Мне кажется, прежде всего в

умении не просто найти интересного человека, но и найти в человеке самое главное, самое важное, то, что составляет его суть, его человеческую сердцевину, и в умении передать эту суть в одной точно и ярко написанной фразе, в одном абзаце, на одной странице. А краткость, образность, умение говорить о :амом главном на маленькой площади - это свойства хорошей поэзии. И действительно, очерки, миниатюры, зарисовки, фотоснимки В. Пескова имеют много общего с лирикой, то есть с глубоким проникновением в мир чувств, в мир переживаний. Важно, конечно, еще и существо, тематика, так сказать, этих переживаний. У В. Пескова мы находим мир больших чувств, подлинных, ненадуманных переживаний, он говорит нам о любви и дружбе, о сверкающих каплях росы и песнях перепелок, о подвигах и о славе.

Я думаю, что книга В. Пескова "Шаги по росе" заслуженно выдвинута на соискание Ленинской премии. Она достойна доброго внимания читателя.

Всеволод РЕВИЧ

О

ЖТш ервой печатной кнп- м I ой французской лп-Ч Ш рнкп. изданной в Париже в 1489 году, были "непечатные" стихи Ф.рансуа Вийона. При жизни трижды прнгоьо-

решили к смертной низ-, ни теми же, кто и заставил ею "заниматься разбоем" и бродяжничеством, н трижды чудом спасшийся от смерти, по-терявшим в тюрьме свое здоровье и затем из! иан-ный на родной страны и сгинувший без вести, после смерти, времени и места которой никто не знает, Вийоп стал самым популярным поэтом

Франции.

Современники нашли у поэта содержание, вполне соответствовавшее традициям и духу времени. Принимая его лишь как поэта-юмориста, они прощали "непристойности" и "дурную жизнь вышеуказанного Вийо-на" за его остроумные шутки и блестящие каламбуры даже перед лицом смерти.

Прошло несколько десятилетни, и стала стираться конкретность, злободневность многих намеков и шуток Вийона; тем отчетпипос обнажалась истинная iicniyio'li

1ЖСУЯ

*'ТИ шн

ость лучших стихов поэта, тем более очевидным становился жестокий реализм его каламбуров.

От жажды умираю над

ручьем, Смеюсь сквозь слезы и

тружусь играя. Куда Сы ни пошет, везде мой дом,

Чужбина мне - страна моя родная,

Нет! Смерть оказалась слишком материальной, слишком требовательно взывали повешенные к совести живых: "Ты жив, прохожий, погляди на нас. Тебя мы ждем не первую неделю. Гляди - мы выставлены напоказ. Нас было пятеро. Мы жить хотели... Мы жили, как и ты. Нас. больше нет. Не вздумай осуждать - безумны люди. Мы ничего не возразим в ответ. Взглянул и помолись, а бог рассудит", От такого висельного "юмора" волосы становились копной. А обыватель хотел спать спокойно, "Ты осторожней нас живи", - предупреждал а виселицы поэт, и лучше всего было последовать его совету. "Повешенные" были намертво позабыты. На своей родине Франсуа Вийон не переиздавался почти двести лет...

В лучших стихах Вийона ирония совершенно вытеснена напряженным трагизмом его мироощущения, и это закономерно: через трагическое у Вийона выражается дуя человеческий. И в этом залог и причина постоянного интереса к наследию гениального фран. цузского поэта. Не случайно Вийон был одним из любимых поэтов Маяковского.

Недавно вышедшая книга Ф. Вийона (перевоч ды Ф. Мендельсона и II. Эренбурга, предисловие Л. Пинского, Гослитиздат, М.. 1963) - первое после 'революции отдельное издание поэта на русском языке II почти полное собрание его стихотворений.

Владимир КИРЗОВ

и о I- - л * л мдтвмел

1г ораблиь Но С (К веллы Матвее ^ ^ вой плывет в страну мечты и романтики. Он покинул издательство "Советский писатель" в конце минувшего года, став второй книгой молодой поэтессы. Алые паруса ее стихов были примечены читателем еще несколько лет назад, когда "Комсомольская правда" познакомила нас с творчеством Н. Матвеевой. Как нн скромно и застенчиво это слово "кораблик", но курс его уверен, а паруса наполнены ветром добра, любви и поэлии.

И читатель увлеченно "п 1ывет<> в необыкновенную страну, туда, где

...дома без крыш словно куда-то шли, плыли.

как будто были

не дома, а корабли..,

туда, где, "как накрахмаленные етеганые ватники, стоят пингвины " даже руки развели" где, "как будто ломтик от каравая", лодочка "отламывается" от корабля. Поэтесса ведет нас в страну, где горят малки, цчетут туманно-синие КОЛОКОЛЬЧИКИ Н IHIOIIL. II

г.повь оживает вес-па.

II чувствую, что солнце где-то здесь: Под тонкой тьмою, точно кровь под кожей...

Предчувствие счастья, пеоа, надежды окрашива ет стихи сборника, и они светятся, как протянутая к солнцу ладонь.

Новелла Матвеева

умеет по-своему сказать о знакомом, и п ее стихах рождается мир неожиданный и живой:

Листья под заборами. Ни осина* вороны - Осени блюстители. Листьев заместители,.,

Но не чудаковатый мечтатель правит "корабликом", а наш молодой современник, защищающий жизнь, в которой есть место песне и подвигу. Истинным драматизмом дышат в книге стихи, то нежно, то гневно говорящие о великой ценности человеческого земного бытия, над которым маньяки XX века пытаются занести меч всеобщей погибели.,.

Раздумья о жизни, о природе, об искусстве глубоки и своеобразны, маленький кораблик плывет в большой мир, п пристань для него -сердце читателя.

Алла КИРЕЕВА

Знаете ли вы, что первая известная ученым библиотека существовала уже три с половиной тысячи лет назад?

Знаете ли вы, что первая "Всенародная публичная библиотека" открылась в России в начале

XVII века стараниями "купеческого человека.) московской Кадашевской елсбоды Василия Куприянова?

Подробно об истории этих библиотек и других крупнейших книгохранилищ мира рассказывает Б. Горбачевский в своих очерках "Люди, книги, библиотеки" (изд-со Всесоюзной книжной палаты, М" 19G3).

Автор повествует о судьбах людей, посвятивших свою жизнь книге.

ЛЮД!

Шги,1

БИБЛИЯ ТЕКИ *

Б. Горбачевский начинает "путешествие" с мир нниг и библиотек с Древнего Египта и Месопотамии и заканчивает его нашим близким будущим, когда благодаря достижениям науки и техники тысячи томов смогут храниться в одном из ящиков письменного стола.

С особой любовью рассказывает он о роли книг и библиотек в жиз. ни Маркса, Ленина, Пушкина, Л. Толстого и Горького.

Автор вовсе не стремится втиснуть в свой труд абсолютно все сведения о книгах. Он умело отбирает только самое интересное, самое полез.

ное. А живая манера изложения привлекает читателя и "держит" его вплоть до самой последней страницы.

Труд Б. Горбачевского - хороший подарок всем любителям книг, всем собирателям личных библиотек. И, как заметил в своем предисловии профессор А. Сидоров, эта работа законно включается в число тех изданий, которые сыходят в сроки, когда отмечается 400-летие русского книгопечатания.

Ю. ОВСЯННИКОВ

Я1 тяжелый, военный П год издательство 1" попросило Веру Панову написать брошюру о работе санитарного поезда. Вернувшись после задания, она предложила, "Давайте я напишу вам книжку "Из устных рассказов". Передам голоса говорящих, их живые интонации. Напечатаем фото. Зачем нужна брошюра"?

...Посылая журналистку Панову в образа > вый санпоезд - 312, Пермское отделение Союза писателей ожидало от нее рассказа документально точного, методически поучительного. Ожидания ие оправдались. Пронзпипа досадная ошибка is выборе корреспондента.

Эта ошибка обогатила литературу "Спутниками" (19-16). Имя

Веры Пановой сразу же после войны стало достоянием современников, не подозревавших, что за плечами писательницы двадцатипятилетний путь литературной работы...

Так начинается очерк творчества Веры Пановой, написанный 3. Богуславской (Гослитиздат, М.. 1963). Критик размышляет над книгами известной советской писательнн цы, раскрывает "тапп-

ВЕРА" ПАНОВА

ства" се дарования. Ненавязчиво, всем ходом анализа - влюбленного и трезвого - книга 3. Богуславской обостряет эстетическое чувство читателя, помогает глубже осмыслить работу одного из лучших наших прозаиков.

Ст. ЛЕСНЕВСКИЙ

Шк а мая лучшая пора в школьных походах - ве- ' чера ..

V Отшагав за день двадцать - двадцать пять километров, мы выбираем место для ночлега и разбиваем лагерь. Через несколько минут уже горит костер, и пламя его лижет бока прокопченных ведер. Суетятся дежурные, готовя ужин. Новое место, еще полчаса назад чужое, теперь полно жизни.

Когда все хлопоты заканчиваются, ребята, поужинав, собираются у костра. Но это уже не тот костер, па котором готовили ужин. Это костер особый. Для него ребята подыскивают сухостойные сосны или ели. Такие деревья сухи до того, что звенят под ударами топора, а брошенные в огонь, схватываются мгновенно и горят так жарко, словно огонь источается из самого дерева. Пламя такого костра светлое, бездымное. Это костер для бесед, для разговоров. И ребята устраиваются вокруг него основательно, как люди, собравшиеся посидеть не час и не два.

Я очень люблю разговоры ребят у вечернего костра. Люблю за естественность, с какой они возникают, за непринужденность, с какой они ведутся, за прихотливость, с какой они развиваются, за неожиданные отступления и повороты. Но, конечно, прежде и больше всего я люблю их за откровенность, доверительность и искренность.

Отблески пламени, ярко вспыхивающего, когда в костер подбрасывают сухую плаху, высвечивают из темноты то одно, то другое лицо, каждое из которых я давно знаю, но сейчас как будто вижу заново - так неожиданно незнакомо выглядят они в трепетном свете костра, преображенные то азартом спора, то поэтической искренностью беседы.

Во время этих разговоров мое место среди ребят. И слева и справа, касаясь моего плеча, ребячьи плечи. Но я только слушатель и редко-редко судья. О, на этот счет не существует никаких условий, а уж тем более ограничений пли запретов. Просто так повелось. Но я и сам не хочу большего. Зачем? Я не вижу ничего обидного в том, что ребята как будто забывают о моем присутствии, не замечают его. Я воспринимаю это как доверие. И дорожу им, потому что оно дает мне счастливую возможность слушать их разговоры у вечернего костра.

Не знаю почему, но в походе ребята обычно избегают разговоров о школьных делах. Они не любят даже упоминаний об уроках, учителях, отметках. Поэтому я удивился, когда Юра вдруг заговорил о двойке за сочинение. Видимо, история этой двойки известна ребятам, потому что они понимающе и сочувственно улыбаются.

Так тебе и надо, - беззлобно говорит Игорь." Не лезь критиковать Горького!

Юра не обижается.

Разве я возражаю против двойки" Пусть двойка! Дело не в отметке. Но Варвара Аполлоновна сказала, что я нигилист, что я отрицаю героическую сущность образа Данко. Какой же я нигилист? Я просто взял другую сторону вопроса. Имею я такое право, скажи"

Юра смотрит на Игоря с надеждой встретить поддержку. Но, кажется, Игорь не склонен к этому. Непосредственность Юры вызывает у него явно скептическую улыбку.

Я согласен, что Данко - герой, - торопится пойти на уступку Юра." Но народ!.. Люди идут за Даи-ко слепо, как овцы за пастухом. А когда встречаются трудности, сразу впадают в папику, трусливо кричат: "Нас обманули! Как нам быть!.." Это неправильно. Так не бывает, чтобы все растерялись. А как ведет себя Данко? Говорит он с народом, объясняет, в чем дело, почему так получилось? Нет! Он вырывает нз груди свое сердце, чтобы осветить путь. Это героично, я не отрицаю. Но я уверен, что, поговори он с людьми, вдохни в них мужество, и они нашли бы выход. Непременно нашли!..

И снова, надеясь на поддержку, Юра спрашивает:

Ты не согласен? Игорь отвечает уклончиво:

Я думаю, что Горький был не глупее тебя.

Юра не обижается и теперь. Он вообще добродушен, а сейчас так заинтересован в существе' спора, что просто не замечает насмешки.

Да разве я спорю с Горьким? Я Горького уважаю. Но мог ведь и Горький ошибаться" Мог?

Все с той же обидной снисходительностью Игорь веско говорит:

Я думаю, что ошибаешься ты, а не Горький. Горький в образе Данко воспевает героическую личность, а ты своими рассуждениями о народе уничтожаешь самую ОСНОВУ героизма.

Почему" - искренне удивляется Юра. - Я же не отрицаю героизма. Конечно, Данко - герой! Но понимаешь, что-то мне не нравится в нем. Как будто он вырвал сердце не ради любви к людям, а только ради самого подвига. По-моему-, когда человек совершает подвиг, он об этом совсем не Думает, даже не понимает, что это подвиг. Просто он делает то, что ему подсказывает совесть, велит долг... Мне кажется, что вообще подвиги могут совершать и самые обыкновенные люди...

Вот видишь... Для тебя подвиг - только исполнение долга. По-тзоему, каждый способен на подвиг. Но кто же тогда герои"

Но разве совершать подвиги - это привилегия только героев" Разве есть такая специальность - герой?

Последние слова Юры вызывают у ребят одобрительные улыбки. Юрнна искренность подкупает их. И вообще их симпатии явно на стороне Юры. Может быть, тут естественное ученическое сочувствие "пострадавшему", может быть, и смутное согласие с Юриными доводами, а может быть/ и некоторая пристрастность: Юру любят, а к Игорю относятся настороженно.

Игорь чувствует настроение ребят. Это его больно задевает. Сдерживая раздражение, тоном учителя, вынужденного объяснять очевидное не очень способному ученику, он говорит:

Хорошо. Возьму другой пример. Ты признаешь, что Александр Матросов - герой?

Конечно, - соглашается Юра.

А почему ты считаешь его героем?

Ну, это понятно. Матросов закрыл собственной грудью амбразуру вражеского дота.

А ведь он, по существу, сделал то же, что и Данко: пожертвовал собой, чтобы открыть путь товарищам.

Логика Игоря в первую минуту сбивает Юру с толку. Он не сразу находит возражение.

Подожди. Вот ты говоришь, что Матросов, как Данко, пожертвовал собой. Это правда. Но ведь это происходило в бою. Понимаешь, в бою. И может быть, Матросов просто первым из солдат сделал то, что готовы были сделать и другие!..

Ну нет, -решительно возражает Игорь." Он не первый, а единственный, кто бросился на дот. В этом все н дело!

Но ведь если он был единственным, то что же тогда получается? Ведь это даже страшно сказать... Это значит, что все его товарищи были трусами"

Этого я ие говорю. Важен самый факт, а факт тот, что закрыл амбразуру именно Матросов. Поэтому он герой. Герои потому и герои, что совершают то, на что не способны обычные люди.

На лице Игоря удовлетворенная улыбка. У него вид человека, нанесшего последний, неотразимый удар противнику.

Судя по растерянности Юры, он, кажется, действительно сражен.

Володя, обрадовавшись паузе, миролюбиво говорит:

И охота вам спорить! В будущей войне, по-моему, такие ситуации вообще будут невозможны. Шарахнут по доту ракетой - н дело с концом.

Будущей войны не будет, - авторитетно заявляет Толя.

Ну, это еще как сказать, - сомневается Володя.

А тебе как будто хочется воевать?

Дурак! - беззлобно отвергает это подозрение Володя." Кому же хочется войны" - Но тут же немножко извиняющимся голосом Володя добавляет:? Конечно, если бы без атомной бомбы... Как в Испании в 1936 году... Скажем, если бы американцы напали на Кубу, я бы пошел Добровольцем. А что? Железно! Никто не пожалеет, конечно, что войн не будет. А все-таки, когда читаешь про гражданскую войну или Отечественную, обидно, что все это прошло без нас.

Для подвигов всегда есть место в жизни, - наставительно говорит Игорь.

Знаю, писал сочинение, - отчужденно отвечает Володя и, явно бравируя, добавляет: - Получил тройку.

Да что вы сегодня все об отметках" - ворчит Толя." Неужели нет темы интересней? Ребята, а говорят, Вадим ушел на завод-Новость, сообщенная Толей, вызывает общий интерес. Вадима знают все. Он бывший секретарь комсомольской организации. Ребят, конечно, удивляет не самый факт ухода на завод - тут ничего особенного для них нет. Все дело в том, что Вадим окончил школу с золотой медалью, и никто не сомневался, что он пойдет в институт.

Зря, - с явным сожалением говорит Володя." На завод никогда не поздно. Уж попробовал бы сначала свои силы...

А ты думаешь, он конкурса испугался?

А тогда почему же" - невольно спрашивает Володя.

Просто считает, что его место на заводе.

Ну да, такой способный..." все еще сомневается Володя.

А что же, на завод, по-твоему, только неспособные идут?

Я не говорю. Но все-таки...

Судя по лицам ребят, сомнения Володи не чужды и нм. А может быть, они просто хотят понять внутренний смысл поступка Вадима, а что он, этот смысл, есть, все чувствуют.

Чудак он все-таки, - не то осуждая, не то недоумевая, говорит Игорь." Имел все шансы поступить в университет...

А я понимаю Вадима, - с неожиданной запальчивостью вступает в разговор Юра. И Добавляет с явным вызовом: - Молодец!

Не требуется объяснений, кому его вызов направлен. Игорь немедленно откликается:

И что же тут ты видишь молодеческого?

А то, что Вадим не изворачивается, не хитрит. Бывает ведь так: не удалось в вуз, ну, тогда идут на завод.

А это, по-твоему, плохо?

Не плохо, а нечестно.

Что же, инженеры менее полезны, чем рабочие?

Все не могут быть инженерами...

Ну вот те, которые не могут, и идут на завод.

По-твоему, рабочие - это неудавшиеся инжеае-ры? Так, что ли" Чепуха! Настоящий рабочий - это совсем другое. Вадим пошел на завод ие потому, что не мог стать инженером. Мне кажется, Вадим просто хочет стать рабочим.

Мне это непонятно: как это так - просто рабочим?

Ну, а мне понятно... Может быть, и я пойду на завод...

Это, конечно, твое дело. Но это не объяснение. Каждому человеку в нашей страпе открыты все пути.

И глупо не пользоваться этим. В конце концов не зря говорится, что плох тот солдат, который не хочет стать генералом!.. Юра морщится, слушая слова Игоря.

Глупая поговорка!

Не я ее выдумал. Поговорки, как известно, складывает народ.

Эту поговорку сложил не народ, а выдумали генералы.

Ну, знаешь, ты сегодня делаешь открытие за открытием.

А какое тут открытие? Поговорка глупая, это каждый скажет, если подумает. Не всякий солдат мо-жеть стать генералом, - говорит Юра." Да это и не нужно, - добавляет он.

Но армия не может существовать без генералов!

Но не бывает армии и без солдат.

Но у солдат должна быть цель...

Цель солдата не в том, чтобы стать генералом, а в том, чтобы победить врага.

Но это цель общая. А должна быть еще и своя, личная.

Так ты считаешь, что личная цель солдата - стать генералом?

Да.

Да? И тот солдат, который не стремится стать генералом, плохой солдат?

Да.

Юра смотрит на Игоря. Кажется, что он не верит серьезности Игоря. Не хочет верить...

Ты помнишь Тушина?

Из "Войны и мира"? Конечно...

Скажи, можешь ты представить себе Тушина, который стремился бы стать генералом" Можешь?

Юра смотрит на Игоря, секунду ждет и отвечает за него:

Не можешь. И я не могу. И никто не может. Потому что это невозможно.

Игорь осторожно вставляет:

Героизма Тушина никто и не отрицает. Юра с огорчением говорит:

Вот и Варвара Аполлоновна все толковала о героизме Тушина... А дело не в одном героизме. Дело в другом. Тушин - капитан, но великий солдат. Понимаешь, великий!.. Солдат, исполнивший свой долг, не ниже генерала. И не только солдат, а вообще каждый человек, какое бы он маленькое дело ни делал... И ведь не зря, наверно, каждый боевой генерал сам себя именует солдатом!

Игорь не сдается:

Что бы ты ни говорил, а без генералов армии не побеждают. Наполеон сказал, что лучше стадо баранов под командой льва, чем стадо львов под командой барана.

Юра пристально смотрит на Игоря. Так удивленно, как будто видит его в первый раз. Во взгляде его последовательно сменяются возмущение, гнев, недоумение.

Потом, со вздохом сожаления, как человек, вынужденный сделать такое заключение, он спокойно, без тени запальчивости говорит:

А ведь ты, Игорь, глупый человек!

И, считая разговор законченным, Юра поднимается, Серет свежую плаху и подкладывает ее в костер. Сухое дерево схватывается сразу.

Светлые огненные языки поднимаются кверху, и, так как Юра и Игорь стоят по разные стороны костра, пламя разделяет их своими трепещущими, обжигающими языками.

Рисунок И. Гангалюка.

2

гот вечер в лагере остались одни девочки. Мальчики ушли за продуктами, и мы ждалн их только к ночи.

Сначала девочки даже обрадовались своему одиночеству. Они вышли на берег озера и на узкой прибрежной полосе, где песок был укатан волнами, танцевали, водили хороводы, бегали взапуски. Но вскоре веселье стало гаснуть. Никто из девочек, конечно, не признался бы, что в их веселье чувствовалось что-то подчеркнутое, нарочитое, словно они убеждали себя, что без мальчиков им свободней и лучше.

Когда стемнело, девочки перешли к костру. Уселись, завели песню. Пели девочки всегда хорошо, дружно. Но в этот вечер особенно проникновенно. Не знаю, обдуманно ли, но почему-то выбирали песни лирические, грустные, от которых становилось тревожно н неспокойно на сердце. А потом как-то сразу оборвали песню, умолкли. И сидели молча.

Лена, не выдержав гнетущей тишины, предложила:

Девочки, давайте поговорим!

Никто не отозвался. Видимо, никому не хотелось нарушать покоя, расставаться с неясными, смутными мыслями, которые навеяны песнями.

Поговорим, девочки, - не отступала Лена." Ну что же сидеть так, молча?

О чем говорить-то" - лениво отозвался кто-то.

Поговорим о странностях любви..." сказала Люда.

В

Давайте о любви, - согласилась Леня.

В самом деле, - оживилась Наташа." Давайте поговорим о любви!

Люда бросила насмешливый взгляд в Наташ иду сторону.

Ты-то что знаешь о любви" Наташа вспыхнула от обиды.

Люда старше Наташи. Правда, разница не так велика - всего полгода. Но Люда считает себя взрослой и на Наташу глядит свысока. Первою в классе Люда остригла косы, носит прическу. Люда красива, и она знает это. Подруги называют ее Кармен. И действительно, она чем-то напоминает Кармен, какою девочки представляют ее себе по оперному спектаклю.

Наташа, удержав готовые пролиться слезы, говорит:

Не маленькая, слава богу, и о любви знаю не меньше тебя.

И, словно подтверждая свою взрослость, Наташа придает своему еще по-детски пухлому и румяному личику выражение, долженствующее убедить всех в ее опытности и искушенности в вопросах любви. Это выглядит так забавно, что девочки смеются.

Смешно, но когда речь заходит о любви, я чувствую себя совсем беспомощной, - сказала Лена." Что я знаю о любви" Что Татьяна Ларина любила Евгения Онегина...

Почему это так, девочки" Вот когда мы проходили Пушкина, Лермонтова, мы много говорили о

6. "Юность-" - 3.

Вц^ любви, а как перешли к советской

О^^Ь^. литературе - о любвн ни слова, -

*^^ЗВЖ говорит Наташа.

ВД^^ЕЖ - Битвы революции посерьезнее

ХЗВйЯ "Полтавы", а любовь пограндиоз-

1 ^С9Н| нее онегинской любви, - полушутя-

А I полусерьезно замечает Люда.

WL К " - Я это понимаю, - соглашает-

шЯКк. ся Лена." Но вот я тоже часто ду-

Hl flB3W маю, почему в жизни героев совет-.- Ш УцМшк. ской литературы любовь занимает , Н ^^Яадак так мало места. Взять хоть Давы-, 1 2* ова...

I ^ВОУ - Успокойся, - говорит Люда, - -

ЙЖ ИГ во второй части "Поднятой цели-ilB -1 т 1М ны>> Давыдов влюбляется в Варю. Le 5sh!v - Давыдов влюбляется в

latSBfi ШШ Варю, а Варя в Давыдова. Давыдов IE Э Щ даже не замечает ее любвн, пока

ICsSsSB Варя сама не признается ему, - с

ЯБ^ЗЗ^н явным удовольствием поправляет

vlfSSRsj Люду Наташа.

^"1Я^*Г - Люда вспыхивает:

а ^Й(^1 - Ну и что это меняет?

У А - Меняет или не меняет, это "

fv'.f^ **^'4 Дело другое. Но в книге так. [V'. рЗЯ 1 Леночка предупреждает готовую

* ' НВЙЁ! вспыхнуть ссору: UjSflj - Я очень уважаю Павла Кор-

, > ** ^ чагина и Семена Давыдова. Для

t/^i'M |А них главное в жизни - борьба, ра-ИИ Ж " Щк, бота. Но, по-моему, человек не мо-В 4^|г В жет быть счастлив без любви.

JLJ*'*- Девочки, видимо, согласны с Ле-

| ЩЯШ |?Sk^ нои- Но несколько абстрактный ха-НН ПН рактер разговора неожиданно иа-

i ЯЯЯЬ рушает Таня, задав вопрос: Е^^ЯВр-Шд - Девочки, а за что любят?

' I Щйи Вопрос кажется настолько про-' -ЧТстым, даже наивным, что девочки ^^^^^^^ снисходительно смотрят на Таню.

И та торопится оправдаться:

Конечно, я понимаю, что такое любовь. Я это себе ясно представляю. Мне только непонятно: за что любят? Почему человек вдруг полюбил одну, а не другую? Почему именно ее" Что надо, чтобы тебя полюбили"

Любят за красоту!" решительно говорит Люда. Наташа возражает:

За красоту только влюбляются.

А почему тогда все героини в книгах, в кино - красавицы? Татьяна Ларина, Анна Каренина, Симона Синьоре...

Пьер Безухов влюбился в Элен, а потом разлюбил ее, даже возненавидел...

Так ведь у Элен была животная красота. Об этом и Толстой писал.

А как тогда княжна Марья? Она ведь была совсем некрасивая, а Николай Ростов все-таки полюбил ее.

Так ведь у княжны Марьи какие были красивые глаза! Забыла?

Леночка миролюбиво говорит:

Я согласна, что красота играет большую роль в любви. Но, по-моему, дело не в одной красоте. Для того, чтобы полюбить человека, этого мало. Нужно еще что-то другое.

Ну а что" Что другое?

В том-то и дело, что я не могу определить этого точно. Может быть, ум, душа, характер... Но какое-то основание должно быть, иначе это несправедливо.

Какое же может быть основание в любви" Сердцу не прикажешь!

Что же, любовь - совсем стихийное чувство? Полюбил - и все! Так, что ли"

А по-твоему, любовь - это расчет: в одну сторону плюсы, в другую минусы, сюда достоинства, туда недостатки"

Ну, может быть, и не так. Я не спорю. Но ведь и ие совсем уж безотчетно и бездумно. Ведь это же очень обидно - думать, что полюбят тебя или не полюбят, это зависит только от того, какие у тебя черты лица или какого цвета глаза. Это даже оскорбительно. Мне лично такая любовь не нужна.

Ну и останешься старой девой.

Пусть! Но уж если меня кто-нибудь полюбит, так не за цвет глаз.

Лицо Леночки сурово и строго, оно выражает такую непреклонность, словно речь идет о решении, которое ей надо принять сейчас, немедленно.

Таня, упорно думая о своем, говорит:

Почему это принято считать, что говорить о любви нехорошо, стыдно? Варвара Аполлоновна даже сказала, что мечтать о любви - это мещанство и недостойно советской девушки. А я часто мечтаю о любви... Мне очень хотелось бы, чтобы меня полюбили.

Таня сидит, поджав ноги к подбородку, охватив их руками. Голова ее лежит на коленях. Глаза устремлены в костер. Пламя освещает ее худенькую фигурку, еще по-девичьи угловатую и неоформившуюся. Непышные Танины волосы заплетены в две тугие косички, стянутые белыми бантиками, и, как рожки, смешно торчат над ушами. В лице Тани нет ничего особенного. Черты его просты и обыкновении. Но в эту минуту они выражают такое глубокое внутреннее одушевление, что кажутся необычайно привлекательными.

Вот мы часто говорим о будущем. Даже сочинение писали, как я представляю себе свое счастье. . Я очень уважаю девочек, которые хотят стать учеными, или врачами, или инженерами. Но сама я почему-то не думаю, кем стану. Мне это, конечно, не все равно. Но это для меня не главное.

Как ты можешь так говорить" - вступает Наташа." Для человека самое главное - профессия, специальность.

Таня улыбается:

Разве я говорю, что отказываюсь от работы? Я не представляю себе свою жизнь без труда. Может быть, я тоже стану врачом. А иногда мне кажется, что мне все равно, что делать. Я могла бы быть поваром, портнихой, няней в детском саду. Ведь это тоже нужно. Но когда я думаю о счастье, я думаю о любви.

Как это удивительно! - говорит Леночка." Вот живет человек, живет. Делает свое дело. И вдруг его настигает любовь... И никто не может предугадать, когда это случится.

Наверно, это очень страшно, когда полюбишь, - говорит Наташа.

Мне страшно только одно: вдруг я полюблю, а он меня не полюбит, - говорит Люда.

А я боюсь другого: вдруг тот, кого я полюблю, окажется не таким.

Девочки теперь не спорят. И хотя они одни, почему-то теперь говорят тише, порой даже переходят на шепот.

А я не боюсь любви, - говорит Таня." Когда я полюблю, мне ничего не будет страшно. Иногда я представляю себе: вот он подойдет ко мпе, положит руки на плечи, посмотрит в глаза и скажет:

Пойдем, Таня!" Я встану и пойду. Не стану колебаться, не буду раздумывать. Пойду, куда поведет, - в тайгу, в пустыню, в горы... Хоть на край света. Какая разница? Лишь бы вместе, только бы рядом...

Таня смолкает. Молчат и девочки. Костер прогорел. В нем уже не вспыхивают веселые огоньки, а только багрово светятся угли. Темнота сгущается, и лица девочек становятся неразличимыми.

Где-то вдалеке слышится шум. Он приближается, становится явственней. Вот уже можно различить голоса.

Мальчишки возвращаются, - говорит Люда.

3

Обычно ребята никогда не уславливались заранее о теме своей вечерней беседы у костра. Тема определялась сама собой, ее никто не мог предугадать. Но в этот вечер было по-другому. И скорее всего потому, что костер был прощальным: утром мы возвращались в город, заканчивая наш поход. От неизбежности расставания рождалась грусть. Все пережитое за это время сблизило ребят. И походная жизнь теперь, когда осталось позади столько трудного, но волнующе памятного, казалась особенно приятной; всем было жалко, что она кончается. И, словно подчеркивая эту торжественность, Андрей предложил: пусть каждый расскажет о своем самом большом, сокровенном, заветном желании. Все согласились. Условились, что говорить будут искренне и откровенно. Всю правду. Но Сева запротестовал:

Неинтересно. Что это за такие заветные желания? Зачем ими делиться" Что это даст?

Андрей предложил поставить вопрос на голосование и как решит большинство, так и поступить.

Мы не на собрании, где меньшинство должно подчиняться большинству, - возразил Сева." Разговор - дело добровольное. И тут никакого насилия быть не должно.

Хорошо, - сказала тогда Галя." Голосовать не будем. Уговоримся так: кто хочет принять участие - пожалуйста. Кто не хочет - пусть просто слушает.

Это устраивало всех. Договорились, что начнет тот, на кого выпадет счет, а потом будут говорить по кругу, по часовой стрелке.

Первой говорить выпало Ирине. Она встала и громко, отчетливо, как на уроке, сказала:

Мое заветное желание - поступить в институт! Андреи недовольно поморщился:

Какое же это заветное желание? Поступить в институт - простое дело.

Да" - возмущенно сказала Ирина." А конкурс? Ты забыл про конкурс?

А что такое конкурс? Подготовишься получше - и сдашь!

Ребята зашумели: им не понравилось, что Андрей дает оценки желаниям. Было решено, что каждый говорит, как понимает. И никакой критики с чьей бы то ни было стороны не должно быть.

Андрей нехотя подчинился.

Следующая очередь была Валерки. Никто не удивился, когда он сказал:

Хочу стать инжэнером-конструктором.

Всем было известно, что Валерка интересуется техникой, читает научную литературу.

Тоня призналась, что ее заветное желание - стать певицей. Это всех поразило. Только девочки знали, что Тоня учится петь.

Скромнейшая и тишайшая Ниночка сказала, что ее мечта - поехать на Кубу. Призналась она в этом

00

так робко и смущенно, что Андрей опять не удержался от замечания:

И чего ты смущаешься? Ты говоришь об этом так, словно это какая-то недостижимая мечта. На Кубу сейчас посылают сотни людей. Это очень просто.

Ирина обиженно сказала:

Послушаешь тебя, так все просто. Хочешь в институт - пожалуйста! Хочешь на Кубу - пожалуйста! Тебе скажи: "Хочу полететь на Луну", - ты и тут скажешь: "Пожалуйста! Что тут особенного"?

Андрей улыбнулся.

А что? Разве это не так?

Но если все желания исполнимы, то какое желание ты считаешь заветным?

Заветное желание - это совсем другое. Заветное желание - это вовсе не то, что тебе больше всего хочется.

Непонятно! Почему одно желание - просто желание, а другое - заветное?

Но ведь это не просто, - сказал Андрей." Почему я не считаю, что поступить в вуз - это заветное желание? Потому что само по себе оно еще ничего не значит. j

От специальности зависит будущее человека, - возразила Ирина.

Будущее человека определяется не его специальностью. От специальности зависит только, что человек будет делать.

Не спорить! - снова запротестовали ребята. Сережа сказал, что никаких особенных желаний у

него нет. Есть, конечно, желания, но не такие, чтобы о них стоило говорить.

Витя сказал, что его самое большое желание - выиграть по лотерейному билету мотоцикл. Когда все засмеялись, он стал горячо доказывать:

Вот вы смеетесь!.. А если бы у меня был мотоцикл, я бы всю страну объехал. Разве это не интересно?

Галя сказала, что ее заветное желание - стать капитаном дальнего плавания.

Девушек в мореходные училыца не принимают, - дал справку Сева.

Вообще женщины капитанами не бывают, - сказал Витя.

Но Галю это не смутило. Она спокойно обвела всех взглядом своих синих глаз и сказала:

А женщины-космонавты бывают? Бывают и женщины-капитаны.

Об этом бы еще спорили, но девочки взяли Галю под свою защиту, напомнив про уговор. Подошла очередь Севы.

Ты будешь говорить" - спросил Андрей. Сева сказал, что ему смешна эта игра.

Это не игра! - возмутился Андрей.

Сева, снова уклоняясь от ответа Андрею, сказал:

А я говорю, игра. Ну какое значение имеют ваши желания" Мне просто смешно это слушать. Все зависит от жизни. В детстве все хотят стать учеными, путешественниками, писателями, артистами. А потом становятся кем придется.

Неправда! - запротестовала Галя. - Каждый человек имеет возможность стать кем хочет.

Неужели ты всерьез веришь, что станешь капитаном?

Верю, - твердо сказала Галя.

Но это не смутило Севу. Он сказал, что ребята рассуждают так только потому, что не знают жизни.

А ты знаешь жизнь? Знаешь" - спросила Ирина." Почему ты нас пугаешь жизнью?

Потому что я смотрю более трезво, чем вы.

Поднялся шум. Большинство ребят явно не соглашалось с Севой.

Но у тебя-то есть заветное желание?

У меня нет заветного желания. У меня есть планы, а не желания.

Планы" - удивленно переспросил Андрей." Я этого не понимаю.

Ну, а я не понимаю, что такое желания, а уж тем более, что такое заветные желания.

Но ведь это понятно. У каждого человека много желаний. Но, понимаешь, есть такие желания, которые, когда их удовлетворишь, пропадают. Они кончаются, исчерпываются. А заветное желание - оно одно. Оно не исчезает. Оно живет постоянно.

Слова, слова, слова!.. Ты лучше сам расскажи свое заветное желание. Если это не секрет, конечно.

Я могу сказать. Какой это секрет? Но разве дело именно в моем желании" Я ведь говорю о заветном желании вообще...

Вообще говорить легко.

Хорошо. Я хочу стать геологом, - ответил Андрей." Это всем известно. Но это желание я не считаю заветным. Почему? Потому что оно целиком зависит от меня. Я геологом буду. Это факт. Что мне может помешать? Не пройду по конкурсу? Буду поступать во второй раз. Не пройду опять - буду поступать в третий раз. Что тут невозможного? Нет, хоть я и хочу стать геологом, но не это мое заветное желание. Мое заветное желание - сделать что-то особенное, большое, быть там, где очень трудно!

Андрей встал. Пламя костра, раздуваемого ветром, то освещает его лицо так ярко, что видны даже веснушки на носу и на щеках, то отклоняется, и тогда лицо Андрея скрывается в темноте и голос его звучит как будто издалека. Штормовка, накинутая на плечн, придает ему мужественный вид. Всегда не то что застенчивый или робкий, а скорее сдержанный и деликатный, он сейчас говорит необычно горячо и откровенно:

Вот я иногда представляю себе... Я геолог. Меня посылают в экспедицию. В самое трудное место. В тайгу. Или в горы... Словом, туда, куда ие ступала нога человеческая. Работать там очень трудно, даже опасно. Бывает так, что всякая связь обрывается. Продукты на исходе. Но мы не сдаемся. Мы продолжаем поиски. Мы упорно ходим в маршруты. И вот...

И вот вы открываете богатейшее месторождение...

Еще увлеченный рассказом, Андрей скорее удивленно, чем обеспокоенно, говорит:

Ну да, находим. Откуда ты знаешь? Я разве уже сказал? Или ты догадался?

Сева торжествующе улыбается:

А я все это видел в кино!

Андрей все еще не понимает, почему у Севы такой торжествующий вид.

Но я такого в кино не видел. Сева безжалостно добивает его:

То, о чем ты рассказываешь, ты можешь прочитать в любом романе о геологах...

Только сейчас Андрей осознает, что произошло. Его лицо искажается гримасой боли. Он круто поворачивается и, не разбирая дороги, бежит в лес.

Галя вскакивает с места. Она окидывает Севу гневным н презрительным взглядом. С губ ее готово сорваться злое, резкое слово.

А что я такое сказал? Я ничего такого не говорил..." оправдывается Сева.

Но Галя не слушает его. Она бежит за Андреем. Темнота скрывает ее. Слышно, как хрустит под ее ногами хворост. И долго доносится ее зов:

Анд-рей! Анд-рен!

И. ЗАЙЦЕВ

ОТ БОЛЬШИХ ДОРОГ

Рисунки В. Грибко.

DL прошлогоднею страдную пору я выезжал по за-ЩМ данию редакции в один из отдаленных районов - Кубани, в его тихие станицы и хутора. С рассвета до вечерних сумерек колесил по колхозным полям и животноводческим фермам, встречался и подружился с работающими там людьми. Как известно, кубанцы в 1963 году вырастили богатый урожай, организованно убрали его и с большим превышением своих обязательств продали государству 200 с лишним миллионов пудов хлеба.

Мне хочется рассказать читателям "Юности" хоть немногое из того, что я увидел в своих поездках и узнал о замечательных людях Кубани.

ПОДРУГИ

удете в третьей бригаде, - сказала мне Вера, "хозяйка? Дома крестьянина в станице Фар-4W ской, - обязательно загляните к нашим девочкам. Звено Тонн Молчанкнной. А то их все обходят. А они так работают!.. Заглянете?

И вот, справив свои дела в третьей полеводческой бригаде колхоза имени Ленина, я вспомнил просьбу Веры и спросил у бригадира, как пройти в девичье звено Тони Молчанкинон.

Оио у нас на отшибе. На опытном участке гибридной кукурузы."Бригадир помолчал немного и, точно оправдываясь, продолжал:" Машин им не даем: невыгодно в такую даль на маленький участок... Комплексной механизации там не увидите. А так девчонки стараются...

Я понял, почему "их все обходят".

Часа через полтора бригадирская двуколка "подбросила" меня на отдаленный опытный участок, и я встретился с "девчонками".

Все наши девочки работают одинаково, и я не могу сказать, кто из них лучше, кто хуже, - сказала мне звеньевая, худощавая девушка в простеньком сером пиджачке." У нас нет плохих. Все трудятся - во!

По-мальчишески Тоня подняла кверху большой палец своей руки, огрубевшей от солнца, степного ветра и работы, и улыбнулась.

Их было шестеро. Самой старшей немногим больше двадцати. Поначалу подруги горячо взялись за новое для них дело - выращивать гибридную кукурузу. Наиболее быстрой в работе оказалась самая юная и маленькая из них - Лида Харланова. Бывало, не разогнет спины и не сбавит темпа, пока не сделает всего. Лишь потом медленно выпрямится, смахнет рукавом зеленой спортивной куртки пот с лица и, звонко похохатывая, пожалуется:

Ой, девочки, спина колом... не разгибается. Не моя, да и только. Наверно, подменили. И как это я не заметила? Ха-ха-ха...

Самой медлительной была Валя Сннякина. Высокая, степенная, молчаливая, она, в полную противоположность Харлановой, делала все неторопливо, точно боясь повредить свои длинные неловкие руки. Она отставала от подруг не только в работе, но и в еде и во всякого рода сборах. Ее всегда приходилось ждать. Это порою раздражало подруг. Синякнну недолюбливали, особенно неистовая в делах и языкастая Лида Харланова.

Ха, наша пава, как всегда, в хвосте. Смотрите, едва шевелит руками. Как рак клешней.

Синякина, присев на корточки, невозмутимо выдергивала в гнездах лишние слабые ростки кукурузы.

точно слова Харлановой относились не к ней. Лншь иногда на внешне спокойном лнце ее медленно разгорался румянец.

Да ты проснись н поживее двигай клешнями, - -пе унималась маленькая насмешница.

Не бойся, тебя в помощники не позову. Свое сама сделаю, - отвечала Синякина, продолжая все так же выдергивать лишние растения из гнезд.

Ха, в помощники не позовет! А я так и побегу. Она будет спать на работе, а я... Как бы не так!

Лида! - кричала звеньевая." Перестань. И язык же у тебя!

Позже, когда кукуруза пошла в рост и настала важная пора ухода за нею, звеньевая сказала как-то за обедом:

Девочки, давайте разобьем участок на шесть паек и закрепим их за каждой. А чтобы контроль был, пусть соседка у соседки принимает работу.

Правильно! Давайте! Это будет очень хорошо, - первой громко закричала Лида Харланова. Она скосила озорные глаза на Синякииу." Тогда уж посоревнуемся! Тогда увидим, кто как работает!

После обеда звено с помощью деревянных колышков разбило на равные пайки участок, окруженный низкорослым дубовым лесом. Метнули жребий.

Чур, первая! - сказала Харланова, бросаясь к звеньевой, которая уже потряхивала мешочком с номерками. Лида долго выбирала самый счастливый и, вынув скрученную в трубку бумажку, вприпрыжку отбежала в сторону и осторожно, чтобы никто не подсмотрел, развернула ее. Вдруг улыбка погасла на ее лице, и голосом, полным досады, она сообщила:

Первый... Крайняя... Самая сорная пайка... Вот не повезло!

Когда выяснилось, что вторая пайка досталась Си-пякиной и она с Харлановой - напарницы, девушки прыснули со смеху, а Харланова расстроилась совершенно.

Ха, мало, что пайка крайняя, еще и пава в придачу. Несчастливая!.. Девочки, может, поменяемся с кем?

Меняться никто не захотел.

Ну ладно, - сверкнула глазами Харланова." Что-что, а уж паве спуску не будет.

С тех пор неприязнь Лиды к флегматичной и молчаливой напарнице достигла наибольшей остроты. Звеньевая и остальные девушки видели, в какое столкновение пришли два этих характера. Но, так же недолюбливая Синякину, подруги не одергивали Хар-ланову. А Валя безропотно сносила все грубости Лиды, точно они ее не касались или были ей непонятны. И, что особенно бесило всех, Валя оставалась спокойной. Трудно сказать, как далеко зашла бы в своем недружелюбии неугомонная Харланова и где таился предел терпению Синякиной, не случись...

Однако расскажу все по порядку. После серии летних дождей на участке молодежного звена вновь появились сорняки. И хотя к тому времени кукуруза поднялась и стояла трехметровой зеленой стеной, девушки решили прополоть ее, чтобы ни одной капли влаги, ни одного миллиграмма питательных веществ не досталось сорным травам. Еще на рассвете по дороге к участку они заметили, что их любимица Лида Харланова невесела и против обыкновения говорит мало. На участке, когда каждая из девушек побежала к своей пайке, она с грустью говорила о чем-то с Молчанкиной.

И, как назло, у меня сильнее всех заросла, - с горечью сказала она, подойдя наконец к своей пайке. Бранясь себе под нос, она принялась с ожесточением выдергивать сорную траву.

В этот день Харланова спешила больше обычного. В полдень, обливаясь потом, она позвала напарницу принять работу. Синякина, как всегда, медленно перешла на ее пайку и внимательно осмотрела кукурузу. Она увидела, что Лида сорвала лишь высокую траву, оставив низкорослую нетронутой, и что сорванная трава валялась там, где росла.

Лида, - позвала Синякина, выходя нз кукурузного "леса".

Харланова уже умылась н приводила в порядок свою когда-то зеленую спортивную куртку.

Чего тебе?

Твоя пайка сорная. И траву не убрала. Пройдись еще.

Харланова с презрением взглянула на напарницу; скуластое лицо ее стало бледным.

"Пройдись еще?! - передразнила она СинякJ

I i

ну." Нашла три травинки - велика беда! Тоже мне инспектор. Ха, не тебе учить! Иди вон к себе, ковыряйся, а то и к полуночи не закончишь. Понятно?

Она резко повернулась и ушла в направлении станицы Синякина долго смотрела ей вслед, потом недоуменно пожала плечами и скрылась в зашелестевшей листвой кукурузе.

Через час к пайке Синякиной пришли девушки: закончив прополку, они собрались домой.

Валя! - с раздражением в голосе позвала звеньевая.

Синякина медленно выплыла из кукурузных дебрей.

Мы домой, - едва сдерживая негодование, сообщила Молчаикина.

Да? Ну идите. А я еще часок-другой... Кто-то из девушек хихикнул сквозь зубы.

Да ты что? Неужели не прополола?

Свою прополола, - спокойно ответила Синякина." Но Лнда сегодня... столько сорняков оставила. И сорванные не убрала. Я ей сказала, а она хвост дудкой, обругала и бежать.

Молчанкина смотрела на Синякину во все глаза, и ее лицо медленно заливалось краской. Девушки уставились друг на друга широко открытыми глазами. После короткой паузы Синякина все тем же извиняющимся тоном продолжала:

А пайку как оставить такой? Она крайняя. Кукуруза на ней не очень... Пройдусь разок. Ведь мы-то с Лидой соревнуемся! Так что не обижайтесь, идите сегодня без меня.

Она повернулась и, высокая, прямая и какая-то величавая, исчезла в кукурузе.

Девушки стояли молча. Молчанкина, вспомнив, как утром Харланова говорила ей о болезни матери и просилась уйти раньше, с пылающим от стыда лицом обернулась к смущенным подругам:

А ну-ка, девочки, поможем Вале!..

Кажется, ничего особенного не произошло в звене. Но с того дня девушки иными глазами смотрели на Валю Синякину. Что касается Лиды Харлановой - она старалась непременно чем-нибудь помочь Синякиной, и скоро напарницы подружились. А звеньевая, когда ее спрашивают о девушках, по-мальчишески поднимает большой палец и уверенно говорит:

Все наши девочки работают одинаково. У нас пет- плохих. Все трудятся - во!

МОСТ

тех пор, как колхозных овец стали гонять на летние выпасы за речку, старого чабана Харитона Яковлевича Бутко точно подменили. Возвращаясь поздно вечером со своей отарой племенных маток на ферму, он, усталый и запыленный, не спешит, как бывало, присесть на покрытую бархатистым мхом колоду, чтобы отдохнуть немного, полюбоваться гирляндами электрических огней над станицей, рассказать, если окажутся слушатели, обо всем, что видел и передумал за день. Нет! Опираясь на палку, он нервно расхаживает у фермы и недовольно ворчит себе под нос. А то из-за сущего пустяка ни с того, нн с сего обругает кого-нибудь из работников фермы и уйдет.

В первый день, вернувшись из-за речки, чабан сразу ушел с фермы. Через два часа явилась жена: где ее старик, почему до сих пор не идет ужинать? Только утром узнали, что Бутко до полуночи спорил о чем-то с животноводом.

По настроению чабана было видно: недоволен он результатом спора.

Следующий вечер Бутко просидел у председателя колхоза. И хотя после этого он стал несколько спокойнее, все равно каждый на ферме видел, что и председатель не разрешил вопроса, волнующего старика.

Два дня Бутко, мрачный, ужинал дома. А на третий опять не явился домой к ужину.

На этот раз Харитон Яковлевич зашел в маленькую комнатушку комитета колхозной комсомольской организации. Секретарь ее Андрей Ткаченко, заметив необычного посетителя, сизого от степной пыли, устало опирающегося на палку, прервал разговор с обступившими его комсомольцами.

Харитон Яковлевич, вы никак прямо с поля? Поди, поужинать не успели" Дело, видать, важное" Может, попросим ребят, пусть дадут нам побеседовать?

Они не осерчают" - осведомился чабан.

Нет!

Ребята вышли. Ткаченко встал из-за стола, усадил старого чабана на стул.

Так что же случилось, Харитон Яковлевич? Бутко вздохнул, потрогал усы рукой, немного помолчал.

Изболел душой, Андрюша, - наконец сказал он." Колхоз ежедневно килограммы шерсти теряет! И овец портим. Маток! Тонкорунных! Вот как...

Часто моргая, он отвернулся н смолк.

Как так, Харитон Яковлевич?

Фермы-то здесь, а выпасы за речкой! А мост в паводок смыло. Одни столбики торчат." Старик сердито продолжал:? Овец туда и обратно вброд гоняем. Река у нас хоть и маленькая, да бешеная. Шерсть вымывается, жиропот - то же самое, матки простуживаются! Вот как...

С

Вы председателю говорили, Харитсн Яковлевич?

Как же! И председателю и животноводу. Говорят: сейчас не до моста им, новые скотные дворы строят. Говорят: не построим их вовремя - больше потеряем.

Мост тоже нужен, - перебил Ткаченко." Разве председатель этого не понимает?

Понимать будто понимает, да лесу, говорит, сейчас ни щепки. Весь истратили. Кроме скотных дворов, говорит, строим школу-десятилетку. Дом сельхозкультуры. А лес в распутицу не подвезли...

Лесу, верно, нет сейчас.

Вот и говорит: лес подвезут, тогда о мосте думать будем. Недельки через три прийти велит. Вот как! Шутка дело - недельки три! А шерсти сколько потеряем! А какую шерсть потом стричь будем? Щетину? А сколько маток застудим! Ты посмотрел бы, Андрюша, как они, бедные, не хотят в воду-то. Душа надрывается. Овца - умное животное, нежное. Вот как! А мы ее в воду... Недельки три! Нельзя, нельзя, Андрюша!

Бутко тяжело вздохнул.

Сколько там лесу для моста потребуется! Зайдем, Харитон Яковлевич, к секретарю партийной организации посоветоваться...

Чабан замахал рукой.

Зачем, зачем, Андрюша! И Иван Иванович леса не даст, коли его нет." Он подался всем корпусом к ничего не понимающему Ткаченко." Помоги мне, Андрюша, мост настлать. Поговори с комсомольцами - пусть придут пособить. Выручи.

А лес" - спросил Ткаченко.

Сколько там лесу того? Столбы прежние гожи, на перекладины коновязи разберем у старого переезда. Животновод разрешил. Ну, а горбылей для настила я нашел. Дома есть у меня. Я и с подводой уладил - будет... Вы бы пособили...

Бутко с надеждой смотрел в глаза Ткаченко. Тот подумал немного, потом встрепенулся.

Пособим, Харитон Яковлевич. Сколько тебе человек привести"

Сколько можно, Андрюша.

Двадцать хватит? ? Хватит.

Когда?

На зорьке. К утру чтоб закончить...

На зорьке" - переспросил Ткаченко, и лицо стало вновь озабоченным." Дали вы мне задачу, Харитон Яковлевич... Счастье ваше, что групорги здесь... Придем на зорьке!

Спасибо, Андрюша, спасибо! - встав со стула и кланяясь, поблагодарил чабан и вдруг засуетился: - А что ж ребята? Зови! Заждались! Ругают, поди, старика... Завтра прямо ко мне. До свидания, Андрюша.

Он вышел, н в ту же минуту в комнату один за другим вернулись групорги.

...На исходе ночи, едва на востоке обозначилась светлая полоска, к дому чабана Бутко явилась группа комсомольцев с топорами н пилами в руках. Ткаченко осторожно постучал в крайнее окошко.

Тут я, - донесся голос нз-за угла, и к комсомольцам вышел Бутко.

Он был в тех же сапогах и старом пиджаке, в каких приходил вечером в комитет, и Ткаченко показалось, что старик еще не ложился спать.

Пришли" С добрым утром, сынки...

С добрым утром, Харитон Яковлевич, - за всех ответил Ткаченко." Вы, никак, и спать не ложились?

Поспал маленько, да вот встал уже, за лошадью ходил.

А мы-то думали: придется Харитона Яковлевича с печки тащить, - сказал кто-то из комсомольцев.

Коллективно, - пошутил другой, - с печки - и на улицу.

По непрерывному циклу...

Послышался дружный смех. Из дома вышла жена Бутко. Покрывая голову платком, она холодно поздоровалась с комсомольцами н, вздохнув, заворчала:

Сколько народу взбулгачил, старый! Совсем из ума выжил! Сам не спит н другим не дает...

Не сердитесь, бабушка, - весело крикнул кто-то из комсомольцев, - нам так и этак не спать: дела нет - с девчатами прогуляем!

Ишь, что придумал, старый! - продолжала она. - Три года горбыли на забор собирали, а он на мост их...

На какой забор" - настороженно спросил Ткаченко.

Старуха показала на неогороженную усадьбу, " Это правда, Харитон Яковлевич" - спросил Ткаченко.

Бутко сердито махнул рукой и стал убеждать Ткаченко, что изгородь ему ни к чему: обходился без нее много лет, обойдется еще.

Комсомольцы зашумели:

Незачем свой лес тратить на мост! Лес для изгороди" Не будем брать. Потерпи, Харитон Яковлевич, скоро лес в колхоз подвезут.

Бутко сердито сверкнул глазами в сторону жены.

Нагружай, старая! - приказал он и позвал: - Зина!

Из-за хаты выбежала девушка - дочь Бутко.

Привязала коня?

Привязала, папа.

Помогай матери нагружать горбыли!

Жена нехотя принялась грузить горбыли, приговаривая:

Вы, хлопцы, не подумайте чего - не к тому я, что горбылей жалко. Старик у меня... Нет на него покоя! А горбыли, раз для дела, чего жалеть? Без них обойдемся...

Ткаченко все стоял на одном месте и, глядя в землю, что-то обдумывал. Стояли, не зная, как быть, и комсомольцы. Наконец секретарь поднял голову, окинул взглядом товарищей и крикнул:

Нагружай, - ребята!

Работа мигом закипела. Не прошло и десяти минут, как первая подвода с горбылями отправилась к речке.

К утру мост через речку был восстановлен, и отары колхозных овец прошли на пастбище уже посуху.

С этого дня к старому чабану Харитону Яковлевичу Бутко вернулось обычное добродушие и веселость. Пригнав поздно вечером отару на ферму, он, усталый и запыленный, садится на покрытую бархатистым мхом колоду близ кошары. По телу разливается приятная усталость. Хорошо сидеть здесь, прислушиваясь к топоту и тихому блеянию сытых овец, любуясь ярким электрическим заревом над станицей! В такие минуты старику хочется поговорить, и он охотно рассказывает работникам фермы обо всем, что произошло в отаре за минувший день.

Жена знает, что старик любнт посидеть возле кошары, и обычно не беспокоится. Но сегодня она, возбужденная, ждала его у ворот. И когда он подогнал отару к скотному двору, старуха крикнула:

Пойдем-ка, домой, Харитоша!

Что случилось?

Пойдем, увидишь!

Подойдя к своему дому, Бутко остановился в изумлении: вокруг усадьбы тянулся новый забор - ровный, из оструганных досок, с калиткой.

Что это" - удивленно спросил чабан.

Андрюшка! - объяснила, улыбаясь, жена." Пришел утром с хлопцами, доски привез. "По поручению правления возвращаю. - говорит, - Харитону Яковлевичу должок". Свалили доски и начали изгородь городить. Да так живо!..

Вот оно что..." только и смог сказать старый чабан.

Евгений БОГАТ

ГВ1ТФСР

99

Из записок журналиста

Рисунки Е. Батурина.

^Якуку я начинал чувствовать уже при одном виде этого по-V черка: буквы лепились друг к другу, как маленькие ласточкины гнезда. Внутри этих крохотных гнезд можно было отличить при известном усилии "к" от "н", "а" от "п". А иногда и нельзя было. Я читал через лупу.

С редким упорством этот человек писал в редакцию о том, что вблизи маленького старинного сельца Чудинка залегают бело-голубые глины: по мнению сельских стариков, они отменно хороши; столетний дед, по фамилии Трубецкой, помнит даже, что в небольшом монастыре по соседству делали из них чудную посуду; сейчас эти глины лежат в земле без пользы. А хорошо бы разведать их и то ли фабрику открыть, то ли артель создать...

Первое письмо я читал с интересом: название села Чудинка, фамилия столетнего деда, будто сошедшая со страниц исторического романа, упоминание о небольшом старинном монастыре, даже бело-голубой цвет глины - все это трогало немного. Но в сотый раз - увы! - вызывало одну лишь безысходную скуку, несмотря на то, что в письмах появлялись новые подробности: увлечение гончарным искусством, оказывается, отозвалось в старину на местном фольклоре (автор не поленился даже выписать четверостишия из двух песен); рассказывал он и о том, что в одной избе "открыл" нечаянно кувшин и чашу из бело-голубой глины и пил с наслаждением воду из этого обожженного двести лет назад кувшина... О себе же не писал ничего; подписывался: "Работник лесничества Д. Саянов".

Письма эти я посылал в различные областные инстанции,^ они опять возвращались ко мне. Из облпромкооперации сообщали, что сырьем они обеспечены лет на пятьдесят; из совнархоза писали не без ехидства, что район Чудинки был недавно обследован и ничего, в чем бы совет испытывал острую потребность, не было обнаружено. Нужны же сейчас крупнозернистые пески для заводов тяжелого машиностроения - пусть, мол, автор письма, видимо, хороший краевед, и поищет их с помощью редакции...

Письма Саянова я посылал даже в управление, занимающееся игрушками, но и там они не вызвали энтузиазма. Мне, а заодно и автору объяснили, что современный ребенок игрушку любит синтетическую, а не из глины, пусть даже бело-голубой; ничего, мол, не поделаешь, двадцать первый век на носу. Посылал я письма Саянова и в стройтрест в слабой надежде, что тому нужно сырье для керамики. Но мне ответили, что дома все больше собирают нз панелей; кирпич и черепица отходят в небытие.

Рядом с "синтетической игрушкой" или "железобетонными полносборными панелями" само название сельца "Чудинка" выглядело странно и беззащитно, будто бы строку из старинного толково-

в

го словаря Даля заверстали по небрежности типографии в ультрасовременный том, где "синхрофазотрон" соседствует с "кибернетикой" и "полимерами".

И вот не осталось уже ни одной областной организации, имеющей хотя бы отдаленное отношение к бело-голубым залежам близ Чудинки, куда бы не посылал я эти письма. А "работник лесничества Д. Саянов" не унимался. И письма пошли по второму туру - по старым адресам.

А он между тем сообщал, что глииа эта необыкновенно хороша: красива, разнообразна по оттенкам, упруга; что местные художники-самоучки лепят из нее забавные фигуры людей и животных и издали, при соответствующем освещении, кажется, что это камень, даже металл. (Письмо это я направил в художественную мастерскую, откуда его переслали в ту же облпромкооперацию, обеспечивающую художников "сырьем", а облпромкооперация наконец неопределенно пообещала "рассмотреть вопрос о возможности использования глин, о которых пишет гр. Саянсв".)

Через несколько месяцев после первого письма он тем же неразборчивым мелко-округлым почерком написал, что начал с помощью кузнеца Трубецкого, тоже краеведа-любителя, внука столетнего старика, обследовать, на собственный страх и риск, залежи глины и радостно удивлен тем, что на "известной глубине она поет, как колокол". Может быть, алюминий?

У меня ни разу не явилось желания поехать к нему в Чудинку: как-то я не сумел увидеть в его письмах "темы для выступления в печати". Бюрократическая карусель? Но "инстанции" отвечали быстро и будто бы убедительно, они ближе меня к народному хозяйству, им виднее, что нужно их отраслям, что нет... Хорошо скрываемое раздражение в ответах" Пожалуй... Но ведь и надоел нестерпимо! Можно понять людей. Я и сам уже начинал испытывать недобрые чувства, когда сотрудница отдела писем, стоя передо мной с мелко исписанными листками, усмехалась:

Поздравляю, еще одно из Чудинки.

Но пакет Саянова в отделе писем рос и рос, висел на мне тяжким камнем. Надо было что-то делать, что-то решать. И вот я собрал все его письма и все ответы на них и поехал посоветоваться в управление геологии.

Там меня познакомили с любо-

в

пытной статистикой: из ста заявок первооткрывателей оправдывается в лучшем случае одна, самая маловажная. Около двух тысяч этих заявок покоится в архивах последних лет. А что открыто по ним? Сущая безделица.

Рассказывала мне об этом женщина лет сорока, с увядающим тонким и нервным лицом, перебирая на столе красивыми пальцами отлично отточенные разноцветные карандаши. На нее и была возложена работа с первооткрывателями. Видно было, что ей нравится само это слово. Она повторяла его чаще, чем надо, мягко, удивительно нежно.

У вас одни первооткрыватель, и вы замучились с ним, - говорила она, улыбаясь лукаво-сочувственно, - а у меня сотни первооткрывателей, тысячи даже. Первооткрыватели не отражены в нашей художественной литературе. А жаль искренне. Тут, если хотите, настоящая драма. Человеку кажется, что он открыл новую Курскую аномалию, и пошла писать губерния, как говорили наши деды, а на самом деле это старая каменоломня. Бывают иногда случаи и более сложные, требующие исследований, экспертизы, и мы выезжаем, тратим силы. Разумеется, если речь идет о хорошо изученном районе, достаточно посоветоваться с геологической картой. Как раз по соседству с Чудинкой работал Доктор геологических наук..." Она назвала известную в нашем городе фамилию "...Не думаю, чтобы он не заметил слона. К тому же вы литератор и в этом, конечно, не разбираетесь, но нам-то хорошо известно: подобные глины соседствуют с бокситами чрезвычайно редко. Для этого миллионы лет назад, когда формировалась наша планета, в недрах ее должно было совершиться... ну, нечто напоминающее военное "ЧП". Вы оставьте письма, мы все обсудим... Первооткрывателям кажется, что они ходят по золоту, серебру и тому подобным редким металлам. Они. как дети, часто даже больно их разочаровывать.

Я оставил в управлении старые письма Саянова и начал получать новые. В первом он выражал пожелание, чтобы геолог, если наконец его пошлют в Чудинку, остановился и жил у него: дом хороший, места много; во втором рассказывал, что выписал из города наложенным платежом кпиги по геологии, хочет на старости лет хотя бы постоять на пороге новой науки.

Эти я уже никуда не посылал, а с каким-то неопределенным чувством усталости, скуки, горечи отправлял в ящик письменного стола.

Я любил письма "человеческие", насыщенные раздумьями о жизни, письма, вызванные душевными потрясениями, откровенные и бурные или тихие, как стон мужественного человека. Очертя голову я летел навстречу требующей моего вмешательства жизненной драме...

Такое письмо и легло на мой стол однажды утром, в мае. Молодая женщина писала, что жить ей больше незачем, она обманулась в любимом человеке, не верит теперь ни в добро, ни в любовь, она уйдет нз жизни без сожаления, и пусть это послужит горьким уроком тем, кто доверчив. Особенно ударили меня слова: "Я пишу вам потому, что нет у меня никого, я чужая в этом поселке, это его дом, это его родина, я чужая и совсем одна..."

Ехать было мучительно трудно даже на вездеходе - асе развезло, - и добрались мы только в майские сумерки.

С обмирающим сердцем я позвонил у одного из коттеджей... Вошел в небольшую, наполненную сумерками комнату с накрытым к ужину столом. Сидели за столом, не зажигая огия, двое: он в молочно-белой рубахе с небрежно повязанным темным галстуком н лицом, как после бессонницы, утомлепным, несчастным, и она - тонкая, угловатая, с худыми, обнаженными выше локтя руками, с растерянной улыбкой иа странно оживленном маленьком лице. Посмотрела на меня диковато, весело.

Я поклонился:

Добрый вечер. Из редакции...

Уже не нужно, - сказала она, смеясь, - мы уже помирились, уже все хорошо.

Он, опустив еще ниже большую, темную, лохматую голову, обронил:

Отужинайте...

Да! - оживилась она еще больше и зачем-то потрогала ладонями щеки, едва касаясь их, точно боясь обжечься." Вы садитесь. У нас теперь все хорошо, ни вы садитесь...

По-хитрому надо было, конечно, сесть, поужинать, наблюдать, слушать - и, может быть, может быть... родилась бы статья, оригинальная, острая! Но во мне бушевали шестьдесят километров весен-пего бездорожья. Они, видимо, вытрясли последние крохи журналистской выдержки. Задохнувшись от бешенства, я резко повернулся, вышел.

Она выбежала за мной, горячо выдохнула мне в спину:

Вы уже мне помогли, помогли!

Я не ответил, чтобы не оборачиваться, не видеть лишний раз это маленькое, странно оживленное, с растерянной улыбкой, очень подвижное лицо...

Поедем назад Покровским шоссе, - хмуро, понимая все без слов, сказал шофер." Там, думаю, посуше." Он зажег фары, осветил мокрую лоснящуюся дорогу, и мы тронулись.

А через полчаса огни нашего вездехода выхватили указатель на Покровском шоссе: "Чудинка, 2,5 км".

Слушай!" вырвалось у меня неожиданно." Повернем!

Надо же увидеть наконец этого человека, - убеждал я себя." Он пишет и будет писать. А я? Посылать его письма по третьему, по четвертому туру в те же "инстанции"? А потом? И кто он?! Что делает в эти минуты? Пишет перед сном мне письмо"?

Сторож в конторе колхоза объяснил, что Саянов живет в лесу. "Он леший у нас, леший..." - добродушно усмехнулся, дымя махоркой. И дорогу показал.

Ночной смешанный лес был беспокоен, дышал в лицо вином - старые листья - и хвоей. Фары, качаясь, то и дело выхватывали мокрую, с червонным отблеском землю, медные стволы старых сосен, низкую, густую дочерна еловую лапу, березы, обнаженные, блестящие.

Я устал и уже задремывал блаженно, но машина ухнула, осела, застучала тоскливо по корягам. Мы устанавливали домкрат и меняли колесо...

Ехали потом недолго. На опушке я увидел в неровном, мигающем от облаков месячном освещении голубые ели - они меркли и озарялись, оставаясь отчетливо голубыми. Я никогда раньше не видел голубых деревьев (может быть, только на картинах Гогена или Рериха) и решил, что это все же оптический обман, шутка ночного весеннего леса. За елями желтело окно, это и был, по рассказу колхозного сторожа, дом Саянова. Мы остановились, задев еловую лапу.

Заблудились" услышал я почти пад ухом, обернулся и увидел старика в старой солдатской ушанке.

Нам к Саянову...

Я Саянов, Дмитрий Павлович. Вышел погулять перед сном, вижу, кто-то белок моих фарами пугает. Время-то по-лесному не раннее, отдыхают белки..." Он помолчал выжидательно.

Я объяснил: из редакции.

А! - посмотрел он на мепя растеряпно." Зайдемте в дом, пожалуйста. Л я подумал: уж не за песнями ли" Тут у нас сейчас большая охота идет за старой пес-пей: понаехали студенты, учителя, ищут днем и ночью. Да я уж наговорил им все, что помнил. Она, песня, охоты ие любит. Она, как дите лесное; ты бескорыстно войди в лес, и белка сама на плечо тебе сядет.

Пока мы шли к дому, он говорил все время. "Словоохотлив, - отметил я про себя почти неприязненно, - а беседовать не с кем - пишет письма..."

Первое, что я увидел в маленьком доме, было перо, чернильница, бумага на столе. Я, видимо, не ошибся: он действительно писал мне сегодня очередное письмо. Невольно я наклонился: тот же ласточкин раздражающий почерк - "Дорогая редакция!"

Вот что, Дмитрий Павлович, - сказал я, делая вид, что сосредоточенно рассматриваю чернильные пятна на столе." Нам с вами стоит поговорить о том, имеет ли смысл наша дальнейшая переписка. Вы сами понимаете...

Да, да! - обрадовался он почему-то." Я и сам об этом хотел. Написано было много! Действовать надо сейчас, делать что-то...

Что делать" - Невольно я повысил голос." Ну что"..

У меня ужасный почерк, - сказал он тихо, - вам досталось, наверное...

В удивительном этом голубом лесу тратить жизнь на чернила!" думал я." Графоман"?

С обостренной наблюдательностью я рассматривал его низкую, коренастую фигуру, рукн, похожие на корявые ветви, нелепые на этих ветвях-руках чернильные пятна, лицо, широкоскулое, курносое, густобровое - действительно настоящий леший!" лоб шишковатый, неровный, грубый, как вековая кора, седые редкие волосы, сложенные, видимо, нечаянно под шапкой в вихор, почти мальчишеский, - рассматривал сосредоточенно, напряженно, как сквозь лупу.

Он достал из шкафа большой ком бело-голубой глины, положил на стол.

Вот она, виновница...

Я посмотрел, потрогал, - маслянистая, с тающими пятнами голубизны и тусклым блеском, упругая, как резина, она в самом деле была хороша. Но ведь глина не золото!

Лежит наверху, - рассказывал он." Мы ходим по ней, топчем. А захочешь: вылепи, обожги кувшин - зазвенит. И если песни наши послушать местные, что постарше, и в них эта странность" отозвалась." И параспев:? "Зазвенели гончарные чаши на том славном веселом пиру..." - Оборвал, посмотрел торжествующе, по-детски удивленно." Почему зазвенели" Надо бы - застучали, если гончарные. А?

Он говорил все эго мягко, медлительно, немного устало, но с охотой и с радостью.

А теперь взгляните..." Он положил рядом с бело-голубым комом кусок металлически поблескивающей породы, сероватой с желтыми крупными искрами, и улыбнулся доверительно:"Думаю, алюминий. По-научному - боксит. Это желтое, как мед, аллофан...

Аллофан" - удивился я незнакомому слову.

Ну да, минерал такой, - смутился он." Я не геолог, деревья мне ближе. Чего я хочу? Я хочу, чтобы разведали, чтобы в уме держали. Может, сейчас и не нужно, а через десять лет, даже через сто... И если через двести - тоже ничего. Порода, она доживает, она стареет медленнее даже деревьев.

Я посмотрел в окно.

Они действительно голубые? Он убрал в шкаф "геологию",

тоже сел за стол, пытливо, с еле видной усмешкой посмотрел мне в лицо, точно читая на нем, насколько искренне и глубоко мое удивление, и заговорил совсем иначе" увереннее, горше:

Я хотел, чтобы они были ярко-голубыми - вот, как небо летнее. Чисто голубыми. Но для этого нужна не одна, а две жизни. Их делает голубыми мороз. И время, конечно. Да... Это нетрудно, нужно только терпение. Надо посеять елочки почти на открытом месте - чем беззащитнее, тем лучше. Ударит мороз - уцелеют из ста десять. Хорошо... Семена от этих десяти надо посеять опять. Снова из ста выживает десять. Тоже хорошо... И повторять, повторять. Год от году они голубеют все больше. Те десять, что выживают и собирают в себе всю голубизну. Терпение и время... Опять... Опять...

Ну, а потом?

Что потом" - пожал плечами, низко наклонил голову и рассердился: - Не единым хлебом жив человек! И лес - тоже..." Помолчал. Слышно было, как шумят за открытым окном ночные деревья." Помню, - заговорил он снова, не поднимая головы, - был в Чудинке у нас давно, лет тридцать - сорок назад, оркестр ложечников. Теперь это редкость - игра на ложках. А мы любили. Инструмент послушный, нежный.

в

Дерево. И рояль из дерева и виолончель. Наигрыши народные исполняли, бесхитростные мелодии. А мне все хотелось: Глинку, даже Баха, хотя он, Бах, для ложек и не писал. Попытались, сыграли... Однако в Москву на смотр нас не ДОПУСТИЛИ. Один товарищ нз жюри даже осердился. "Что, - говорит, - нет у нас органа в консерватории"!"? Саянов посмотрел на меня со слабой улыбкой. - Ну и что же? Вот есть цветок орхидея в тропиках, богатейший, яркий, и растут у нас в русском лесу кукушкины слезы, невзрачные, а из того же семейства. Тоже орхидеи. Что кому ближе? А ложки, если интересуетесь, могу показать.

Он опять подошел к шкафу, достал две легкие, изящные, янтарно-смолистые ложки, с чуть удлиненными ложами, состукиул их слабо, - тихое, певучее эхо задрожало, замерло в окутанных сумерками углах маленькой комнаты.

Сосна..." сказал старик, - слышите...

Он положил их в шкаф, н я, следя за исчезающим тихим, ян-тарно-смолистым чудом, увидел над наклоненной головой Саянова что-то разноцветное, мерцающее, красное и золотое. Не выдержал, подошел вплотную к шкафу и замер: передо мной были расписные деревянные чаши, гончарная посуда, лакированные шкатулки...

Собираю! - радостно вспыхнул он, увидев мой интерес."? Все, чем богат наш край. Почти все отдал в музей, крохи остались, для души. Да вы смотрите без стеснения, я засвечу поярче." Он зажег верхнюю сильную лампу, и нутро шкафа заговорило всеми красками Хохломы и Палеха. На этом фоне, пестром, как табачный ларек, я заметил что-то невзрачное, бесформенное, два инородных тела и узнал в ннх ком глины и кусок глубинной породы.

А когда, закрыв шкаф, я обернулся к хозяину, то увидал за ним, на стене, большую зеленую ветку, похожую на перо исполинской птицы. И он, чутко уловив на моем лице удивление, посмотрел на нее тоже, улыбнулся.

Из тропиков, от дочери. Вместо письма...

Я подошел, осторожно коснулся чуть тронутых желтизной острых листьев, зачарованный магическим словом "тропики". Из этого мгновенного волшебного состояния вернул меня к действительности голос хозяина:

? Вы послушайте, что пишут из совнархоза.

Читал. Эта ветка...

А из облпромкооперации"

Тоже. Она не из Африки"..

Из управления игрушек?

Да...

"? Из стройтреста" - Он усмехнулся, шаря по столу, по раскинутым бумагам большими руками." Настоящий листопад. Будто клен осыпался...

Бумаги, в самом деле, издали напоминали крупные, в мужскую ладонь, плотные кленовые листья. И я увидел, что самые старые уже пожелтели. Мне захотелось уйти, даже бежать от этой желтизны.

Мы вышли; я сел в "газик". Автор "скучных" писем стоял перед домом, удивительно махонький рядом с большими ночными деревьями.

По дороге я думал: почему оп один" Что делает в таинственных тропиках его дочь? И что делает он сам в этом лесу долгими вечерами" Как он живет без музыки" Жеиа умерла? Учился ли он? Эта солдатская ушанка... Воевал"..

Я задавал себе все новые и новые вопросы, не мог на них, разумеется, ответить и подумал, что только сейчас он стал для меня загадкой.

А через день я поехал к главному геологу экономического района.

Существует разный масштаб изученности местности, - сказал мне этот немолодой худощавый человек, обладающий тем несколько угловатым изяществом, той порывистой легкостью походки и жестов, которые отличают геологов и географов, людей, умеющих и любящих без устали ходить по земле." Это как в литературе у вас..." Улыбнулся обаятельно-молодо."...Лев Толстой или Максим Горький - один масштаб изученности человека. Скажем, если перевести на язык карты, - одна стотысячная, то есть в одном сантиметре один километр. А у некоторых нынешних молодых - одна миллионная. Миллионный масштаб изученности явно недостаточен п в геологии I. в литературе. Но он, укы, удовлетворяет многих. Согласны? Район, о котором вы говорите, изучен далеко не основательно. Как и многие районы... Открытия возможны. Но это все теория. Что же касается вашего частного случая..." Он закурил, оттолкнув по-мальчишески кресло от письменного стола, задумался.

И тут я совершенно неожиданно для себя стал рассказывать ему о вещах, не относящихся к делу: о голубых елях, о ложках, о паль

мовой ветке. Он слушал вдумчиво, серьезно, не перебивая, сначала сидя, потом меряя кабинет большими легкими шагами от карты на стене до окна.

Я кончил; on сел, облокотился на стол, посмотрел мне в лицо, улыбаясь понимающе, но с оттенком иронии.

Убедили. Людей у меня мало, но пошлем, разведаем. Добьемся хороших масштабов..." И поднялся, отошел к карте.

Карта эта геологическая висела в тени; она была разделана странными, фантастически неправильной формы фигурами, не имеющими ничего общего с геометрией, похожими на обрывки облаков г. туманностей: они желтели, зеленели и белели, - и все это немного напоминало большой снимок ночного неба, будто бы галактики клубились у нас под ногами.

Главный геолог выполнил обещание: послал в район Чудинки полевую разведку. Я получил от Саянова письмо, вернее, записку. Два слова: "Начали бурить".

Больше писем из Чудинки не было. Я написал ему, он ие ответил. Послал и второе письмо. Он молчал. И я решил, что геологи не нашли ничего интересного и ему по-человечески неловко.

Летели дни, недели. Я уезжал, возвращался, опять уезжал... Газета, как большая волна, накрывала меня с головой. Между двумя командировками, по настоянию работников отдела писем, объемистый пакет Саянова я отправил в архив, начертав на нем размашисто: "Вопрос решается в геологическом управлении; автор извещен письменно и устно".

...Однажды, уже весной, в мае, мне позвонил вечером главный геолог. Голос его молодо вибрировал, можно было подумать: говорит юноша.

Ну, поздравляю, - сказал он." Вы одержали победу.

Я растерялся, ответил неопределенно - междометиями.

На днях занесли на карту района новое месторождение бокситов с высоким содержанием алюминия. Разрабатывать его сейчас не будут, но... в геологическом активе страны...

Вы говорите о Чудинке" - выдохнул я ненужные слова.

Разумеется, - удивился он." Вы что же, забыли"

Не ожидал сейчас. Писал Саянову, он не ответил...

Он умер, - сказал геолог." Второй инфаркг. М-да... Видел его голубые ели. А вы, что же..." Мне показалось, он перешел на шепот, но шепот этот оглушал." Вы... что же, ни разу не были потом в Чудинке?

Не был, - ответил я тоже почему-то шепотом.

Месторождение хорошее, - сказал он. - Поздравляю вас все-таки...

Наутро, сидя в вагоне поезда, я думал: "Зачем я еду? Увидеть еще раз голубые ели, игрушечный домик за ними"?

В перестуке колес слышалось мне одно и то же: "все-таки", "все-таки"... И под это металлически отчетливое слово я думал о том, что вот мы запоминаем на десятилетия строки стихов, чужне мысли и то, что нужно нам для работы, и если ночью меня разбудить, я назову без труда десять самых любимых мною городов, и в них - мои самые любимые улицы. Почему же мы забываем людей, с которыми сталкивает нас жизнь? Нет, мы помним, конечно, их имена и черты лица, но ведь ото не стихи и не города, а люди, и помнить их надо иначе.

Как буднично все это началось, думал я, восстанавливая в памяти "скучный" почерк, и как небуднично обернулось. Наш редактор любит говорить с чувством: "За любым письмом, товарищи, стоит живой человек". И нелегко было, слушая его, не улыбаться при слове "живой". Какой же еще может "стоять"? И вот стоит мертвый.

От станции я шел лесом и думал все реже: зачем иду? А потом вопрос этот и вовсе исчез, растворился в шуме частых, высоких сосен.

Но перед домиком лесника я остановился в растерянности.

Войти" Я попытался.

Он был закрыт наглухо, как бывают закрыты дома, в которых никто не живет и, наверное, не скоро будет жить.

Долго сидел я на его ступенях, и шумели надо мной неправдоподобные ели...

ОБРОЕ

Л* ольшое красивое село Хомутец. щ% Люди здесь живут трудолюбива вые, дружные, заслужить их уважение не так просто. Катя Рез-ницкая его заслужила, заслужила так же, как и ее старшие подруга из этого же села, славные на всю Украину звеньевые Катя Гулий и Надя Костенко.

Катя Резницкая родилась в Хо-мутце, тут выросла, в школу пошла. Сейчас ей шестнадцать лет.

Ранней осенью 1962 года в школу пришел председатель колхоза Гаврила Петрович Скляр и с ним звеньевая Катя Гулий. Говорили о работе школьной производственной бригады, о том, что решено расширить школьный участок и приблизить его к селу (до той осени он был в 5 километрах от школы). А потом заговорили о новом бригадире: прежний окончил школу и ушел на работу в колхоз.

Тишина стояла в классе. И тут поднялся Толя Желток - комсорг школы.

У меня думка есть..." Помолчал, подумал, словно еще раз взвешивая свое предложениег и ска" зал: - Давайте Катю выберем... Она справится.

Кто-то крикнул с последних парт:

Которую?

В классе было несколько Катерин, но уже все поняли, какую Катю имел в виду Толя: Катю Резницкую, ученицу десятого класса, верную подругу, серьезную в деле, хохотушку на досуге. Она сидела в третьем ряду возле окна и смущенно отводила глаза, румянец полыхал во всю щеку. Она поняла: товарищи из обоих классов - десятого и одиннадцатого - ей доверяют.

И началась для Кати новая жизнь... Каждый день осенью и в зимние месяцы, весной и летом ученическая бригада трудилась, как один человек, на своем участке. Осенью надо было сеять озимую пшеницу, а весной - кукурузу и просо. Участок разбили на восемь делянок, о каждой надо позаботиться. Больше всего беспокоились о кукурузе. И поле, в которое ребята вложили труд свой, хорошо отплатило им. Урожай пшеницы и проса собрали хороший, но наиболее высокий урожай дала кукуруза. До последнего зернышка свезли ребята урожай в колхозные каморы.

А ведь всего было...

Зима прошлогодняя выдалась лютая, давно такой не помнили в Хо-мутце. Поземка неслась с утра до ночи. От мороза ветки в садах секлись, падали, устилали землю.

В те дни ВОЗИЛИ навоз из Довга-левки - соседнего села. Школьный трактор с прицепом работал почти целый день. Его водили "свои трактористы" - Микола Калиниченко и Володя Кривонос.

Бригада поставила перед собой задачу: вывезти по 22 тонны навоза на гектар, а гектаров под кукурузой должно быть 15. Работали по пятницам и субботам - в дни производственной практики. Класс разделили на группы, по 10-12 человек в каждой. Одна работала до обеда, вторая - после. Наберут прицеп - ив поле. Мороз свирепеет. Чтоб не замерзнуть, бежали вслед за трактором, грелись, в снежки играли. Раскраснеются, как помидоры, жарко станет.

Семенная кукуруза хранилась в колхозной каморе, в бригаде, на хуторе Решитьки. В течение зимы пять раз проверяли ее на всхожесть. Делали это в кабинете биологии под руководством учительницы Екатерины Тихоновны Демьяненко. Проверка показывала: семена не портятся, сохраняются хорошо.

А весной, как только пригрело солнце, Катя с подругами получила для посева по 30 килограммов кукурузы на гектар - всего 450 килограммов - н привезла в школу. На хозяйственном дворе разостлали брезент, высыпали семена - пусть греются, набираются сил. От птиц кукурузу берегли по очереди свои сторожа - ученики младших классов, и, надо сказать, ребятишки стерегли на совесть: ни одно зернышко не пропало. Вывезли перед севом по тонне на гектар калийной соли и аммиачной селитры, а заодно и собранный зимой куриный помет. Его тоже получилось почти по тонне.

В дни сева Катя почти не уходила с поля. Прибежит домой на полчаса, перекусит - и снова к сеялкам. Засмуглела, нос облупился, руки огрубели. И то сказать, надо везде успеть: и семена обпуд-рить ядохимикатами, и засыпать их вместе с удобрениями в сеялку, а удобрения надо растолочь, чтоб не было комьев, надо проверять и глубину посева, а то, чего доброго, сеяльщики Микола Калиниченко или Илья Кисель, хотя и свои, школьные, могут и ошибиться, не ту глубину взять.

Отсеялись - и тогда началось: а взойдет ли" А чего ж так долго не зеленеет? Начало всходить - почему не все сразу?

Учительнице Екатерине Тихоновне пришлось в те дни отвечать на множество вопросов и делить с воспитанниками все их горести и тревоги. Ее предмет - растениеводство - оказался одним из самых интересных, теснейшим образом связанный с настоящей жизнью, с непосредственной работой в поле.

В школе нет такого человека, кто бы не хотел помочь своей бригаде. От директора н до ученика первого класса - все болеют за ее успехи и неудачи.

Однажды ранней весной - снег только-только сошел, отшумели ручьи по улицам - Катю нашла школьный библиотекарь Мария Семеновна Дорошенко.

Вот почитай! - Мария Семе-, новна развернула газету.

О чем говорилось в газете? Ба-1 кинский ученый Д. М. Гусейнов создал новый препарат из вытяжки отходов нефти, названный ус

ПОЛЕ

ловно НРБ, который стимулирует рост растений.

Вот написать ему, - размечталась Катя, - и все рассказать...

Так и сделаем, - поддержала Катю учительница. Ей тоже было интересно проверить НРБ на их поле.

В тот же день письмо было написано. Но откликнется ли ученый" Может быть, письмо и не найдет его, потеряется?

Шли дни, почта молчала. И некоторые члены бригады - они тоже, конечно, знали о статье и письме к Гусейнову - стали думать, что напрасно его тревожили, человек он занятой, забот у него и своих немало.

Но вскоре в адрес школы, на имя Кати Резницкой, пришла увесистая посылка. Открыли - в ней оказался долгожданный НРБ, препарат для стимулирования роста растений. А спустя несколько дней была получена еще одна такая же посылка. В ней письмо. Ученый просил не обижаться, что посылает мало этого самого НРБ, "всем понемногу", у него же одна-единственная просьба: осенью написать ему, какие будут результаты, и он желает всем успеха и побольше энергии.

Препарат НРБ использовали для части семян - всего на нескольких гектарах.

И вот отсеялись.

А потом наступила самая горячая пора - уход за посевами. Прозеваешь день - не догонишь. Надо сорвать сажку, пока она не испортила молоденьких растений кукурузы. С этим справились - началось первое рыхление. Сколько волнений было, когда тракторист Юрченко по недосмотру порезал гектар посевов!

Юрченко был наказан, но поте-ряипого не вернешь - кое-где пришлось подсаживать растения взамен погибших.

Вскоре и прополка подоспела. Подсчитали, что каждому члену бригады полагается прополоть почти треть гектара, если разделить 15 гектаров на 50 - количество членов бригады. За каждым членом бригады закрепили его рядки - это предложение Кати прошло единогласно. Определили сроки прополки.

В поле выходили рано - в пять утра. Поработать на холодке приятней, чем днем в жару.

Кончили прополку - приступили к прорывке, тоже очень ответственной работе: надо оставить в гнезде не больше одного-двух ра--стений, и наиболее сильных.

В поле и обедали. Колхозный кашевар Мефодий Струц был в те дни доволен работниками: почти каждый просил добавки. Значит, цеият и его труд.

Затем начали вторую прополку и заодно пасынкование. С ним особенно много повозились: пока открутишь пасынок, руки занемеют.

Хай оно пропадет!" не выдерживали слабодухие.

Отдохни трошки, - советовала Катя, - потом догонишь.

А сама, гляди, и поможет, закончит рядок. Катя не знала устали, своим примером увлекала многих.

Лето было тревожное, но кукуруза на школьном участке поднялась, как на дрожжах: стояла рослая, крепкая, початки один в одни. Смотрели на дело рук своих хому-тецкие школьники, и сердца напол-" нялись гордостью, уверенностью в своих силах. Значит, они тоже могут работать, как их матери и отцы, как лучшие звеньевые колхоза.

Наконец пришло время уборки. Сколько же они собрали".. Горы початков растут и растут.

По рядам идут и идут с мешками озабоченные искатели оставшихся початков. В кофточках, платочках, картузиках, загорелые, обветренные - вся школьная пионерия вышла помочь старшим товарищам собрать урожай. И доброе поле ласково открывает перед ними свои дары - берите, дорогие мои. набирайте полные мешки, вы

Катя Резницкая.

Фото Л. Куликова.

заслужили мою милость к себе своим трудом, своей заботой.

Ровно, тяжело рокочет трактор, тянет доверху нагруженный прицеп. А в кабине трактора веселые глаза и улыбка молодого тракториста. Да и можно ли не радоваться: 76 центнеров сухого зерна с каждого гектара, а на опытных участках - намного больше. Так и надо написать ученому в Баку - спасибо ему большое! Катя уже, наверно, написала. Вот она, в косынке, веселая, смуглая, с подругами перебрасывает последние початки в одно место.

Вся школьная кукуруза пошла в семенной фонд - так решило правление колхоза.

Спасибо вам, дорогие! - говорят в колхозе ребятам.

И это самая большая награда* для них.

Имя Кати Резницкой заслужен' но занесено на областную Доску славы. Рядом с Героем Социалистического Труда Степаном Гуса-чем - имя хомутецкой школьницы...

А время идет. И впереди заботы о будущем урожае.

Борис ЛЕВИН

с. Хомутей,

Миргородского района, Пелтпвской области.

ИСТОРИЯ ПАМЯТНИКА

Фото II. Гиевашева.

Четыреста лет назад - 1 марта 1564 года - Иван Федоров закончил печатание первой датированной русской типографской книги. Все культурное человечество отмечает этот знаменательный юбилей. Невиданный путь прошла за минувшие четыре века книга в нашей стране: если со времен Ивана Федорова до 1917 года в России были изданы нниги 600 тысяч названий, то за 46 лет Советской власти их выпущено 1 800 ООО. Сегодня люди в самых отдаленных уголнах нашей страны, где в прошлом население было почти поголовно неграмотным, не представляют себе жизнь без книги, ибо она, по высказыванию А. И. Герцена, "...не одно прошедшее, она составляет документ, по которому мы вводимся во владение настоящим, во владение всей суммы истин... Она - программа будущего".

Д течение веков имя и об-Д^дик первого русского из-" дателя, глубоко преданного своему делу, были мало кому известны. Только в конце 60-х годов минувшего века в культурных кругах России возникла мысль об увековечении образа первого русского книгопечатника.

Практический шаг был сделан в 1870 году: на заседании Московского археологического общества граф А. С. Уваров внес предложение об открытии подписки на памятник Ивану Федорову. Получив разрешение начать такую подписку, Уваров обратился к самому известному в России ваятелю М. М. Антокольскому. Эскиз, подготовленный скульптором (первопечатник был представлен в виде рабочего, стоящего у типографского станка с засученными рукавами], не удовлетворил инициаторов, так как модель не соответствовала облику древнерусского печатника.

Дело затянулось на многие годы. Подписка шла медленно. Собрать нужную сумму - около 30 тысяч рублей - было не так уж просто. Правительство же не оказывало в этом деле никакой помощи.

В 1901 году был объявлен закрытый конкурс на проект памятника. Избранная Археологическим обществом комиссия для присуждения премий, в которую вошли скульптор М. А. Чижов, живописец В. М. Васнецов, архитектор К. М. Быковский, историк В. О. Ключевский, литературовед А. И. Кирпичников и другие деятели культуры, выработала условия конкурса и выпустила их в том же году отдельной книжкой. К брошюре был приложен план и вид избранной для постановки памятника местности. Учитывая, что ни один портрет Ивана Федорова не сохранился, что нет даже подробного описания его внешности, комиссия сопроводила "Условия" стать^и о русском костюме середины XVI века.

К марту 1902 года было представлено 27 проектов. Откликнулись не только русские художники. В конкурсе приняли участие скульпторы из Болгарии, Сербии, Австрии, Франции (к сожалению, не удалось установить имена иностранных ваятелей и ознакомиться с их проектами).

Лучшим был признан проект под девизом "Плес". Автором модели оказался преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества С. М. Волнухин, которому и поручили сооружение памятника. Безвозмездное наблюдение за его постройкой принял на сеОя архитектор И. П. Машков. 21 сентября 1907 года состоялась закладка памятника в маленьком сквере у Китайгородской стены, близ того места, где стоял построенный по указу Ивана IV печатный двор.

На открытие памятника 27 сентября 1909 года пригласили лишь избранных. Опасаясь крамольных выступлений, устроители оговорили в билетах, что приглашенные могут присутствовать без права произносить речи.

Невзирая па запреты царских властей, у памятника собралась огромная толпа. Люди устраивались где кто мог: на балконах, на зубцах крепостной стены и даже на крыше гостиницы "Метрополь". Тысячи людей по достоинству оценили замечательный памятник Ивану Федорову. Корреспондент тогдашней газеты "Голос Москвыл писал в день открытия: "Чувство полного удовлетворения пробежало по многотысячной толпе. Все любуются памятником... все его хвалят. Кто-то крикнул: "Вот п он, Волнухин, скульптор! Это он создал!" Толпа обступила художника. Раздались аплодисменты. "Брл-во! Молодчина Волнухин!" Сняв шляпу, скульптор раскланялся и скрылся в толпе".

Среди многих венков, возложенных к подножию памятника, выделялся один, с надписью: "Первому мученику русской печати". Надпись эта напоминала присутствующим о трагической участи борцов за передовую русскую печать, на долю которых выпали жестокие гонения и преследования.

А. Р.

t^M,4^M:i:i:i,|JJ^,l.l!F.N!IMT?r!^J!r.l^!fnJJ^,fJ!l,N!IM'r

тпуск' дается человеку только раз в год..." Этими словами начал свою заметку в стенгазету Борис Черноусое, любитель ранних зорь на реке, ночных костров в лесу, осенних грибных походов, энергичный человек, юморист, энтузиаст, увлеченный жизнью. Можно перечислять многие его качества, но лучше сказать коротко: член Обнинского клуба туристов. И этим будет сказано все. Что такое этот клуб? О, это множество увлекательных вещей! Во-первых, это походы с ночами в палатках, утренней гимнастикой на росной траве и кашей на завтрак, чуть горьковатой и пахнущей дымом. Это клубные "среды", когда маленький дом по улице Шацкого полон людей и далеко за полночь звучит гитара Александра Генташа: туристы поют песни Это серьезная и кропотливая работа, которую проводят маршрутные комиссии: лыжная, водная и пешеходная, - секторы: агитации и пропаганды туризма, кадров, спортснаряжения. Это ежегодный туристский "огонек" в честь дня рождения клуба (правда, клубу только год, но праздник будет ежегодным, это уж точно). Это, наконец, основатель и общественный директор клуба Евгений Федорович Ворожей-кнн.

У англичан есть хорошее словечко: "хобби". Еси вы коллекционируете марки, или собираете картины, или душой и телом преданы шахматам, - значит, у вас есть "хобби", или, иными словами, страсть. Таких людей часто называют чудаками. Но разве не ими - людьми, преданными идее, сохраняющими до седых волос драгоценное умение удивляться, умеющими извлекать прекрасное из обыденного," красна жизнь?!

Страсть Ворожейкина - туризм. Вообще-то этот большой, уже начавший седеть человек с несколько выцветшими от солнца, но достаточно голубыми и пронзительными глазами, с прокалившимися, опять же от солнца, лицом и шеей, своеобразно сочетающий во всем облике живость, подвижность и в то же время неторопливую какую-то зоркость и пристальное внимание ко всему, - этот человек преподает математику. Но при любой возможности (а не только раз в год, в отпуск) он надевает рюкзак, берет спальный мешок, палатку и отправляется пешком в Спасское-ЛутоЕиново. или иа байдарке по Селигеру, или на плотах по Угре, или на лыжах в Брянские леса...

Он из той породы людей, что не могут не обращать в 'свою "веру" других. Однако, когда начинаешь с ним вежливый "интервьюер-ский" разговор, поначалу даже разочаровываешься. Лениво, словно Сы нехотя, словно бы о мелком, неважном, говорит он и о своем детище - клубе, и о его людях, и о туризме собственно. Но вот будто случайно роняет он интересное, необычное слово, и в ваших глазах вспыхивает крохотный огонек - уже не вежливого, а настоящего любопытства. Он

улавливает этот огонек, и тогда все меняется, как по волшебству Интересное слово было пробным камнем, рыболовным крючком. Если клюнуло, - значит, можно и нужно открыться. И тут слова его льются совсем иначе: легко, кругло, вкусно, и говорятся великолепнейшие вещи, и вы уже очарованы, и хочется узнать как можно больше, и надо обязательно пойти с ним в поход, а может быть, и в другой.

Вот так стали питомцами и сотоварищами Ворожейкина, отчаянными и пожизненными туристами Борис Черноусов, Александр Ген-таш, Александр Карпов. Николай Колосков, Владимир Лабузов и многие-многие другие молодые ученые и инженеры.

Мы говорили с Ворожейкиным вот о чем. Иногда слышишь фразу: "Не знаем, как убить время". Если вдуматься, это страшное дело - убивать время. Минуты, часы и дни человеческой жизни - необратимы. Но сидят по вечерам приятели во дворе, "забивают козла" и каждым ударом костяшки, как тяжелым молотком, убивают в себе любопытство к жизни, тягу к новым людям, новым знаниям, новым впечатлениям - все то, что только и имеет ценность. Как отвлечь людей от тупого, бесцельного времяпрепровождения, пробудить в них любознательность, интерес к настоящей жизни" Ворожейкин самым прямым образом связывает это с туризмом.

Как-то он сказал мне:

Один скучный человек спросил меня: ну что дает вам туризм? Ах, рыбья порода!..

В самом деле, что дает человеку туризм?

Идут люди по земле и прислушиваются к ее запахам, к ее шорохам. Проходят сквозь торжественный черноствольный сосновый лес и через светлые, как колонны в храмах, березы. Видят свисающие прямо с неба солнечные нити либо нити водяные. В общем-то, просто лес, просто солнце и просто дождик. Но является вдруг необыкновенное чувство, высокое и чистое, чувство удивления и благоговения перед этими простыми вещами. И постигаешь тогда, что нежно, до боли любишь все это: леса и перелески, низины с белым, матовым туманом, озерца, потому что это Р,одина.

Счастливыми могут считать себя те, кому открылось такое. Счастливыми считают себя Саша Карпов, Саша Генташ, сам Ворожейкин.

Ворожейкин и его друзья сознательно соединяют "чистый" туризм с узнаванием всяких исторических и литературных сведений. Поэтому выбираются такие точки маршрутов: Мелихово - Чехов, орловские земли - Фет, тульские - Поленов, места, связанные с. событиями 1812 года, - гордость и слава России.

Непременное качество членов клуба - юмор. И коллективизм. Ведь туристу так часто требуется подлинное мужество, и стойкость, и спокойствие, и тут без юмора и без чувства локтя - а они почти всегда рядом" не обойдешься. Вот как описывает Юрий Александров один из зимних походов обнинцев:

Хибины - отличный район для подготовки инструкторов зимнего туризма... Инструктор должен быть готов к любой погоде. Хибины пошли нам навстречу и выдали на-гора целый ворох различных погод: и мороз, и оттепель, и буран и т. д. Нас сдувало с перевалов, шлифовало физиономии поземкой, донимал мороз. В обшем, мы не скучали... Но, главное, мы были вместе..."

В один из моих приездов в Обнинск я нашла знакомый домик на улице Шацкого слегка обуглившимся. Вокруг что-то выносили, что-то пилили, чем-то стучали ре-

Посвященные В ТУРИСТЫ

7. "Юность? ЛЬ 3..

Пята-школьники. Оказалось, что случился небольшой пожар и'клуб обгорел. Но откуда мальчишки" До сих пор я была знакома только со взрослыми туристами.

И вот выяснилось, что это даже 'не доблесть, а обычное правило каждого обнинского туриста: идешь в поход - возьми с собой двух-трех мальчишек со двора, приобщи и их к туризму. А еще лучше - создай дворовую туристскую команду. Одна из записей в "Дневнике клуба" рассказывает: "Созданы дворовые коллективы по улице Пушкина, Менделеева, Школьной улице, проспекту Ленина". Ребята с охотой отвлекаются от ничегонеделания и озорства, а взамен этого всей душой принимают романтику мужской дружбы, трудностей пути и туристского быта.

Однажды было так. Шестерых ребят решили исключить из школы: науки их перестали интересовать, дерзости и шалости переросли в настоящее хулиганство, драки. И вдруг кто-то вспомнил, что ребят видели в туристском клубе. Тогда директор школы написал записку Ворожейкину (Ворожей-кин - человек в городе знаменитый).

Три часа длилось заседание совета клуба, на котором шел серьезный мужской разговор Мальчишкам сказали, что мужество не в бессмысленных проделках, а в "делании" себя, своего характера, в умной, упорной подготовке себя к настоящему делу в жизни. Только таким людям место в клубе.

Мальчишки с тех пор сильно переменились...

Почти всех своих друзей научил Ворожейкин чудесному качеству: заражать своей гтрастыо других. Потому каждый обнинский турист увлекает туризмом все новых и новых людей. Между прочим, в "Дневнике клуба" есть и такая запись: "Вчера чета Чередниченко, Володя и Неля, пришли в клуб со своей дочерью Марфой. Девочке 57 дней. Посвятили и ее в наш орден. Будет теперь Марфой-туристкой..." Смех смехом, а какое это благородное и благодарное дело - делиться с людьми радостью, которую познал сам!

...Таких, как Ворожейкин, да теперь, пожалуй, и Саша Карпов, председатель совета клуба, и даже многие школьники, зовут чудаками. Побольше бы таких чудаков на земле!

О. КУЧКИНА

Обнинск.

ВОЗДУШНЫЕ ЗАМКИ

Они считались настолько нереальными, настолько фантастическими, что стали однозна-чащи словам: "неосуществимые мечтания", "иллюзии". В "Толковом словаре живого великорусского языка? В. Даля так и растолковано: "Воздушные замки - несбыточные грезы"... А между тем...

В 1888 году английский врач Дж. Денлоп, наблюдая, как утомляется его сынишка от тряски при езде на велосипеде со сплошными резиновыми шинами, попробовал

заменить их резиновыми трубками, наполненными водой. Новые шины оказались эластичными, но очень тяжелыми. Тогда он решил накачать в трубки воздух. Ход велосипеда стал мягок, педали крутились легко, и ребенок теперь весь день не слезал с велосипеда.

О Денлопе пошла слава как об изобретателе пневматических

шин. Но в действительности он только повторил изобретение англичанина Роберта Уильяма Том-сона, получившего 10 декабря 1845 года патент на резиновые шины, наполненные воздухом.

Разрежем камеру велосипедной

шины пополам на две дуги, заделаем герметически концы дуг и, прикрепив их к земле, накачаем "воздухом. Дуги поднимутся и станут арками. Если дуги покрытц тканью, то при подъеме они образуют закрытое помещение. Ничего принципиально не изменится, если вместо велосипедных камер будут применены специальные арки, сделанные из прочной воздухонепроницаемой ткани, перекрывающей пролеты в 10-15-100 и более метров. Такая арка может быть сделана цельной или составной, из нескольких вставленных в общий чехол камер. Таким образом, оказывается, что из воздуха можно строить не только волшебные замки, но и реальные сооружения: ангары, склады, теплицы, павильоны и тому подобное. Такие сооружения называются пневматическими, они достаточно прочны, легки и транспортабельны. Для перевозки, например, зерносклада площадью 1 ООО квадратных метров требуется только одна автомашина, а собрать и разобрать его может в течение нескольких часов один человек без подъемных механизмов.

Бескрайняя степь, уходящие за горизонт созревшие хлеба, ветер да небо. Пусто, не видать ни ду-

Н а фото слева: надувной зерносклад площадью свыше 1 ООО квадратных метров. На грузовике" тот же склад в разобранном виде.

mn. По вот на дороге появился бульдозер и тщательно разровнял площадку на обочине. Затем пришла автомашина. Водитель вынул из кузова свернутые в бунты арки и в определенном порядке раскатал их на площадке. Концы арок он привинтил к земле металлическими штопорами. Накрыл арки тканью, сначала соединил их между собой, а потом - с компрессором автомашины. Включил компрессор, арки стали наполняться воздухом и подниматься вместе с покрытием. Через несколько минут в безлюдной степи, как в сказке, выросло огромное, красивое сооружение серебристого, оранжевого, голубого или иного заметного издалека цвета.. Осталось только настелить в нем пол, установить транспортеры "

п зерносклад на тысячи тонн готов. Пройдет несколько часов - и побегут к нему автомашины с урожаем ближних полей.

Поздняя осень. Хлеб уже вывезли из глубины степей в железнодорожные и портовые элеваторы, увезли и оборудование. Зерносклад опустел. К нему подошла автомашина. Водитель выпустил из арок воздух, и они мягко опустились на землю, с них сняли и свернули в рулоны покрытие, отвинтили штопоры-фундаменты, скатали арки, погрузили все в автомашину и увезли на склад центральной усадьбы совхоза...

Сколько сбережено труда, материалов и денег! А ведь таких временных складов и других подобных сооружений будет строиться по всей стране сотни и тысячу. Первые опыты прошли успешно-Пневматические сооружения можно строить и без арок, в виде огромного шатра с покрытием и полом из воздухонепроницаемой ткани. Сфера шатра образуется и поддерживается чуть повышенным внутренним давлением воздуха. В собранном виде такое сооружение - например, зерносклад емкостью на 500 тонн - займет не более полутора кубометров, и его легко можно доставить автомашиной или вертолетом на самое отдаленное поле или ток. Подъем и поддержание шатра производятся воздушными насосами. И уже создается аппарат, который, используя энергию степного ветра, будет приводить насос в движение.

Пневматические сооружения можно широко использовать при строительстве декораций. Представим себе ^пустую съемочную площадку. И вдруг па глазах изумленных актеров появляется красивая 10-метровая ракета серебристого цвета. Ее принес и установил один человек; весит она без основания 3 килограмма, сделана из прорезиненной тканн, надута воздухом и предназначена для съемок фильма "Выше неба". Раньше на строительство подобной ракеты понадобилось бы много дорогостоящей фанеры, из цеха ракету везли бы частями на автомашинах и устанавливали бы подъемными механизмами. Теперь на киностудиях массивные стены и башни замков, дворцовые колонны, ракеты, заводские газгольдеры, каркасы домов и фабричные трубы могут изготовлять с помощью дешевых надувных декораций.

Влажность и повышенная температура воздуха в теплицах и плавательных бассейнах вызывают быстрое загнивание деревянных конструкций, а железобетонные и металлические конструкции стоят очень дорого. Поиски инженеров показали, что в этих случаях выгоднее всего использовать пневматические арки, заменив стекло прозрачной пластмассовой пленкой. При этом прозрачное покрытие и поддерживающие его арки будут легки, дешевы и просты в устройстве. Кроме того, пленка лучше стекла пропускает ультрафиолетовые и особенно инфракрасные лучи солнечного спектра, наиболее способствующие урожайности растений и здоровью людей. Во всех областях народного хозяйства имеется много объектов, которые выгоднее всего строить из воздуха и пластмассовых пленок. Известно, что чем легче сооружение, тем оно экономичнее. Пневматические сооружения в 30-40 раз легче, а стоимостью в 8"10 раз дешевле обычных помещений такого же объема.

Пройдет немного лет, и в наших парках, на туристских базах, на стадионах, полях совхозов и колхозов, на курортах, побережьях южных морей и снежных просторах Севера появятся красивые, легкие павильоны, летние палатки, жилые помещения, ангары, гаражи, склады, юрты и другие воздушные сооружения необычайного вида и расцветок/ Возникнут новые формы "воздушной" архитектуры и сказочные архитектурные ансамбли.

Внутренний вид зерносклада с пневматическими арками.

Итак, доказано, что воздух может быть хорошим строительным материалом. Ну, а как обстоит де-. ло с использованием воздуха в производстве? И здесь перед ним открыта широкая дорога.

Посмотрите на современную высокомеханизированную мельницу. Она достигает высоты 7-8-этажного дома, оснащена сложным оборудованием. Мука в ней получается после 15-30-кратного прогона массы зерна через все 8 этажей. И всю эту грохочущую махину может заменить разработанная успешно советскими учеными небольшая установка по размолу зерна сжатым воздухом. В камере этой установки стремятся друг к другу навстречу со скоростью звука два потока сжатого воздуха, несущего зерна. Встречный удар зерен измельчает их в муку. При этом можно молоть зерно высокой влажности без предварительной его просушки. При столкновении зерен влага буквально "вылетает" из них и уносится стремительным потоком воздуха. Эта установка почти в шесть раз легче вальцовых станков механических мельниц, а помол зерна производит в четыре-1 пять раз быстрее.

Воздух, конечно, и сейчас применяется во многих отраслях промышленности. Но возможности его более широкого использования поист1те_безграничны/

ВОТ И оказывается, что даже воздушные замки могут стат-, реальностью.

П. СТУДЕНЦОВ

ЗАМЕТИМ И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ ЗДМЕТНИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ Щ

ПРОЧИТАНЫ

ft

ДРЕВНЕЙШИЕ ПИСЬМЕНА

EL февральском номере "Юно-щШ сти" вы могли прочесть замет-ку о книге Э. Добльхофера "Знаки и чудеса". В одной из глав этой книги автор рассказывает о научных подвигах Г. Гротенфен-да и Г. Роулинсона, расшифровавших одну из древнейших систем письменности - клинопись.

К началу XX века, казалось, все в этой области было достаточно хорошо изучено и все основные трудности остались позади. Материалы грандиозных раскопок в долине Тигра и Евфрата - в Уру-ке, Лагаше, Уре, Джемдет-Насре, Ниппуре и в других центрах древнего Двуречья - подтверждали прочтенные тексты и приносили новые находки.

И вдруг случилось неожиданное. Уже давно различным музеям мира отдельные лица предлагали глиняные таблички, похожие на уже известные, но не с клинописью, а с какими-то странными рисунками. Подделка? Да, так думали многие ассириологи. Однако их ожидало еще большее удивление, когда точно такие же глиняные таблички стали поступать из раскопок древних памятников Месопотамии, относящихся к концу 4 - началу 3 тысячелетия до нашей эры.

Неужели было найдено древнейшее письмо, предшествовавшее клинописи" Тщательное изучение текстов помогло установить, что их отдельные знаки встречаются на более поздних текстах; мало того, они с течением времени эволюционируют, превращаясь в клинопись1

Постепенно удалось определить значение только нескольких из обнаруженных новых знаков, да и то не всегда правильно. Ученые проникли в тайну отдельных знаков, но значение слов расшифровать не могли. Понимались отдельные места реестров: "столько-то быков и коров", "столько-то хлеба и пива". Понимались, потому что некоторые цифры оказались более "долговечными", чем пиктограммы, и не менялись почти тысячу лет. Но ни один документ полностью прочитан не был. И какую роль играли упомянутые быки и коровы, тоже не было известно, потому что исследователи даже не знали, на каком языке написаны эти документы.

Когда А. А. Вайман, старший научный сотрудник Отдела Востока Государственного Эрмитажа, приступил в конце 1961 года к работе над пиктографическими табличками, его интересовала математическая сторона вопроса. Большинство значков, обозначавших цифры, было известно, и оставалось только проследить развитие математических знаний в Двуречье с древнейших времен. Но уже первое знакомство с материалом показало ученому, что все не так просто. Англичанин С. Ленгдон, опубликовавший табличку из Джемдет-Насра, считал, что на ней записана площадь земли, принадлежащей разным лицам, тем более что знак площади был уже известен историкам. Но он был только на третьей строчке документа. А две первых"

Перед вами - лицевая и оборотная стороны таблички с прото-шумерийскими письменами. А на рисунке слева вы видите, как постепенно из рисуночного письма родилась клинопись.

Как историк древневосточной математики (его книга "Шумеро-вавилонская математика" уже стала библиографической редкостью), А. А. Вайман предположил, что в первых двух строках лицевой стороны таблички обозначены линейные размеры тех полей, площадь которых указана в третьей строке. Действительно, перемножив соответствующие числа, он получил произведение, совпадающее с площадью. И к тому же оказались расшифрованными два новых знака, обозначающих длину и ширину.

Но это было только начало. Кому принадлежали земли, о которых повествует документ? На каком языке все это написано?

После нескольких месяцев напряженных лингвистических исследований наконец-то было доказано, что язык пиктограмм шумерский. Но первая половина задачи по-прежнему казалась неразрешимой. Все исследователи шумерской пиктографии единодушно считали, что на глиняных табличках вслед за цифрой площади земли обозначены имена ее владельцев, вроде: "10 га"Ивану", "8 га? Николаю" и так далее.

А может быть, это не имена" - думал А. А. Вайман." В каких сочетаниях встречаются еще эти знаки" Невероятно, чтобы имена одних и тех же людей повторялись так часто!.."

Снова и снова сравнивал ученый рисунки знаков - и вдруг...

Но тут необходимо сделать ма-

лонькое отступление в историю. Кюч к пониманию древнеегипетских иероглифов дал ученым в руки Розетскмй камень, где иероглифическая надпись повторялась греческим текстом. Это была так называемая "билингва" - один и тот же текст на двух языках. С другой стороны, Розетский камень был и "бнскрпптой": иероглифический и демотический тексты быи написаны на одном языке, хотя и разными системами письма. Но где искать подобные "бискрипты"? Есш бы они имелись, проблема давно была бы решена...

И вот когда уже не было никаких надежд проникнуть в тайну пиктограмм, А. А. Вайман обратил внимание на так называемые "школьные тексты". Некоторые найденные таблички содержат списки слов и понятий, учебные д л упражнения, которые должны были копировать ученики, изучая кинопись. Поэтому никто не удивлялся, что в этих текстах стоят знаки "плуга", "зерна", "молока", "шерсти" и т. д.

Каково же быо удивление ученого, когда в первой графе древнейших "школьных" табличек он нашел знаки, подобные тем, что быи на хозяйственных документах! Только перед ними неизменно повтори ся еще один значок...

Что это? Неопределенный артикль "ein"? Но какое отношение он может иметь к имени собственному? Скорее всего его можно отождествить с позднейшим знаком "gal", который истолковывается как "носящий одежду". "Носящий одежду"... Значит, были люди, не носившие одежды? А. А. Вайман обращается к памятникам шумерского искусства, и оказывается, что одеты были только военачальники, жрецы и должностные лица; носильщики, рабы, пленные - все изображены голыми!

Так вот в чгм разгадка! "носящий одежду шерсти" - не человек, одетый в шерстяную одежду, а "главный над пастухами". А "носящий одежду плуга" - начальник над земледельцами! И "школьные таблички" - не списки слов и понятий, а своеобразный реестр, "та-

Ви.ыаи Это он расшифровал древне! шие письмена.

бель о рангах", который должен был знать каждый обучавшийся в школе. Примечательно, что во времени эти списки изменялись очень медленно. Правда, некоторые знаки исчезают, заменяются другими, иные трансформируются, превращаясь в кинопись, но веками копируется один и тот же текст, древнейший образец которого был найден в архаических соях Урука...

В руках ученого оказалась своеобразная "бискрипта", которую только требовалось составить из различных табличек. Теперь А. А Вайман мог приступить к чтению документа. В нем сообщалось о разделе земли между шестью главными лицами одного из центров древнего Шумера - теперешнего Джемдет-Насра.

В документе, если оперировать современными понятиями, учтено около 1 500 гектаров земли. Причем характерно, что "главный жрец" получал в два раза больше, чем остальные пять лиц вместе.

А ведь все эти сведения чрезвычайно важны для понимания экономической и социальной истории древнего Двуречья!

Возникает вопрос: почему же этот документ не бы прочитан, скажем, лет 36 назад, когда он бы впервые опубликован?

Мне кажется, - говорит А. А. Вайман, - это произошло вот почему: никому и в голову не приходило, что в столь древнее время существовали документы, в которых указывалась длина и ширина полей - их площадь. Наиболее ранние документы такого типа на 600-700 лет моложе, чем этот. Кроме того, названные здесь лица позже или не фигурируют как столь важные персоны, или вообще не упоминаются... Существовали трудности и психологического порядка. Для расшифровки рисуночного письма, которое является древнейшим вариантом клинописи, мне кажется, важным было не только учитывать все, что уже известно, но ьместе с тем и забыть многое из того, что мы знаем о клинописи. Иначе невозможно было вырваться из плена установившихся положений, которые в ряде случаев просто ложны, если применять их к раннему этапу развития письма, то есть к пиктографии.

..У каждого большого открытия есть свое начао и продолжение. А. А. Вайману удалось прочесть более ста текстов, разобраться в календарных записях, установить различные системы счета в зависимости от объекта измерения.

Пройдет еще немного времени - и книга "Хозяйственные тексты древнего Шумера" выйдет из печати.

Каждая работа А. А. Ваймана - это глубокий, интересный фундаментальный анализ доселе неизвестного.

А. НИКИТИН

Юнна МОРИЦ

Для МЛАДШИХ ЗРАТЬСБи СЕСТЕР

РАЗГОВАРИВАЛИ ВЕЩИ

Рисунки И. Оффенгепдена.

На полке стояли, На полке сияли Кастрюля-чистюля, Кофейник и таз. Они об одном Говорили, понятно:

Ах, это чудесно! Ах, это приятно, Когда тебя кто-нибудь Ставит на газ!

Как можно без этого

жить,

Непонятно!

И ложка, и ьилка, И хлебная пилка Сказали:

Кастрюля-чистюля Не врет.

И синяя чашка На полке опрятной Сказала:

Ах, это ужасно приятно, Когда тебя кто-нибудь

В руки берет!

Как можно без этого жить,

Непонятно!

Веселая книжка С портретом жирафа Сказала соседкам Из книжного шкафа:

Обложкой клянусь И картинкой клянусь! Ах, это чудесно,

Из будущей книжки "Счастливый жук".

Ах, это приятно, Когда тебя хочется Знать наизусть! Как можно без^этого

жить,

Непонятно!

И старая вешалка, Стоя в прихожей, Сказала дивану С коричневой кожей:

Ах, милый,

мне попросту Хочется петь! Ведь это чудесно, Ведь это приятно. Когда на тебе Захотят повисеть! Как можно без этого

жить,

Непонятно!

В прихожей и в кухне, В шкафу и в буфете, На стойке, на полке Шумели, как дети, И книжка, и вилка, И хлебная пилка, Кастрюля и вешалка, Ложка и таз:

Ах, это чудесно, Ах, это приятно, Что лучшие люди Нуждаются в нас! Как можно без этого

жить,

Непонятно!

пони

Пони девочек катает, Пони мальчиков катает, Пони бегает по кругу И в уме круги считает.

А на площадь вышли кони, Вышли кони на парад. Конь по имени Пират Вышел в огненной попоне. И заржал печальный пони:

Разве, разве я

не лошадь? Разве мне нельзя

на площадь?

Разве я вожу детей Хуже взрослых лошадей?

Я лететь могу, как птица! Я с врагом могу сразиться На болоте, на снегу! Я могу, могу, могу!

Приходите, генералы, В воскресенье в зоопарк. Я съедаю очень мало, Меньше кошек и собак. Я выносливее многих - И верблюда и коня. Подогните ваши ноги И садитесь на меня.

У КОТЕНКА РАБОТЕНКА

У котенка работенка - Ловят серого мышонка, Ловят серого чертенка Три котенка, три кота. А мышонок удирает. Он от смеха умирает.

Серым хвостиком играет Перед носом у кота, Напевает: "Тра-та-та, Это что за суета? Ловят бедного мышонка Три котенка, три кота, Но никто поймать

не может, И никто понять

не может, Что такое быстрота! Уважаемые кошки, Не болят ли ваши ножки" Вы не умерли от страха? Все же я не черепаха! Уважаемые кошки,

Вам лежать бы на окошке, Вам бы лучше,

так сказать, Суп из блюдечка лизать. Уважаемые кошки, Вы назойливы, как мошки, Вы ленивее моржей И противнее ужей.'? У котенка работенка - Он сидит и ждет

мышонка. Он решил к приходу

мыши Прыгать дальше всех

и выше!

Он устроил тренировку, Пробегает стометровку. Приучил себя к порядку - Утром делает зарядку. Получается прекрасно. Мышь пропала "

это ясно!

ЭТО ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО!

Это очень интересно, Почему зеленый лес. Это очень интересно, Почему среди небес Плавают серые тучи. Я думаю, что

разноцветные тучи, Наверное, были бы лучше.

Это очень интересно, От кого река бежит. Это очень интересно,

Что в трамвае дребезжит. Почему скворец поет? Почему медведь ревет? Почему один в берлоге, А другой в гнезде живет?

Это очень интересно, Кто деревья посадил. Кто придумал крокодилу Это имя Крокодил? Кто назвал слоном Слона? Это очень интересно, Кто Сазану и Фазану Дал такие имена.

Это очень интересно, Поглядеть на муравья. Это очень интересно, Как живет его семья. Нелегко живется ей, Потому что меньше кошки, Меньше мухи, меньше мошки,

ЛЕТО

Всех он меньше, муравей.

Это очень интересно, Где ночует стрекоза. Это очень интересно, Почему молчит коза. Это очень интересно, В барабан ли бьет гроза. Это, это же чудесно, Что у всех, у всех детей И у всех, у всех людей На лице живут глаза!

У него хороший слух. Он и волка ненавидит, И ягненка не обидит, Не обидит нипочем. Быть Ванюше скрипачом!

На лугу стоят овечки, Шерсть закручена

в колечки, И играет для овечек На свирели человечек. Это Ванечка, пастух.

Чисто в домике у Белки, Дети вымыли тарелки, Мусор вымели во двор, Палкой выбили ковер.

Постучался почтальон - Благородный

старый Слон, Вытер ноги о подстилку: - Распишитесь

за "Мурзилку". Протягивает веточку, Показывает клеточку:

В гостях

Напишите мелко: "Получила Белка". Кто еще стучится в двери" Это мошки, птицы, звери. Вытирайте ножки, Дорогие крошки! Заходите и садитесь. Поросята, не стыдитесь. Ведь бывают,

между прочим, Свиньи вежливые очень. Всё не от питания, А от воспитания.

ЧТО НА ЧТО ПОХОЖЕ

На горе шумит ветла. На ветле шумит пчела Полосатая, как зебра.

В нашу лодку иногда Набирается вода, В глубине плывет звезда Серебристая, как рыба.

В роще клены и дубы, А под ними есть грибы, Каждый гриб похож

на зонтик.

Вышел месяц молодой, Небо кажется водой, Туча кажется волной, Месяц - лодкой

деревянной.

До чего же все похоже! Значит, я, наверно, тоже На кого-нибудь похож?

Я пошел и крикнул козам,

Овцам, уткам и стрекозам:

На кого же я похож?

Белый козлик повернулся, По-козлячьи улыбнулся И сказал по-человечьи:

Разве ты не видишь

сам?

I

Ты добрее, чем теленок, Веселее, чем козленок. Ты совсем еще ребенок, Но похож на человека!

Ю. МАШИН

Председатель Центрального совета Союза спортивных обществ и организаций СССР

ВПЕРЕДИ-ТОКИО

Когда этот номер журнала ляжет перед тобой на стол, дорогой читатель, IX зим-ние Олимпийские игры станут уже достоянием истории. Выступление каждого спортсмена в Инсбруке будут внимательно изучать и анализировать тренеры и специалисты. Пройдут годы. Исправив все недочеты и ошибки, спортсмены мира добьются новых успехов, покажут более высокие результаты. Но навсегда в памяти любителей спорта останется триумф советской команды в феврале 1964 года. Впервые за всю сорокалетнюю историю зимних Олимпийских игр спортсмены одной страны завоевали 25 из 63 возможных медалей. Наши конькобежцы, лыжники, хоккеисты увезли домой 11 золотых, 8 серебряных и 5 бронзовых медалей, набрав в неофициальном командной зачете 162 очка. Исключительный рекорд, впервые за всю историю олимпиад, установила молодая конькобежка Лидия Скобликова - она одна завоевала четыре золотых приза. И самой лучшей наградой для нее и для всех советских спортсменов стало сердечное письмо Н. С. Хрущева, высоко оценившего достижения наших спортсменов и сообщившего о приеме комсомолки Л. Скобликовой в члены партии.

Пять переплетенных колец разного цвета - эмблема современных Олимпийских игр. Кольца символизируют Единство и Дружбу спортсменов пяти обитаемых континентов земного шара.

Пять континентов... Однако до 1956 года Олимпийские игры проводились только в Европе и Америке. Лишь на XVI играх олимпийский факел вспыхнул на далеком австралийском континенте. А в этом году форум спортсменов мира впервые будет проходить в Азии. Долгий и сложный путь проделает огонь, зажженный на земле легендарной Греции, прежде чем попадет в Японию - страну XVIII олимпиады. Здесь, в Токио, с 10 по 24 октября будут проходить крупнейшие спортивные соревнования современности.

В нынешней сложной политической ситуации правящие круги Японии многого ждут от предстоящей Олимпиады в Токио н, разумеется, очень тщательно к ней готовятся.

По их мнению, официальная доктрина о том, что, "несмотря на древность происхождения, Япония имеет энергию юности и жизненную силу, стремящиеся искать постоянно новое", должна найти убедительное подтверждение на Олимпийских играх. Успех в проведении игр и достижения японских спортсменов должны еще раз доказать право Японии называться лидером Азии - таковы планы руководителей внешней и внутренней политики Страны Восходящего Солнца. Именно поэтому для японцев крайне важно завоевать возможно больше призовых мест.

Опыта участия в Олимпийских играх у японских спортивных организаций накоплено достаточно. А упорства и настойчивости в подготовке к предстоящим состязаниям им тоже не занимать. В начале 1960 года, когда спортивный мнр готовился к Олимпиадам в Скво Вэлли и Риме, в Токио уже начал функционировать "Центр подготовки Олимпийских чемпионов 1964 года".

Японские специалисты многое заимствовали в советской системе спортивных тренировок. Не случайно руководитель "Центра? Кенкичи Осима заявил: "Мы сторонники советской плановой системы подготовки спортсменов".

Следует заметить, что опыт тренировок широко изучался японцами и в Америке, и в Новой Зеландии, и в Эфиопии, и во многих других странах.

В 1960 году "Центр" отобрал 1 600 молодых спортсменов. Кандидаты в олимпийские сборные Японнн начали подготовку по следующему плану:

1960-1961 годы - заложить основы физической подготовленности спортсменов;

1962"1963 годы - завершить программу физической подготовки и освоения теории и методики спортивной тренировки;

1964 год - окончательно отшлифовать мастерство олимпийцев.

К третьему этапу подошло около тысячи спортсменов. И когда Олимпийский комитет Японии запросил прогнозы своих спортивных федераций, то ответы были весьма обнадеживающие: 30 золотых, 17 серебряных и 25 бронзовых медалей.

Национальные федерации предполагают завоевать две золотые медали в легкой атлетике (марафонский бег и тройной прыжок), четыре в мужском плавании (1500 м вольным стилем, 200 м брассом, эстафеты 4 X 200 м вольным стилем и 4 X 100 м комбинированные), восемь в мужской гимнастике, три в вольной борьбе (легчайший, полулегкий и легкий вес), две в классической борьбе (легчайший и полулегкий вес), четыре в дзю-до (легкий, средний и тяжелый вес - абсолютное первенство), две в боксе (наилегчайший и легкий вес), одну в тяжелой атлетике (полулегкий вес), две в волейболе (мужчины н женщины), две в стрельбе (пистолет и произвольная винтовка)...

Естественно, что перед хозяевами Олимпиады стоят большие задачи и организационного характера. Как свидетельствует пресса, специалисты-руководители в Токио делают все необходимое для успешной подготовки города к Олимпийским играм. В ходе этой подготовки решаются довольно острые вопросы: например, выселение американских военнослужащих из района "Вашингтонских холмов", где разместилась олимпийская деревня.

13 лет американский военный персонал занимал здесь территорию в 90 га. В распоряжение олимпийцев поступило несколько пятиэтажных зданий и 233 дома различной величины. Здесь имеются театр, клуб, спортивный зал, бассейн, теннисные корты. Организационный комитет предполагает построить специальный дом для госпиталя, несколько дополнительных домов, оборудовать тренировочные места, построить бавю и ряд подсобных помещений. На территории олимпийской деревни предполагается разместить до 8 тысяч человек.

Огромную работу предстоит провести по строительству и реконструкции спортивных баз. Сделать все необходимое далеко не просто. Вот, что пишет оргад французской компартии "Юманите": "Огромный рост затрат по подготовке к Олимпийским играм может привести к инфляции. Миллиард иен - вот во что обойдется подготовка к играм. 14 миллиардов франков - это, по существу, '/s всего бюджета страны. Видный комментатор экономист Шигенану Оки перечисляет многочисленные виды работ, которые ведутся для подготовки к играм: дорожные работы, надземное метро, линия однорельсового пути для скоростной доставки пассажиров из аэропорта в центр столицы, технические усовершенствования для радио и телевидения, строительство железнодорожной линии Токио - Осака, которая позволит пассажирам затрачивать всего лишь полтора часа вместо теперешних четырех, и т. д. Японские промышленники проявляют большой энтузиазм в реализации этих мероприятий, так как видят в них колоссальную рекламу промышленности Японии".

Часть затраченных средств будет возмещена продажей билетов. На олимпийские состязания, как сообщают японские газеты, будет продан 1 916 331 билет. В это число не входят билеты на церемонии открытия н закрытия игр. Из этого числа 1 716 331 билет будет продан японцам, а 180 тыс. - иностранным туристам.

Примерно половина билетов, предназначенных для японцев, поступит в свободную продажу, а другая половина будет распределена между различными спортивными и студенческими организациями Японии.

Стоимость билетов ва церемонии открытия и закрытия Олимпийских игр будет равна от 5 тыс. до 8 тыс. иен (примерно около 20 рублей). Билеты на соревнования будут стоить до 4 тыс. иен.

Организационные вопросы относятся не только к финансированию игр, размещению и транспортировке спортсменов и зрителей. Рядом с серьезным шествует смешное. Как сообщает газета "Экип", в Японии создан Комитет по проведению международного олимпийского "конкурса красоты", на котором будет избрана "Королева игр". "Представительницы 45 стран примут участие в этом соревновании... Празднества будут завершены демонстрацией международных мод, за которой последует парад более легко одетых представительниц и водный праздник в Эно-шима, центре олимпийских соревнований по парусному спорту, в 60 километрах от Токио".

С каким же багажом идет в Токио мировой спорт, кто претендует на призовые места?

Постараемся очень коротко ответить на этот вопрос. Это нелегко сделать. В играх примет участие более 6 тысяч человек, а кандидатов в олимпийские команды примерно в 5 раз больше. Попробуйте уследить за 30 тысячами спортсменов)

Впрочем, все сходятся в одном: результаты будут очень высокими.

Достаточно вспомнить, как за последние годы резко выросли спортивные достижения. Так, если в Мельбурне Пауль Андерсон - олимпийский чемпион в тяжелом весе - показал результат 500 кг, то уже на Олимпийских играх в Риме Юрий Власов достиг 537,5 кг, а чтобы завоевать первое место в Токио, надо показать как минимум 560 кг. Рекорд Юрия Власова, показанный им на чемпионате мира 1963 года, равен 557,5 кг.

Если Эмиль Затопек на Олимпийских играх в Хельсинки был вне конкуренции в беге на длинные дистанции, то его результаты в настоящее время не позволили бы ему занять даже н 10-го места на олимпиаде.

Еще в Мельбурне с результатом 2 м 12 см было завоевано первое место в прыжках в высоту, а сейчас

в

мировой рекорд Валерия Брумеля равен 2 м 2G см. В плавании вольным стилем на самой короткой дистанции - 100 м - лучший результат в 1960 году был 55, 2 сек. а в сезоне 1963 года он равен 54,0. На самой длинной дистанции - 1 500 метров - результат 1960 года равен 17 мин. 19,6 сек. а в этом сезоне доведен до 17.05,6. Среднечасовая скорость победителей соревнований в шоссейных гонках 1956 года была 33 км, а в 1963 году она возросла до 46,4 км в час.

Давно известно, что прогнозы в спорте опаснее, чем предсказания погоды: изменений и колебаний не меньше, а ошибки спортивных специалистов и журналистов читатели помнят гораздо дольше. Но если от детальных прогнозов перейти к тому, чтобы проследить основпые тенденции в предстоящей битве за медали XVIII олнмпиады, то можно говорить с большей достоверностью.

В Токио спортсменам 100 стран предстоит разыграть между собой 499 медалей (по 163 золотых и серебряных и 173 бропзовых). Коллективы должны "разделить? 3 520 очков.

И в официальном статуте награждения и в неофициальной системе подсчета очков достаточно несообраз-постей. Многие болельщики футбола, к примеру, не могут примириться с тем, что команда - победительница олимпийского турнира - получает одну золотую медаль, а одни легкоатлет ИЛИ гимнаст украшает себя тремя или четырьмя. Бее команды баскетболистов в жарких схватках "разыгрывают? 22 очка, а легкоатлеты в 36 раз больше!

Да, несправедливостей хватает! Но коль скоро система действует, ее необходимо придерживаться.

Если исходить в оценке из итогов первенства мира, Европы и крупнейших международных состязаний 1962"1963 годов, можно сказать следующее: наибольшее количество медалей и наибольшая сумма очков, вероятно, будет завоевана командой Советского Союза.

Второе место, видимо, займет американская делегация, которой вряд ли удастся заметно сократить существующий ныне разрыв в очках. Конечно, борьба будет упорной. Однако мы можем в большинстве впдов олимпийской программы, кроме плавания и прыжков в воду, успешно соревноваться с американцами и превзойти их.

Американцы сами утверждают, что спор на Олимпиаде будет вновь решен в пользу СССР. Известно, что после поражения на Римской Олимпиаде в США разрабатывались детальные меры по подъему спорта. Такой дальновидный человек, как покойный президент Кеннеди, прямо связывал выступление американцев на Олимпиаде с проблемой недостаточной физической подготовленности нации. Конечно, специальными мерами можно обеспечить успех отдельным спортсменам и командам, по прочный успех может быть достигнут лишь иа базе массового спорта. А массовый спорт - завоевание социализма.

Интересно, что эта закономерность ныне признается и твердолобыми апологетами империалистического общества. Некоторое время назад спортивная печать ФРГ, подводя итоги легкоатлетического сезона 1963 года, писала: "С большим удовольствием мы можем констатировать, что ФРГ наконец-то набрала в общей сложности свыше 200 тыс. очков, а именно 200 198. Но ГДР имеет несколько больше, а именно 201 Звб очков. Многие зададут вопрос, как стало возможным, что ГДР, население которой почти на 2/3 меньше, добилась таких результатов. Ответ очень прост: государство, в котором у руководства стоят коммунисты, имеет в спорте совершенно нную структуру, чем западные государства..." Далее следует еще одно интересное признание: "На наш взгляд, причина наших педостатков заключается не в руководстве немецкой легкой атлетикой, хотя в поелсдвее время оно подвергалось значительным нападкам, а в структуре жизни в ФРГ. Союз легкой атлетики делает все, что в его силах, ио если нет хорошего материала, то и самые лучшие тренеры и учебные сборы не помогут..."

За третье место ожесточепная борьба будет вестись между командой Японии и объединенной командой двух Германий. Спортсмены германской команды имеют сейчас больше успехов н соответственно больше шансов на получение медалей и очков (примерно 320-330 очков против 240-250 у японцев).

Конечно, за время, оставшееся до начала игр, японские спортсмены могут сделать многое. Лидеры мирового спорта уже ощущают их жаркое дыхание. Но просвет еще значителен.

Можно уже сейчас сказать, что эти четыре команды завоюют более половины олпмпнйских очков и примерно 260-270 медалей.

В группу лидеров, видимо, войдут также команды Польши, Австралии, Венгрии, Италии, Франции, Англии, Чехословакии, Швеции, Румынии. Неплохие шапсы у спортсменов Югославии и Болгарии.

Было бы ошибкой считать, что эти 15 стран распределят между собой весь запас олимпийских очков и медалей. Конечно, они завоюют в Японии большую часть первых мест, но это отнюдь не исключает возможности успешных выступлений атлетов других стран, которые поднимутся на олимпийский пьедестал почета. Здесь прогнозы весьма обширны, но ошибку может допустить даже самое совершенное кибернетическое устройство. Кто, например, предвидел в 1960 году, что Эфиопия дойдет в число стран - обладательниц золотых олимпийских медалей? А побед, подобных триумфу стайера Бикилы Абебе, в Японии будет немало: успех молодых государств на олимпийской дистанции - одни из признаков их общего прогресса. Впрочем, надежнее всего дождаться тех октябрьских дней 1964 года, когда специальные быстросчитающие машины подведут итоги, а голоса дикторов и экраны телевизоров расскажут нам о ходе борьбы.