Журнал "Юность" "4 1961 / Часть I

ЮНОСТЬ ЛЮбИТ СТИХИ, ПО'

этому в "Юности" большое место уделяется поэзии. И сегодня на наших страницах выступают 50 поэтов разных поиолений - от начинающей поэтессы, десятиклассницы Инны Кашежевой, до ветеранов советской поэзии А. Прокофьева и А. Суркова.

Вы познакомитесь с рус-сними поэтами, живущими не тольно в Москве, но и в Смоленске. Ленинграде, Челябинске, Киеве, Баку, Уфе, Рыбинске и в других городах и областях нашей Родины.

Итак, предоставляем слово поэтам.

А. АРЦО

За!

Мой дорогой, твое негодование На дребезжанье надоевших лир Понятно мне, но я могу заранее Сказать тебе: оно старо, как мир. Враги и прежде были у поэзии, Смысл их речей был ясный и прямой: Наука, мол, не только лишь полезнее - Красивее поэзии самой. Следя, как лапка дергалась лягушкина, Иной студент - горячая душа! - Твердил, что лучше всех творений

Пушкина

Такие, извините, антраша.

Но если ты для подтвержденья веского

Захочешь славным именем блеснуть.

Так знай: у Ленина и Чернышевского

Сочувствия ты не найдешь отнюдь!

Они свои дела увековечили,

Но все ж у них - то надобно признать?

Понятья эти не противоречили,

А ухитрялись сосуществовать.

Поэзию, как хочешь, так высмеивай,

А также музыку не ставь ни в грош,

Но ты у Павлова и Менделеева

На этот счет поддержки не найдешь!

Великий Маркс! Вся жизнь была им

отдана

Борьбе за справедливость на земле.

Но он труда не представлял без отдыха,

А отдыха без Гёте и Рабле!

А я, признаться откровенно, думаю.

Что летчик наш, освоив путь светил,

Вторично высадясь на почву лунную,

Сказать сумеет: "Вновь я посетил..."

Пусть говорят иные привередники "

Поэзия не зарастет травой!

Мы не могильщики, нет, мы наследники,

.Наследники культуры мировой!

Е. ВИНОКУРОВ

О. ДМИТРИЕВ

Скорость

Третью скорость! На самом деле! Что ползти" Надо рваться! Мчать! Чтоб в несущемся моем теле Перестало сердце стучать! Чтоб вокруг меня - словно в дыме! Стерлись краски. Белым-бело. Чтоб дыханье мое, как на дыбе. Вдруг зашлось!..

Ветер, бей в стекло! Бей! До судороги! До тика! Вой, мотор! Не мотор - тротил! Третью скорость!

Я слишком тихо До сих пор по земле ходил...

В. ГОРДЕЙЧЕВ

Вечные люди

Меня в Крыму судьба свела

С бойцами старого закала,

О ком я слышал без числа

И с кем встречался очень мало.

Годам немалым вопреки

Они поют, танцуют даже,

Буденновцы, большевики

С пятидесятилетним стажем.

И мы, из нынешних ребят,

Со дня приезда в санаторий

Живем, поем со всеми в лад,

Играем в шахматы и спорим,

С друзьями Щорса в домино

Стучим, с оглядкою вначале,

И пьем подпольное вино,

Не разрешенное врачами.

Но есть для нас неловкий миг,

Рубеж, когда куда ни денься,

Нельзя уйти от нас самих:

Мы только мальчики, младенцы.

На пляже, весел и зцоров.

Увидишь вдруг на человеке

Следы этапных кандалов.

Невытравимые навеки.

Услышишь вдруг, как инвалид

Года последние итожит,

А о работе говорит,

Что без нее дышать не может.

И, на минуту присмирев.

Стоишь, в руках сжимая шляпу..

С утра прибой рычит, как лев,

Тугие разминая лапы.

И я на берег выхожу.

Скользя на каменистых грудах,

На скалы вечные гляжу

И думаю о вечных людях,

Кому и годы нипочем,

Кто с юных лет живет на свете.

Как эти глыбины, плечом

Проламывая встречный ветер.

I

О

о и

Эта женщина любит бокс И читает стихи ночами...

И приходит к ней юный бог

С атлетическими плечами.

Он в костюмчике голубом.

Он румян и крепок, как коржик.

Над его невысоким лбом

Поднимается модный ежик.

Прихожу к ней и я, чудак,

Называю себя поэтом.

Не любитель кулачных драк,

Но немного знающий в этом.

Не встречаясь между собой.

Мы расставим ноги упруго

И вступаем в жестокий бой,

Поражая тени друг друга.

Загоняет меня в углы

Он, любитель такой работы, -

Отработанно-тяжелы

Эти хуки и апперкоты.

Но в отчаянные бои

Наши ритмы идут не шатки "

Надевают строки мои

Рифмы, точные, как перчатки.

У поэтов счастливый дар:

Повергая врага в смятенье.

Вдруг направить строку-удар

Прямо в солнечное сплетенье!

Но и сам я падал не раз "

Я не знаю,

кто победитель... Изучает пристально нас Беспристрастный судья и зритель. И я думаю: для чего. Как в какой-то кинокартине, Эю дерзкое существо Нас столкнуло в своей квартире? Не скажу плохого о ней, Да н в чем она виновата? В интересной жизни моей. Видно, мужества маловато.. А у этого паренька - Он живет и бьет без ошибки - Не хватает наверняка Поэтической, что ли,

жилки... Эта женщина не влюблена. Отчужденная и чужая, Постоит она у окна, Взглядом каждого провожая.

А любовь испокон веков Добывают, как видно, вместе Сила чувства и кулаков. Сила воли н сила песни!

Е. ДОЛМАТОВСКИЙ

Н. ДОРИЗО

Елка для взрослых

Дед-мороз ко взрослым людям Заявился. С Новым годом! Мы ходить вкруг елки будем Неуклюжим хороводом. В золотом великолепье За руки держаться нужно - Пусть пройдет живою цепью Чистый ток высокой дружбы. Вспомнил я, как лесом мглистым Шли в атаку, и случалось Враться за руки связистам, Если линия прервалась! Обожгли вдруг почему-то Эта память, это пламя. ...Как застывший миг салюта, Глка высится над нами. Мы веселой сказке рады. Ничего, что каждым знает: Дед-мороз из Госэстрады, И Снегурочка не тает. Хорошо быть несерьезным, Улыбаться вспышкам звездным, Спутать все огни и лица И в Снегурочку влюбиться. И у взрослых тоже елка, И закрыта завтра школа. Что ж, зеленая иголка Прямо в сердце уколола.

С. ДРОФЕНКО

На площади в Минске

Кто с книжкой,

кто С МИЛКОЙ,

кто С ЭСКИМО.

На площади в Минске идет кино.

Уже давно не лето. Ливень на дворе. Идет сегодня лента "Ленин в Октябре".

П^сть парусом пол ветром

вздувается экран,

но наш порыв ответный

не одолеть ветрам.

Пусть семечки лузгаются

и самосад дымит,

но ярость Революции

в глазах - как динамит.

Одними только взорами тех глаз, открытых мне, я знаю: будет взорвано рабство на земле. Не зря же раболепия нет в них и слеча. И только образ Ленина, чистый, как слеза...

1

I

Р

i

Заметки на полях

Писал стихи,

опаздывал. Их так ждала редакция! Попался том Некрасова, И с ним

не смог

расстаться я!

Своих стихов

не хочется. Померкло их значение. Нет

бескорыстней

творчества,

Чем

вдохновенье

чтения.

Я знаю всю "Войну и мир? Толстого

От самых первых

до последних фраз, Но БОГ вчера

ее прочел я снова

И понял,

что читаю в первый раз. С иною книгой

ночь провел без сна, А через день забыл ее названье, С такой

способен только на свиданье, А с этой

жизнь семейная нужна.

Ю. ДРУНИНА

J Пепел Орадуро

Снова

землю прекрасной Франции Топчут

орды чужих солдат, Вновь кричат

бундесвера рации - О реванше они кричат.

Оживают прошлого тени... Стиснув зубы,

сжав кулаки, Ветераны Сопротивленья Вспоминают опять маки.

Вновь глядят патриоты хмуро. Вновь в глазах материнских - боль.. Пепел скорбного Орадура В сердце вам не стучит, де Голль?

Б. ДУБРОВИН

Спасская башня

Стены зубчатой

древние узоры. Бойницы в ней "

глазницами веков. Просторные соборы,

словно горы...

Над башней "

пашня рыхлых облаков. Рассветная развертывалась алость, Выхватывала

Спасскую

из мглы,

И патриотам

башня

представлялась Точеным наконечником стрелы... II мне

в густой соборной позолоте, Средь золоченых

утренних нысот Многоступенчатой ракетою

в полете

Стремительная башня

преде гаст.

С. ЕВСЕЕВА

Зааненские козы

Там, где бараны, ястреба, фаланги, Где вместо трав полыни и занозы, Они нелепы были, как фиалки. Швейцарские, зааненские козы.

Они гордились белым ладным станом. Гордились белой головой комолой. Мы берегли их, не водили в стадо, Я их гулять водила после школы.

За ними шла на холмики, в овраги. 11 на меня они трясли брадами. Меня любили люди и собаки, Породистые козочки бодали.

Дрожали у меня в руках монеты, Я взоры в землю, под ноги вперяла, Я возле бани в трудные моменты Печеные ранеты продавала.

С деньгами поднималась до базара 11 покупала клевер у киргиза. Глядели козы, как я шла босая. Переступали ножками красиво.

Был вид у них фиалковый, цветущий. Светилась шерсть, просвечивала

кожа.

Я знаю: не сочувствуют пасущим Пасомые зааненские козы!

Е. ЕВТУШЕНКО

I

Р

Встреча

Мы на аэродроме в Копенгагене сидели и на кофе налегали. Там было все изящно, комфортабельно и до изнеможеньп элегантно. И вдруг он появился - тот старик в простой зеленой куртке с капюшоном, с лицом, соленым ветром обожженным, - верней, не появился.а возник. Он шел, толпу туристов бороздя, как будто только-только от штурвала, и, как морская пена, борола его лицо, белея, окаймляла. С решимостью угрюмою, победною он шел, рождая крупную волну, сквозь старину, что под модерн подделана, сквозь всяческий модерн под старину. И, распахнув рубахи грубый ворот, он, отвергая верму1 и перно, спросил у стойки рюмку русской водки, и соду он отвел рукою: "No..." С дублеными руками, и шрамах, ссадинах, в ботинках, издававших мощный стук, в штанах, неописуемо засаленных, он элегантней был, чем все вокруг. Земля под ним. казалось, прогибалась - так он шагал увесисто по ней. И кто-то iriui сказал мне, улыбаясь: "Смотри-ка: прямо как Хемингуэй!" Он шел, в коротком жесте каждом выраженный, тяжелою походкой рыбака. Весь из скалы гранитной грубо вырубленный, шел, как идут сквозь пули, сквозь века. Он шел, пригнувшись будто бы в траншее; шел, раздвигая стулья и людей... Он так похож был на Хемингуэя! ...Л после я узнал,

что это был Хемингуэй.

А. ЖИГУЛИН

У костра

Мороз лютует три дня подряд.

На трассе Колымской костры горят.

Шумно греется у огня

Чумазая шоферня...

Зчесь никогда не скажут: "Подлец",

Здесь скажу г, как в сердце нож,

Слова беспощаднее, чем свинец:

Лишних пять лет живешь!"

Когда в непогоду не видно вех

И стынет заглохший мотор.

Здесь говорят: Костер-человек", -

Если греет костер...

Усталые люди на пламя глядят.

Могучие "татры" надрывно гудят.

Вцепились корнями в гранитный откос

Младшие сестры российских берез...

Владей моим сердцем, навеки владей,

Край жил золотых и железных людей!

Сдирая с ушанки намерзший снег,

Смотрю сквозь пламя на гребни гор

И повторяю: "Костер-человек!

Жарче пылай, костер!"

Э. ИОДКОВСКИЙ

Возмездие

Я о Конго,

о Конго думаю, о стране, что лежит вдали. Эту думу мою угрюмую кожей чувствуют короли.

Бодуэн идет с Фабиолою. Утопают шаги в ковре. Облегло

се шею голую огнедышащее колье.

Эш камни - солнышки яркие - превращаются на глазах в слезы Африки,

в слезы Африки... Сколько горечи

в тех слезах!

Но страна, что была рабынею, за свободу дерется вновь. Вытек,

им UK перстень рубиновый: преврашлнеь рубины в кровь!

Королевский флакон с духами. Чуть отвинтишь "

и в ноздри бьет

терпкий,

яростный, как дыханье, африканских плантаций пот!

Богачи

суетятся,

бедные... '-)io час возмезлья настал. Просыпается совесть Бельгии. За окном "? "Ин гернациппал?!

R

:

И. КАШЕЖЕВА

Синий дым пахучий Окгывл I вагон. ...Он вынырнул, как туча. На шумный наш перрон: "Завязывай, завязывай. Комсомол, плащи! Озера гам - как язвы, И сопки - как прыщи. Забудете о верности, lie не ставя и грош. Верность даже в термосе Там не сбережешь. Рабочий день - простуда. Аврал - в кармане нуль-Неделя, как оттуда, Оттуда я... рванул!" Небритый, словно в плесени, Затертый, как крыльцо.

...Мы выстрелили песнями Предателю в лицо.

1

тт

i

й

И. КАШПУРОВ

Город спит

Настоялся сумрак теплой ночи на летучем аромате трав.

Засыпает город мой рабочий, улицы, как руки, разметав.

Теплый ветер веет иван-чаем, тишина такая - не вспугни. Лишь вода днепровская качает бакенов манящие огни. Город спит до первого трамвая, весь в огнях неоновых реклам, но не спят заводы, поднимая флаги зорь к высоким небесам. Бьется пламя пойманной кометой, вьется вихрем солнца горячей. Третью плавку выдают до света горновые доменных печей.

Д. КОВАЛЕВ

Вечереет

В колючках, В вербах Выгона лоскут, С речушкою, С утятами, С грачами.

Где комары да мошки мак толку г, Косыми освещенные лучами. Подсолнух заслонил ворота в сад. И малыши его столпились около. Порязовели стены белых хат. И розовым отсвечивают стекла. Перед зеленым омутом окна Поблескивает темень спелых вишен. На всем заря невидная видна. Всему ее неслышный голос слышен. Былое ль перед будущим в долу'.' Тоска ль бе" слез? Любовь ли без (IIпега".. Костер бездымный светел на лугу. Как половина солнца с краю света.

В. КУЗНЕЦОВ

Лесорубы идут

Я вижу ребяг деревенских, Идущих сквозь злые снега. В лесах хмуробровых

карельских Зима тяжела и строга. Метель колобродит и кружит, Слепит - не поднимешь лица. Свистят холода, и от стужи Берез вымерзают сердца. Трясутся косматые кроны. Метелями ельник продут. Но сосны снимают короны, Когда лесорубы идут!

В. КОСТРОВ

В. КУЛЕМИН

Ах, это молодо и древне: мне - на секунду и на века

полушалковая деревня и шелковая река.

Плечи жаркие,

солнце жаркое,

частушки жаркие

не сдержать!

О горящие полушалки

можно спички зажигать.

Л как зовут вас, скажите?

Света.

Глаза такие у вас свои"

Свои.

А может, Света, вы из света,

из дождя и хвои"..

Густой черемушник, я твой навеки. Р, прибой бросаюсь - в цветы твои!

В родной деревне на каждой ветке растут крупные соловьи..

Лесные строки

В моем удивительном кабинете

Шумят сосны

И ходят коровы.

По ночам здесь гнездится ветер.

Он встает на заре "

Весь лесной, весь сосновый.

Здесь с медовыми шишками

Сосны-антенны.

Много чутких антенн.

Сердце, только прислушайся,

Каждый миг

Приносит новые темы.

Ч го-то в жизни рождается.

Что-то рушится.

В этот мир

Ты одна лишь входишь

без стука.

Тянешь руки,

Как солнце лучи утрами.

А, случись, не придешь "

Навалится скука.

Словно что-то такое

У сердца украли.

Приходи. Без тебя

Я не дерзок и беден.

И куда-то опять

Меня время относи г.

В моем удивительном кабинете,

Я думаю, скоро

Наступит осень.

Е. КУЧИНСКИЙ

-й-

Мы вытащили глобус па поляну. И раскрутили.

Заскрипела ось.

Вот где-то здесь находится Полярный, там служит Клим...

А ну-ка. где Лаос?

А, лед Матвей..."

Теперь он закидает вопросами по всем материкам." Сейчас найдем. Ну вот он, за Китаем!

А что, скажите, замутили 1им? Вчера мне говорил об этом Лосев, да юлько гак неясно, как всегда. ...Рассказываем деду о Лаосе,

кто победил,

ну, в общем, чья взяла.

...Матвей глядит

на глобус полинявший

н глачнт.

гладит, как никто друюй, очной своею,

землю поднимавшей,

вот этою

единственной рукой.

М.ЛИСЯНСКИЙ

У Минского шоссе

У Минского шоссе. На постаменте, Твоя родная дочь. Взгляни, страна:

Вся юность отлита в одном моменте, Вся жизнь в один порыв заключена.

Стальная воля перед силой злою. Она глядит из-под тяжелых век. На постаменте только имя - Зоя, Но Зою знает каждый человек.

Такие жизнь своею жншью славят. Они средь нас наперекор судьбе. Живые мертвым памятники ставят, А этим самым ставят их себе.

Подходит ребятишек шумных стая. Смолкает все, увидев, как, скорбя, Перекрестила женщина седая I с сначала, а потом себя.

Идет весна, умытая грозою, В своей неумирающей красе. И девушка, похожая на Зою, Пересекает Минское шоссе.

И. ЛИСНЯНСКАЯ

П о д к у н я

Вдоль пристани Подкуня

Тишайшее село.

Меня сюда в июне

Попутно занесло.

Здесь у реки густые

Зеленые Сока.

Как жирные гусыни,

Проходят облака.

Здесь важные коровы

И влажная трава.

Здесь косы,

Как короны.

Несут на головах.

И тишина одета

В июньские меха.

Да только пристань эта

Не так уже тиха.

Здесь колокол церковный

Повешен на дубу,

В него играют, словно

В походную трубу.

Как загремит.

Как грянет

Торжественная медь, Как с огородных грядок Пойдет село греметь! Сначала сапогами Лопатами - потом. Висит над берегами Ею рабочий гром. Чернеют лица грузных Сибирских мужиков - Подкуня уголь грузит Для северных портов. По енисейским водам Уходит углевоз... И снова огороды И тишина вразброс-Здесь и село в июне И шумный городок Ах, тихая Подкуня, Ах, колокол-гудок!

Л. МАРТЫНОВ

Дрёма луговая

Дрема луговая! Это к ней вчера,

Не переставая, липла мошкара.

Сока из надлома не дал бледный хвош.

Чувствовала дрёма: утром будет дождь!

То-ю белокрыльник вовсе изнемог!

Будет в серый пыльник кутаться восток.

Смерчмк, еле зримый, предрассветно

мглист.

Пронесется мимо, как мотоциклист. Глухо тарарахнет предрассветный гром Там, где в гнездах пахнет пухом и пером. И взлетит от грома Мошек целый рой. Как с аэродрома, С дрёмы луговой!

Высокие люди

М. ЛЬВОВ

t

Tf

г*

й

I

На углу Колхозной - Молодой дружинник. Собранный, серьезный. Весь как на пружине: Если пьяный возглас, - Глянет, пресекая. ...Лет семнадцать возраст. Власть уже какая! Пусть не очень рослый, Плечи не саженьи - И юнец и взрослый Смотрят с уваженьем. Хочется подтянутость У него занять им. ...Если люди заняты Правильным занятьем, - Кажутся красивей. Выше заодно. Кажется." Россией Дело им дано. До себя их смело Возвышает дело, Чтоб величье дела Из очей глядело! Дружные дружинники, И бойцы-ракетчики, И в степях - целинники, И миров разведчики! Вы сегодня - соколы, В радугах, в блистанье - Самые высокие В молодежном станс!

Ю. МОРИЦ

- -й-

Уеду, уеду, уеду В далекую яркую степь. Где мчатся собаки по следу, Сплетенному в узкую цепь. Там хищные птицы кочуют. И зной не жалеет лица, И. запах собачий почуяв. Там заячьи рвутся сердца. Костры я раскладывать буду Охотникам ужин варить. И я навсегда позабуду. Как нужно с тобой говорить. Я буду, усталая, падать. Но слышать, что ветры гудят. Пусть небо, и горы, и пади Меня от тебя оградят! Я стану угадывать зверя По травам, растоптанным зло. Мне смелые люди доверят Однажды свое ремесло - И коршуна влажное тело Повиснет на ленте ремня. Уеду! Какое мне дело. Как ты проживешь без меня.

К. МУРЗИДИ

Л. ОШАНИН

Утро

Здравствуй, солнышко! "анонсц-то

Ты порадовало, взошло.

Вспоминаются голы детства,

Чье-то радужное крыло.

Над охапкой сухого сена.

Над ночлегом моим в степи

Разливайся по темным стенам.

Светом комнату затопи.

Знаю, больше мне не приметить

Взлета радужного крыла.

Примечают его лишь дети,

Та пора навсегда прошла.

Но по-прежнему чувство света,

Радость утра живут во мне.

Кто спросонья сказал, что это

Блик оранжевый на стене?

Нет. не верю, иное что-то,

От чего на душе теплей.

Ждет работа? Пускай работа!

В жизни нет ничего милей.

И не будет вовек. Не будет

Чувству радужному конца.

Не один я, повсюду люди,

Стоит только сбежать с крыльца

И скорей, оглядев их лица,

Пожелав им, как повелось,

Утра доброго, с ними слиться...

Здравствуй, солнышко! Как спалось?

Впрочем, что я? Ведь ты трудилось

Там, на той стороне земли.

Как, скажи мне, тебе светилось

От Отчизны моей вдали"

В. ПАРФЕНТЬЕВ

Из вишневого снега выходят плоды... Я люблю этот мир, без вражды, без беды. Но люблю я не только деревья в цвету, Но и мысль, набирающую высоту, Что вот так же прозрачна И так же чиста, Как прохладная капля На сердце листа.

Создавала природа кусты и цветы И локаторы быстрых летучих мышей, Но увидел их Ты

И разведал их Ты,

Человек синеокой планеты моей. В сердце раненный радием, Умер Кюри. Беспокойный Филатов

лечил нам глаза, Чтобы недра земной, неизвестной коры Мы вскрывали, Как небо вскрывает гроза!

А I

Баллада о мальчике и мужчине

Вас трое, вас трое в мире всего,

И все за одним столом.

Так, как ты ненавидишь его,

Тишину ненавидит тром.

Так река не выносит сухой травы,

Так солнце не терпит снег.

Рядом трое молчите вы:

Гы, она и тот человек

Ты глядишь на него: зачем он пришел,

Словно вынырнув из реки"

Тот сидит, кулаки опустив на стол,

Тяжело опустив кулаки.

А она? Ты смотришь ей в глаза,

Ты заглядываешь ей в лицо,

А она отводит глаза,

А она опускает лицо.

Лицо, которое любишь ты,

Как холод трубы трубач,

Как ночь звезду, как пчела цветы.

Как рука волейбольный мяч.

Ее худенький голос стал хрипловат:

Вот двенадцать часов пробьет, Хоть никто тут не виноват.

Так нельзя, пусть один уйдет. Ты с ней в школе бегал еще на каток И по тропкам окрестных лесов. Кто такой тот, другой? Ты упрям и жесток. Бьют часы двенадцать часов. Пока они только начали бить, Время есть все еще спасти. Ты успеешь поцеловать, убить Или просто встать и уйти. Вы сидите оба с пальто, Словно гири на чашах весов. Не решился ты ни на что. Бьют часы двенадцать часов. Тэт, pp.ro.i, собрал кулаки со стола И засунул в пальто на ходу. Обернулся у двери, хмур добела:

Пусть сидит. Я завтра приду.

Он ушел. Ты один с ней рядом теперь, - Значит, счастье будет твоим! Но что это? Слышишь,

хлопнула дверь? Это она бежиг за ним.

Н. РЫЛЕНКОВ

Я не люблю абстрактного искусства, Оно подобно жареной воде. Как всякому, кто знает толк в труде, Мне нужен хлеб, квашеная капуста, Мне жизнь нужна, замешанная густо, Где рвутся к свету всходы в борозде, Ведет тропинка каждая к звезде. Где все поет то весело, то грустно И ищет отклика всегда, везде, В любви, в тревоге, в счастье и беде. Без этого мне холодно и пусто. Я не люблю абстрактного искусства.

Г. ПЕТРОВ

В. СОКОЛОВ

Идущие ноги

Куда их черти не носили: По всей Руси на большаках И пыль гребли и грязь месили Людские ноги в башмаках.

Стерней, и тропкою лесною, И вдоль межи, и над рекой Зимою, летом и весною Их гнал извечный непокой.

Они прошли, служа пытливым (Во все века у них в чести). Куда вовек коням пугливым Златых карет не занести.

Шагай, ровесник мой. по

свету!

И пусть тебе предложат сесть: Садись, в ногах, мол,

правды нету. Ответь:? В идущих правда есть!

А. ПРОКОФЬЕВ

Если бы, да если.

ЕСЛИ бы, да если Да песню мне! Чю ж ты, моя песня, Горишь в огне?

Эю моя воля Гореть пели г. Это мое сердце Огнем гори г!

Гели бы, да если Да песню мне! Чю ж ii.i, моя песня, Как циг! в окне?

Эю мое слово Цветном пне к-г, Эю мое сердце Тоби tone I!

Гели бы, да если Да песню мне, I'ели б эту песню Да дан. ро щи"

Дать бы, та яать бы, Пои. родни, МОЙ, как на свадьбе, Да ПОМНИ меня!

м

ура в е и

1

Tf

I

ИЗВИЛИСТ путь и долог. Легко ли муравью Сквозь тысячу иголок Ташить одну свою?

А он, упрямец, тащит Ее тропой рябой И, видимо, таращит Глаза перед собой.

И думает, уставший Под ношею своей, Как скажет самый старший Мудрейший муравей:

Тащил, собой рискуя. А вот, поди ж ты, смог. Хорошую такую Иголку приволок!"

Б. СЛУЦКИЙ

Московские нег

Негры перебирали шапки, И старались найти ушанки. И стремились найти треухи Или теплые капелюхи.

На экране серого меха - Чернолицые

как белозубы! Как блестят перекаты смеха Сквозь вишнево-красные губы!

Негры знали все до детали О зиме,

о пурге,

о снеге: По тетрадке все прочитали, Просмотрели они но книге.

Аспиранты или студенты. Негры знали вес но науке. Понимали,

что слабо о'1сII.I, И совали треух за ухо.

Когда негры жили за морем-То ли и Того,

то ли в Ганс, Негров очень пугали зимою, Очень их морозом пугали.

Но теперь они понимают: Яго были враки и трюки - И спокойно с полки снимают Капелюхи или треухи.

В. СОЛОУХИН

А. СОФРОНОВ

Голова

В пыли, перед нашим домом, Валяется птичья голова. Совершенно ненужный предмет. Я шел и почти наступил на нее. Но с брезгливостью ногу отдернул И палкой

Кровавый комочек

Отбросил поближе к помойке,

Ибо именно там ее место...

Именно там? Ты уверен?

Жара... Мозг, наверно, уж стал протухать.

Сколько сот миллионов столетий

Вся природа,

Все лучшее.

Вес кропотливые силы земли Создавали те несколько граммов Самого тайного. Самого тонкого, Самого точного вещества. Что сейчас протухает В изящной удобной коробке из кости И чю люди условно назвали созвучием

мозг".

Все он мог.

Дас! приказ - и вздымаются крылья

у птицы.

Даст приказ - и ноет и шебечег она, Дао приказ - lit гнезда за добычей

стремится,

Дас г приказ - возвращается, доан'у верна. У жизни,

Распростершейся во времени и

пространстве, Блестяще выдержанный экзамен - Эта маленькая, в пестрых перышках, Бесконечно красивая голова. Триста тысяч машин, размешенных

в штатском зале. Не заменят пятнадцати граммов Невзрачного мягкого вещества. KIO-TO мне говорил: в институте мозга Изучают, делают срезы, разглядывают' п

микроскоп... Да, четырнадцать миллиардов клети. Да, фосфора (допустим) полпроцента, Ни pasiie только ли Вмещает мой человеческий лоб?! Загляните гуда, И pa luep.iny 1ся синие бездны. Вся Вселенная плм: Литром"ты туманность

видна.

Сколько торь и цветов,

И стихов и морей я не бедный, -

Л какие мечты, а какие торя г имена!

Так -но если ммда-ниоудь нам нонлиется

Моя

Валяющаяся на дороге, < нарядом ли,

Прост ли uinni .11111:111 голова. Не пинанге ноши, подоившая

Не говорите,

Ч|ц именно там ее место... Даже оI пнем 1елыю ншчьей Я обратно беру

Безобразные, безответственные

ноолпже к, помойке,

В

й-

Куда судьба меня заносит, Когда полвека позади" Уже покоя сердце просит И говорит мне: погоди. Всего на свете не увидишь И всех широт не обойдешь; Навстречу каждому не выйдешь И не поборешь всюду ложь. Да, это правда... В одиночку Большой не выполнишь мечты. Но рано, рано ставить точку, Ведь сам всего не сделал ты. ..Ив этот вечер на Цейлоне, Под треск размеренный цикад Ты чувствуешь в руках ладони И слышишь наше слово: "Брат!"

Оно звучит по-сингалезски, Да так, что сразу не поймешь Но это слово ты с повестки И в день столетья не сметешь. И пусть тебя уже не будет (О чем осталось горевать?!). Но будут, будут, будут люди Друг друга братом называть! А захотят друг к другу ехать Без паспортов и загранвиз. Им снимет всякие помехи Одно лишь слово - коммунизм. Он будет всюду на планете - Для этого мы и живем. Для этого на белом свете Мы бой решительный ведем. А остальное"пусть в загони" Line рассвет, еще закат. ...Вот потому и на Цейлоне Меня назвали нежно - брат.

В. ТУШНОВА

Весло

Балалайка бренчала. Песни пела весна... Прибежала и к причалу, принесла два весла. Мы с тобою плыли Волгой, луговой стороной, древесиной пахло волглой, мгла легла пеленой. Проглядела я излучину, чш лозой заросла, утопила я уключину, не сдержала весла. Ты бранил меня недолго... Тишина. Гемнота. Нас укачивала Волга, шурша о борта.

Мы 1Г1Ж1.1И плавник наносный, руки ipcjin в золе... Было холодно и <вездно на весенней tape... Мною было, да уплыли, как но волнам весло, было, было, много было, да быльем поросло!

А. СУРКОВ

Д. СУХАРЕВ

Из цикла стихов "Так было?

Над пашней, солнцем разогретой. Трезвонили колокола. У божьей матери Всепетой Ты радости просить пришла. Пришла просить щедрот господних Из жизни, что черней, чем ад, Для четверых твоих голодных, Забытых богом малых чад. Холодный пол ты жгла слезами, Надеясь, веруя, скорбя. Чужими, тусклыми глазами Смотрела матерь на тебя. Ей дела не было, Всепетой, До бабьих мук и бабьих слез. ...Я горький стыд минуты этой Из сельской церкви в мир унес. Пластаясь перед образами, Боялся я сорваться в крик, А в куполе грозил глазами Седой безжалостный старик. В круженье ангельского хора Над маленьким своим слугой Висел он, на расправу скорый. Не праведный, не всеблагой. Я убежал. За черной дверью Весна была. Сирень цвела. В то утро сердце обожгла Слезинка горького иеверья.

Л. ТАТЬЯНИЧЕВА

То

Т?

Об охране чувств

//. Л. Поповой.

Сад человеческих чувств! В нем я всегда найду Влюбленности розовый ку ст И нежности резеду. Здесь малый цветок и гот Водой окроплен живой. Доверчивость здесь цветет Ромашкою полевой. Сад человеческих чувств! В нем мы растим для всех И незабудок грусть И колокольчиков смех. Дружбы пунцовый мак, Гордости львиный зев. Жарко горит в цветниках Гвоздик справедливый гнев. Как землю родной страны, Как песен любимых лад, Мы охранять должны Этот чудесный сад. Прогоним с его дорог, С укромных его полян Корысти чертополох И черствости злой бурьян. Да будет цвести без конца Влюбленности розовый куст! Зреет в людских сердцах Закон об охране чувств.

Апрель, апрель на улице!

А на улице февраль.

Еще февраль на у ице,

А на улице апрель!

И крыши все затаяли,

И солнышко печет.

Эх, взять бы мне за талию

Подснежников пучок!

Взять бы в руку вербочку,

Чтоб запахом текла,

Мимозную бы веточку "

Весточку тепла!

Весточки вы ранние,

Ветры издалека.

Весенние, бескрайние,

Искрящиеся слегка!..

Не дома, не под крышею.

На самом ветерке "

Стоит девчонка рыжая

В зеленом свитерке.

Стоит с довольной миною.

Милою весьма.

А можег, вправду минула,

Сгинула зима?

А может, вправду сгинула?

Солнышко печет!

Той. что шубку скинула,

Слава и почет!

Апрель, апрель на улице!

А на улице февраль.

Еще февраль на улице,

А на улице апрель!

И я сгою на улице,

Шалый и хмельной,

И асфальт на улице

Ходит подо мной.

Я рот закрыл с опаскою.

Держу едва-едва

Вот эти шалопайские.

Шампанские слова.

Весточки вы ранние.

Ветры издалека,

Весенние, бескрайние.

Искрящиеся слегка!..

Д. ТЕРЕЩЕНКО

И-

Тают снега... тают. Тронулся лед. А там - за Днестром, За Алтаем - Тронулся птичий лёт. Слышишь, как затрубили Ранние журавли" Слышишь, высокие крылья, Высокие крылья земли" Тают снега... тают. Тронулся в мире лед. Люди всегда мечтают О том, что придет. Люди всегда мечтают... Тронулся в мире лед - И корабли улетают В звездный полет.

Н. УШАКОЗ

На далекой па ра ллели

На далекой параллели, от большой земли вдали, мы березку наглядели, крохотную увезли. Увезли ее в блокноте между мыслей и замет о надежде, о заботе тех, кто здесь оставил слеа. За сибирским молочаем, за таежным кедрачом никель с медью разлучаем, уголь и атмаз берем. В Ледовитом океане солнышко и тишина, только песня о свиданье то слышна, то не слышна. Пробирается на Лену, весь задраен, теплоход. Лету яркому на смену темная зима идет. По волнам гуляет льдинка, ЕСО не тает, все шуршит. В тундре торная тропинка к морю Лаптевых спешит. За гранитными хребтами сотни родственных могил. Будь благословенна память тех, кто смелыми шагами здесь когда-то проходил.

Р. ХАКИМОВ

Вс

е могу

Я упрямый? Ну и что же! Я корявый? Ну и что ж ! Надо - вырежу из кожи, Из своей дубленой кожи Заготовку для подошв. Не такой уж я нахальный! Просто пру вперед ребром. Надо - лягу наковальней. Надо - врежусь топором! Я не хилый и не хлипкий. Не ручной... А между тем Понимаю трепет скрипки, Трепетанье хризантем. Понимаю. Принимаю! Стойким пламенем горю. Зеленею к Первомаю, Золотею к Октябрю. Хочешь - взмою ввысь ракетой, Выгнусь в радугу-дугу... На планете, над планетой Все умею, все могу! На лопатки не положат Ни свинец, ни хворь, ни ложь... Я корявый. Ну и что же! Я упрямый? Ну и что ж!

р

И. ХАЛУПСКИЙ

Н Хлеб

Ц

I

i

I

D

I

8

Что снилось мне, Ч го снилось мне В эвакуированном детстве? Хлеб!

На него в голодном сне

Я мог по горло наглядеться.

Кирпич.

С теперешним не схож. Не пышнотелый, не подовый. Он и во сне был чернокож. Но там его хоть было вдоволь.

Моя любовь к ржаным хлебам

Туманом времени объята...

Что снится вам.

Что снится вам.

Послевоенные ребята?

Я не угадыватель снов.

И что вам стоит всем признаться,

Что постоянно

Вновь н вновь

Вам звездолеты ночью снятся?

О межпланетной эры сны, С миров срывающие крыши! В них

Горы и моря Луни Земных

Доступнее п ближе.

Ну, что ж, мальчишка дорогой. Куда уйдешь от правды сущей: Иное время - И лругой У поколенья Хлеб насущный!

Ю. ЩЕРБАК

Рсдные глаза

Синеет дымок над хатой...

В снегах неземной белизны В шинели и шлеме крылатом

Идет мой отец с войны.

Идет он и напевает.

Он очень еще молодой.

Вот шлем и шинель он снимает.

По пояс себя обливает

У хя.ты студеной водой.

И, солнце сравнив с караваем.

Вздыхает он:

Хлеба-то нет". Эфесом клинка прибивает К стене над кроватью портрет. И в час,

когда я впервые В зыбке рванулся, крича, Меня озарили живые Родные глаза Ильича...

В. ЦЫБИН

В. ШЕФНЕР

Глаза

Ночью к слепому, яркие, как гроза, ночью к слепому приходят его глаза, те глаза, что залиты были огнем весной, те глаза, что зарыты в землю взрывной волной! Лежат в изголовье гривнами, и исцеляют тьму, и солнце рыжее, дивное приносят они ему! И словно подснежник щуплый, качается свет тугой, и хочет слепой пощупать, ощупать его рукой. И там, за далекой замятью, вьюги ходят, трубя. Но видят слепые памятью и в ней узнают себя: молоденьких, узкоплечих, восемнадцати лет всего...

Стоят над слепым, как свечи,

живые глаза его.

И пух голубой, как иней,

улитки почек сухих,

и след на волне гусиный "

вся вселенная в них!

И снова слепого несмело

уводит память из сна

туда, где с глазами истлела

в жесткой земле война...

Л утром уходит с глазами солнце в радуге рос. И слепому охота плакать, По у слепых не бывает слез!

Н. ЯКУШЕВ

На субботнике

Целый час барахлит экскаватор, Машинист от усердия взмок. И совковой лопатой ребята I' самосвалы бросают песок. Их никто это делать не просит. Да и помощь не так велика. Но, тяжелые ватники сбросив, Добровольцы "дают огонька". Каждый взмах тороплив и уверен, Блещут капельки noia на лбу. Словно здесь, в захудалом карьере, Семнле1ки решаюi судьбу. Словно xiHiciCH этим ребятам Покачан, всем стоящим вокруг, lliо н в атомном веке лона i а Из умелых не выпадет рук.

1

It

4

1

Железное дерево

Здесь ходят песчаные тучи. Здесь мертвенно-бел солонец, Здесь травы верблюжьи колючи - Пустыни терновый венец.

А горы стеклянным отливом Мерцают в дрожащей дали (Как бы термоядерным взрывом Оплавлены грани земли). Кому здесь терпенья хватило Воздвигнуть в просторе пустом Железную ель над могилой. Над чьим-то понурым крестом?

Не слушая мудрых советов, Сюда, где ни троп, ни дорог. Тяжелое дерево это Пустынею кто-то волок.

О эти наклонные трубы

В горячей пыли соляной,

Что швом, неумелым и грубым.

Приварены к стойке стальной!

Не шепчутся ветви невнятно, Не источают смолу. Лишь окислов горькие пятна Ползут по стальному стволу.

И смотрит в пустынные дали. Безмолвнее, чем кипарис, Железное древо печали С ветвями, простертыми вниз.

...Не добрым раденьем завхоза. Не дружбой, чю дружбе верна. Здесь чья-то предсмертная |реза Столь дерзостно воплощена.

Шагая пустыней угрюмой, На дерево это взгляни, О верности чьей-то подумай И чью то любовь помяни.

И пот отступает пустыня. Отходит усталость и боль, Блесшт, будто северный иней, На ветках осевшая соль.

Песчаные вихри не рыщут. Не бредит земля о воде...

Прохлады нежнее и чище Не сыщешь ты, сердце, нигде.

Олег КОРЯКОВ

Рисунки Е. Бачурнна.

ИЦОМ

Гл А В А

HJ-.H

Почесть о буднях Егора Шагалова

Фрося Федорова валялась на кровати в своей комнате. Впрочем, комната была вовсе не своя. Фрося жила у подруги. За это приходилось платить полтораста целковых в месяц. Нинель говорила, что так велит ее мать. Требует. Мать, полуслепая и глухая старуха, целыми днями безвылазно сидела в кухне и, если Нинель не удосуживалась ее покормить, безропотно голодала.

Был вечер. Серые апрельские сумерки заволакивали комнату.

- Фрося покосилась на висевшее в простенке меж маленькими квадратными окнами зеркало ("Трумо", - говорила Нинель) и увидела свое отражение. На бледном лице выделялись надломленные брови и голные подкрашенные губы. Фрося любила свое лицо. Сейчас оно было блеклым и скучным, как у сломанной, выброшенной куклы. Всякий из цеховых приятелей подивился бы, взглянув в эти минуты на лихую красавицу Фросю: куда подевались зовущий блеск ее глаз, дерзкий прищур ресниц, упругость литого тела! Потускнела, размякла, сникла... Хмурясь, Фрося куснула губу и отвернулась От зеркала.

В сенях хлопнула дверь, кто-то завозился, вытирая ноги. Фрося не шевельнулась. Без стука, по-домашнему, вошел, задевая плечами косяки, Илья Груздев, сталевар, Фросин ухажер. И опять она не шевельнулась, не пригласила раздеться, присесть, только вздохнула: ,

Пришел"..

Вот он я! - бодро пробасил Груздев." Ты чего валяешься?

Не шуми.

Уж не захворала ли" - без тревоги, скорее с насмешечкой поинтересовался Илья." Ну, что молчишь?

Об жизни думаю, - вяло откликнулась Фрося.

Ха, министр какой! Пойдем лучше в кино, культурно отдохнем. Или давай в ресторан.

Вались-ка ты, Илья... подальше.

Он было присел на край кровати, потянул к ней ручищи, Фрося сказала только с<ну", Илья неловко закашлялся и всгал.

Свободный же вечер-то, - пробормотал он.

Значит, рукам можно волю давать?

Я не к тому... Пойдем, что ли'

Сказано тебе, - отрезала Фрося и вдруг смешливо повела глазами, улыбнулась: - Ну, сядь, мальчишечка, на стульчик, посиди. Вот так. А кепочку-то

. снять надо. Отдохни. Вон конфету съешь, пошарь в сахарнице. - Илья потянулся к сахарнице. - Нашел? Ну и проваливай. Все.

Опять хлопнула дверь о сенях, тоненько застучали каблучки. Вошла Нинель. С порога зорко оглядела Илью и Фросю, взметнула жирно-черные ресницы, пропела:

О, у нас гость?

Иди, иди, Илья! - напомнила Фрося, глядя в потолок.

Ну, отчего же? Сиди, Ильюша." У Нинель было хорошее настроение. - Какую мне штучку достали, Фрося, сейчас покажу! - Стянув пальто, она развернула какой-то сверточек и начала снимать платье." Отвернись, Ильюша... Совсем по дешевке. Перлон - первый сорт.

Натянув прозрачную блузку, она вертелась у зеркала. Илья в смущении засопел и заворочался на стуле

Ты никуда не торопишься" - через плечо спросила у него Нинель, поправляя свои ярко-желтые волосы." Сходи принеси пивка.

К чему это" - сердито сказала Фрося.

Ничего, немножко. Обновку обмоем. Пойди, Ильюша. Авоську вот возьми.

Илья ушел.

Ты что это" - холодно спросила Нинель." Не в настроении"

Фрося не ответила. В ней закипала злость. "Пв-цапаемся мы с ней, - сладко подумала она." Не сегодня, так завтра, все равно поцапаемся".

Подруги они были липовые. Фрося даже не знала толком, кем работает Нина Хлопова в заводоуправлении. Они познакомились в клубе на танцах. Нинель все присматривалась к разбитной и, казалось ей, во многом опытной Фросе. Она надеялась найти в ней поддержку в жизни, веселой и нескромной, и потому перетащила к себе. А Фрося, рабочая деваха, крановщица, что она искала? Ее не столько манил домашний уют, сколько надоели казенные порядки и размеренность общежитсксто быта. Вот и перешла жить к Нинке.

Встань, - сказала Нинель, - хлеба надо нарезать. Или, может, ты ревнуешь?

Фросе не хотелось даже просто изобразить презрение.

Нинка, - лениво сказала она, - а вот сейчас все про полеты на Луну да на Марс пишут. Тебя туда запузырить, что бы ты стала делать?

Нинель фыркнула:

Нашла дуру! С какой бы стати я полетела?

Вот именно.

Ты с чего это сегодня философствуешь?

Так. На сердце пусто. Надоело всё. Пиво надоело, тряпки твои, Илья - всэ.

Распустила нюни. Пиво, тряпки! А для чего тогда жить? Конечно, мечтать надо не о таких тряпкех и не о пиве. Шампанское! Нейлон!.. Но пока-то этого нет. Я бы на твоем месте давно какого-нибудь хозяйственника окрутила. Вот тогда бы и не ныла.

А что мне толку от того хозяйственника?

Да побольше, чем от Ильи. Надо же чего-то ь жизни достичь. Достигнешь - тогда живи спокойно, наслаждайся. Только было бы чем... Слышала я, кто-то у тебя в цехе есть?

Нет ьикого.

Как это нет? Шагалов какой-то. Инженер?

Сталевар. Да не мой он, сторонится. Не нашего полета птица.

Нинель пренебрежительно скривилась:

Опять сталевар!

Вернулся Илья, нагруженный покупками.

? Боже мой, весь "Гастроном" закупил! - Нинель запорхала вокруг стола. - Ильюша. ты знаешь такого - Шагалова?

Илья перестал раздеваться.

Егора-то" - Он бросил настороженный взгляд на Фросю." Зачем понадобился?

Хочу роман закрутить. - Нинель игриво коснулась плечиком Ильи

Неподходящий "н для романов. И нечего тут о нем болтать.

Ревну-уешь, - пропела Нинель." Ну, давайте к столу!

Телефон заливался настойчиво и требовательно. Сашич оглянулся: бригадир был занят у печи со сменным мастером. Сашич не любил и боялся разговаривать по телефону. Но сейчас трубку взял.

Н-ну" - как всегда, сильно заикаясь, спросил он.

Саша" - веселым тенорком вскрикнул в трубке секретарь цехового комсомольского бюро Петр Орляшкин." Я из завкома говорю. Давай сюда тЕоего Егора Емельяновича.

Ем-мельянович з-занят.

Какой там к черту занят! Государственное дело. Зови! Плясать будет твой Шагалов,

А ч-что?

Зови, говорят тебе! Все вместе, всей бригадой запляшете.

С-сейчас...

Сашич, иначе Саша Цветаев, неуверенно и грустно потоптался, затем мелкой рысцой побежал к печи. Даже торопясь, даже думая только о том, что вот надо позвать к телефону своего бригадира для какого-то важного разговора, оя все же не мог хоть и мельком не полюбоваться чистотой на родной рабочей площадке и плакатом, сообщавшим: "Здесь работает бригада сталевара Е. Е. Шагалова, которая соревнуется за звание коллектива коммунистического труда".

Еще издали он попытался закричать:

Ег-rop Ем-м-мель...

К телефону, что ли" - деловито осведомился Егор и, не дожидаясь ответа, прошагал к будке широко и четко.

Ну" - хмуря брови, спросил он в трубку также, как и подручный, только строже, нетерпеливее.

Го-го! - восторженно откликнулась трубка. - Шагалов" Здорово! Я из завкома. Пляши, брат: у меня для тебя сюрпризище. Вот тут на столе такой документ лежит: твоей бригаде присвоено звание коммунистической. Митинговать будем!

Трубка долго молчала. И тут и там.

Алло! Шагалов!.. Ты что, не слышишь?

Не будем, - сказал Егор.

Что, что?

Не будем митинговать.

Это почему?

А потому. Никакого такого звания бригада не принимает.

Да ты в уме".. Ты вот что. Ты такими словами поосторожней... Понимаешь, что говоришь?

Раз говорю - пони/лаю.

га

Трубка опять долго молчала. Потом Петр Орляш-кин, уже сердясь, но все же сдерживая сердитость, сменившую недоумение, сказал:

Вот что. Зайди-ка сюда. Сейчас. И Зиночку с собой прихвати, Ярцеву.

Сейчас - работа. Не могу.

Большой, сильной рукой Егор Шагалоз вдавил трубку в развилки телефонного рычага.

Зиночку! Она Зиночка для меня. Для вас - Зинаида..."

Он еще подержал руку на телефонной трубке, потом повернулся к щиту автоматического управления, уставился на стрелки приборов и вспоминал и не мог вспомнить, зачем они ему понадобились. Озабоченно и недовольно поскребывая щеку, он шагнул за порожек будки, и вдруг в лицо ударила вспышка фотокорреспондентского "блитца". Почти инстинктивно Егор прикрыл лицо рукой и тут же успышал добродушное:

Поздно, товарищ Шагалов. Портрет уже..." Длинный, худой человек с лицом, покрытым веселыми морщинками, щелкнул пальцами." Сюжет: "Знатный сталевар замышляет новый рывок вперед".

Егор насторожился.

Это по какому случаю?

Фотограф - из городской газеты, Егор знал его - насмешливо сощурился.

Будто не догадываетесь? По случаю присвоения... Решение уже принято.

Егор досадливо поморщился, бросил взгляд по сторонам и мягко, но решительно взял корреспондента за локоть.

На минутку. Тут такое дело..." Он замялся." Ошибка произошла. Никакого звания у нашей бригады нет. И пока не будет.

Позвольте! - встрепенулся корреспондент.

Точно говорю: ошибка.

Ну, это нетрудно проверить.

Не надо проверять." Егор отвернулся." Что я, врать буду?

Корреспондент задумался: человек сметливый, повидавший на своем газетном веку всех и всякого, он, видимо, начинал что-то понимать. Склонил голову набок, опять прищурился:

Значит, и к парторгу ходить не стоит?

Не стоит. - Егор улыбнулся и уже благодарно пожал локоть корреспондента.

Хм... Интересно, - сам себе сказал тот и протянул сталевару узкую, с пожелтевшими кончиками пальцев руку. - Ну, ладно. Поживем - усидим: может, когда-нибудь и пригодится снимок.

Когда-нибудь, может, - кивнул Егор." Счастливо вам...

Скоро в цехе появился Орляшкин. Не торопясь, он шел прямо к третьему мартену, где работала бригада Шагалова. Юное лицо его казалось невозмутимым: Петя Орляшкин частенько старался напустить на себя этакую непроницаемость, подражая придуманному им самим идеалу руководителя. Дело портили только ярко-рыжие вихры, беспорядочно, так сказать, взволнованно, торчащие из-под кепки.

Шла доводка стали, и Егор, как говорили в цехе, "висел на заслонке". Именно в эти минуты в конечном счете решалась судьба плавки. Десятки тонн расплавленного металла дрожали и бились, яростно взбулькивая, в громадной ванне печи, и от умения и сноровки бригадира и его подручных зависело сейчас качество стали. Металл уже покорялся сталевару, но еще не покорился, и Егора, как всегда, охватило тревожное и счастливое возбуждение борца, готовящегося к последнему, решающему броску.

Внешне Егор был спокоен. Лишь быстрее обычного двигался, резче и повелительнее были жесты, и почти не подымались на лоб прикрепленные к козырьку старенькой, прожженной кепки синие защитные очки. Егор то подходил к смотровому глазку, вглядываясь в слепящую кипень металла и в свод печи, то устремлялся к пульту, то брался за лопату и в каждый момент оказывался там, где был всего нужнее. Время от времени, не от нужды, а так, по привычке, бросал он подручным короткое, хлесткое: "Ходи бегом!" - бригада и без того "ходила бегом", несуетливо, но сноровисто делая все, что полагалось.

Леонид Черных, первый подручный Егора, высокий, сутуловатый парень, тот, казалось, работает даже с ленцой, нехотя, однако все движения его были строго рассчитаны, ни одного шага он не делал зря. Второй подручный, коротконогий, краснолицый Семен Уваров, случалось, и топтался на месте без толку, зато мгновение спустя наверстывал упущенное, обнаруживая при этом хватку медведя - существа на вид неуклюжего, а на деле не только сильного, но и стремительного. Сашич не отставал от старших.

Комсорг невольно залюбовался ребятами и подумал уже с теплотой: "Нет, просто погорячился парень!"

А бригада словно и не замечала Петра Орляшки-на. Тогда Петр подошел к Егору и, легонько тронув за рукав, крикнул, чтобы перекрыть шум:

После смены - в красный уголок, всей бригадой!

Есть! - ответил Шагалов, но в его голосе Орляшкин уловил недовольство.

А Егор, уже отвернувшись от Петра, закричал:

Сашич, давай экспрессом в экспресс!

Это значило, что Саше Цветаеву надо галопом мчаться в экспресс-лабораторию с пробой металла.

Орляшкин подождал, не обратится ли Егор к нему, но тот ушел к приборам, и Петр, постояв еще с минуту, побрел от печи.

В красном уголке сидели двое: Петр Орляшкин и секретарь партийной организации цеха Домна Илларионовна Поликанова, крупная, грузная женщина, на вид лет пятидесяти. Сталевары задерживались в душевой.

Орляшкин начинал нервничать. Он не знал, как поведет себя Поликанова. Полгода назад, когда его выдвигали секретарем цехового комсомольского бюро, Домна Илларионовна сказала:

Парень боевой, задорный. А какая дрянь в нем есть, на высоком месте ее быстрее выдует. Ума наберется" дельным человеком станет.

С тех пор Петр повсечасно ощущал на себе тягостную для него опеку. Она была тягостной потому, что Домна Илларионовна ничем ее не выказывала. Она не подставляла ему на каждом шагу руку для помощи, не стремилась подсказывать, что надо сделать в том или ином случае, мало вмешивалась в его дела. Она, казалось, только наблюдала. Все время Петру чудилось, что взгляд Домны направлен в его душу и высматривает, много ли осталось там дряни, о которой она когда-то говорила. Поликанова как будто бросила его с лодки в воду и смотрела: выплывет или нет? А он думал: протянет руку или нет? А может, сам выплыву".. Он побаивался ее и храбрился.

Домна пришла на завод лет тридцать назад курносой бойкой девчушкой и начала свой многотрудный путь рассыльной заводоуправления. В семнадцать лет с оным заводоуправлением она рассталась и надела рабочие брезентовые рукавицы - вачеги; в двадцать четыре она стала второй в мире, после знаменитой тагильской Фаины Шаруновой, женщиной-горновой. И ее обласкали слаза и почет, но коварной была эта ласка. Совсем не женский труд горнового подорвал здоровье лихой девахи. Вмешались врачи. Рабочие послали Поликанову на профсоюзную работу. В доменный цех она больше не заглядывала. Просилась на фронт, окончила курсы медицинских сестер - никуда ее не пустили.

А после войны коммунисты мартеновского цеха избрали Домну секретарем своей организации.

Когда Петя Орляшкин после техникума появился на заводе, Домну овевала уже новая слава, какая приходит в рабочих коллективах к небольшим, но настоящим партийным руководителям, полюбившимся сердцу людей. Потому Орляшкин и уважал Домну Илларионовну и побаивался ее.

Сейчас, рассказав ей о своей неприятной и непонятной беседе с Шагаловым, комсорг помолчал, выжидательно глядя на Поликанову. Домна Илларионовна тоже молчала. Петр легонько побарабанил пальцами по подлокотнику деревянного кресла, на котором сидел, закинув ногу на ногу, и спросил осторожно, скрывая нетерпение:

Ну, и что же будем делать. Домна Илларионовна?

Поликанова притушила папиросу, подперла щеку кулаком и с чуть приметной покровительственной усмешкой глухим, хрипловатым голосом Ответила:

А ничего не будем делать.

То есть как?

А так. Вот побеседуешь с ними, выяснишь их точку - там видно будет. - И добавила как будто о чем-то совсем неважном: - Как я понимаю, Егор на своем будет стоять. Он такой.

Дверь распахнулась.

Можно?

На пороге появилась высокая, статная и строгая Зина Ярцева, заместитель Орляшкина по комсомольскому бюро.

Вот, привела, - кивнула она через плечо и улыбнулась; улыбка получилась натянутой, жалкой." Шучу, конечно, сами пришли, - поспешила добавить Зина. Человек в цехе недавний, вчерашняя школьница, она все еще не знала толком, как себя тут вести, смущалась и нервничала.

Следом за ней вошла вся бригада Шагалова. Настороженные и возбужденные - наверное, в душевой поспорили - сталевары уселись на узком деревянном диване возле стены у входа.

Ну, ладно, не в гости пришли, - кинула им Поликанова, - давайте за один стол.

Нехотя, вразвалку, ребята перешли к столу, накрытому красным сукном, сели трудно, за один конец, подальше от начальства; только Сашич остался на диванчике, в уголке.

Не по форме стол, круглый бы надо, - попытался сострить Леонид Черных.

Разговор вначале не вязался: не тот, видно, тон взял Орляшкин. Официальными, из газетных передовиц взятыми фразами он начал толковать о том, какое значение имеет соревнование за право именоваться бригадами коммунистического труда и какая это высокая честь - носить столь почетное звание. И непонятно и очень странно, сказал он, почему бригадир передовой бригады от этой славной чести ток высокомерно сегодня отказался.

Орляшкин кончил. Все молчали.

Ну что же вы, ребята" - огорченно и обеспо-коенно спросила Зина Ярцева. - Выскажитесь! - В глазах ее были недоумение и укор.

А мы лекции и нотации привыкли выслушивать молча, - отпарировал Черных.

Какие лекции" - нахмурилась Зина и, взглянув на Орляшкина, смутилась.

Зазнались, ребятки! - будто сам себе, едко молвил Петр.

Тут встал Егор Шагалов.

Наоборот! - обрезал он Орляшкина." Что касается лекций. Черных, по-моему, правильно сказал. К вашему сведению, мы бригадой выписываем и читаем и "Правду", и "Комсомольскую правду", и две областные газеты. Ну, не каждый из нас, но Леонид-то Черных вполне сумеет выдать такую же лекцию, как товарищ Орляшкин. Коли уж собрались дело обсуждать, давайте дело обсуждать.

Ну вот и толкуй о деле, - усмехнулась Домна.

А что толковать? Орляшкин все сказал." Егор сел.

Опять наступила заминка. Вытянув перед собой руки и сцепив крупные, сильные пальцы, Егор уставился в окно. Неровные темные брови сомкнулись над курносым носом. Леонид Черных почти весело и почти издеваясь смотрел на комсорга. Семен Уваров надулся и краснел. Сашич встревоженно поглядывал то на бригадира, то на парторга.

Ты, Егор, не кочевряжься, - тихо сказала Поликанова. - Выскажи свою точку. Почему от звания отказываешься, объясни.

Не отрывая взгляда от окна и не расцепляя пальцев, Егор вздохнул, потом внимательно посмотрел на Домну.

Ладно. Скажу. Вот тут Петр... товарищ Орляшкин тут бросил реплику насчет зазнайства. А я сказал: "Наоборот". В этом все и дело. Нас называют передовой бригадой. Это верно. Если говорить о производственных показателях. Ну, только это, как говорится, не потолок. Съомы стали у нас даже немного выше обязательств. Экономию имеем. Учимся. Ну, только... в общем, не зазнались мы, наоборот: считаем, не заслужили звания, которое нам хотят присвоить или там присвоили авансом. С учебой у нас пока... ну, неважно. С культурой - тоже. Да и по производственным показателям - ну, жмем, ну и что? Надо что-то такое... особое... чтобы люди сказали: вот это действительно по-коммунистически. И чтобы мы сами почувствовали. Чтобы сами... Ну, а такого у нас еще нет. Вот она, моя точка зрения.

Не умел Егор Шагалов выступать. Леонид Черных болезненно поморщился. Зато Саша Цветаев, чуть приоткрыв рот и уставившись на бригадира влюбленными глазами, сам того не замечая, кивол и кивал головой.

Семен Уваров решительно поднял руку. Домна кивнула ему: "Давай".

Мне вот тоже непонятно, - начал Семен, по-прежнему краснея и уставясь в стол. - Звание, значит, присвоили всей бригаде. Так я понимаю" - поднял он голову." А почему тогда один бригадир единолично отказывается от этого законного почета?

Вот-вот! - почуяв поддержку, встрепенулся Петр Орляшкин." Мнение рядовых членов бригады очень важно.

Потому, - выкрикнул Леонид Черных, - что Шагалову в "коммунистическом звании" важно первое слово, а Семену Уварову только второе - "звание?!

Ты к Шагалову в адвокаты записался" - повернулся к Леониду Петр.

А ты сказал: тебе мнение рядовых важно, - я и высказался.

Ну, ладно, по порядку, по порядку, - нахмурился Орляшкин.

Ты подожди, - обернулся к Леониду и Уваров, - ты словами не играй. Давай no-нашенскому, по-про-

в

етому. Соревнуемся за коммунистическую бригаду, да? А разве это по-коммунистически - единолично решать? Вот ответьте.

Я ж и говорю: мы этого звания еще не заслужили, не готовы к нему, - уже усмехаясь, ответил Шагалов. - Я первый не заслужил... А если напрямик о тебе... Ь общем, если хочешь, проголосуем. Бригадой. Ведь толковали в душевой...

Зина Ярце рванулась вперед.

Петр, дай я скажу... Гоша, - она подняла на Егора огорченные, почти умоляющие глаза, - как же это так? Ну кого вы тут с Леонидом строите из себя? Вед-, этс же не вы говорите - кто-то другой говорит. Вы не такие.

Ага, мы ряженые, - кивнул Леонид, - сценку из пьесы играем.

Глаза Зины мгновенно посуровели, блеснули нехорошо. Это с ней бывало: добрая, чуть растерянная, внезапно сожмется, ощетинится, как стальной еж.

Ну и прекратите эту игру! Для вас, может быть, игра, а для нас для всех - великое священное дело. И не мешайте тогда, отойдите в сторону. - Щеки ее разрумянились. Суровым взглядом Зина глянула на парторга цеха, широким, почти мужским движением поправила негустые растрепавшиеся волосы. Добавила: - Вот. Я кончила.

В это время Сашич услышал, как его шепотом позвал кто-то от двери. Он оглянулся: там маячила крановщица Фрося Федорова.

За что она его так" - тихонько спросила Фрося.

3-з-за... п-п-по...

Пока Сашич силился ответить, сзади к Фросе подошел Илья Груздев.

Плюнь, Фросенька, не наше это дело. Тут, понимаешь, передовики, им слава и почет, а нам с тобой - в сторонку. - Здоровенной своей рукой он обхватил ее за плечи.

Отойди, ухажер! - Фрося резко сбросила руку Ильи.

Закройте дверь! - прикрикнул Орляшкин. Егор сидел с темным лицом Сказал:

Давайте кончать. Этак до ерунды договоримся." Голос у него сел. Егор поперхнулся." Никчемушный разговор. Лучше разойтись.

Опять все молчали. Вдруг слышен стал глухой рокот цеха за стенами и полом. Пронзительно и жалобно вскрикнул паровоз за окном.

Поликанова хлопнула тяжелой ладонью по столу.

Что ж, кончать разговор - так кончать. Только я бы не сказала, что был он никчем>шный. Отчего же? Кчемушный, вполне. Не во всем, конечно, разобрались, ну, так ведь не сразу..." Повернулась к Егору: - Смотри, бригадир, много на себя взял, - чтобы ноги не подогнулись. А пока все. Как говорится, до дому, до хаты. Стройной колонной.

Стройной колонны не получилось. Домой возвращались хмурые, и у всех было ощущение не то какой-то недоговоренности, не тэ утраты чего-то.

Пообедав е столовой, уже подходили к общежитию, когда их нагнала Зина.

Ты куда?

К вам... К тебе, Гоша. Пойдем в кино сходим? В широкоэкранном новая картина... Вы, ребята, не пойдете?

Вон как повернула! Час назад что говорила? А теперь... Извиниться, что ли, хочет? А какие тут извинения! И настроения-то для кино никакого. Отказаться? Совсем рассоримся... Егор мялся, не зная, что ответить. Ребята, поняв эту заминку пэ-своему, без лишних слов удалились восвояси.

Что, не хочется" - заглянула Зина в глаза Его-РУ-

Он пожал плечами.

Что ж, идем... Ты хоть поела?

Конечно. Я быстро домой слетала - и за тобой. Егор только кивнул, промолчал. Молчала и Зина,

лишь изредка внимательно посматривала на него на ходу; похоже было, ей очень хотелось сейчас влезть в его душу, понять все, что там творится, и, наверное, навести порядок.

А порядок в Егоровой душе действительно был нарушен. Поволновался он сегодня изрядно. И сейчас еще волновался, переживал и, может быть, не признаваясь в этом себе, сомневался, верно ли поступил. А на Зину злился. Как это она? "Не мешайте, отойдите в сторону". Кому не мешать? Как отойти в сторону? И кто сказал - Зина!.. Сколько они с ней знакомы? Полгода. А ведь еще ни разу он на нее по-настоящему не сердился. Казалось, что такого никогда и не будет. Разве мог он сердиться на свою "снежинку?!

Снежинка"... С едкой грустью он вспомнил тот, казалось, вовсе не далекий день. Комитет комсомола организовал большую лыжную вылазку. Сразу на трех автобусах выехали с лыжами за город. В автобусе, где сидел Егор, вертелась (будто в кожаной подушке оказалась игла) какая-то "посторонняя". Она ничего не знала о заводских делах, но все знала о подробностях быта заводского начальства. Когда все ссыпались с автобусной подножки, эта желтоволосая, с толстыми от помадного жира ресницами, подсеменила к Егору и плечиком коснулась его плеча.

А "кататься" - это обязательно на лыжах" Егор раза три хлопнул ресницами.

А как?!

Вы не видите: слева буфет?

Вы что, не позавтракали" Могу поделиться бутербродом.

Ах, вы шутите... Меня зовут Нинель. А вас? Егор криво улыбнулся и молча стал надевать

лыжи.

Он долго бежал. Потом пошел плавным и спокойным скользящим шагом. Лыжная мазь была подобрана правильно. Километра через два он вышел к маленькой лесной заимке, притулившейся под высокой и длинной, похожей на тушу кита, горой, по льду пересек речку и ча1,ал подниматься в гору.

С горы всюду был виден лес, спокойно дремавший на увалах под пышным одеялом праздничной белизны. Широкая вымоина речной долины уходила вдаль и терялась там, заплутавшись в белесой дымке.

Сзади скрипнул снег. Егор обернулся - к нему на лыжах подходила высокая, статная девушка. Снег, опавший с деревьев, прикрывал ее плечи, а на лице, вокруг теплых чуть приоткрытых губ, серебрился иней... Она была похожа на снежинку.

Ну, и как" - неожиданно просто, словно по-приятельски, спросила девушка, становясь рядом и кивая под гору. - Будем спускаться?

Егор ответил с усмешкой:

Если не струсите.

Она вызывающе прищурилась. На него вдруг нахлынула смутная радость к удаль, он рванулся вперед, сильно оттолкнулся палками и помчался, рассекая воздух, захлебываясь морозом, приседая на чуть дрожащих от напряжения ногах. Съехал - хотел оглянуться, а девушка шла уже рядом и улыбалась. "Вот чертовка!" - уважительно подумал Егор.

А онз стремительно и легко побежала по некрутому склону долины к лесу.

Церемонные темные ели, засыпанные снегом, стерегли здесь тишину. Только поскрипывали лыжи. Пробежапи километра полтора, начался молодой ельник. Девушка остановилась, развязала шарф: "Уф-ф". Чуть склонив голову, глянула на Егора.

А ходите вы... ничего.

Ну, и вы... тоже.

Вокруг, среди молодых деревцев, разбежались волнистые, как дюны, снежные заносы. На них, вытянувшись, легли пепельно-голубые тени от елочек. Тонкая снежная пыль секла воздух и сверкала на солнце алмазными иголочками. Было слышно, как иголочки тоненько звенят. Гора, с которой лыжники съехали, за пеленой мельчайшей снежной пыли казалась не покатой, а отвесной, словно нарисованной. Все было очень чистым

Парень и девушка взглянули друг другу в глаза и смутились. Егор сказал:

Придется познакомиться. Егор Шагалов.

А я вас знаю, - улыбнулась девушка." Меня зовут Зина Ярцева.

Откуда знаете" - удивился Егор.

Так вы же в нашем цехе работаете.

Это в каком вашем? Я в мартене работаю.

Так и я в мартене! - Она рассмеялась, будто очень обрадовалась тому, какой он непонятливый.

"В нашем?!"добродушно передразнил Егор." Я уже три года в этом "нашем". А вы-то когда появились?

А я уже вторую неделю. В экспресс-лаборатории. Я вас несколько раз видела...

С того дня завязалась их дружба. А может, не лукавя, прямо сказать: любовь? Была она нежной и робкой, стыдилась не только людей - боялась самой себя. И все же рвалась наружу, трудно было ее сдержать. Когда изредка они бывали на танцах, Зина нарочно старалась танцевать побольше с другими парнями, танцевала и ждала, не могла дождаться, когда войдет она в круг вместе с Егором. А когда на работе прибегала к третьему мартену - всегда по делу, обязательно по делу! - говорила о пробах металла и шлака, об анализах, о завтрашнем совещании в комсомольском бюро ("Не забудьте, ребята, все приходите"), а сама ловила каждый взгляд, каждое движение Егора и радостно вспыхи-Еала, поймав, хоть мимолетно, лучик его внимания. Этих минут трепетно ждал и Егор, и сердце его замирало, когда рядом появлялась Зина.

Их все время тянуло друг к другу. И встречались они часто, но больше при товарищах в цехе, на собраниях, в столовой. Однажды как-то нечаянно" и не заметили как - свернула в сторонку гурьба ребят; они остались на вечерней улице одни, и вдруг им сделалось неловко, они застеснялись и всю дорогу до Зининого дома натужно обменивались фразами пустыми и глуповатыми.

Но потом, на следующий день и позже, их не покидало ощущение, будто они стали обладателями радостной и только им ведомой тайны. Ведь никто на свете не знал, к&л посмотрела на Егора Зина, когда прощалась, а они знали. Никому, совсем никому не известно, как пожал он Зине руку, а им известно. И к этим маленьким сокровенным тайнам, к этим взаимным открытиям их тянуло все больше и больше. Они стали ходить в кш-ю вдвоем, раза два были в театре, бродили по улицам.

Ни разу ни он, ни она ничего не сказали друг другу ни о дружбе, ни о любви. Эти чувства жили в них, но этих слов они стеснялись. Они говорили о работе, учебе, о событиях на заводе и о прочитанном, о международной жизни и о том, как хороша уральская природа, о море, которого никогда не видели, и о мелких неурядицах в быту - обо всем. И всэ было интересно, все приобретало какой-то особый смысл. Не всегда они соглашались друг с другом и тогда спорили. Егор казался добрее Зины, о людях судил благодушнее, на жизнь смотрел пошире. В Зине сохранилась еще детскость, сквозило нечто девчоночье. В суждениях ее переплетались восторженность и строгая непримиримость, принципиальное и чисто личное; что-то важное, главное она нередко путала с второстепенным.

Люди лгут, когда говорят, что любовь слепа и не видит недостатков. Она прекрасно их видит, но умеет прощать, а если надо, и бероться с ними. И споры, которые возникали между Егором и Зиной, были тоже формой взаимной борьбы и взаимного совершенствования. Однако до сегодняшнего дня эти споры касались, в общем, дел и вопросов не очень существенных. Сегодняшнее столкновение было по-настоящему принципиальным и большим. Так считал Егор.

Вот почему сейчас, размышляя о недавнем разговоре, он и сердился на Зину, и хотел и не мог ее понять, и ему казалось, что она в чем-то почему-то изменилась.

Так, молча, подошли они к кинотеатру. Егор купил билеты. До сеанса оставалось минут сорок. Они присели на деревянную скамеечку возле входа.

Так и будем молчать" - грустно улыбнулась Зина." Ты обижаешься на меня, да?

Она сказала это тихо и ласково. От ласковости этой стало еще больней и обидней. Такая близкая, почти родная - и ничего не поняла. Егор ответил нарочно грубовато:

Это за что" Что на одной балалайке с Орляшки-ным играла?

То есть... Почему на балалайке?

Ну, в одну дуду дудела.

Я не понимаю... О серьезных вещах - и так... Неужели до тебя все-таки не дошло, что ты действительно не прав"

А до тебя, что не прав Петр и ты вместе с ним.

Нет, Егор." Она придвинулась к нему. Она не хотела ссоры." Нет, не прав именно ты. Подумал ты о других" Вот у бригады Валухина такое же звание, у Солодовникова. Они его заслужили" Или им неправильно присвоили, тоже надо было отказаться?

Солодовникову надо было. Валухин - другое. Валухина я уважаю, парень правильный, у него дух настоящий. А Солодовникову рано присвоили.

Но ведь есть какая-то мерка. Выполнили они обязательства - им присвоили. Вы тоже выполнили.

"Выполнили", "выполнили"! А там записано: воспитывать в себе качества человека коммунистического общества. Вот мы с Леонидом...

Что ты ссылаешься на Леонида? Хоть парень он и неплохой, ему лишь бы фокус какой-нибудь выкинуть, позабавиться. Вот он и держит твою сторону.

При чем тут "моя сторона"? У нас одна точка зрения. Если хочешь знать..." И сокрушенно махнул рукой: - Э, что толковать? Пошли лучше лимонаду выпьем." Он встал.

Зина тоже встала, но не за ним, не покорно, а с вызовом.

Нет. Давай договорим до конца. В кино мы всегда успеем. Хоть на следующий сеанс. Хоть завтра. Давай выясним...

Хватит, Зина." Он был очень уж зол." Ничего не буду я выяснять. Пошли в кино. Если вообще пойдем.

Я же сказала...

в

Ну, я один пойду.

Да?! - взметнула она ресницы и тут же опустила их; ресницы дрогнули." Пожалуйста..." Круто повернувшись, легким стремительным шагом Зина ушла прочь.

Егор сел растерянный. Ушла! Что же это? Пропасть между ними вдруг раскрылась, что ли" Ушла... Сразу он не мог понять, как и почему это случилось, кто из них виноват. Еще бушевали обида и боль, к ним примешивались недоумение, растерянность, горечь. Он снял шляпу и склонился, ероша волосы.

И чего ты с ней возишься, дорогой товарищ передовик" - услышал он насмешливо-вкрадчивый голос.

Егор поднял голову. Рядом сидела Фрося Федорова. Усмешка чуть скривила ее губы, надломила разлетные брови.

Нашел из-за кого голову терять!

А тебе что! Какое, собственно, дело?

Спышала я, - не обращая внимания на вопрос, продолжала Фрося, - сегодня слышала, как она тебя костерила при партийном начальстве. И сейчас видела: закатила сцену. Все воспитывает?

Тебе-то что, говорю!

Как что? Да я же к тебе сердцем припаянная. Будто не знаешь?

Она сказала это все с той же усмешкой, будто шутя. Но Егор знал: не шутит, правду говорит. Многие в цехе вздыхали по этой уже избалованной своей красотой, нагловатой, но работящей и вовсе не глупой девахе. А она вздыхала по Егору, не скрываясь, смотрела на него влюбленными глазами, ходила за ним. В прошлом году объяснялись, подвыпив на дружеской вечеринке. Сурово обошелся с ней тогда Егор, но она его не выбросила из своего сердца, держит крепко.

Фрося придвинулась вплотную, взяла его под руку, прижалась.

Пойдем-ка лучше со мной, погуляем, потолкуем. Егор не грубо, но решительно высвободил руку.

О чем же мы с тобой толковать будем?

К примеру, о любви.

Нет, Фрося, нам с тобой, такая тема не подойдет.

Она не сдавалась.

Ну, хоть в кино пригласи, бесчувственный! Пропадает же у тебя билет, знаю.

Что стоило Егору настоять на своем, отказаться? Знал бы, что из этого получится, - ни за что бы не пошел. Говорят: черт попутал. Вот и тут, ввинтился в душу какой-то подлый бес, подсуфлировал.

Сагитировала. Все равно настроение паршивое. Пошли...

Фрося подхватила его под руку.

Не знал, не видел Егор, что из-за угла в это время стремительно вышла Зина: чутох успокоившись, она решила вернуться. Погорячились оба - надо помириться. Выйдя из-за угла, она сразу же самых первых увидела их. Так вот почему Егор шел с ней на ссору! Зина закусила губу и метнулась обратно...

В зале Фрося сникла, сделалась молчаливой, во время сеанса больше смотрела не на экран, а втихомолку на Егора. Егор почувствовал, как она прильнула к нему плечом, услышал ласковый и жалобный, как мольба, шепот:

Егорушка!

Или показалось ему? Егор отодвинулся. Он думал о ссоре с Зиной. На сердце было гадко. Ёле досидел до конца сеанса.

По дороге оба молчали. Потом Егор сказал:

Ты, Фрося, больше ко мне не подходи. Я Зину люблю.

Уж и "не подходи"! Не запретишь. А Зиночке твоей я глаза повыбиваю.

Только тронь...

Навстречу им шел пьяный Илья Груздев. Гнусавя с перепоя, он пел лихую хулиганскую:

Мы по улице идем. Свою политику ведем: Через дом ворота мажем. Через два окошки бьем!

Хорош! - качнул головой Егор." Что не следишь за ним?

Сдался он мне!..

Илья, подойдя к ним вплотную, удивленно вытаращил глаза, потом набычился и пошел грудью на Фросю.

А, зазнобушка моя, нашла себе хахаля? В шляпе человек, при галстуке - значит, хорош, да? А я без шляпы, да? А ты...

Семен Уваров дремал на кровати, а Леонид Черных корпел над своими студенческими тетрадями, когда, как-то не по-своему шагая, в комнату вошел Егор. Налил из графина полный стакан воды, выпил. Устало сел на кровать, попросил:

Леня, выйди на улицу, там Илюха Груздев лежит, помочь надо. Влепил я ему...

Семен сразу открыл глаза:

Упек парня?

Как это угораздило" - нахмурился Леонид.

Девушку он очень похабно оскорбил.

Зину?!

Да нет. Там... одну... Пойди.

Леонид поднялся, натянул кепку, у двери остановился, покачал головой:

Эх, боксерская твоя душа!.. Пойдем, Семен." И вышел, оставив дверь открытой.

BL от, говорят, апрель - расчудесный солнечный ме-Щш сяц: весна! Не знаю, как там в других краях, а у нас, на Урале, не всегда. Пасмурным был у нас апрель 1960 года. Пасмурным было и это утро, когда, поднявшись ни свет ни заря, Леня Черных ушел из общежития, оставив товарищей спящими. Пусть их: поспать лишний часок после столь бурного дня людям очень даже полезно. А ему, Лене, позволить себе такую роскошь некогда. Дел много - значит, и спать надо поменьше. Человек из тех, что не прочь побалагурить, он нередко говорил:

Эх, люблю я, братцы, поспать!

И действительно, очень любил, потому что на занятие это отводил в сутки не более пяти-шести часов.

Худощавый, сутуловатый, взъерошенный, он казался кисло-печальным. Причиной тому были, наверное, глаза - большие, влажные, с поволокой. Они были

в

посажены чуть раскосо на угловатом узком лице и смотрели на мир с задумчивой рассеянностью. Но печальным Леня вовсе не был. Печаль, говорил он, вредно влияет на пищеварение. Вообще Леня признавал у себя лишь один "вещественный" недостаток: левая нога у него от рождения была немного короче правой, он это очень переживал, из-за этого и в армии не служил и всячески старался, чтобы недостаток этот был неприметнее.

На заводе его знали почти все, но лишь немногие ведали, каков он есть на самом деле, этот двадцатидвухлетний парень Леня Черных.

Взять хотя бы трудовой стаж - сплошная непоняти-ца и непостоянство.

Сын крупного инженера, он после десятилетки пошел в ученики лаборанта на пластмассовый завод. Может, с отметками подзаело? Ничего подобного. Все десять лет ходил в отличниках и вполне бы вытянул на золотую медаль, да характер подвел: еле-еле натянули за поведение четверку.

Проработав среди химиков год, Леня внезапно подал заявление об уходе, чем очень огорчил заведующего лабораторией. Однако удержать его не удалось, и уже через два дня парень работал электромонтером в научно-исследовательском институте. Потом он трудился слесарем, затем канавным, - так называют рабочих на "канаве" в литейном пролете мартеновского цеха, а поступив заочно на физико-математический факультет университета, упросил взять его в подручные к сталевару и спустя не так уж много времени стал в бригаде вторым человеком.

Работал Черных хорошо, люди говорили: отлично, но многим все же казался человеком неполноценным и несерьезным: на собраниях не выступал, все отделывался шуточками, в общественной работе метался от одного к другому, деньгами сорил, тратя их то на книги, то на фотопринадлежности, то на угощение многочисленных "шапочных" приятелей. Долго не могли понять его и в заводской библиотеке: кроме необходимых учебников - Леонид учился уже на втором курсе физмата, - в его формуляре странно перемежались произведения классиков художественной литературы и сочинения никому не ведомых ботаников, книги о металлосплавах и пособия по черчению, медицинские справочники и труды геохимиков. Никакой системы!

Однако так только казалось. На самом деле была и система, была и цель. К ней он шел упорно все последние годы. О ней у нас будет еще разговор.

И даже это сырое, промозглое утро не пропало для Леонида даром. К заводу он вышел с фотоаппаратом" специально, чтобы потренироваться на снимках в пасмурную погоду. Ему и это было нужно.

Леонид устроился возле памятника, что возвышался против входа на завод.

От заводской площади в три стороны уходили широкие улицы-аллеи. Деревья еще не распустили листву и стояли голые. Высокие, многоэтажные дома в серой непогоди выглядели угрюмо и скучно. Тускло лоснились брусчатка мостовой и асфальт тротуаров. Дым из труб упирался в тяжко нависшие над городом облака.

И все же в воздухе жила весна. Теплый ветерок наносил вместе с дымной гарью запах далекого пробуждающегося леса. Непривычно ласкал обоняние аромат набухающих почек. Великий Маляр - природа вытащила на улицы и обычных маляров. Дома покрывались свежей краской.

Появились первые трамваи, еще полупустые и торопливые. Сначала одиночками и парами, потом группами начал двигаться к проходным завода рабочий люд. Живой поток становился все гуще.

Еще издали Леонид увидел Шагалова. Внешностью своей Егор был не очень приметен. Среднего роста, широкоплечий, с молодецким вихром над бровью - таких, как он, на заводе не пересчитать. Правда, был в его серых, с рыжеватой искрой глазах особый огонек, но загорался он не всегда, вернее, не всегда и не все могли поймать этот упорный, временами злой, всегда жаркий блеск в глазах Егора Шагалова. И походка была своя, постоянная, легкая, энергичная - спортивная. Подождав, когда бригадир подойдет поближе, Леонид окликнул:

Егор!.. Эй, Шагалов!

Шагалов" Где" - встрепенулась какая-то напомаженная, с жирно-черными ресницами желтоволосая девица. Леонид, на ходу галантно тронув ее за плечико, ринулся мимо.

Егор!

Шагалов хмуро глянул на него из-под темных бровей и, не останавливаясь, проворчал:

Фотоаппаратиком развлекаешься... Как в третьей смене, конечно, не слышал?

Леонид, конечно, не слышал и потому удостоен был сердито-укоряющего взгляда.

Смену принимали во время заправки печи. Егор, облазив печь, внимательно просмотрел плавильный журнал и, оборотясь к Сидорову, пожилому костлявому сталевару, насупился,

Опять, Тимофеич, минут двадцать ты потерял. Ведь договаривались: совмещать заправку надо с доводкой.

Сидоров тоже нахмурился и, пощипывая косматую бровь, пробурчал:

Это уж ты совмещай, я к такому непривычный. Доводка так доводка, а то, гляди, и в анализ не попадешь.

Егор сердито хмыкнул и пригрозил:

Ладно, в следующий раз к доводке угадаю. Хоть ночью, а приду. Вот и посмотришь, попадем в анализ или нет." Пододвинул журнал." Расписывайся!

Тимофеич вынул из нагрудного кармана огрызок химического карандаша, послюнявил его, тщательно вывел свою фамилию и поставил точку. Только после этого ответил Егору:

Ты-то попадешь. А меня не учи." Потом смягчился, у глаз залучились морщинки." Так, значит, отказываешься, говорят, от звания?

Отказался.

Смотри, как бы не побили, хоть и боксер. Галя-мов смену мне сдавал - злится. Фокусничает, говорит, Шагалов. Теперь, говорит, и нам звание задержат. Выходит, обижаешь ты людей" - Лучиков у глаз Тимофеича стало еще больше.

Это обида полезная, - сказал Егор.

Ну, смотри, - посерьезнел старик." Только чтобы на самого себя обиды не было, чтобы это от чистого сердца шло. Тогда ладно делаешь, правильно. Вот так." И, приподняв кепку, вновь надвинул ее на лоб - попрощался.

Когда - еще год с лишним назад - на заводе зашумели о соревновании за право называться бригадами коммунистическвго труда, в цехе долго ломали голову над составом бригад третьей печи. Да и не только третьей.

Печь одна - бригад несколько. А бригады разные, даже очень.

На третьей печи три сталевара: Шагалов, Сидоров, Галямов. Шагалов рвет на горячих режимах, совмещает операции и всегда впереди. Старик Сидоров ведет печь умеренно, весь технологический процесс у

а

него разбит на клеточки. Сталевар "древней" выучки, добросовестный, но не торопкий, он как будто и не плох у печи: хозяйственный, точный, знающий, но медлителен и в новом робок - хуже не придумаешь. Закир Галямов старателен, но молод, зелен, неопытен.

Как тут биться за наивысшие показатели" Нужна Шагалову скоростная плавка, а он примет от Сидорова такую, что только-только уложиться в график, ни десятка лишних минут не выжмешь.

Разные бригады, разные смены, разные мастера.

Удачно сложилось дело только на первой печи да, пожалуй, на четвертой. Там бригады подобрались ровные, со схожим почерком, с одной заботой. И обязательства взяли ровные.

А у Егора Шагалова получилась изрядная заминка. Его бригада тоже хотела соревноваться за звание коммунистической. А ему сказали: нет, ничего пока не получится, рановато, не доросли... Это почему ж не доросли" А потому, не в бирюльки собрались играть - за высокое звание биться, а печь попзет в средненьких... Ну и чтс же, ну и будем ее тянуть, выводить в передовые! Нет, милые, сначала докажите, что имеете право соревноваться за коммунистическое звание. Так вот мы и будем. Кто это мы" Мы - бригада Шагалова... То есть как бригада? Одна? А остальные"..

Где ты, Шагалов, видел такое, чтобы на мартене одна бригада могла работать независимо от другой" сказал ему Абросимов, начальник цеха." Это, брат, чистейшая утопия.

Действительно, как тут будешь независимым, если работаешь вместе с другими на одном агрегате, если очень часто одну и ту же плавку ведут по очереди две бригады? И как точно учесть, какая бригада и сколько сэкономила топлива и присадочных материалов" Или вот межремонтный период. Понятно, что чем дольше печь обходится без ремонта, тем лучше. Ты будешь холить и беречь мартен, а кто-то махнет на него рукой - и вышла печь из строя раньше времени, и полетели кувырком твои лучшие намерения и гордые твои обязательства.

А кто говорит: независимо" - возразил Абросимову Шагалов." Очень даже зависимо. Только мы от своих обязательств не отступим. Пусть другие тянутся.

А как не потянутся?

А на то и в борьбу вступаем. Потянем. Можете вы мне поверить?

Абросимов предложил Егору другое: перейти на четвертый мартен. Слабоват там сталевар Солодовников, а бригада у него боевая. И мартен передовой.

Вы меня за кого считаете" - угрюмо спросил Егор.

Наотрез?

Наотрез.

Такой был разгозор.

...Егор, а потом и Леонид Черных после смены оставались на час, другой, чтобы побыть в бригаде За-кира Галямова, или приходили пораньше, в смену Сидорова. Они помогали советом и делом. Сменный мастер с длинной и смешной фамилией - Заверти-хайло, - молодой и самолюбивый, поначалу едва не встретил их в штыки: вмешательство в дела своей смены он расценил как подрыв собственного авторитета. Он даже пожаловался на Шагалова начальнику цеха. Абросимов жалоб не любил. Он вызвал ша-галовского сменного мастера Зуйкова и при Завер-тихайло сказал ему:

Слушай, Борис Иванович, ты бы посмотрел, как там Шагалов других ребят уму-разуму учит, да заодно и коллегу своего Завертихайло подучил. Только вежливо: он человек обидчивый...

Егорова тактика оказапась-таки правильной. Бригада Закира с каждым месяцем набирала темп. Сидорова постепенно'поджимали с двух сторон.

С осени в бригаде Галямозэ начали учиться все - по обязательству. Леня Черных решил приобщить ребят к театральному искусству. В пятьдесят девятом году это было модно и даже почти обязательно для соревнующихся - ходить в театр побригадно. Леня, объявив "великий культпоход", приноровил его к пересменке и купил восемь билетов на две бригады.,

Шла комедия Мячина "Размолвка". Пьеса была молодежная, о рабочих и студентах.

Смотри-ка, хоть стихами говорят, а складно, - удивился Семен Уваров.

Дура некультурная! - усмехнулся Егор." А мы еще за звание боремся...

И про любовь там хорошо, да?

Подходящая пьеса. Только я на нее всей кучей больше не пойду, - сказал Галямов.

Это почему" - удивился Леонид." Обязались культуру повышать - надо ходить.

А я не для повышения пойду, я для удовольствия, с девушкой пойду.

Однако именно Галямов написал в многотиражную газету заметку о коллективном посещении театра и призвал других последовать этому примеру. А может, насчет призыва позаботились сотрудники редакции" Кто знает!

А Егор однажды в душевой сказал:

Какой же это, к черту, коммунизм, если мы, ребята, и стихов даже не понимаем...

Тогда никто не сообразил, к чему этот суровый, мрачноватый парень заговорил о поэзии.

В начале зимы бригады третьего мартена приблизились к уровню своих производственных обязательств. В январе соседям - бригадам первого и четвертого мартенов - присвоили звание коммунистических. Был митинг, были речи. Просили выступить Егора" он отказался. Дали слово Закиру Галямову. Закир приветствовал товарищей и сказал, что третий мартен не подведет и добьется съема одиннадцати тонн стали.

В феврале бригада Егора добилась одиннадцати тонн. В марте перевыполнила обязательство. В апреле дела пошли еще лучше. И вот ей присвоили звание бригады коммунистического труда.

. .И от этого долгожданного звания Егор отказался!

Об отказе Егора от звания в цехе судили по-разному. Солодовников, сталевэр с четвертой печи, встретившись накоротке с Федором Валухиным, прежде всего поинтересовался:

Слышал, что Шагалов выкинул?

Со званием-то? Слышал.

Солодовников поджал губы и нахмурил пряменькие подбритые брози. Его бригада, как и Валухина, еще с января носила звание коммунистической. В отказе ШагалоЕа от звания было что-то непонятное и потому тревожное.

Фордыбачится человек, - сказал Солодовников." Подкапывается под кого, что ли, или так фасон нагоняет.

Глаза Федора Валухина сделались злыми, толстые губы надулись.

Чушь ведь городишь! - Ас чего тогда он?

Душа, выходит, не принимает. А вот почему - другой вопрос.

Что "с чего", что "почему" - один пирог, - вмешался старший канавный Куренных." Не хочет легкого звания.

в

Что значит "легкого" - обиделся Солодовников." Ишь ты!

А то, что хочет Шагалов пройти через все трудности, тогда и звание вроде будет почетней.

Солодовников не сдавался:

Условия-то соревнования он выполнил. Что же еще?

Тут дело не только в условиях соревнования. Тут высшая математика души!

Еще чего... математика!

...Шла завалка. Егор был прикован к печи. Потом ему показалось, что печь холодновата. Он быстро, почти бегом, пошел в будку управления и вдруг замер: оттуда выходила Зина. Увидела ли она его? Должно быть, увидела: выше вскинула голову, выпрямилась и прошла мимо. Взглядом Егор спросил у Леонида: зачем приходила?

Понимаешь, напел ей уже кто-то. Спрашивала, с кем ты вчера подрался и почему.

Ну?

Ну, я сказал. Не подрался, говорю, - Шагалов только на ринге дерется, - а провел воспитательную работу с несознательным человеком. С Груздевым, сказал, потому что она все равно узнает, с кем.

Ну?

Что занукал! Вот и все. А потом она тебя увидела" и шмыг...

Этого Егор и боялся - что узнает Зина. Это было самое неприятное. И как тут объяснишь ей? Если бы не было Фроси... Круги, не крути - из-за нее дрался. Конечно, будь любая девушка... Ну, Фрося, ну и что? Вот так и объясню. Напрямик. Что ж, конечно, виноват, но хоть четверть вины возьми на себя и ты, Зинуша...

На завалке сэкономили только пятнадцать минут. Егор ворчал:

Могли бы раньше начать, если б Сидороз чело-' веком был." И пожаловался Леониду: - Упрям старый бес! А ведь прекрасно знает, что на совмещении выгадать можно.

Не хочет, - пожал плечами Леонид." Дело тут не в знании - в характере, в умонастроении. Что революция нужна, многие знали, а делали разве все? Так и тут.

Да ведь это нынче прописная истина, что операции совмещать надо.

Что бога нет - тоже прописная истина. А откуда народ в церкви берется?

Вразвалочку подошел Семен Уваров, подмигнул.

Нынче опять вперед вырвемся.

Почему так решил?

Семен оглянулся по сторонам, будто кто-то мог его подслушать в неумолчном шуме цеха, и сообщил:

Нам-то на завалку прессованная шихта досталась. Так? А теперь пресс встал. Галямову шихта обычная пойдет.

Чему же ты радуешься?

А как же! У нас-то прессованная. А им-то...

Рабочий класс называется! - Егор повернулся к Леониду"Топай в копровый. Все-таки слесарь, механик. Соображаешь. Подмогни им.

Подмогнуть можно. Исчезаю...

Еще издали Егор заметил Поликанову и Орляшкина. И раньше они появлялись у мартенов вместе, ничего особенного в этом не было, но на этот раз Егора кольнуло предчувствие неприятности.

Домна Илларионовна и Петр долго стояли у печи, I наблюдая за работой. Подошел Зуйков, взглянул в глазок мартена, пошел в будку управления, к при-tc^4>*. tio^w стало неловко, что он делает вид, 1 будто не замечает парторга. Поздоровался.

Ну, как дела, Шагалов"

Плохие дела, Домна Илларионовна.

Что-то не пойму." Домна кивнула на "молнию", сообщавшую о вчерашней скоростной плавке бригады." Вроде неплохие.

Позавчера такие же были. И раньше тоже. Будто и резервов нет.

Домна прищурилась настороженно.

О каких резервах толкуешь?

Вам известно: о кислороде.

Пустая ведь речь-то пока, Егор, сам знаешь.

Не знаю.

Он сказал это напористо, упрямо. На самом деле, конечно, знал: кислорода на заводе не хватает. В первую очередь его дают в доменный цех. Уже давно идут об этом разговоры и споры, в совнархозе обсуждали, толкуют о строительстве второй кислородной установки, но с места дело не двигается.

Он мне все уши пропел с кислородом, - вставил Орляшкин." Вообще-то верно ставит вопрос, в общезаводском масштабе.

А толку" - разом вскипел Егор." Тут всех надо взбудоражить. А ты хоть на бюро обсудил, в райком обратился?

Ну, ты не особенно, Шагалов, кипятись! - Петр сразу сделался официальным, холодным." На комитете, наверное, другое вначале будем обсуждать. Слышали, Домна Илларионовна? Этот герзй вчера драку учинил. Избил Груздева.

Егор наблюдал за Домной. Похоже было, что это для нее не новость. И, должно быть, ей не понравился этот переход Орляшкина от кислорода к драке. Домна вопросительно взглянула на Шагалова.

Хоть не избил, но дал подходяще, - угрюмо признался Егор." За дело.

Поликанова хмыкнула.

Известно, без причины ничего не бывает... Ну, ладно, тебе сменный мастер что-то маячит, иди." Она направилась к соседнему, второму мартену.

Мы к этому еще вернемся, - пообещал Орляшкин и двинулся за Поликановой.

К кислороду тоже вернемся! - вслед ему крикнул Егор.

Сашич нагнал Попиканову

Д-домна Ил-ларионовна..." Он заикался сильнее обычного. Ш-шагалов, ч-честное с-слово, н-не в-в-ви...

Ты, Саша, петь умеешь" - участливо спросила Поликанова.

А ч-что?

Ты больше пой. И вообще все слова произноси нараспев. Заикаться перестанешь.

Д-д-да" - Так и не закрыв рта, Сашич смотрел в спину уходящей Поликановой.

Илья Груздев тоже заметил парторга издали и теперь мрачно орудовал у печи. На лице его синел кровоподтек. Поликанова подошла, поздоровалась, крепко, по-мужски, пожав руку, спросила, не скрывая насмешки:

Это кто же тебя украсил?

Зашибся, - потупился Илья." Споткнулся да вдарился.

Все так же усмехаясь, Домна повернулась к Ор-ляшкину.

Видишь? А ты мне что нагородил" - И неласково похлопала Груздева по плечу." Поменьше пить, Илья(надо, тогда не будешь спотыкаться.

К Зине Орляшкин заходил в лабораторию еще утром. Что, разве она не знает? Вчера вечером Илью притащили ребята из бригады Шагалова. Люди видели, как Егор его бил. Нет-нет, именно Шага-

в

лов... Вот-вот, разобраться... Это поручается ей. Можно еще кого-нибудь привлечь из комсомольцев, вроде комиссии. А какие меры принимать, там будет видно.

Зина растерялась. Егор - и такое!.. Неужели напился? Этого за ним никогда не замечалось. И ведь он в общем выдержанный. Может, так сильно расстроился после вчерашней ссоры? Но при чем же здесь Илья".. Эх, Гоша, Гоша!..

Она подумала, не перепоручить ли дело кому-нибудь? Но почти тут же уличила себя: а сама, значит, боишься? Он же все-таки близкий тебе человек, ты его лучше знаешь, скорее разберешься во всем, что случилось. Если бы, например, он был твоим мужем... Зина только подумала это - сердце замерло, ей сделалось жарко. И вдруг кольнуло: а Фрося? Как же Зина после вчерашнего подойдет к Егору? А так вот и подойдет. Скажет: "У меня поручение - поговорить с тобой. Хочется тебе этого или нет, а придется. Расскажи, как все произошло". И он расскажет. А вдруг не станет? Наверное, очень у него на душе скверно. И подрался потому, что было скверно. И нужно ему умное, теплое слово... Вот пусть попробует от Фроси такое получить!

Зина металась. Ей и хотелось встретиться с Егором и было страшно. Онэ пошла к Леониду, но из беседы с ним ничего не вышло. Балагур! Да и Егор помешал: подошел некстати. Может, порасспросить Илью".. Нет, уж, голубушка, не виляй. Шагай-ка прямо к своему Егору.

Она хотела поговорить с ним сразу же после работы, но потом раздумала: все получится наспех и сухо Надо по-дружески, в спокойной, "мирной" обстановке. Дома, пообедав, взялась за чтение - не читалось, все поглядывала на часы. То казалось: пора, то сомневалась: рано. Пошла в общежитие часов в шесть.

У комнаты, где жил Егор с товарищами, Зина остановилась удивленная: из-за двери доносилось чье-то пение. Голос был вроде знакомый, а слова - странные:

А тепе ерь повс-есим, ту ут, Бу-удет хо-орошо!

Зина постучалась.

М-можно.

Это был Саша Цветаев. Он стоял на тумбочке без рубахи, в майке, худенький. В руках был молоток: Саша пристраивал над кроватью портрет Горького.

Ты, Цвегик, что здесь делаешь?

У-устра-аиваюсь, - пропел Саша, и его узкое личико расплылось в улыбке.

Постой, постой... ты же не в общежитии живешь, ты у тетки.

Жи-ил." Саша упорно пел." Тепе-ерь сю-юда, сю-урпри-изом.

Зина огляделась. Действительно, появилась новая кровать. Значит, Саша переселился.

В общежитие его звали давно. Саша отказывался:

Я с завода все равно уйду. Я временный. Зачем же место занимать? Другим, которые постоянные, пригодится.

В город он приехал из глухого Висимского района. Отца не знал: в 1942 году, когда родился, отец ею, сержант Цветаев, водитель танка, сгорел в боевой машине. Саша рос тихим, конфузливым, одиноким. Мать жалела его, баловала сколько могла, и когда у мальчонки появилась страсть к лепке, горячо и слепо поверила, что из ее "Цветика" вырастет художник. Со слезами, с бесчисленными наказами и объемистой корзиной гостинцев отпустила она Саш/ после восьмого класса в город. Там жила ее сестра, Сашина тетка, и там было художественное училище.

В училище Сашу не приняли: срезался по рисованию. Недоумевал:

Так я для того и приехал, чтобы научиться.

Способностей не хватает, одаренности.

А дома все говорили, что очень способный. Больше Саши огорчилась за него тетка. Впрочем,

горевала она недолго и уже на следующий день предложила отвезти его обратно к матери. Тут-то она и столкнулась с "норовом" своего замухрышистого племянника. Уперся - ни в какую. Своего, сказал, добьюсь. Не сейчас, так через год, не через год, так позднее. А быть нахлебником тоже не пожелал. Пошел искать работу. Прежде всего заявился на завод художественного литья. Очень уж хотелось пристроиться поближе к ремеслу, которое так звало его к себе. Не приняли и тут: квалификации у Саши никакой не было, а брать его разнорабочим при этаком хлипком обличье кадровикам не захотелось. Су-нупся он в другое место, в третье - всюду отказ. Совсем пал Саша духом, но однажды на глаза попалось объявление о дополнительном наборе в ремесленное училище при металлургическом заводе.

Это был последний якорек, за который можно было уцепиться. Саша набрался решимости и, как сам говорил, нахальства, Когда он заявил, что хочет учиться на сталевара, на него посмотрели очень критически. Саша немедленно пошел в наступление:

Х-хлипкий, д-да" - вызывающе спросил он.

Да не больно могутный, - улыбнулся заместитель директора училища.

Н-ничего, - почти высокомерно сказал Саша." Д-д-дз-вад-цатый в-век.

Что-что?

Я г-говорю, двадцатый век: н-надо б-больше г-головой работать, ч-чем другими местами, и н-не-обязательно быть сильным,

Ишь ты, философ-утопист! - посмеялось начальство, но в училище Сашу зачислило.

Ремесленный курс наук изучал он хотя и старательно, но неохотно: не мог забыть о своей мечте После училища он попал в бригаду Шагалова и убедился, что работать у печи, особенно подручному, больше приходится все же не только головой. Рубахи расползались от соленого, едучего пота. Его звали в общежитие. Отказывался:

Нет, все равно уйду. Я на этом заводе временный.

А незаметно для себя стал завзятым сталеплавильщиком. Не оттого, что вдруг полюбил огневую хлопотную работу сталевара. Полюбил Шагалова Увидел в нем не то отца, не то старшего брата, не то еще кого - только за него готов был отдать хоть душу.

И вот вчера, после разговора в красном уголке, пробрался к заместителю директора завода, а сегодня получил записку к коменданту общежития и - до свидания, тетя, здравствуйте, ребята! Он полагал, что если вся бригада станет жить вместе, Егору будет и легче и приятнее.

Ребят еще не было, ушли кто куда: Леонид в техническую библиотеку, Семен как будто в школу, Егор задержизался, видимо, на тренировке. "Во вторник у него тренировки не бывает, - вспомнила Зина, - значит, где-то в другом месте".

П-правда, здесь будет хорошо" - Саша ткнул молотком в место, уготованное им для портрета.

Очень хорошо! - согласилась Зина." Давай я тебе помогу." Она задорно шлепнула по боксерской "груше", висевшей возле Егоровой кровати." И вместе проведем уборку. Генеральную!

В |

А е-вот сюда." Сашич показал на лустую стену над кроватью Семена Уварова, - к-картину повесим. Я уже п-приглядел в м-магазине. Т-только дорого. Но мь; с-сложимся.

Я бы принесла вам вышивку "Три богатыря", да ведь вы не возьмете. Скажете: не девочки!

Н-не поэтому, - улыбнулся Сашич, - а п-пото-му, что нас не три, а ч-четыре богатыря.

Зина взглянула на его тщедушную фигурку и рассмеялась. С Цветиком было совсем легко и просто. Про Егора она даже как будто забыла. Словно и не ради него пришла.

Вчетвером, к-когда мы будем все вместе, - сказал Сашич задумчиво, - н-нам станет лучше. Т-так мне кажется. Еще бы хорошо к-какой-нибудь случай подвернулся Вот я ч-читал, на одном заводе ч-члены бригады отдали своему товарищу к-кожу. Об-бварился. В-вот бы и нам, как в книгах. Н-не обязательно, конечно, к-кожу. Вообще п-помочь к-кому-нибудь, н-незаметно.

Смешной ты. Цветик, - улыбнулась Зина и сказала наставительно: - Коммунистические отношения сказываются прежде всего в труде. Это всюду пишут

Н-ну, в т-труде мы, к-конечно, стараемся. Толь-го Егор г-говорит. .

Зина нахмурилась и перебила:

Заболтались мы с тобой. Где ведро у вас взять? Пол помыть...

Раскрасневшаяся Зина вовсю орудовала мокрой тряпкой, когда в комнату ввалился Семен Уваров.

Ого! Хозяйка объявилась... И Цветаев тут? Ты, Цветаев, что тут делаешь".. Переселился? Хм. Тесновато, пожалуй, будет... А это кто, ты настряпал" - Семен увидел расставленные на подоконнике глиняные скульптурки." Забава!.. А получается ничего. С меня можешь слепить? Потом в музей куда-нибудь приткнем. Тебе слава, и мне почет. Да" - Он расхохотался.

Ты вот что, Уваров, вынеси-ка ведро да принеси чистой воды, - сказала Зина." Давай-давай, быстро!

Хм, распоряжается." С удивлением Семен покрутил головой, но ведро взял и вышел.

Потом Зина заставила его наводить порядок на книжной полке. Полка была большая, в четыре ряда. Ее соорудили Егор с Леонидом. Книг они покупали много, особенно Леонид. Он даже приобрел четырехтомный "Толковый словарь русского языка". "Выхваляются", - кривился Семен. Семен книжного обилия не понимал и не любил. Он признавал только приключенческую литературу, щекотавшую его ленивые нервы. Почему-то особенно заинтересовал его "снежный человек". Когда в журнале "Уральский следопыт" появилась повесть "Брат Гули-Бьябо-ня", Семен чуть ли не впервые в жизни отправился в библиотеку. Леонид тоже прочел повесть и сказал, что это антинаучная чушь. Семен обиделся: "Как это чушь? Ты смотри лучше, написано же: записки студента. Записки - это значит фактически". Ему объяснили, что записки - выдумка, всего-навсего литературный прием. Это обидело его еще больше, и он совсем потерял веру в литературу выдумка!

Кое-как рассовав книги на полке, Семен удобно устроился на кровати и пустился в рассуждения:

Это ты хорошо придумала - уборку. Надо, чтоб твой почин подхватили. Девчачье коммунистическое шефство. А" - Он чувствовал, что Зине это неприятно." Только вот не пойму я, Ярцева, принципиальный ты человек или нет. Вчера говорила: мы, бригада, значит, несознательные, и права нас надо лишить, а вот сегодня пол у нас вымыла, пыль вытираешь. Это почему?

3-заткнись, - мрачно посоветовал Саша.

Зачем же мне затыкаться? Я принципиально выясняю.

Много ты в принципах разбираешься! - не вытерпела наконец Зина." При чем это: вчерашний разговор - и уборка? Вчера мы, да, принципиально поспорили, а сегодня вот с Цветиком просто решили чистоту навести по поводу его новоселья.

На этом и помириться можно будет. С Егором-то.

Мы с Шагаловым не ссорились, - не очень уверенно сказала она." Поспорили о его позиции, ну, что ж, и еще будем спорить.

А что тут спорить? Правильно парторг сказала. Домна-то Илларионовна: кочевряжится Шагалов, зазнался.

Она этого не говорила, что зазнался. Это Орляшкин говорил.

Ну и Орляшкин. Тоже понимает, разбирается. А Шагалову, значит, что надо - лучше всех хочет быть, навыверт показать себя.

А что же в этом плохого - стремиться к лучшему? Если он видит какие-то недостатки в себе, в своих друзьях и хочет исправить их, что плохого в этом?

Зина и не смекнула, что начала повторять доводы самого Егора. А Семен смекнул.

Ну вот, - сказал он, - ты уже сама шагалов-ских слов нахваталась, под его голос запела.

Зина осеклась, не зная, как возразить. А Семен, видя ее растерянность, закусил удила, понесся:

Только зря ты это. По-товарищески тебе скажу. О вчерашнем знаешь? Из-за Фроси Федоровой он Груздева-то побил. А ты еще адвокатничаешь...

Она уцепилась за край кровати, потому что ее пошатнуло, и нагнулась, будто стирала пыль с низа тумбочки. Не хватало еще этого: и драка из-за Фроси. Вот оно что!

Ни за кого я не адвокатничаю, и на Фросю вашу мне наплевать, - чужим голосом сказала Зина, и хотя она согнулась в три погибели и лица не было видно, Семен понял, что голос не ее.

3-зина, я с-сам тут вытру, - предложил Сашич." М-мелет ч-человек, с-сам не з-знает что.

Пусть мелет, никого это не волнует, - чуть оправившись, ответила Зина. Она поднялась. Надо уходить. Надо немедленно уходить." Заработалась я у вас. Еще в кино хотела... До свидания, ребята.

Когда дверь за ней закрылась, Семен сказал натужно:

Хо-хо! - И подмигнул Саше." А сама побледнела.

С-сволочь ты! - только и нашел словечко Саша.

Домна Илларионовна сама пришла к Петру Ор-ляшкину. Грузно опустилась на широкий деревянный диван, закурила.

Что, комсорг, с Шагаловым думаешь делать?

Просто не знаю, Домна Илларионовна. Ведь принято решение. Теперь, что же, отменять его? Или как?

Ты о чем?

Да о Шагалове. Решение о звании, говорю, уже принято. А теперь что?

Фу ты! Опять он о бумажке... Я тебе совсем о другом. Замахнулся ты давеча насчет его драки, как теперь?

А, о драке! Вызовем на бюро и всыплем.

Так. А дальше?

А дальше - на собрание. И тоже протравим хорошенько. А что? Это же вдвойне ненормальное явление. Передовой рабочий, всюду его поднимают - и вдруг драку учинил.

А почему, знаешь?

Это - дело второе, факт тот, что он начал, он бил. Пусть и отвечает.

Так. А дальше?

Решат комсомольцы.

А что они решат?

Петр готов был разозлиться: что она, издевается над ним, игру какую-то ведет?

Что-то я вас не пойму, товарищ Поликанова.

Говоришь: комсомольцы решат. А что они решат, знаешь? Я вот знаю: собрание тебя не поддержит. Оно будет за Шагалова. Подумай-ка.

Об этом Петр уже думал. И боялся этого. Да, ребята могут сказать: так ему и надо, этому Груздеву, правильно сделал Егор! И едва ли их переубедишь... Но ведь все же Шагалов неправ. Не должен он был так поступать, не имел права идти на этот позор. А как это внушить ему, как внушить остальным и показать, что Шагалову вовсе не намерены потакать?

Как же быть. Домна Илларионовна" - тихо и совсем неофициально спросил Петр, ероша свои рыжие, совсем детские кудри.

А вот давай подумаем." Домна разминала новую папиросу...

...В тот же день она вызвала Егора к себе.

Он не знал толком, что ждет его там, за дверью партбюро, но за ручку взялся с уже опущенной, виноватой головой. Открыл дверь и вздрогнул: вместе с Домной Илларионовной в комнате был секретарь заводского парткома Белоусов, высокий, жилистый мужчина, на вид сухой и суровый. Он вышагивал по кабинету, на ходу читая вслух какой-то документ. Мельком взглянув на Егора, Белоусов сказал: "Входи, садись" - и продолжал свое дело. Поликанова курила, даже не обернулась.

В другое время Егор обязательно бы вслушался: в бумаге говорилось о строительстве кислородной установки. Но сейчас ему было не до того.

Белоусов дочитал бумагу, несколько раз задумчиво провел по тонкому, с горбинкой носу указательным пальцем и решительно направился к письменному столу.

Правильно задумано, - кивнул он Поликановой и, тщательно сложив лист, спрятал его в портфель." Сегодня же в горкоме начну разговор. Договорились?

Домна Илларионовна согласно закивала.

Ну вот, теперь дошел черед до меня, - подумал Егор, - сейчас примутся".

Но Белоусов и Поликанова как будто забыли о нем. Они начали говорить о занятиях в кружках политпросвещения, потом перекинулись на художественную самодеятельность и еще какие-то, кззалось Егору, пустяки.

Добро." Белоусов поднялся, и все в Егоре напряглось. Но Белоусов неожиданно сказал: - Вам тут поговорить о чем-то надо, толкуйте. Я в райком.

Он быстро вышел, даже не взглянув на Шагалова, и от этого на душе стало еще тревожнее и тоскливей. "Сговорились они о чем-то насчет меня. О чем"?

Садись, Егор, поближе." Домна Илларионовна сказала это негромко, усталым, домашним голосом.

Он пересел поближе. Она молчала, задумавшись, казалось, о чем-то далеком. Егор посматривал на нее и почему-то только сейчас рассмотрел, что на этой, всегда представлявшейся ему старой голове нет ни единого седого волоска, и лицо-то, в общем, молодое, почти без морщинок. Только под глазами нездоровый отек и болезненные темные круги. Да чуть приметно дергает щеку непрекращающийся нервный тик. "Устала, издергалась с нами", - грустно подумал Егор, ему вдруг стало жалко Поликанову и захотелось взять ее большую, тяжелую руку и сказать что-нибудь простое и теплое.

А уже через минуту он ежился, сжимался и корчился под жесткими и хлесткими словами Поликановой.

Он не ждал такого оборота. Он ощущал вину и ждал упреков и выговора. Но он не думал, что так виноват.

За драку Поликанова ругала его недолго. Это, сказала она, частность. Она обвиняла его в другом, большем и худшем.

Я ведь тебе, милый, не возражала, когда ты от, звания отказывался. Не готовы вы, говоришь. Можно согласиться. Но ты же эту свою неготовность на знамени написать хочешь. Смотрите, дескать, вот я не готовый к коммунистическому званию и этим горжусь. Греховностью, по-старому сказать, своей гордишься.

Егор сделал негодующее движение, но Домна остановила его коротким, энергичным жестом.

Ты уж пока помолчи... Именно так. Самокритику на себя навел и думаешь: герой. Мальчишка ты после этого, а не герой. Что ты этим хочешь сказать? А то, что вот какой я сознательный, все свои недостатки вижу и вслух говорю, что я плохой. А раз я это вам говорю, значит, я особенный, не как другие, значит, я хороший... Знаешь, чем это отдает, друг любезный? Гнилью и зазнайством. Правильно ведь Орляшкин говорил, что ты зазнался, только объяснить он это не сумел. Ну и, может, преувеличил. Но опасность такая есть. Посуди сам. Что толку от твоей самокритики" Мы плохие, к званию не готовы, значит, и подраться можно. Так ведь получается? А завтра: мы плохие, значит, и работать можно похуже" Мы еще до коммунизма не доросли, значит, волоки нас от него подальше.

Домна встала, будто не один Егор сидел перед ней, загорелась и говорила и говорила. Все громче, все напористей.

Давно Егор не был в таком положении. Ни в разговорах, ни в работе, ни на ринге. Он привык драться, бороться. А тут его били без малейшего сопротивления с его стороны. Обороняться он был бессилен. Еще смутно, расплывчато доходила до него правота парторга, но доходила. Только очень уж было обидно. Все-таки Домна перегибает палку. Ну, если он видит, что еще не дотянули. Дотягивать надо. А как" Может, верно говорится, что выше головы не, прыгнешь. Не прыгнешь? Зачем же тогда в соревнование ввязался? Выходит, и верно, разговоров ради" Сам жалуешься: топчемся на месте. А что сделал, чтобы двинуться вперед? А разве то, что отказался от звания, это не приказ себе идти вперед? Да, приказ! Но как взять новый рубеж"..

Медленно, вразнобой кружились мысли.

Рука Поликановой опустилась на его плечо.

Ну, вижу, подраскис ты, милый друг. Егор нехотя поднял голову, сказал уныло:

Да нет, не подраскис. Запутался немножко. Поразмыслить надо, что к чему.

Поразмыслить всегда полезно, - охотно откликнулась Домна." Для того и пилила тебя. Не столько, может, бранила, сколько на будущее предостерегала, авансом.

Она отошла в сторонку, молча стала у окна. Завод уже погрузился в сумерки, в синеве расплылись корпуса цехов. Но гул металлургической громады не стих, наоборот, стал явственней. Рядом с заводоуправлением прогромыхал железнодорожный состав. Мелконько задребезжало стекло в окне. Над доменным пыхнуло и мерно задрожало в небе зарево: должно быть, сливали шлак.

Поликанова повернулась к Егору.

Ладно, бригадир, ступай. Что зря сидеть! И у меня еще дела. Не впервой видимся, потолковать время будет. Так ведь?

Егор поднялся, нахмурясь, глянул в прищуренные глаза парторга и, сам того не ожидая, широко улыбнулся.

Так, Домна Илларионовна.

Он протянул ей руку, она ее крепко пожала.

А чего, дурак, улыбался" Миленьким захотел показаться"" злился и ругал себя Егор, и, конечно, несправедливо, потому что разве виноват человек, если вдруг, сам того не ожидая, улыбнулся другому? Видимо, просто глухая досада на все, что накатилась на Егора в эти дни, искала выхода и он готов был придраться к чему угодно, оттого и злился.

Егор не был силен в самоанализе и до последнего времени редко испытывал желание проникнуть в область собственных переживаний и чувств. Но в последнее время, наверное, уже с год, он с удивлением и смутным беспокойством стал замечать, что чувства его стали как бы острее, настойчивее, и, хотя по-прежнему не очень хотелось копаться в них, требовали приведения в ясность. Возможно, тут сказывалось влияние Зины и Леонида.

Хотя Егор и посмеивался над "интеллигентскими замашками" товарища, сам он незаметно перенимал у него какие-то качества и взгляды. И на само понятие "интеллигентности" взгляд Егора стал меняться после одного сердитого разговора с Леонидом.

Все эти сиволапые насмешечки над интеллигентностью, Егор, - сказал тогда Черных, - вреднейший пережиток. Даже совестно объяснять тебе такую простую истину, но я объясню. Насмешки эти родились еще в царскую пору. Хотя и тогда интеллигенты были разные. Были такие, как Пушкин, Аносов, Менделеев, Ульяновы. А были, конечно, и подпевалы, слуги капитализма. Вот на этих слуг и прислужников рабочий народ и вострил свой язык. А теперь на кого вострить, на своих же сынов" Вот у меня отец инженер, так он из потомственных рабочих. И любого нашего инженера или ученого возьми - он же наш, советский. И я считаю так: чем народ интеллигентнее, тем он сильнее.

Загибаешь. Рабочий класс побоку?

Чудак! Как же его побоку? Нет, конечно. Но сам-то рабочий клесс должен становиться все интеллигентнее, образованнее, больше головой работать, интеллектом. Ты вот кто? Самый чистокровный рабочий. А ведь ты тоже в институте учишься. Хватит терпения, так получишь диплом инженера. А как иначе? Коммунистическое общество - это общество интеллигентное. Делай вывод.

Конечно, не это полушутливое "делай вывод", вошедшее у Леонида в присказку-поговорку, заставляло Егора задумываться. Заставляли Леонидовы мысли, будоражившие непривычно и приятно.

Может быть, сам Егор и не заметил этого, но тяга к размышлениям появилась у него, пожалуй, с тех дней, когда он решил включиться в новое соревнование. Он привык делать все основательно, отдаваясь начатому целиком. Это было даже не привычкой, а потребностью души, чертой характера. И коли

он вступил в соревнование, ему уж надо было хорошенько разобраться в его целях, а поняв цель и отдав ей свое сердце, нельзя было не задуматься над самим собой, ибо в этом соревновании невозможно обойтись без самоконтроля.

В обязательствах бригады - а первой там стояла подпись Егора - среди других пунктов был один, такой же, как и другие, короткий, деловито-сухой

В

пункт, который жег и волновал его непрестанно. "Мы, - было написано там, - обязуемся воспитывать в себе качества людей с коммунистической моралью.

Пункт этот был стандартный: его с очень малыми изменениями можно было найти в тысячах обязательств десятков тысяч людей. Эти десятки тысяч людей, сознавая, что их нравственность с точки зрения будущего, за которое они борются, имеет изъяны, объявляли этим изъянам войну. Во имя грядущего они вступали в борьбу за собственную душу - десятки, а может, сотни тысяч людей одновременно. Пункт был стандартный, один на великое множество людей, но каждый из этого разноликого множества понимал и приноравливал его к себе по-своему. Конечно, среди них были и такие, что не очень-то задумывались над этим. Но уж тот, кто задумывался - тот старался, кто старался - тот задумывался.

Едва Зина выскочила из комнаты, ворча что-то себе под нос, ушел и Семен Уваров; Саша взялся за пластилин - не лепилось. Тогда он достал тетрадь, которую, кроме него, никто никогда не видел, и стал писать. Он четко вывел: "Вторник, 26 апреля 1960 года". Потом:

Сегодня я все-таки переехал в общежитие и, значит, стал еще ближе к Егору Емельяновичу. Он все-таки человек удивительный. Вот такие, как он, наверное, закрывали своим телом амбразуры дотов. Не сгоряча, а по разумению. И он очень хочет, чтобы все мы, чтобы и я и даже Семен Уваров стали такими же. Я чувствую, что сейчас ему очень трудно. Но он всю жизнь будет переть наперекор трудностям. Если бы мне..."

Тут распахнулась дверь, и вошел Егор. Он прищурился на свет и шагнул к столу.

Ну-ка, ну-ка, покажи!.. О брат, да ведь ты сталеваров сочиняешь! - Егор указывал на пластилиновую скульптурную группу." А Еедь хорошо у тебя получается! - Голубые, а в электрическом свете серые глаза Сашича обрадованно засияли." Полноценные металлурги! Постой..." Егор медленно огляделся, внимательно посмотрел на Сашу." Переехал?

Сашич, все так же сияя глазами, молча закивал.

Ну молодец! - Егор встал, прошелся по комнате, по-хозяйски придирчиво нажал в нескольких местах на матрац Сашиной кровати, заглянул в тумбочку, осторожно потрогал расставленные на подоконнике глиняные скульптурки." Очень хорошо, полная коллективизация. А как тетка?

Д-для вида п-поохала.

Надо будет тебе какую-нибудь полку сварганить для готовой продукции." Егор еще раз огляделся и ткнул в подоконник, на "продукцию"." Вот называют наше общежитие образцовым. А ведь нет. Видишь, у меня - "груша" боксерская. Леониду - чертежную доску надо поставить, да и мне тоже. Тебе - мастерскую надо. Тесно становится." Тут он подумал, что Саша может понять все это неправильно, и улыбнулся: - Зато весело. Верно?

В-верно, - неуверенно ответил Сашич и вздохнул:? Н-не получаются у меня сталевары.

Как не получаются? Очень даже похоже!

Н-не, Егор. Это п-плохо. В-вот я... Ой, забыл! Тебе же письмо.

Письмо было от матери. Егор взял конверт и задумчиво посмотрел на строчки неровных, крючковатых букв, написанных ломаным, совсем не женским почерком. Такой он был у мамы с детства или его поломала жизнь? Этого Егор не знал. Он только помнил, что руки мамы всегда были красные и жесткие, огрубевшие в черной работе. Мама была из крестьян. Однажды совсем еще маленький Егорка сказал ей, что руки у нее сильные, как у циркача. Все циркачи в его представлении были почти бо-гатырями. Мама улыбнулась и сказала, что они не сильные, они терпеливые, выносливые. "Руки эти, сыночек, землю пахали". "Руки" - удивился Егорка." Землю пашут трактором, а не руками". "Это ныне, а раньше вот ими пахали".

Деревня, куда Егорка ездил с мамой в гости к дедушке, ему не понравилась. Там было пусто и окучно. Он любил город и завод. Завод, где работал отец, с детства стал его мечтой. Егорка был еще совсем карапузом, когда отец взял его с собой в цех: мать была у дедушки, в детском садике неожиданно объявили карантин, Егорку не с кем было оставить. Уже шла война, но отца в армию не отпускали. Он работал в кузнечно-прессовом цехе.

В зыбком тумане воспоминаний детства отцовский цех остался самой яркой картиной. В громадной, гулко грохочущей каменной коробке пахло железом, колдовски играли всполохи нагревательных печей и матово сияли, как живые, то раскаляясь, то темнея, слитки стали. Стоя у махины парового молота, отец беззвучно, одними руками подавал команды своим подручным, те длинными клещами ворочали огненную поковку, отец нажимал на какой-то рычаг - и молот тяжко бил по слитку, слиток вздрагивал и плющился, и с него, как короста, сползала сизая чешуя окалины. В этом жарко грохочущем мире отец был как сказочный повелитель.

Когда он все-таки настоял, чтобы его отпустили на фронт, мать с детьми переехала в деревню. Деревня показалась Егорке еще более пустой и скучной. Было голодно. В маленькой деревенской кузнице, зарабатывая свои первые рубли, познал Егор и первую сладостную горечь рабочего пота и гордую радость покорения металла. Но какой жалкой выглядела эта допотопная кузница в сравнении с отцовским цехом, с мечтой Егора! Когда объявили набор в ремесленное училище, молодой Шагалов, не колеблясь, подал заявление, и мать сразу согласилась с ним: она понимала, что сына не удержать да' и не надо удерживать - ему идти дорогой отца.

Портрет отца, блеклую фронтовую фотографию, Егор держал на стене возле кровати всюду, где ни жил: в ремесленном, на частной квартире, в общежитии. Письма отца были его самой большой и сокровенной ценностью. Перечитывая, а больше вспоминая их на память, Егор заново, уже глазами созревающего человека, как бы разглядывал жизнь отца и понимал ее смысл, то, чеп сам отец объяснить ему не успел. "...А если доведется за родимую землю пасть, - писал он матери, - накажи уж без меня Егорке жить и трудиться честно, по-рабочему и советскому, коммунизм строить..." Как светлое, торжественное заклятие звучали эти строки последнего отцовского письма.

О матери он тоже часто думал, но как-то проще, мельче и будничнее. Раза три ездил к ней, каждый месяц посылал деньги, хотя она и работала в колхозе. Она присылала письма редко, письма были скупые и бледные: сообщала о здоровье Егоровых сестер и родственников, которых Егор и не помнил, рассказывала о колхозных новостях, не всегда ему понятных, и обязательно звала в гости...

Прочитав письмо и медленно складывая листок, Егор заметил любопытствующий взгляд Сашича.

От мамы, - сказал он." В гости зовет... Вот женюсь, получу квартиру и перевезу ее к себе.

Я т-тоже хочу.

Жениться?

Н-ну зачем!"смутится Сашич." Мать привезти

Егор положил конверт на тумбочку - не забыть ответить.

Только моя не поедет, - сказал он.

А м-моя тоже.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

Ребята где" - спросил Егор.

Семен в красном уголке телевизор смотрит. Леонид принес книги, - Саша показал на увесистый перевязанный бечевкой тюк, - и куда-то унесся. А я вот..." Он смущенно умолк, посмотрел на Егора и медленно произнес: - 3-зина приходила..." П-помог-га убраться.

Егор молчал, выжидая.

Саша раздумывал, сказать ли о выходке Семена. Сказать, наверное, было нужно. Но говорить было неприятно: это походило на ябедничанье. Но ведь Семен сделал подло, Зина будет думать плохо, и Егор, не зная, ничего ей не объяснит.

С-семен ей т-тут ляпнул, что вы из-за Фроси...

А она?

А она сказала: наплевать - и ушла.

Наплевать?

Да. Н-на Фрэсю. И ушла.

Егору хотелось расспрашивать дальше: как она зашла сюда, что сказала, что делала, как ушла, - расспрашивать он не стал. Разложил на столе свои бумаги и уткнулся в них. Саша видел, что он расстроился. Егор написал по верхнему краю тетрадного листа: "Подготовка к экзаменам", - подчеркнул раз, подчеркнул еще, го,ом принялся разрисовывать бук-сочки и бессмысленные треугольнички и квадратики. Лицо его было спокойным, только чуть топорщились и вздрагивали неровные густые брови. Красноватая, обожженная на щеках и скулах кожа от зеленого абажура казалась побледневшей.

Саша пожалел бригадира. Это он из-за Зины. И зачем было говорить" Может, обошлось бы...

Егор резко поднял голову.

Ты что... смотришь на меня?

Т-так...

' Ну так, так ладно... Буду спать." Он решительно собрал все бумаги, разобрал постель, завел будильник." Пораньше надо встать.

Егор улегся, закрыл глаза и задышал тихо и мерно. Саша выключил верхний свет и, соорудив из газеты большой колпак, надел его на настольную лампу. В комнате стало полутемно. Саша всмотрелся в лицо Егора и заметил, что он не спит. Все так же вздрагивали брови...

К^удильник зазвонил в пять. Егор проснулся Щ0 мгновенно и привычным, точным движением руки, выброшенной из-под одеяле, нажал тормозную кнопку. Под рукой зашелестела бумага. Включив свет, Егор прочел написанное на листке: "Поставь звонило к моему уху на 6. Л. Ч.". Егор передвинул стрелку на шесть часов, завел пружину и переставил будильник на тумбочку Леонида.

Когда-нибудь да будет он воспет, этот скромный и заботливый работяга, неизменный помощник всех, кому досыта спать ие положено! В заводских и вузовских общежитиях, в квартирах рабочих и служащих, в спальнях ученых и государственных мужей - всюду вы найдете его. Озабоченно, торопливо, волнуясь, он стрекочет, покачивает, все покачивает свои не знающие устали нежные колесики, жалостливо отсчитывая секунды. Он не знает, на подвиг ли нам идти, на что-то скучное, нудное или на праздник любовного свидания, но он знает свой долг, и он не проспит, верный будиль-щик, бдительный и точный страж нашего времени.

Когда-нибудь да будет он воспет!..

В шесть Егор уже входил в цех. Приятно, почти сладко пахло гарью и железом. На четвертом мартене выдавали плавку.

Розоватые отсветы таяли на подкрановых балках и в стропилах крыши, и от этого казалось, что цех раздвинулся, вырос.

Сидоров, к удивлению Егора, встретил его не очень неласково.

Приперся, неспокойная душа" - И снизошел до улыбки." Учить будешь?

Тебя научишь! - с деланной шутливостью отмахнулся Егор." Просто пораньше пришел, все равно скоро смена.

Ладно уж, не финти. Ко времени угадал: раскисление веду, скоро выпускать буду." Тимофеич бросил взгляд на печь, на подручных, словно бы проверяя, все ли там в порядке, потом вытащил пачку "Прибоя"." Покурить, что ли, с тобой! Ты-то хотя не пользуешься этим, да все равно в компании веселее дымится.

Что-то он сегодня больно уж разговорчивый да добрый", - подумал Егор и даже прищурился с подозрением: не выпил ли старик?

Чего щуришься" - обиделся Тимофеич. - Лучше погляди: запрасочную машину уже приготовил.

Вижу.

Слушаться тебя начал. Только понапрасну. Кончили мы с тобой, Егорша, вместе сталь варить.

Ты что, уж не на пенсию ли собрался?

До пенсии мне более года тянуть. На пенсию я не собрался. Убирают меня с этой печи.

Как убирают? Куда? Почему" Что за оказия приключилась"" спрашивал Егор, не произнося ни слова. Глаза спрашивали.

Переводят. Ильюха Груздев на мое место заступает. Всей бригадой. Он, говорят, печь ведет горячо, вам, говорят, с Закиркой под стать. А я, значит, на вторую, на его место.

Кто это решил?

А кому надлежит, тот и решил. Начальство. Мне, конечно, что? Я и вторую печь :нгю. Я их все здесь в цехе знаю. Рабатывал на каждой. Не спутаюсь.

Ох, неправду говорил, храбрился Иван Тимофеевич Сидоров! Верно, что печи в цехе сн знал почти есс, верно, что на второй с СЕСе время работал. Только третий мартен покидать ему было жалко: приЕык к нему, лет восемь работал не отходя, да и сменщики подобрались славные. Беспокойные ребята, ничего не скажешь, зато старательные и бережливые, за печью ходят, словно за родной сестрой. А вторая... Заново к ней надо привыкать, ходить да обхажизать, все оборудование на ней смененное, люди па ней трудные. Абросимов вчера так и сказал: "Надеемся, Иван Тимофеевич, подтянешь ты второй мартен". Лести, значит, подпустил, задобрить хочет. Ну и то ладно, что хоть совсем

* не списал... А может, и впрямь от перестановки польза какая будет.

Иногда людей перемещать - что кипением сталь помешать. Егор - тот Груздева подтянет, ты, Тимофеич, порядочливости научишь кое-кого на второй печи. Может, и будет польза...

А сс мной и не посоветовались, - думал Егор." На, возьми Илью Груздева - и все... А почему это с тобой должны советоваться? Ты что, хозчйчик на мартене, твоя она печь".. Ну ладно, советоваться необязательно, вот будет ли толк" Может, и будет. Груздев - сталевар вовсе не плохой. Только неровно работает. И в теории слабоват, жмет без "хитрости", без вдумчивости. Дай ему сложную плавку: мастеру от печи отойти нельзя. И пье1 без зазрения совести. Тянуть надо парня, учить. Возни с ним будет куда больше, чем с Тимофеичем".

Егор и не заметил, что рассуждает все-таки как хозяин печи. Не хозяйчик - хозяин. За печь он в ответе. Что ж, и ответит и возни с Ильей не побоится.

А Тимофеича ему стало жалко. Хорохорится старик, а сам в душе переживает, мечется. Задубелое и красное, словно обваренное, лицо Сидорова выглядело дряблым и усталым. "Трудно человеку, - подумал Егор." А петушится: "Не спутаюсь!"

А чего пугаться" - бодренько сказал он." Конечно, жалко. Мы с тобой сработались. Ну да ведь не на Южный полюс отправляешься. Посоревнуемся... Посоревнуемся, Тимофеич, а?

Егор положил руку на его плечо, но Сидоров легонько отстранился, спустил слюну в окурок, бросил и притоптал его, натянул вачогу.

Ну-к, пойдем, - и двинулся к мартену. Помогая бригаде Тимофеича заправлять печь,

Егор смекал уже о другом: как получше взять в работу Илью Груздева. Надо дружно навалиться л на него и на его ребят, чтобы сразу поняли: это вам, братцы, не вторая печь, здесь порядки строгие. А с самим Ильей придется поговорить ему, Егору. И не откладывая. Разговор, наверное, будет неприятный. Может, Илья и вообще не захочет его?

Теперь Егору не терпелось встретиться с Ильей. Он еле дождался, когда тот появился в цехе, и, завидя его грузную фигуру еще издали, решительно направился навстречу.

Здорово, Илья!

Ну. Чего тебе?

Здорово, говорю.

Ну, здорово.

Занукал! - усмехнулся Егор. - Или очень уж обиделся?

Я тебе не мадам какая, обижаться.

А сам нос в сторону. Злишься?

На себя. Что сдачи не мог тебе сдать.

Ну, тогда правильно злишься. Что тебя переводят, знаешь?

А ты как думал?

Вместе ведь работать придется. Со злостью-то как?

А меня это устраивает. Как раз и докажу, чтоб гы не очень-то возносился. На одной-то печке видней будет.

Э, да ты, Илья, совсем сознательный стал!

Они вроде посмеивались, слегка подшпиливая друг Друга, и со стороны, пожалуй, бы не разглядеть, как они нервно напряжены и взвинчены. Егор, улыбаясь, настороженно щурился и чуть покусывал губы.

Илья все поправлял кепку. Волнуясь, он проглатывал окончания слов и гласные, будто захлебывался нми.

Ладно, хватит языки чесать, не бабы, - сказал Илья, - пошли.

Они было пошли, но Илья вдруг схватил Егора своей лапищей за локоть, жарко дохнул в ухо:

А Фроси ты не касайся. Слышишь? Кулаком не достану, так чем иным воспользуюсь. Понятно тебе?

Ох, и дурак ты, Илья Груздев! - сказал Егор." Ну, идем, идем...

Днем Леонид Черных затащил Егора в красный уголок, чтобы показать свою заметку в стенной газете "Укол".

Вдруг открылась дверь. Ворвалась и сразу сникла песенке.

На секунду задержавшись у порога, в комнату шагнула Зина. На лице ее вспыхнул и теперь медленно потухал румянец.

Здравствуйте, - негромко и сдавленно сказало она и подошла к какому-то прошлогоднему плакату. И стала его разглядывать. Очень внимательно. Так он ее заинтересовал? Или она боялась или не хотела взглянуть на Егора?

Я - к печи, - буркнул Егор и потопал к двери. Зина не оглянулась, сжавшейся спиной слушала

уходящие ша1 и. Большими печальными глазами Леонид посмотрел на Зину в упоо.

Ты почему же с ним не поговорила, не сказала ничего?

Зина не шелохнулась, только вымолвила с тихим вызовом:

А он?

Закисает ведь человек. Даже я вижу. Ему с тобой трудно начинать. Он вину чувствует. А виновс-тому начинать всегда трудно.

Зина бросила на Леонида быстрый взгляд. Делился, что ли, с ним Егор? Не похоже. На Егора не похоже. Значит, сам этот балагур догадывается обо всем? Выходит, чуткий. Заботится о Гоше... Она опять nocvoipena на сухопарую, нескладную фигуру Леонида.

Ну, идем.

На лестничке, ведущей в цех, они столкнулись с Фросей. Леонид исподтишка встревоженно глянул на Зину.

Здрасьте, мадам! - Он взял Фросю под руку." Отчего ж вы меня гулять не приглашаете? Ведь я же по вас вздыхаю больше паровоза. Хотите, сам приглашу? В ."етр.

Фрося взглянула на него почти презрительно, но попыталась поддержать шутейный тон:

С удовольствием, маэстро, - и не выдержала: - Только очень уж ты тощий. И в театры я не хожу. Мы больше в кино. - Обернулась на затылок спускавшейся с лестницы Зины. - С твоим бригадиром...

...Леонид давно и почти без всякой надежды любил Фросю.

Зина просматривала пробирки на свет. Ей нравилась игра цвета в растворах: нежно-лиловом - марганца, оранжевом - хрома, зеленом - никеля. "Фосфора много", - про себя отметила Зина, взглянув на ядовито-желтую пробирку, и потянулась к полочке с реактивами.

Она делала свое дело и, конечно, думала о нем, но из головы не выходил Егор. Это его сталь принесли ей на анализ. Пусть там улыбается со своего крана белозубая Фрося, пусть кричит и криком изойдет - пусть! А вот Зина сделает сейчас анализ и са-

в

ма отнесет Егору. Он посмотрит на нее, одним лишь глазом взглянет и сразу поймет, что вовсе не Фрося - какая там Фрося! - только она, его Зина, Зинка, Зинушка, любит его и нужна ему...

Прибежал подручный с первой печи, его погнали: нужный анализ еще не был готов.

Скоро лабораторию к динамикам в цехе подключат, - сказала Тамара, работавшая рядом с Зиной." Берта Самойловна подойдет к микрофону и - пожалуйте: с<Первая печь! Углерод - одна и три десятых процента, фосфор - ноль и..."

Не так! - перебила Лиза Кучкина и фыркнула, заранее смеясь придуманной шутке. - Совсем не так. К микрофону подходит наш Зинчик. - Зина насторожилась. - "Внимание! Третья печь, сталевар Шагалов! Передаю анализ. Углерода - ноль целых, любви - двести целых и три десятых поцелуя".

Девушки улыбались. А Зина злилась, краснела и молчала. Она понимала, что лучше всего ей было рассмеяться, отшутиться. Но ведь понимать мало Да и надо ли смеяться, это еще вопрос.

Очень даже глупо! - буркнула Зина, и Лиза уже не фыркнула, а расхохоталась.

Заело" - спросила она сквозь смех.

Это тебя заело, - вместо Зины ответила Берта Самойловна. - У тебя перспеьч"1вы куда более мрачные. Правильно я говорю, девочки"

Здесь все знали друг о друге всё и сразу поняли, на что намекает Берта. Лиза вздыхала по женатому технику из отдела главного механика, за что даже получила прозвище "бедной Лизы". Теперь насмешки вдруг посыпались в ее адрес, и Зина, успокоившись, даже пожалела подругу-задиру.

Но, видно, в этот день не суждено ей было отвлечься от дум о Егоре. Всё, как чазло, приводило к ним. Уже в конце работы, в минуту посвободнее, Зина, устроившись за столиком Берты Самойловны, вынула из своего портфельчика списки комсомольцев, посещавших кружки политического просвещения. Еще несколько Дней назад на заседании бюро ей поручили беседовать с членами организации, которые пропускали занятия. Жирные красные птички стояли против четырех фамилий. Почему-то последняя фамилия смутно насторожила ее.

Федорова Е.". Какая же это Федорова".. Так ведь это фамилия Фроси! Но почему "Е", когда Фрося? Зина быстро перелистнула список комсомольцев. Ну, конечно, так и есть: Федорова Ефросинья Петровна, крановщица.

Вот перед ней четыре фамилии. И среди них Федорова. Все очень просто. Нэ нет. Колдовские это значки - буквы! ф.е.д.о... Они ничего не значат сами по себе, кроме определенных звуков, но стоит им выстроиться в этот ряд: Федорова - и сами значки словно бы исчезают, а перед Зиной встает лицо Фроси, ее издевательская улыбка, четко выведенные брови вразлет над темными глубокими глазами.

Что же - отступить перед ней? Сдаться? Она верхом на тебя сядет. И на Егора... Опять Егор! При чем тут Егор? Она должна побеседовать с комсомолкой крановщицей Федоровой о посещении занятий политкружка, а сталевар Шагалов здесь ни при чем.

Фросю Зина нашла у ее крана. Сдав смену, Фрося весело переругивалась с подручным Галямова Пер-шиным, грозясь спустить ему на голову что-нибудь "потоннистей".

Здравствуй..." начала Зина и замешкалась. Как назвать: по фамилии, по имени" Губы сами выговорили фамилию.

А со мной, значит, и здороваться не хочешь! - пошутил Першин.

По тебе уже печь скучает, топай, - сказала

Фрося и повернулась к Зине. - Здравствуй. Чего тебе?

Ты почему занятия в кружке пропускаешь?

Фрося молчала, оглядывая Зину. На губах и в глз-зах ее подрагивала чуть приметная насмешечка. Не комсомолка смотрела на комсомолку - женщина разглядывала женщину. Соперницу. Под этим упорным, безжалостным взглядом Зина вдруг почувствовала себя девчонкой-недотепой, платье, показалось, встопорщилось мешком, сразу вспомнилось, что на левой ноге распустился сегодня чулок, и, поворачиваясь так, чтобы скрыть этот изъян, Зина со стыдом ощутила, что краснеет. Фрося по-прежнему молчала.

т

Ну, '-то ты смотришь" - тихо и хрипло спросила Зина." Я тебя спрашиваю: почему пропускаешь занятия?

Теперь Фрося усмехнулась уже откровенно и, не скрывая издевки, ответила:

Будто тебя кружок интересует!.. Кружок - дело добровольное: хочу - хожу...

Зина вспыхнула еще сильнее и выдавила:

Но ведь ты сама записалась.

Сама и ходить перестала. Некогда. Пока молодая, погулять хочу. - И прищурилась с вызовом, словно говоря: "Что, гулять запретишь? И с Егором - не запретишь".

Ты рассуждаешь совсем, как... совсем не по-комсомольски, - запинаясь, возразила Зина и еще острее почувствовала свою беспомощность." Кто записался, тот должен посещать.

Ну, ты и посещай. А я тем временем с твоим Гошей любовь крутить буду.

Не имеешь права... разлагать комсомольскую дисциплину!" почти закричала Зина. - Вот мы вызовем тебя на бюро и вкатим выговор. - И тут же подумала, почти рыдая: "Какая дура, какая я дура! Она же надо мной издевается, она как кошка с мышкой..."

Фрося раздраженно повела бровью.

Ого, как голосок подняла, когда зазнобу-то задели! Только я с криком разговаривать не люблю... Давай вызывай, вкатывай свой выговор. Пока!

И, еще раз смерив Зину взглядом, повернулась и пошла, легко и красиво неся свой стан: знала, что в спину ей смотрят.

...Глаза у Зины были покрасневшие и влажные, она их прятала, но так быстро схватила свой портфельчик и выскочила из лаборатории, что даже Лиза Кучкина не успела ничего сказать.

Выбежав из цеха, Зина глубоко и жадно вдохнула холодный воздух. Начиналась метель. Апрель уже шел к концу, но, видно, зима забыла что-то в этом городе - вернулась и вот начала торопливо рыскать по улицам, площадям, закоулкам, на ходу приплясывая и посвистывая. Редкие, нэ колкие снежинки били в лицо. Это было только приятно. Холода Зина и не ощутила.

Мать, открыв дверь, принялась ворчать:

Ведь говорила я тебе утром шарфик теплый надеть! Всю голову, поди, продуло. Вон как метет!.. Что-то рано ты сегодня. Не заболела?

Вечно тебе, мама, всякие болезни мерещатся. И ничуть я не рано - нормально.

Ну ладно, ладно! Спросить нельзя!.. Садись поешь

Не хочу, мама. Потом.

А еще говорит, не заболела! Может, чаю с малиновым вареньем дать?

Да нет же, мама, нет. Ничего не хочу. Евдокия Петровна искоса оглядела дочь, решая,

не стоит ли прикрикнуть на капризы своего чада, вздохнула протяжно, поджала губы и двинулась на кухню снимать с плить: обед.

Ярцевы жили в одной комнате. Отцу, железнодорожному машинисту, все сулили отдельную квартиру, да, видно, только сулили. Впрочем, Евдокия Петровна ничуть не винила в этом начальс- о, а добродушно кивала на мужа: "Лапоть, он любому сапогу дорогу уступит". Игнатий же Кузьмич на эти выпады супруги отвечал, что у него-де есть немало причин в решении квартирного вопроса стоять в сторонке. При этом он ссылался на то, что ему как депутату райсовета совестно хлопотать о новом жилище, когда другие, с большими семействами, живут не лучше, а порой и хуже. Кроме того, дома он из-за постоянных поездок бывал мало, и, значит, комнату занимали не три человека, а два с половиной. И, наконец, Игнатий Кузьмич полагал, что не за горами время, когда дочь выйдет замуж, а так как мужу в их комнате место выкроить трудно, то придется молодоженам селиться где-то отдельно; значит, останется в комнате полтора человека, а для полутора людей двадцати квадратных метров вполне достаточно.

Правда, прошлым летом, когда Зина после десятилетки держала экзамен в институт, Игнатий Кузьмич всерьез чесал свой седеющий затылок, размышляя о том, что придется, наверное, все же просить о дополнительной комнатенке: начнет девица по ночам штурмовать твердыни науки, появятся всякие там чертежные доски, рулоны проектов плюс горластые друзья-студенты. Но Зина выручила отца, не набрав по конкурсу нужного балла.

Проболтавшись остаток лета без дела, она пошла на металлургический завод. Пойти именно туда ее убедила старая приятельница матери Домна Илларионовна Поликанова. Собственно, и не убеждала - просто посоветовала:

Давай-ка, девка, к нам в цех. Лаборантки нужны. Подучишься - дело пойдет.

Отец было насторожился.

Уж не под свое ли крылышко ее взять хочешь?

Домна огрызнулась:

Будто без моего крылышка не проживет? Не о ней пекусь - о цехе.

Крылышко? Домны Илларионовны сказалось лишь в том, что она посоветовала избрать Ярцеву в комсомольское бюро. Общественной работы Зина не боялась: она была членом школьного комитета еще в девятом классе. Но тут все оказалось иным, куда более сложным и трудным. Поначалу Зина немало путала и порой попадала в нелепое положение.

Однажды, собирая комсомольцев на субботник в ши (тарник, она попыталась убедить одного из канавных:

Знаешь, как полезен физический труд на чистом воздухе!

Ладно, что парень попался спокойный. Он только повертел перед носом Зины свои огромные ладони, буркнул: "Бабушке твоей полезен" - и ушел. Зина потом долго стыдилась с ним разговаривать, хотя ей очень хотелось обругс ь парня за то, что от субботника он все-таки увильнул.

В другой раз, толкуя с Колей Першиным о работе на агитпункте и слушая его отгОЕОрки, она возмутилась:

Подумаешь, нашелся занятый! Словно у тебя дома дети плачут. - И фыркнула: - Отец семейства!

А оказалось, что у Коли и верно двое детей.

Здесь каждую минуту нужно было все оценивать заново, ко всему присматриваться, все продумывать. За спиной не было ни классного руководителя, ни завуча, ни директора, которые - к этому Зина привыкла в школе - не только советовали на каждом шагу, но очень часто принимали решения за комсомольцев, а порой и дело за них делали. На первых порах Зина по каждому пустяку бегала к Орляшкину и к Домне Илларионовне, но та ее отчитала и пристыдила.

С самого начала работы Зина пообещала себе, что не забросит учение, будет готовиться в институт. Дома в "боевой готовности" лежали все необходимые учебники, но приняться за них времени никак не выбиралось. Уже пошел новый год, накатилась уже весна, с замиранием души и тоскливым предчувствием недоброго думала иногда Зина о предстоящих экзаменах и снова клялась себе, что вот сегодня же, нет, завтра... вернее, с понедельника обязательно возьмется за повторение школьного материала. Но дни шли - учебники лежали нетронутыми.

Сегодня цех, работа так опостылели, что будь на то воля только Зины - ни за что бы больше не псшла на завод. Немил стал и дом. И идти никуда не хотелось. В раздумье Зина взяла учебник тригонометрии. Полистала. Все казалосо знакомым, и это обрадовало: выходит, еще не забыла. Ну-ка, а алгебра".. Как будто помнится и она. Надо проверить себя, порешать примеры. Зина вырвала из тетради лист, взяла задачник и, скинув туфли, забралась с ногами на диван. Немедленно тут же устроился и кот, прижался к ногам теплым пуховым комком, замурлыкал.

Пример с делением многочлена на многочлен не решался. И пример-то пустяковый, чуть ли не для седьмого класса, а не получается. Какая-то ерунда сыходит, путаются знаки.

Вошла мать, покосилась на дочь.

Никак за ум взялась" Что с девкой делается".. Сяду-ка и я за доброе дело. Давно картину кончить собираюсь.

Картинами она называла свои вышивки, и, пожалуй, не без оснований. Взглянув на них, люди обычно многозначительно хмыкали и, покачивая головами, говорили: "Художница!" Евдокия Петровна в этих случаях млела от смущения и удовольствия и, сложно руки на животе, повторяла только: "Да ну уж... Что уж там... Так ведь..." вышивками была заполнена вся комната. Когда Зина училась в девятом классе, подруги ее однажды завели спор о том, мещанство это или нет: украшать жилье всякими тряпицами, пусть даже и великолепно вышитыми. Зина тогда обиделась и даже плакала, потом потребовала от матери убрать "все эти тряпки", а позднее, маленько повзрослев душой, поняла, на какую радость матери занесла руку, и сама вынула из ящика комода, и развесила, и разложила по комнате все рукодельные картины-вышивки. Они и сейчас пестрели всюду - на диване, столе, комоде, телевизоре, кроватях. Большинство из них изображало цветы, самые разные, а некоторые делались по репродукциям с картин и как картины висели на стенах.

Вышивая, мать обычно тихонько напевала что-нибудь неожиданно нежным тонким голоском, и от ее фигуры, склонившейся над ниточным разноцветьем, веяло тихим покоем и душевным довольством.

Вот и сейчас, плетя узор, она тихонько напевала.

Перестань, мама, видишь, алгеброй занимаюсь.

Ну-ну. уж и помешала...

Мешала мать вовсе не алгебре. Зина думала не о ней. Все не выходила из головы Фрося, нагловата): ее усмешка, взлет бровей. И Егор не выходил из памяти. Стояли они в Зининых глазах вместе, и сердцу хотелось кричать, и Зина не знала, что делать. Она пыталась рассуждать. Любит он ее, Зину? Похоже, любит. Но почему же не порвет он с той? Та не пускает, держит крепко. Чем держит? Значат, хороша" Может, мила Егору? А я? Он же мой, он мне нужный, без него не жизнь. Неужели он не видит, не понимает" Может, спросить у него" Может, ему трудно сказать Фросе резкое слово, так помочь надо? Видно, надо. Надо, надо!.. А если и не нужна я вовсе? Если не Фросю, а меня он жалеет, боигся оттолкнуть".. Вон как! Ну что ж, пусть милуются, гордости у меня хватит. Язык откушу, а слова но вымолвлю, в лицо рассмеюсь... Не рассмеешься, Зинка, заплачешь... А если я напрасно мучаю себя? Фрося, она бесстыдная, липнет к нему, мы поссорились, она и пользуется. А ей назло - помириться и ходить всюду вместе, и радоваться, и целоваться. Вот пойти сейчас к Гоше... Стоп. Как это Фрося сказала? "С твоим Гошей любовь крутить буду". Не "с моим" сказала, а "с твоим". С моим, значит, не ее! Чувствует эго, понимает...

Ох ты, ка><ая умница - с учебниками"

Зина и не заметила, как выходила мать на звонок, как в комнату вошла Домна Илларионовна.

Ну, где Птровна запропастилась? Дуня! - Мать отозвалась из кухни." Не томи ты меня, давай грибков." Домна уселась за стог." Так захотелось груздей ваших соленых - спасенья нет. Специально прибежала... Ну, что молчишь?

А я вас слушаю.

Что тут слушать-то? Бормотание. Видно, скоро в старухи запишусь." Усмехнулась." Займусь вот тоже вышиванием.

Замуж выйдешь, - подсказала Евдокия Петровна, накрывая на стол.

Вот-вот. Молодого возьму, воспитывать стану.

А что думаешь, - подхватила Евдокия Петровна, - и воспитывать станешь. Все от возраста зависит. Раньше, думаешь, почему женщина в рабском положении была? Девчонкой выдадут замуж, - вон моя мать семнадцати лет меня родила, - так муж с первых дней владыкой и покажется. А мы вот с Игнашей ровни, так не очень-то он мной командовал.

Ах, хороши грибки у тебя... Тобой покомандуешь, как же! Подложи-ка еще.

Ешь на здоровье, еще бочоночек остался... Я вот и о Зине думаю: помоложе ей парня выбрать надо.

Да ты, мама, что" - Зина отбросила книгу и встала с дивана." Постыдилась бы говорить об этом... Я ухожу...

Куда?

Надо мне.

Заниматься я тебе помешала" - тяжело повернулась на стуле Поликанова." Так я скоро уйду. Отведу душу груздями - и уйду.

Нет, мне надо... в клуб. Кружок у нас.

Какой же сегодня кружок? Не черед. Свободный сегодня день.

А у нас внеочередной,

Мелешь что-то. Сегодня весь клуб политехникам отдали, вечер проведят... Ну ладно, ладно, иди.

Шарфик-то!.. - вдогонку крикнула мать.

На улице было пустынно. Холодный ветер рывками нес редкий снежок, и на мостовой, как на паркете, вырисовывалась четкая сетка четырехугольных по форме камней. Зина повернулась к ветру спиной. Она и сама не знала, зачем выскочила из дома. Просто не могла усидеть. Сговорились, что ли, - все о женихах да о замужестве. И так тошно.

Стоять было холодно, и Зина пошла. А лучше бы ей стоять. Тогда бы все, наверное, получилось по-другому. Но она пошла. Просто так, еще, пожалуй, и не думая, что ноги несут ее в сторону общежития...

Егора она увидела издали. Подавшись всем телом навстречу метельному ветру, он шел решительно и быстро, упрямо наклоняя голову, чтобы полями шляпы чуть-чуть прикрыться от колкого снега.

В Зине что-то разом вспыхнуло, стало жарко. Руки почему-то сами потянулись к груди. Зина задержала шаг, еще раз посмотрела вперед, на стремительно идущего ей навстречу Егора, и вдруг сердце кольнула смутная обида: вспомнилась недавняя боль ревности. Но ведь Егор шел к ней. Она поняла это сразу. И все же решила загадать: если пройдет мимо, не заметит - она его не окликнет. Легким крупным шагом Егор прошел мимо, не заметил.

в

Он торопился к ней.

Но что-то заставило Егора на ходу оглянуться, он замер.

Зина!

Вся сжавшись, она пошла быстрее.

Зина!!

Он догонял ее бегом.

Зина, я к тебе... Подожди!

Мне некогда, спешу.

Ну, подожди. Надо поговорить. Давай я провожу тебя.

Нет, я одна...

Он остановился. Уже неуверенно окликнул еще раз.

Она шла и всем телом, каждым волоконцем мышц ждала: может быть, позовет еще? Она очень этого хотела и в то же время уже знала: больше не окликнет и останется там, в метели, потерянный и обиженный. Ей бы только остановиться на секунду, призадержаться на миг?он кинулся бы к ней. И ноги наливались сладкой дрожащей тяжестью, прирастали к стынущему асфальту, но какая-то дикая, глупая сила несла ее вперед, все дальше от обиженного счастья...

Продрогшая, скорченная вошла Зина в комнату.

Ну, не состоялось" - беззаботно осведомилась Домна.

Не состоялось.

А я что говорила?

Зина взглянула на окно. В синеющее стекло беспорядочно бились тоскливые, бездомные снежинки.

Ничего вы не говорили! - ьыкрикнула Зина и выбежала на кухню, плакать.

Егор долго стоял, смотря вслед Зине. Потом пошел. Сначала он шел быстро и, со стороны бы показалось, деловито, как-то не по-вечернему, а затем и сам не приметил, как замедлил шаги и уже ничем не отличался от беззаботной публики, прогуливавшейся по затихающим улицам.

Снежить перестало. Светло и мирно горели фонари и витрины. От разноцветных зашторенных окон веяло спокойным, уютным теплом. Вот сесть бы так, под домашним абажуром, рядом с Зиной и... молчать...

Окна гипнотизировали его, притягивали к себе.

Павел Черноскутов! Вот куда он пойдет. Придет, сядет на диван, подоткнув под бок ласковую подушку, и будет молчать, а Павел, может быть, догадается и закрутит какие-нибудь грустные пластинки и тоже будет молчать, посапывая трубкой у окна.

Павел Черноскутов работал у них в цехе начальником смены. Инженер. Но какой-то очень уж "свой" инженер. "Свой" не оттого, что молод, одногодок Егора, в цех пришел в прошлом году. Не оттого, что проходил стажировку в Егоровой бригаде, потом был мастером в их же смене. А просто было у него такое нутро, рабочее, как говорили в цехе. И опять-таки "рабочее" не оттого, что он подлаживался под язык и манеры рабочих, под их интересы. Язык и манеры у него были очень интеллигентные, интересы" свои: он мечтал о научной работе и исподволь уже готовил диссертацию. И все же он был "своим".

Всякий инженер по 31 ниям выше рабочего. Это Павел умел показать где надо, ничуть не стесняясь. Но нередко практические навыки рабочего намного богаче, чем у инженера, и своей неумелости в чем-то Павел тоже не стеснялся. Иметь с ним дело было как-то очень просто.

Разница в положении и в знаниях не исчезала, но в то же время, ничем не подчеркиваемая, почти не чувствовалась. Наверное, еще в детстве Павла научили большой уважительности к людям труда и к труду - и чужому и своему.

Оттого он был честен и ясен, справедлив к себе и людям. С ним было легко.

Егор уже бывал у Павла раза два по делу, и теперь легко нашел нужный подъезд в большом многокорпусном доме. Из подъезда выпорхнула какая-то женщина и на ходу поздоровалась с Егором. Он не успел заметить, знаком ли с ней, но поспешно ответил на приветствие и даже приложил руку н шляпе. От этого еще непривычного жеста ему сделалось чуть неловко, но в то же время и приятно: и мы не лыком шиты, знаем, как с вами обращаться. Вообще шляпа и новое габардиновое пальто еще не совсем "припаялись" к своему хозяину, хотя уже доставили ему немало и горестных и приятных минут.

Месяца полтора назад, на весну глядя, Егор зашел в магазин купить кепку. Продавщица раскинула перед ним несколько образцов на выбор и, наблюдая, как он примеряет их, сказала:

Они хорошие, очень ноская шерсть, только я бы на вашем месте их не покупала. Я бы на вашем месте шляпу купила. Вот, например, эту. Примерьте-ка... Да что вы боитесь? Примерьте.

Он неумело напялил мягкую велюровую шляпу густого синего цвета и глуповато ухмыльнулся своему изображению в зеркале. Продавщица поправила шляпу, склонила свою головку.

Вот так. Очень хорошо! В шляпе вы, как Джек Лондон. Правда.

Пробормотав что-то несуразное, Егор отошел, так ничего и не купив. Но, отойдя от прилавка, из магазина он не ушел и бродил по отделам, нет-нет да и возвращаясь к шляпному и посматривая туда из-за колонны. Хотя до этого он никогда особенно не следил за своей одеждой, у него хватило сообразительности понять, что эта нарядная шляпа и его хотя и добротное, но грубоватое суконное пальто явно несовместимы.

Надо было решить: или пальто и кепка, или шляпа и новое пальто. Но одна шляпа - это еще туда-сюда, шляпы у них в цехе носят многие, а вот если еще соответствующее пальто к шляпе - это всем бросится в глаза.

Мучительные раздумья коь-в^лись приобретением шляпы и габардинового пальто. К удовольствию Егора, факт этот еще раз подтвердил, что очень часто над мелочами мы думаем гораздо больше, чем надо: ни цех, ни общежитие его приобретению особенно не удивились. Правда, Семен Уваров первый день хихикал, а Илья Груздев почти презрительно осведомился: с<Коммунистический фасон" правда, знакомые девчата шушукались за спиной, но все это прошло очень быстро. А Леонид сказал: с<Порядок" - и в следующую получку купил то же самое. И Зине этот костюм Егора понравился, хотя она и не сказала об этом, просто он это видел, и сам он теперь, шагая рядом с ней, уже не стеснялся, как прежде, ее яркого, модного пальто.

Все еще не погасив смущения после встречи с неузнанной женщиной, Егор остановился возле двери Черноскутовых. Удобно ли" Люди отдыхают, и очень-то им нужен какой-то посторонний парень. А впрочем... Чтобы не поддаваться сомнениям, он решительно позвонил.

Открыла Вера, жена Павла, полненькая быстроглазая брюнетка, задира и "весельчачка", как ее прозвал муж. У Черноскутовых были гости, но не "настоящие", а "телевизорные" - зашли посмотреть передачу. Из полутемной комнаты в коридор-прихожую сразу же вышел Павел

Вот хорошо! А то я тут один среди юбок оказался. Фильм будешь смотреть? Нет? Вот хорошо! Только куда мы с тобой? Тут они, а там потомство спит. На кухню - не возражаешь?

Говорил Павел быстро, "пулеметил", но не суетился и не жестикулировал. Худенький, с тонкими и острыми чертами лица, он держался солидно, этим, видимо, пытаясь скрасить детскость и фигуры, и лица, и смешного поминутно рассыпающегося каштанового чуба. В зубах его торчала трубка, и от этого Павел шепелявил.

Они прошли на кухню, маленькую и чистую, и Егор, еще не зная, как объяснить свой визит, ощутил накатывающееся спокойствие и некую умиротворенность.

Вера поставила им вазочку вишневого варенья и ушла. Павел заваривал чай.

Егор устроился на стуле поудобнее; он понял, что в этом доме вовсе никак не надо объяснять причину своего появления. Зашел - и только, и сиди и, если хочешь, пей чай или рассказывай что-нибудь, или молчи.

Вдруг, хотя он и не собирался об этом говорить, сказал:

С Зиной поссорились, никак не помиримся. Муть в душе.

Павел посмотрел на Егора, соображая что-то, потом подошел к буфету, достал стаканы.

Тебе какого, крепкого?

Все равно.

Крепкий лучше." И налил густой, темно-янтарной заварки. Присел напротив." Рассказывай.

А что рассказывать! Так, мелочи какие-то несуразные. Они, правда, мелочами кажутся, если со .стороны глянуть. А доберись до селезенки - муха в

слона вырастает.

Но все же: серьезное что-нибудь?

Как сказать" Можно сказать, на идейной основе.

Ух ты! Кто же из вас оппортунистом оказался' Егор нахмурился.

Ты не скалься. Все из-за этого началось - из-за звания. Из-за того, что отказался.

Павел внимательно всмотрелся в него.

По-моему, ты и сам до сих пор сомневаешься в своей правоте.

Да нет. Прав я. Но только.. Понимаешь, раньше это было проще. Вот возьми стахановское движение. Даешь скоростные плавки - все, ты уже стахановец. Рекорд поставил - стахановец. Остальное - наплевать!

Ну уж и наплевать... Это ты упрощаешь. Дело, по-моему, в том, что раньше просто примеров выдающейся производительности труда было меньше. А сейчас они стали массовыми. И все же высокая производительность остается в соревновании главным. А как иначе! И ты, например, в своих обязательствах первыми пунктами что записал? Съемы стали довести до одиннадцати тонн. Так? Топлива сэкономить столько-то, материалов - столько-то. Естественно!

Нет, ты подожди." Егор отодвинул стакан. Даже Зина забылась." Я, еще когда мы брали обязательства, думал над этим: что же тут нового в этом соревновании и что главное? Раньше можно было жать на одну производительность. Рекорды ставить. И это было нужно. Пример другим - всем польза! И сейчас производительность труда для нас. конечно, главное. Но только подход к ней другой. Изнутри, что ли, подход. Вот человек... ну, сознательный, с коммунистическими взглядами - потому и высокой производительности добивается. Основа у него во всем коммунистическая, понимаешь? Нутро!

А что ж, по-твоему, - усмехнулся Павел, - стахановские рекорды от несознательности ставили"

Такого я не говорю. Тоже от сознательности. А как же! Но только рекорды, только в труде. А мы сейчас шире должны брать и глубже - во всем!

Ну и что же?

А то, что мерка другая. Раньше передовиков по бухгалтерской ведомости можно было определить: заработал много - перевыполнение, передовик. А сейчас? Вот в прошлом месяце Илья Груздев две двести в карман положил. Передовик? А у Тимки Карпова дом сгорел, все до нитки в дым ушло; ребята собирали - Илья десятку положил. А на пропой - хоть тысячу! Передовик?

Это все понятно." Павел встал, чтобы еще зава-

а

рить чаю." Непонятно только, куда ты от звания уклоняешься?

Все туда же. К мерке. Какую мерку к званию приложить? Если старую, мы звание вполне заслужили. А если новую... Какая она, новая?

А вот какая?

А вот сам не знаю.

Что ж ты тогда в пузырь лезешь? Сам не знаешь и людям не доверяешь.

Может, я не прав. Разубедить меня надо. А пока считаю: не та мерка! Ты пойми, я не выставляюсь, не изображаю из себя чего-нибудь. Просто сердце так говорит. Я вот еще в ремесленном учился, передала мне мама отцовские письма с фронта на хранение." Павел взглянул на Егора: Шагалов смотрел куда-то за стену, желваки на скулах закаменели." В последнем, перед самой смертью писанном, такие слова..." И он прочел наизусть, как стихи: - "В худое верить не хочется, а если доведется за родимую землю пасть, накажи уж без меня Егорке жить и трудиться честно, по-рабочему и советскому, коммунизм строить..." - Егор помолчал, будто перечитывал те кровные строчки, медленно повернулся к Павлу." Он у меня с двадцать восьмого года в партии был... Завет... А сколько их в войну было! И таких, как мы, парней. Они ж ради чего головы положили".. Это тоже в мерку включить надо!

В прихожей послышались приглушенный говор и смех. Вера крикнула оттуда:

Мужчины, гранд-салон освободился! Можете занимать мягкие места.

Павел низко склонился над столом, потом вскинул голову.

Да!.. Ты прав, Егор! Мерка должна быть очень строгая.

И новая! Новая, Павел Дмитрич. Посмотри на наши щиты по соревнованию. Цифры и цифры. Без них, конечно, не обойтись, но их мало. А что еще надо, не знаю.

Рентген Души надо, - улыбнулся Павел." И рентгеновские снимки каждого - на общее собрание.

Вот изобрети такой.

Изобретен. Называется: общественность. Только некоторые индивидуумы, - Павел насмешливо покосился на Егора, - этому рентгену не доверяют.

Ты не подначивай. У меня где-то там, - Егор ткнул в свою широкую грудь, - копошится нехороший червячок: вроде обидел кого. Знаешь, как в детстве бывало... Будто мать приготовила на обед твою любимую еду, а ты отказался. Неладно. А что тут сделаешь?

Дело, пожалуй, ье в этом. Это, так сказать, твое личное ощущение. А ты бери шире." Павел оживленно жестикулировал." Вот идет соревнование. Все к чему-то стремятся. И кто-то ведь должен стать примером, образцом, эталоном, если хочешь. Чтобы можно было сказать: вот, равняйтесь на него.

Опять-таки какой эталон, какая мерка, - возразил Егор." Вот Солодовников - бригадир коммунистической бригады. Работает хорошо - хвала ему. Спиртного в рот не берет, не скандалит - спасибо. Ну, а креме этого, что в нем коммунистического" Что дом себе с ванной построил" Что на машину копит? Он ведь и рационализацией занимается только ради премий!

Это Солодовников, согласен, - кивнул Павел." А ты? А твоя бригада?

Ну и мы..." Егор неожиданно улыбнулся чему-то." Сегодня Сашич выдал формулировку. Дело, говорит, не в звении, а в соревновании. Как тебе нравится?

Одно другому не мешает... И когда-то вы при мете звание? Ведь будет такое?

Егор посмотрел на Павла тяжело и прямо.

Будет. Так: соберемся всей бригадой, будед смотреть друг на Друга и думать, достойны мы та кого или нет. Если решим, достойны, тогда...

Чудик ты, товарищ Егор Емельянович! Ты себ и профорг, и комсорг, и Дирекция, и общее собра ние.

Точно. А как же?

Чаю еще налить?

Нет. И так в голове тяжело сделалось.

С непривычки. После густого чая еще спать н< будешь.

Это хорошо. Заниматься надо. И думать... Уже укладываясь спать, Павел обратился к жене

Вер, тебе не приходило в голову организован у себя в заводоуправлении бригаду коммунистиче ского труда?

Соревноваться, кто больше входящих-исходя щих подошьет?

Наоборот... Старые у тебя мерки. Ты подумай.. Она так и не поняла, о какой мерке и почему заговорил муж, а спросить было лень: засыпала.

ЛАВА

ПЯТАЯ

Перевод на третью печь Илья решил "обмыть". Он знал, что Завертихайло, сменный мастер, на людях не выпьет. Значит, надо было найти подходящий тихий уголок. У Ильи был подручный Вася Махоткин. Подручным он был ЕО всем. Илья услал Васю с работы пораньше, а сам дождался, когда Завертихайло сдаст'^тсмену.

Из цеха вышли вместе. Разговор, как часто водится, зашел о погоде, и, поскольку она была дрянной, Илья ввернул подходящее словеч:-:о:

По такой погоде, Иван Семеныч, выпить бы в самый раз.

Погодка, - Завертихайло зябко посел костлявыми плечами, - непристойная!

Так соорудим по маленькой?

Ну-ну, ты уж сразу... Что же это получится - с утра? Неудобно!

Как ведь повернуть! Можно считать, не с утра, а после работы.

Да где в такую рань?

А зайдем к Махоткину. Жена у него ужо на заводе. Конвейер. Она из дому, мы в дом.

Ну, разве что помаленьку...

Иван Семенович Завертихайло был молод, лишь гсда на два старше Ильи, но держался очень солидно. Он считал, что природа и люди обидели его: незаурядные способности природа замаскировала более чем заурядной внешностью; родители подарили какую-то почти неприличную фамилию, которую отдельные остряки умышленно искажают, ставя ударение на последнем слоге, так что получается нечто вовсе хулиганское: "Заверти хайло" начальство попрекает неопытностью, хотя после окончания техни-

в

кума прошло уже три года. По всему по этому Иван Семенович считал, что он должен за свое достоинство бороться, ограждая его от лишних превратностей судьбы. Говорить он старался покороче и поба-совитее и придирчиво следил за тем, как с ним обращаются подчиненные. Тощую шею его всегда прикрывал яркий галстук, из кармашка куртки торчали золоченые наконечники двух китайских авторучек.

Вася Махоткин, когда они пришли, уже накрывал на стол. Все он делал суетливо, но быстро.

Брось, - басил Илья, - нэ обедать пришли. Ты стопки убери, стаканы дай. Не девочки.

Иван Семенович отпил лишь половину и, чтобы не слишком опьянеть, приналег на закуску. Илья открыл вторую бутылку.

Теперь за дело надо выпить... Хоть печь мне и нсзая, сработал я сегодня вроде ничего. Как, Иван Семеныч, считаешь?

А что ж, сталевср ты деловой. Не хуже старика Сидорова плавку сел.

Сидоров - что!"махнул вилкой Махоткин." Это же у нас только первая смена была. Освоимся - Илья еще дело покажет, небу жарко станет. Что ни говорите, печь-то более стойкая, нежели другие.

Иван Семенович чуть покосился на Махоткина: хоть и хозяин, а не слишком ли ьольно разговор ведет, все-таки не больше как подручный.

Очень-то, конечно, зарываться не надо, - сдержанно, не слишком строго, но без приветливости сказал он - Во всем уровень надо соблюдать.

Ничего, Иван Семеныч, - пробасил Илья, - с тобой мы дай бог как сработаем.

Илья по натуре своей не был подхалимом и сказал это от души, вернее, от доброты, разлившейся по телу вместе с водкой. Иван же Семенович таким оборотом разговора был польщен.

Ты, Груздев, обязательства продумай, изложи и мне дай, - сказал он." Мы твою бригаду выведем в коммунистические.

А что обязательства? Не ниже возьмем, чем у Шагалова. Вот только с учебой у нас... Ну, и это тоже натянем. Васька вен на курсах много занятий пропустил, как бы не вытурили. Ты, Васька, ша! Больше чтобы не пропускать!

Так ведь времени, Ильюха, нехвата. Жена, шуры-муры, водочка, опять же работа.

Ладно, - оборсал Илья." Времени! Тебя учить? Ты, главное, отметься, что на занятия прибыл, а там - что хочешь... Давайте подолью.

Учеба - это обязательно - Иван Семенович наставительно поводил в воздухе пальцем." В этом, как говорится, коренное отличие. Потому и называется: новый этап в соревновании. Но, конечно, будьте вы хоть профессорами, а стали дадите мало - никакого звания вам не видать. Производительность труда, сказано, есть наиглавнейшее. И потому, если что на курсах, я поговорю.. Я вас, сказал, вытяну, и мы всем нос утрем...

...В общежитие Илья шел уже под вечер. Шагал он чрезмерно твердо и грузно, не глядя по сторонам, не оборачиваясь на тех, кого толкал. Из кармана полупальто торчало горлышко бутылки.

Дверь в комнату Егора Илья распахнул разом широко. Егор был в комнате один. В трусах и боксерских перчатках он прыгал возле тренировочной "груши", нанося по ней частые резкие удары. В открытое окно летели редкие снежинки.

Здорсво, чемпион! - прогудел Илья и прошел к столу." Надевай штаны. Ругаться не будем. Я за мир во всем мире." С пристуком он поставил бутылку на тетради, лежавшие на столе." Вызываю на соревнование. Чего глаза пялишь? На социлиа... на со-циа-листическое соревнование. Со-су-ще-ствование. Кто кого. Давай стакан.

Егор улыбался, стягивая перчатки.

Ты не смейся. Ты сначала... Выпьем. И будем заключать договор. Можешь ты один раз выпить с Ильей Груздевым? Давай за дружбу. За Фросю я не в обиде. Все равно не уступлю. Дай стакан.

Тебе в ночную?

Мне хоть когда. Со-рев-нование. Дай стакан.

Топай спать. Как на смену пойдешь?

Со мной не хочешь, да? Воротишь нос? А если я тебе его утру, а?

Не могу, Илья. Занимаюсь. Это я разминочку делал для освежения головы. А тебе хватит, Пойдем провожу.

Илья артачился. Егор круто повернул его, крепко взял под руку, потащил. В этот момент дверь без стука открыли. На пороге стоял Петр Орляшкин.

Привет, сталевары! - И тут же повел носом." Э...

Комсомол, привет! - рсснулся к нему Илья.

Ты что же, Груздев, в таком виде?

А в каком? В нор-рмальном... Пардон, совещайтесь, я отбываю. Только вот... прихвачу." Он вернулся к столу за бутылкой, подмигнул Егору: - По вопросу о соревновании зайдите ко мне в кабинет." И, захохотав, вышел.

Петр укоризненно поночал голосой, прошелся по комнате, прикрыл окно, сел.

Трудно тут тебе" - с участием не то спросил он, не то отметил как факт, разглядывая план подготовки к экзаменам.

Не московский университет, - буркнул Егор, натягивая рубаху.

Но все-таки терпимо. В других общежитиях хуже бывает.

Не жалуемся." Егор засунул перчатки в чемоданчик." Чаю хочешь? Быстро сварганим.

Спасибо, Егор, не хочу. Я мимоходом. Шел мимо да и заглянул.

Петр был какой-то оттаявший, очень мирный, домашний.

Раздевайся, - предложил Егор.

Нет, пойду.

А сам не уходил. Постоял у книжной полки, перебрал корешки.

Давно я у вас не был. Книг-то сколько прибавилось! И энциклопедия." Он похлопал по тяжелым густо-зеленым темам Малой энциклопедии." По подписке?

Леонид выписал. Выкупаем по очереди.

А потом как? Не вечно ведь вместе жить будете.

Потом" - Егор как будто даже удивился." Потом никак. Тут останется. Кто-то отсюда выедет, кто-то въедет.

Петр с интересом посмотрел на него.

Значит, в наследство оставите".. Послушай, это интересно. Давай-ка мы обсудим ваш почин. Ведь это здорово, если все...

Брось, - перебил Егор." Какой тут почин? Просто нужна справочная книга под рукой. Ведь учимся.

Ладно, считай, пошутил." Петр немножечко смутился и был в некотором замешательстве. Какая-то непонятная ему простота была в этом Шагалове. Настроение чуть подпортилось, и, спасая его. Пето перевел разговор на новость, которая, он знал, обрадует Егора. Из-за нее он, собственно, и зашел."

Есть, Егор, приятное известие. Я сейчас из горкома. Знаешь, что обсуждали" Вопрос о строительстве второй кислородной установки. Вон как глаза заблестели... Добились, брат! Совнархоз отпускает деньги. Правда, маловато, но, мы считаем, ничего. Решили стройку объявить комсомольской. Вот, критиковал меня - докладываю.

Слушай, Петро..." Орляшкину показалось, что сейчас Егор обнимет его." Это же... Ну, ува-ажил. Зря Илью турнули: сейчас бы опрокинули по стаканчику. Когда начинать?

В мае начнем. Хлопот, конечно, будет...

Черт с ними! Это ж, понимаешь... Да я готов на этой стройке день и ночь вкалывать. Ребят поднимем.

Обязательно. Широко будем привлекать.

Красота! Молодец, Петр. Спасибо.

Я-то при чем?

Все же... Вот только экзамены совсем не в пору. Ну да ладно, выдюжим.

Значит, новость моя по душе?

Еще бы! Жалко, ребят нет. Хором бы порадовались.

Теперь Петр собрался уходить. Уже взявшись за дверную ручку, приостановился.

Я тебе еще вот что хотел сказать. Как бы это".. В общем, думал я над твоим отказом от звания. Раньше не понимал. Казалось, рисуешься, что ли. Теперь понял, поддерживаю. Мы тебе поможем, настоящая коммунистическая бригада будет, образцовая." Егор неопределенно пожал плечами." Еще посмотрим состав бригад на печи. Семена Уварова от тебя, думаю, надо перевести.

Это почему?

Не тот уровень. Если с твоей точки зрения подойти, он как раз и тянет вас назад. Морально, так сказать, нравственно. Наиболее отсталый. Переведем. Бывай здоров.

Нет, постой, - хмуро и с неожиданной злостью сказал Егор." Ты не вздумай где-нибудь ляпнуть это... Ты как понимаешь: за звание борется кто - я или бригада".. В этом весь смысл. Мы все вместе. Семен - член бригады. И никуда его не отдадим. Тут - точка.

Петр смотрел на Егора не то что удивленно, но как-то озабоченно.

Ну, ладно, ладно, потом, - пробормотал он. Ему не хотелось затевать спор и портить настроение.

Ни Егор, ни Петр не заметили, что с той стороны двери стоял притихший от услышанного Семен Уваров.

ГЛАВА ЕШОЕС

^коростная плавка летела вверх тормашками. Хуже М того, она летела в брак. Медленный, скрытый от V глаз процесс, протекавший в огненном чреве печи, вдруг обернулся надвигающейся катастрофой. В металле неуклонно нарастало содержание фосфора. А в стали той марки, которую варили на третьей печи, фосфора должно быть ничтожно мало - тысячные доли процента.

Встревоженный Борис Иванович Зуйков самолично ходил в лабораторию, придирчиво просматривал анализы предыдущей смены. Уже второй раз он начал подробно расспрашивать Егора о приемке печи от Ильи Груздева. Борису Ивановичу и так полагалось бы знать все это - ведь он принимал смену от Завертихайло, - но как-то так случилось, что, понадеявшись на Шагалова, он не очень вник в дела на третьей печи. От этого Зуйкову было стыдно перед Шагаловым, а Шагалову перед Зуйковым.

Что делать будем" - спросил Зуйков, бодрясь, будто речь шла не о судьбе плавки, а просто он экзаменовал Егора у классной доски.

Семен Уваров и Сашич, стоявшие рядом, не сводили глаз с Егора. Сашич судорожно глотнул слюну. Егор угрюмо молчал.

Борис Иванович нервно подергал усы.

Похоже, придется плавку выпустить на крышу ("крышей? Зуйков называл кровельное железо).

Не согласен, - насупился Егор.

А что мне твое согласие! - закричал Зуйков." Оно в анализ не пойдет.

Не согласен, - упрямо повторил Егор." Еще ни разу плавку в брак не выпускал... Снова подам руду и известь.

Все сначала" - Борис Иванович с опаской оглянулся на печь. Словно только сейчас заметив подручных, гаркнул на них: - А ну по местам! Что торчите"? И снова, ,ринялся теребить усы." Перегрузим печь. Не могу, Шагалов, разрешить..-

Сашич с Семеном, отойдя в сторонку, тщетно пытались услышать хотя бы единое слово из разговора сменного с бригадиром. Шум цеха заглушал все слова. Только понятно было, что они спорят.

Не разрешит Борис Иваныч, - сказал Семен." Будем на "крышу" выпускать.

К-как же! Т-так Егор и с-согласится! - возразил Сашич." Э-это же г-гроб.

Хоть как гроб, - помрачнел Семен." Опозорились.

Т-так это же не мы е-виноваты. Э-это же Илья н-напортачил.

Поди докажи.

Е-егор н-не мог! У Е-егора в-всегда правильно. В другой раз Семен обязательно поиздевался бы

над Сашичем, над святой верой в непогрешимость бригадира. А сейчас только повторил сникшим, осекающимся голосом:

Поди докажи...

Из лаборатории скорым шагом, сильнее обычного припадая на левую ногу, пришел Леонид. Принес еще один анализ. Егор и Зуйков вцепились в бумажку, потом снова принялись спорить. Борис Иванович махнул Семену и Саше - звал. Сашич подбежал первым.

Найди Черноскутова. Скажи, Борис Иваныч зовет на третью печь.

Сашич бросился бежать по пролету, чуть не угодил под паровоз, шарахнулся в сторону и столкнулся с Черноскутовым.

П-п-павел Д-д-дм...

Идем, идем." На ходу Павел Дмитриевич начал набивать трубку.

Просмотрев шихтовку и плавильный журнал, Черноскутов долго пыхтел трубкой, изредка поглядывая на мрачные лица сталеваров.

Ладно, рискнем, - наконец согласился он с ЕгсТ-ром.

Через минуту Черноскутова вызвал начальник цеа.

ха. Вокруг третьей печи начиналась нехорошая, тревожная суета.

Чему быть, того не миновать. Перегруженная печь не выдержала. Через все ее пороги хлынул из огненной утробы на площадку шлак. Это было страшно. Не сводя глаз с неотвратимо ползущей из печи огненной массы, Семен медленно пятился. Сашич растерянно смотрел на Егора. На скулах бригадира наливались желваки. Пламенеющее тесто медленно растекалось и стыло на чугунных плитах. Егор шагнул вперед, казалось, прямо в огонь.;

Ходи бегом!

Борис Иванович бросился было к Шагалову, потом махнул рукой и затрусил в сторону - на другие печи, за подмогой.

Скорым шагом подошли Абросимов и Черноскутов. Скалывая шлак, бригада бросала его в вагонетку. Вернулся Зуйков с двумя подручными из соседних бригад. Начальник цеха бросил на мастера недобрый взгляд.

Достукались!.. Ты где бродишь в такой момент?

Сталевар у печи, - кивнул на Шагалова Зуйков.

С себя ответственность хочешь снять? Борис Иванович побагровел.

- - Зуйков от ответа никогда не уходил! А если сталевару доверяю, значит, еще больше ответственности беру.

Абросимов всем грузным телом повернулся к нему.

А если металл пороги проест?!

Это уже грозило аварийной остановкой печи. Борис Иванович пригладил усы; рука дрожала.

А если металл проест, - сурово сказал он, - зовите хоть директора завода - и он не поможет." И, успокаивая не то себя, не то начальника цеха, добавил: - Не проест...

Он остановился рядом с Егором, вытащил из кармашка синие стекла. Егор, подавшись вперед и левой рукой прикрываясь от бьющего в лицо жара, напряженно всматривался в печь. Спружиненный, готовый ко всему, он походил на бойца, вставшего перед ярым противником. Грязный пот стекал по лбу на сумрачно и настороженно сдвинутые брови; щеки, казалось, ввалились, но в глазах под темными очками мерцала грозная и радостная жажда боя.

Егор не видел, но чувствовал, как где-то сбоку от него и сзади воевали со шлаком его ребята. Он, конечно, нэ слышал, но ему чудилось, что слышал, как сердито и азартно сопит Семен Уваров, сильными короткими руками скалывая горячий пласт шлака, как тоненько покряхтывает Сашич, бросая шлак в вагонетку.

Тронув Егора зз плечо, к уху склонился Леонид:

Известь приготовлена.

Егор кивнул и оглянулся на начальника цеха.

Вокруг Абросимова стояло уже несколько человек. Подошел с первой печи Федор Валухин, спросил, не нужна ли помощь. Начальник цеха сказал, что нет, ничего не нужно, но Валухин не уходил. Абросимов покосился на него.

Шел бы лучше к своей печке. С меня и одного фокуса, - кивнул на Егора, - достаточно.

Федор надул свои негритянские губы.

Тут не фокус, а беда.

Из-за фокусов беда! - зло огрызнулся Абросимов." Выше себя некоторым прыгнуть хочется. Опоздал я - загрузили руду. Нашли, когда экспериментировать! - Он метнул сердитый взгляд на Черноскутова." Вот нацепит нам Шагалов камень на шею в предмайском соревновании. Тут каждая минута дорога...

А качество не дорого" - не вынимая трубки изо рта, спросил Черноскутов.

Не язви, Павел Дмитриевич. Мне все дорого! А случись что, со всех голову сниму." Ни на кого не глядя, Абросимов повернулся и пошел от печи.

Борис Иванович покосился ему вслед.

Испугался, - сказал он." Когда начальство пугается, оно и других на испуг берет.

Павел Черноскутов пыхнул дымом.

Почему "испугался"? Просто нервничает.

Все мы нервничаем, а на головы других не замахиваемся.

Это он так, - усмехнулся Павел, 410 привычке.

Худая привычка, - мрачно сказал Валухин и двинулся к Егору. Подойдя, спросил: - Подмогнуть, Шагалов, не надо?

Егср повернулся к нему, лицо было потным и веселым.

Ни шиша, Федя, не надо. Тут - пан или пропал. Сейчас известь садить будем.

Пороги-то сначала подправьте.

Азбука.

Федор хотел еще что-то сказать, но только сокрушенно качнул головой и пошел к своему мартену.

...Смена кончалась. К концу подходила и плавка. Все теперь шло как будто нормально. Егор уже познакомился с новой шихтовкой, послал Леонида "организовать" завалочные машины, отослал в лабораторию очередную пробу металла и, отойдя в сторонку, усталый, с едва приметной тихой улыбкой смотрел на печь.

Угомонилась... Как лихо и грозно взбунтовалзсь старушка! Могла таких бед натворить... Все же смирил тебя человек. Шумно, но р^вно гудят факелы глухо взбулькивает сталь. Небось, в прокатном цехе ждут не кровельное железо... Будет вам, друзья прокатчики, та сталь, что нужна, что ждете. Вот она, голубушка, зажатая накрепко, тяжко и глухэ вздыхает, утихомиренная, в печи.

Покорилась, - сказал кто-то рядом.

В голосе звучала гордость. Егор обернулся. Рядом стоял Семен Уваров. Его светлые, с рыжим набрыз-гом глаза за короткими белесыми ресницами поблескивали весело и чуть хвастливо, с задором. Он сказал то, о чем думал Егор, и это было удивительно, потому что сказал это не кто-то другой, а именно Семен Уваров.

Гудело и билось о мартене пламя. Трепетные отсветы его дрожали на лицах. Егор легонько хлопнул рукавицей о рукавицу и сказал нарочито грубовато:

Покорилась чертова дочь!

Он повернулся и тут же увидел Зину. Она шла быстро, широко отмахивая рукой такт шага. В светлом и легком ситцевом платье, шла она прямо к ним.

На какой-то миг все у печи замерли, а потом будто дрогнули, зашевелились. Семен зачем-то начал натягивать рукавицы. Егор отвел глаза от Зины и хрипло подстегнул Сашича:

Ну! _

Сашич неловко пожал пяечгми и дсинулся насстре-чу Зине. Подойдя к ней, сн протянул руку за' анализом, но Зина что-то сказала, отводя листок в сторону, и прошла мимо, направляясь к Егору. Подходя, она опустила голову и, лишь протягивая ему анализ, на секунду подняла глаза. Смущение, и грусть, и радость были в ее взгляде, и Егору сделалось вдруг так тревожно и сладко, что он чуть не рванулся, чтобы обнять Зину.

Зина тут же отвела взгляд от него. Она посмотрела на Леонида, улыбнулась, сказала:

Хороший анализ, - повернулась и торопливо ушла.

Ребята смотрели ей вслед. Взглянуть на Егора они почему-то не решались.

Егор надеялся увидеть Зину на торжественном первомайском вечере в клубе. Они с Леонидом пришли туда точно к семи часам. Клуб был почти пуст. Лишь несколько пожилых рабочих тоскливо бродили по коридору, да в гулком, пустом фойе кружились под радиолу три или четыре пары девчат.

Что и требовалось доказать, - съязвил Леонид, еще в общежитии убеждавший не торопиться.

Вовсе не требовалось, - поморщился Егор." Я это тоже знал. Я из принципа. Назначено в семь - значит, в семь.

Если бы все были такие высокосознательные да упрямые!

в

Прогуливаясь по фойе, они подошли к большому фанерному щиту, именуемому Доской почета. Через весь щит, слева направо, показывая подъем производительности труда на заводе, круто поднималась широкая алая стрела. На ней были расположены фотографии передовиков производства. Совсем недалеко от острия красовался портрет Шагалова.

Сзади подошел секретарь парткома Белоусов.

Любуемся?

Планируем, - задорно откликнулся Егор." Вот псстрсим вторую кислородную установку - можно Судет приподнять разом алую стрелу.

Производительность поднять, - уточнил Леонид.

Вен вы о чем, - уважительно сказал Белоусов." Это бы хорошо... Это xcpoiuo, - задумчиво повторил сн и отошел.

Слова Егора, надо полагать, запали ему в душу, и свой доклад Белоусов начал так:

Все видели в фойе нашего клуба Доску почета и стрелу, изображенную на ней. Путь наш подобен этой победной стреле. Сегодня сталевар Шагалов сказал мне: "Хорошо бы приподнять всю стрелу сразу!" К этому, товарищи, мы и стремимся...

Дальше Белоусов начал читать по писаному, и доклад получился длинный и скучный. Фамилия Шагалова упеминалесь в нем еще раз - когда докладчик перечислял успехи передовых бригад мартеновского цеха.

В перерыве, перед концертом, Егор все высматривал Зину. Леонид потолкался среди девушек и сообщил ему:

Нет се, уехала в Свердловск на праздник, с отцом." И, видно, чтобы замять неприятную новость, похвалил: - Галстук у тебя космический. Блеск! - По густо-синему шелку стремительно взбивались две белые полоски.

Но зря старался Лепя. Настроение у Егора испортилось. После концерта сни сразу же отправились домой. Леонида захватили, было, парни с литейного пролета, но Егор с Семеном "отбили" его. Втроем они вернулись в общежитие. Сашич, тот и не уходил - колдовал |;ад своей скульптурой.

Странно: вместе они собирались редко. Работали у одной печи, спали в одной комнате, а просто так посидеть всей четверкой почти не случал >ь. Отработали" и каждый брался за свое: кто уходил нз занятия, кто в кино, в кружок, библиотеку - мало ли на свете дел и важных и совсем неважных. Сейчас, вернувшись домой, они легли бы, наверное, спать, но хотелось есть. Ухнули на сковороду сразу три банки консервированной гречневой каши с мясом. Леня извлек из пальто купленную по дороге бутылку водки, объявил:

"Витамин Ша" - шпирт. разбавленный водой, употребляется по праздникам, тост произносит бригадир.

Под такую смазку надо бы колбаски, - оживился Семен, и Сашич, словно тогько и ждал этих слов, выложил из тумбочки круг колбасы и пакетик конфет.

Они разлили праздничные "по сто? s тяжелые граненые стаканы, и Егор по праву старшинства сказал тост.

С праздником и ~а счастье! - сказал он.

А про нас в д-докладе г-говорили" - поинтересовался Сашич.

Наивный вопрос!"Леонид пожал плечами." Ска:али: если бы не героические усилия уважаемых товарищей Шагалова, Уварова, Черных и особенно Цветаева...

Х-хветит, - махнул рукой Сашич и осторожно пригубил водку.

Каша быстро исчезала со сковороды. Семен крякнул и отложил ложку.

Теперь дайте мне сказать тост, - попросил он и даже встал." Я знаю, я в бригаде считаюсь вроде как бы отстающим... Ты постой, Черных. Я, что говорю, знаю. Если не вы так считаете, то есть люди - так судят, знаю. Не тот, мол, уровень, отсталый. Я, конечно, не отрицаю, но все же... И поэтому тебе, Шагалов, спасибо, ты - по-геварищески...

Сеня, где логика?

Это за что же мне спасибо?

Ну, я знаю, за что. Зо товарищество. И я, конечно, постараюсь. Это вот при всех говорю. Не на собрании зм или где, а вот так, по-свойски. Все." И, запрокинув голову, сн разом проглотил свою водку.

Стой, Сеня, - привскочил Леонид, - а где же тост?

Семен ладонью отер губы, почерпнул и отправил в рот полную ложку каши и, подняв на Леонида рыжеватые свои глаза, похлопал короткими ресницами.

Так я ж уже сказал. За дружбу, значит. Чтобы все дружно, как... В общем, по-моему, понятно.

За дружбу - это понятно, это можно." Леня улыбался, щурился, а сам зорко вглядывался в Семена и Егора. Видно, что-то между ними произошло. Был какой-нибудь разговор'..

Егор понял Семена. Сн не знал только, откуда Семен проведал о разговоре с Орляшкиным. Может, тст сам что-нибудь ляпнул? Пусть, важно, что настроен Семен в общем хорошо, правильно настроен... Егор молча поднял свой стакан, посмотрел в глаза Уварову, кивнул и выпил.

Сашич отхлебнул чуток и отодвинул стакан.

Б-больше не буду. Я в-вам лучше п-покажу... Он снял с подоконника прикрытую промасленной

тряпицей свою экзаменационную работу - скульптурную группу сталеваров. Ребята видели ее уже не однажды, и всякий раз она выглядела по-иному. Сашич упорно искал лучшую форму, непрестанно что-нибудь менял. И сегодня не зря остался он дома, не пошел на торжественное заседание - опять счастливо и вдохновенно мудрил над лепкой. Не так уж много изменил он в ней, но, видно, нашел что-то важное, потому что, когда поставил работу свою на стол, ребята сразу притихли, Егор уважительно хмыкнул, а Леонид покрутил головой и сказал: "Н-да".

Это же... мы!"удивляясь, воскликнул Семен. Свет настольной лампы бил в лица пластилиновым

гтелс варам. Один из них, стоящий с краю, согнутой рукой прикрывал лицо от слепящего жара. В его подавшейся вперзд фигуре было что-то дерзкое, пожалуй, воинственное. Весь он, спружиненный и трепетный, казалось, рвался в схватку и был уверен в победе, опытный и сильный боец... За ним, правее, стоял сутулсегтый подручный. Он тоже вглядывался в огонь, но как-то проще, спокойней, голова его была чуть-чуть откинута назад. Третий, еще прессе, приземистый и крепкий, смотрел на первого, готовый в любой момент сорваться с места по первому слову бригадира.

Вес три фигурки походили на товарищей Саши, и это было им очень приятно. Но поразил и взволновал их тот обычный и вместе с тем удивительный факт, что сотворил все это не кто-то, а именно Сашич, ничем вроде не примечательный паренек, который с ними и работает, и ест, и спит. Если бы это сделал кто-нибудь другой, не обязательно профессионал!"-

в

ный художник, а, скажем, парень из соседней комнаты, это было бы не так удивительно. А то - Сашич...

Молодец, - тихо протянул Егор." Аж завидно, какой у человека талант.

Они потихоньку рассматривали его, и в эту минуту курносая веснушчатая физиономия Саши Цветаева, его простодушные голубые глаза и даже смешной вихорок на темени - все показалось им значительным.

Вот подождите, - сказал Леня, - он весь наш город скульптурами украсит.

Да, Сашич, да! - Егор облапил его, приподнял и закружил.

А ведь уйдешь ты от нас, в интеллигенцию подашься, - сказал Семен, будто уличил Сашу в чем-то некрасивом.

И Сашич уйдет, и Леня уйдет, - словно довольный этим, сказал Егор, - только мы с тобой, Семен, останемся... Саш, давай со стола убирать... А потом и мы: ты - в мастера, я... А куда я?

Ты - начальником цеха.

Можно, - согласился с улыбкой Егор. Разговорчивым стал." Только цех у нас станет другим. У печек - ни одной души. Сидишь ты, мастер товарищ Уваров, у общего пульта, автом с тобой перемигиваются. Повелитель! Весь цех - на кнопках, под кончиками пальцев.

Это бы красота..." Семен вытянул перед собой на столе руки и пошевелил пальцами, как бы примериваясь к клавиатуре.

Нравится" - нагнулся, заглядывая ему в глаза, Леонид." Такое удовольствие, Сеня, даром не дается. За общецеховой пульт автоматики, думаешь, посадят человека, который ни бе, ни ме в физике, химии, математике? Ведь если выбирать, так выбе-рут с подходящим образованием. А выбор будет богатый.

Семен насупился, сжал короткопалые руки в кулаки, пристукнул ими по столу.

Что ж, значит, простому рабочему и роста не будет?

Какому "простому"" Мы все простые. Необразованному - не будет. Делай вывод.

Семен посмотрел на него исподлобья.

Опять свой интеллигентский граммофон завел. Настроение у парня сникло. Он езял недопитый

стакан Сашича и выпил водку.

За науку, - ехидно подсказал Леонид.

Ладно, давайте спать, - распорядился Егор, - завтра на демонстрацию, - и принялся расправлять свою постель." А выбирать будут не только по образованию. Наука - это, конечно, обязательно. Но есть и кое-что другое. Сядет человек управлять агрегатами всего цеха. Машины будут умные, но все росно машины: бесчувственные. За всех за них, за весь цех один человек должен чувствовать и думать. Значит, на весь цех у него одного должно быть и честности, и смелости, и разумения. Так что тут и на образование надо смотреть и на все другое-Перед тем как забраться под одеяло, Леонид

выключил электричество.

Комнату пронизал зыбкий волшебный свет луны, простыни на постелях сделались голубыми.

Леонид, будильник завел" - спросил Егор. Они лежали головами друг к другу. Егор слышал

тихое и мерное дыхание товарища. Леонид вдруг сказал:

А ты это верно, Егор, о том, что не только знаний, но и лучших душевных качеств у человека должно прибавиться, - и подождал ответа. Егор молчал." Знаешь, я вот и сейчас меряю людей так: взял бы его в космический полет или нет?

Тебя самого-то взяли бы" - неожиданно спросил из своего угла Семен.

Дыхания Леонида стало не слышно. р

Меня".. Сейчас-то, конечно, не взяли бы. А потом... Потом возьмут." И усмехнулся, было слышно по выдоху." Может быть.

Егор знал о его упрямой мечте - об-астронавтике, о полетах в другие миры. О ней Леонид рассказывал ему однажды.

Еще в детстве, еще мальчишеским умом Леня сообразил, что для полетов в космос недостаточно и сверхгромадного энтузиазма. Нужны колоссальные знания, прежде всего специальные и, кроме того, самые разнообразные, порой "с Земли" кажущиеся и необязательными. Но и знаний мало: нужно умение - от умения завернуть шуруп и починить простейшую электропроводку до умения собрать и даже сконструи^ >вать сложный прибор. И на пластмассовый завод после десятилетки Леонид пошел не случайно - чтобы познакомиться с основами химического производства. То же вполне осознанное стремление к расширению круга познаний увело его в электротехническую лабораторию. И слесарное дело и строительное тоже не были случайными ступеньками в жизни - они вели к цели. И овладение фотографией, и удивлявшее библиотекарей, непонятное им разнообразие литературы, "проглатываемой Леонидом Черных, и, наконец, учеба на физико-математическом факультете - все это были звенья продуманной цепи.

Возможно, что Леониду так и не дойти до своей цели. К ней стремятся тысячи, и далеко не всем дано свершить великое. Не разве это так уж худо? Важно, что есть мечта, и она ведет вперед.

На это стоит жизнь положить, - сказал Егор.

Верно ведь?! - по-детски обрадовался Леонид. Он взбил подушку и почти сел, подперев щеку рукой и запрокинув голову.

В-всегда надо с-стремиться..." раздумчиво и гихо, будто издалека, сказал Сашич, может быть, отвечая не столько Леониду, сколько собственным мыслям.

На второе мая Ьыл назначен комсэмольско-моло-дежный субботник. Предстояло очистить площадку под строительство кислородной установки, собрать лом. Побаивались, что народу придет мало: как-никак праздник. И верно, собирались лениво. К десяти часам в скверике у мартеновского цеха набралось только человек пятнадцать. Петр Орляшкин все поглядывал в сторону проходных, но ребята подходили негусто.

Прихорашиваются, галстуки выбирают, - пошутила Домна Илларионовна и, закуривая, успокоила:? Никуда не денутся... Вон, гляди, ночная смена идет.

Подходила бригада Галямова. Закис был чуть навеселе. Подойдя, заговорил громче обычного:

Ой, вижу, мело вас. Ленивый народ. Мы плавку успели дать, выпить успели, - подмигнул, - ведро газировки - и уже здесь. И, смотри, - повернулся он к Зине, - Коля Першин, пометь в книжечке, тоже здесь. Дома дети плачут без папы, а он героически пошел на субботник. Оцени, запиши в книжечку.

1? Ладно, ладно, - оттолкнул его плечом Першин, - у нас с ней свои счеты. Верно, Зина?'

Еерно, Коля... Ой, идут!

. От проходной шли ребята. Они двигались тесной веселой гурьбой и даже пытались что-то петь. Впереди шагали Павел Черноскутов с женой и Леонид Черных. Егор затесался куда-то в середину.

А чего это заводоуправление к мартеновцам пристраивается" - с улыбкой подошла Домна к Вере Черноскутовой.

Вот этот человек, - ласково кивнула на мужа Вера, - с самого раннего утра утащил меня в общежитие. С людьми вместе веселее.

Стало людно и шумно. Зина зарумянилась, начала озабоченно и деланно бодро оглядывать столпившихся ребят, будто прикидывала, сколько людей .собралось да как их распределить, а на самом деле всо выглядывала Егора. Он тоже высматривал ее, заметил, v. глаза его сразу оживились. Однако он тут же повернулся к Федору Валухину и начал толковать о чем-то с ним.

В толпе замелькал вышедший из цеха Василий Ма-хоткин - пытался "сообразить" насчет чекушки: может, кто-нибудь припас в кармане? Домна заметила его.

Ты что от печи сбежал?

У печки у нас порядок. Мы с Груздевым сегодня такую скоростную дадим - все рекорды накроются.

Иди-ка к мартену, не толкись тут, не мешай.

Уже и помешал".. Ну, вкалывайте, а мы - в цехе. Дадим прикурить в честь Первомая!

Смотри-ка, гвардия шествует.

К собравшимся подходили Иван Тимофеевич Сидоров и Тимофей Евстигнеевич Фотеев, цеховой бухгалтер, маленький усатый старичок. Их встретили дружным уханьем.

Что, Тимофеич, в комсомольцы решил записаться?

А вы как полагаете, кислород - продукт чисто комсомольский? Установка-то кислородная, чай, общая будет.

Домна Илларионовна глянула на нею с веселым прищуром и сказала:

Ну, ладно... Похоже, все собрались. Двигайте на работу. Я в партком схожу да в цех загляну.

Пошли, товарищи, - сказал Орляшкин и, помедлив, крикнул звонко: - Верно! Покажем, как работать умеем!

Вот это, Петро, правильно! Верно!

Верно, комсорг!

Егор только тут заметил, что оказался почти рядом с Зиной. Когда все пошли, он окликнул ее, она задержалась, вдруг смутившись. Они приотстали.

Зина, - сказал Егор и сам почувствовал, что верхняя губа при этом дрогнула, хорошо, что Зина на него не смотрела, - ты почему избегаешь меня, поговорить даже не хочешь?

Почему это не хочу" - еле слышно, пересохшими губами возразила она.

А как же! Я так понял. Не могу я без тебя... Зина!

Она подняла глаза на него. Робеющий, неуклюжий, Егор был не похож на себя. Нежность охватила Зину.

Глупый ты, - сказала она и испугалась, что вот сейчас расплачется: перехватило горло.

Он тоже поднял голову, улыбнулся ласково и виновато. Она взяла его за руку и прошептала:

Побежим догонять.

Но они не побежали, а так и шли, держа друг друга за руку, пока не подошли близко к ребятам, уже столпившимся на краю строительной площадки.

Работали они вместе - собирали лом. Не разби-

в

рая, что под ногами, Егор бросался на помощь, когда Зина бралась за что-нибудь тяжелое. А она смеялась, говорила, что сильная, и он любовался ее сильной и статной фигурой и милым лицом. Он больше молчал, только счастливо сияли глаза.

Неожиданно откуда-то подошла Фрося. Постояла, хмурясь, и стала надевать рукавицы. Усмехнулась:

Подмогнуть, что ли, зам?

Даже не взглянув на нее, Егор отазтил: t

Управимся... Пошли, Зинок.

Леонид, оказавшийся рядом, выручил Фросю:

Давай сюда! - Затараторил: - Сейчас, мадам, мы произведем вас в бригадиры и под вашим доблестным руководством обставим всех присутствующих.

Фрося вяло наклонила голову, постояла в раздумье, потом шагнула к Леониду.

Ну что ж, веселый, давай... Леонид вдруг стал хмурым.

Эх, - с сердцем сказал он, - взяла бы ты надо мной руководство: домашним бы гекералом...

Многого захотел...

Пришел с другого края площадки запыленный, почему-то измазанный сажей Петр Орляшкин. Должно быть, радуясь, что вид у него вполне рабочий, начал подтрунивать:

Выделить, что ли, себя вам на помощь? А то, говорят, мартеновцы от доменщиков отставать начинают.

Ну, по речам-то мы их всегда перегоним, - съязвила Фрося.

К Егору подошла Поликанова.

Шагалов, поди-ка на минутку... Беда, Егор. Груздев свод подпалил. Остановили печь.

На скулах Егора набухли жесткие желваки.

Это... точно?

Сейчас из цеха.

Егор болезненно поморщился, крякнул и, сокру-ссннэ махнув рукой, ссрзался, побежал в цех.

Шк вод потек, когда Илья уже готов был праздно- вать победу. Почти рекордная по времени ппав-4f ка подходила к концу, и в это время на своде печи появились яркие зловещие сосульки. Илья бросился уменьшить подачу газа, чтобы снизить температуру. Но было ужо поздно, началось обрушение свода. Сталь пришлось выпустить, не доварив. Печь остановили на горячий ремонт.

Абросимов был злее злого. Третьего мая, едва придя на работу, он учинил жестокий разнос и сталевару, и мастеру, и начальнику смены. Сидевшие в "предбаннике" слышали, как гневно гремел за двумя дверями голос начальника цеха. Через несколько минут оттуда выскочил весь красный Илья. Постоял растерянно, опустив голову, и, расслабленный, вялый, направился к выходу. "Что, Груздев" - спросил у чего кто-то. Илья обернулся, посмотрел пустыми глазами и, так ничего не сказав, вышел.

В коридоре его остановил Егор. Илья хотел отмахнуться, но Шагалов, как куклу, прислонил его к стене и потребовал:

Ну. говори. Что с тобой решили"

Что говорить? Ты в цехе не первый день.

Погнали с бригады?

В разнорабочие. На шихтарник.

Что делать думаешь?

А что тут думать! За меня начальство думает.

Ну и дурак.

Ты больно умный! Тебе что! А нам всем... Ивана Семеныча Завертихайло - и того, кричит, в подручные пошлю. Ваську Махоткина выгнать грозится... А я хотел, как лучше...

Хотел! Еще уметь надо... Ну ладно, топай. Только не вздумай за водку браться. У меня к тебе еще разговор будет.

Это о чем?

После узнаешь.

Егор вошел в кабинет Абросимова, когда грозный шум там немного поутих. Начальник цеха недовольно глянул на Егора и нетерпеливо спросил:

Тебе чего?

Хочу поговорить.

Ясно, что не поиграть." Абросимов сердито подвигал бровями." Что не вовремя? Ты ведь во вторую смену?

Я с просьбой. Дайте мне бригаду Груздева." Абросимов смотрел на него, не понимая о чем речь? Груздева-то вы сталеваром не оставите?

Из цеха вышибу!

А кого поставите?

Еще не придумали.

Вот прошу - меня.

Абросимов обвел тяжелым взглядом присутствующих, остановился на Поликановой, кивнул на Егора:

Это как понимать?

Суди сам, - поджала губы Домна.

Егор насторожился, готовясь к атаке, и сам пошел в наступление, заговорил быстрее и напористей:

Все равно, кто-то в бригаду нужен. А за мент Черных встанет. Вполне справится." Он оглянулся на Павла Черноскутова, ища поддержки.

Павел чуть было не кивнул: "Вполне!" Он думам о Леониде Черных (конечно, справится), но тут же сообразил, что ведь речь идет о переводе Егора в другую смену, и замешкался

Абросимов все пенял и усмехнулся:

Видишь, начальник-то смены не голосует "за". Егор смотрел на Павла. Во взгляде его были и

просьба и укор: что же, милый друг, слаб ты оказался, когда дело повернулось круто? Неожиданно подал голос Орляшкин. Егор только сейчас заметил его: Петр сидел в уголке за несгораемым шкафом.

Я считаю, - сказал он, - это будет неправильное распыление сил.

Реплика Орляшкина вызвала совсем не тот результат, которого он ожидал. Абросимов только что резко отчитывал его за промахи в комсомольской работе, за невнимание к несоюзной молодежи и сейчас, в ответ на слова комсорга, вспыхнул:

А ты считаешь, это правильная концентрация сил, когда в одной бригаде только пьяницы и неучи, а в другой... в другой наоборот" - Помолчал и сново повернулся к Черноскутов^ - Ну, так как?

Домна локтем подтолкь^Йа Павла:

Давай смелее, не дрожи за смену-то.

Да я не дрожу, Домна Илларионовна, только..." И решился." Ладно. Возражать не буду.

Партбюро это поддержит, - сказала Домна.

А ты что за все бюро говоришь" - уже с улыбкой огрызнулся начальник цеха." Я ведь тоже член бюро.

Ну вот и ты поддержишь." не мигнув, ответила Домна.

в

Ладно. Договорились. Все, Шагалов.

Нет. Еще просьба. Груздева и Махоткина прошу оставить в бригаде.

Ну, это, знаешь...

Егор перебил его и заговорил непохоже на себя, торопливо и потому путаясь, только чтобы не дать начальнику цеха раньше времени сказать окончательное слово.

Товарищ Абросимов, иначе получится что? Вроде совсем другая бригада. Так-то дела легко поправлять. А люди! Я что имею в виду... Их ведь тоже надо исправлять, воспитывать. В этом же смысл!

Ну и довоспитываешься до еще одной аварии.

А вот это нет. Этого не будет. Можете вы мне поверить" .

Абросимов насупил тяжелые брови, опять' задвигал ими и вдруг рассмеялся:

Убедил! Что верно, то верно. ", -рить тебе можно, как будто не подводишь...

Из кабинета Абросимова Егор пошел к печи, в груздевскую... в свою бригаду. У выхода из конторы в цех столкнулся с Зиной. Она просияла:

Гоша? Ты что так рано?

А ты?

У меня дела. Готовимся к собранию.

У меня тоже дела... Ну-ка отойдем в сторонку." Они стали за широкую железобетонную ко-

, лонну." Знаешь... принимаю бригаду Ильи.

Ой! Назначили"

Попросился.

? Да как же это ты?

Вот так. Ночью думал. С ребятами своими, с . Леней советовался. Пошел в цех, увидел Илью "

решил.

Гоша... Ты что на меня так смотришь? Боишься, опять поругаемся? Думаешь, буду упрекать, что хорошую бригаду бросил, а пошел в плохую, да? Не буду, неугомонный, не бойся.

Я но боюсь, Зинок, я прав.

А как же экзамены? Ты вчера говорил, что хочешь взять академический отпуск. Ведь полагается. А как теперь?

- Егор помолчал.

Хотел, - сказал он." Только, видишь... Сложно тут все... Нет у меня права и времени на отпуск сейчас. И вот решил: без отпуска справлюсь.

Зина тихо покивала: "Да, да", - ласково посмотрела на Егора. Он улыбнулся ей. Зина чуть придвинулась к нему, робко прикоснулась рукой к вс _;о-сам, легонько поворошила их и вдруг опустила голову, словно разглядывая туфли.

Гоша... а на "Самстрой", не знаешь, большая очередь?

Вначале он не понял ее. При чем тут "Самстрой"".. Болван!! Это же о квартире, о комнате, о своем, об их уголке!

Зинка! - вскрикнул он и схватил и так сжал ее руки, что у нее даже подогнулись колени от боли." Никакой очереди, слышишь, никакой!.. Да я теперь горы переверну! Мы с тобой такое завернем! И без отпуска справлюсь.

К печи он подошел широким легким шагом и весело закричал:

Эй, братва, вареная, паленая!.. Ходи бегом! - Бригада встрепенулась, еще не понимая, в чем дело." Илья, давай сюда!

Мимо шли Поликанова и Орляшкин.

Гляди, - кивнула Домна." Начинает ворошить. Разворошит...

Они прошли в комнату партбюро.

Садись, Петр Орляшкин, - устало предложила Домна и сама села." Давай, что ли, разговор разговаривать. Подай-ка спичку... Ты вывод из всего какой-нибудь делаешь? Петр посмотрел на нее изучающим взглядом.

Делаю, Домна Илларионовна, - в тон ей, тоже устало, ответил он." И цот какой я вывод делаю. Не получается из меня 'комсорг. И пока не сняли, надо мне уходить обратно, к печке, к огоньку поближе, i

Непартийный вывод, - отрезала Домна, - некомсомольский.' "К огоньку поближе", - передразнила она." Отворачиваешься ты от огня, хочешь повернуться к' нему, прости за выражение, задом, трудностей испугался.

Как всегда, горячась, она притушила папиросу, скомкала ее в пепельнице и тут же закурила новую.

Давай спокойно. Давай вместе разберемся. Мне ведь тоже вывод делать надо. Я, когда вы с Егором тогда поспорили, так думала: Шагалову мал барьер, который он взял, выше человек стремится, хорошо, пусть покажет себя. Но все мысли мои вокруг звания вертелись. А он, Егор-то, видно, шире берет. Нас с тобой форма заедает. Мы с тобой Соло-довникову легко звание присвоили. А Шагалов, тот, как ты думаешь, присвоил бы? У него мерки-то другие. Душа у человека растет, расковывается. Это, милый мой, как почки у деревьев лопаются - коммунистическая листва пробивается.

Сложно все это. Домна Илларионовна.

Очень даже сложно. Трудно. Нам с тобой трудно: это же все увидеть надо и понять, этому способствовать надо. Мы с тобой нэ то и поставлены. И давай-ка мы подумаем... Вот, к примеру, собрание комсомольское вы готовите, .

Дверь распахнулась, и на пороге встала Зина Ярцева.

А, голубушка, кстати! - обрадовалась Домна." Что-то ты веселая, в настроении. Заходи.

Здравствуйте! Тут фотокорреспондент из городской газеты, сведения ему надо.

Мне, Зина, некогда. Ты проводи его, а сама к нам иди, разговор есть.

Хорошо, Домна Илларионовна. Сейчас вернусь...

...От заместителя начальника цеха фотокорреспондент прошел прямо к третьей пэчи. Из будки в это время выходил Егор, и они чуть не столкнулись.

Товарищ Шагалов, здравствуйте! Вы как раз мне и нужны. На этот раз я вам поблажки не дам! - Худое, покрытое веселыми морщинками лицо корреспондента улыбалось." Теперь-то не будете отпираться, что в предмайском соревновании заняли первое место?

Егор вспомнил не столь уж давний разговор с этим газетчиком и тоже улыбнулся.

Буду отпираться. Ошибка.

Опять ошибка?! - Корреспондент полез в карман за блокнотом." Вот же у меня записано...

Нет, нет! То не моя бригада, то бригада Леонида Черных. А у меня... у нас... до первого места нам пока еще далеко.

Черных".. Что-то не припомню такого сталевара.

Есть, есть. Молодой. Совсем недавно бригадиром стал.

Хм... Это серьезно? Странно. Только что заместитель начальника...

Он не в курсе, - перебил Егор." Курс, знаете, меняется, начальство не всегда поспевает. До свидания, желаю вам успеха.

Вам также, товарищ Шагалов.

Спасибо, - очень серьезно ответил Егор и крепко пожал узкую, с пожелтевшими кончиками пальцев руку корреспондента.

Pace

орис медленно шел по селу, смотрел в землю и, встречая на своем пути щепки и камушки, поддевал их ногой.

...Вчера вечером он получил телеграмму из Москвы: операция у его матери прошла неудачно. И он знал точно, что теперь ей осталось жить считанные дни.

Но Борису необходимо было еще собрать некоторые сведения о работе РТС - так требовала командировка. Поэтому он решил задержаться здесь еще на один день.

Сейчас ему особенно четко и назойливо вспоминалось все, что в последнее время могло огорчить или обидеть мать. Вот недели за две до отъезда в командировку он совершенно беспричинно сказал ей грубость, а месяц назад не выполнил ее просьбу. И просьба-то была пустячная. Он обещал матери заехать к ее сестре и узнать у нее, нельзя ли в этом году, как и в прошлом, снять на лето комнату в Пер-хушкове, в доме ее сослуживца. Мать собиралась отдохнуть там. Но Борис не сделал этого... И вот сейчас - он представил совершенно ясно - лежит она с провалившимися щеками, с зябнущими руками в шумной московской квартире. И, конечно, все понимает... Нет, она не осуждает его. Она никогда ничем не попрекала его. Но это еще хуже, тяжелее-Сейчас бы он выполнил любую ее просьбу. Он и без просьбы сам вымыл бы в ее комнате полы и постирал белье, хотя никогда не делал этого. Он бы...

Здравствуйте! - услышал Борис высокий, бойкий мужской голос. И только тут заметил, что чуть не столкнулся с шедшим ему навстречу человеком.

Встречный был мал ростом. На вид ему было лет сорок, может, чуть больше. Одет он был, несмотря на теплую сухую погоду, в черную стеганку, непомерно большие для своего роста резиновые сапоги. Из-под поношенней серой кепки выбились слипшиеся русые волосы. Он как-то грустно и даже жалко улыбался, почти заискивающе заглядывая Борису в глаза.

Вижу, из приезжих будете" - спросил он с любопытством, которое сразу не понравилось Борису.

Точно. Из приезжих, - суховато ответил Борис." А вы здешний?

Не. Я тоже не здешний. Мое село в семи вер

Николай СТАРШИНОВ

Рисунки Ю. Вечерского.

а 3

стах отсюда будет, - ответил мужичок." По делам сюда?

По делам.

Я тоже... А вы теперь куда?

В контору РТС.

Ну, ладно, я с вами пройду, - сказал мужичок так, словно Борис очень просил его об этом.

А у вас там что? Тоже дела?

Не. Никаких.

Зачем же вы пойдете" - удивился Борис.

Да так... совместно... за компанию...

И они пошли рядом - Борис, одетый в модный, клетчатый костюм, и маленький мужичок в черной стеганке. Шли молча. Борис никак не мог понять, зачем это понадобилось мужичку идти с ним. А тот время от времени заглядывал Борису в глаза и не говорил ни слова. Так они и дошли до конторы РТС.

Ну, мне в контору, - остановился Борис перед новым домиком." Спасибо за компанию.

А вы что, надолго туда" - с прежним любопытством спросил мужичок.

Да с полчаса пробуду. Так что прощайте. Всяких вам благ!

Ну, полчаса ничего... Я подожду... Ступайте... Вон тут, на скамеечке, буду, - сказал мужичок так, словно опять уступал просьбе.

Борис пожал плечами.

Ну, п тождите. Только зачем это?

Да так..т совместно... за компанию...

Минут сорок пробыл Борис в конторе. Надо было собрать данные о заработке трактористов и комбайнеров, узнать нормы и показатели работы по этому району. Пришлось поднять вороха бумаги... Вышел он. Оглянулся. Спутник его сидит на скамеечке.

Наверно, заждались" - спросил он как можно серьезнее, однако не сумев скрыть при этом улыбку недоумения.

Да нет, ничего..." ответил мужичок, заглядывая в серые улыбающиеся глаза Бориса. - А теперь куда будем путь держать?

Теперь мне надо поговорить с парторгом и комсоргом РТС.

Ну, что же... можно и туда сходить, - сговорчиво сказал мужичок.

Да вам-то зачем туда?

А так... за компанию... совместно...

Они снова шли молча. Борис уже перестал думать о том, что же заставляет этого незнакомого человека совершать с ним такой длинный и, главное, бессмысленный путь. Мысли его все возвращались к матери. Он никогда не сумеет простить 'себя. Всю жизнь его будет мучить вина перед ней... Ведь так легко мог выполнить ее просьбу! И не выполнил. Этими размышлениями Борис довел себя до отчаяния. Поэтому у входа в РТС он довольно резко сказал своему спутнику:

Ну, здесь я задержусь еще дольше. Так что вы идите по своим делам.

Мужичок, как показалось Борису, обиделся. Он еще раз взглянул ему в глаза, снял кепку, почесал темечко.

Стало быть, я мешаю вам..." начал было он.

Да нет, что вы! - спохватился Борис. - Но только мне непонятно. Может быть, у вас ко мне есть какие-нибудь дела или просьба?

Мужичок снова почесал голову:

Ничего нет... просто за компанию... совместно... "Ну, это уж идиотизм", - подумал Борис, покидая

своего спутнике.

Через полчаса, после беседы с парторгом и комсоргом, Борис застал мужичка у дверей РТС, играющего с котенком. Он, как ребенок, подергивал на бечевке скрученную в трубочку бумажку. Только делал это без резких движений, без восторга, можно сказать, задумчиво.

Ну, все дела переделали" Все разговоры переговорили" обрадовавшись появлению Бориса, заговорил он. - Куда дальше наш путь?

Этим вопросом Борис совсем был поставлен в тупик. Все, что нужно, он действительно сделал. Теперь ему предстояло идти к бабке и пилить с нею дрова. Скажешь об этом человеку, он опять обидится, подумает, что от него хотят отделаться. Но не придумывать же что-то. Борис так и сказал:

Теперь я должен пойти к моей бабкэ, где я остановился. Я обещал ей напилить дров.

Результат был самый неожиданный.

Ну что же... пойдемте попилим.

Понятно, - подумал Борис, - мужичок желает подработать, наверное, на выпивку". Он даже хотел прямо спросить об этом. Но подумал и ничего не сказал.

Бабка удивилась, что Борис пришел не один. Но с его спутником поздоровалась не только приветливо, но и как со знакомым ей человеком... Борис взял пилу, и они с мужичком поинялись за дело.

Работал мужичок без суеты, неторопко, но дельно. С непривычки пила у Бориса шла неровно: то он дергал ее резче нужного, то нажимал сильнее положенного, и она зарывалась в древесину.

Мужичок поправлял его, но не словами, а своими движениями.

Наконец Борис вспотел, раскраснелся.

Мужичок остановил его:

Непривычно".. Отдохнем...

Да нет, я еще не устал.

Ну уж, отдохнем, - настоял тот. И они сели на завалинку.

Вы мне все-таки скажите, - спросил Борис, отдышавшись, - что вам за нужда ходить за мной? И вообще странно, вы мне все в глаза заглядываете.

будто любуетесь ими." Он улыбнулся. - Ну, если бы я был бабой, тогда другое дело.

Мужичок вздохнул. Но продолжал молчать.

Как вас зовут-то, я даже не узнал" - спросил Борис, разряжая обстановку.

Сергеем Владимировичем называют.

Ну, вот мы и познакомились. А меня - Борисом. Так, Сергей Владимирович, может, теперь и поговорим?

Мужичок снова вздохнул, потом заговорил торопливо и сбивчиво:

Сын у меня есть, Шурка. Ну, вылитый вы... и рост, и волосы, и глаза... А какой парень - и работать и плясать! И слова грубого никогда не скажет, особо как из армии вернулся... Смотрю на вас: ну, вылитый Шурка! И всякое дело у него в руках спорится... И соседи и все село в нем души не ч "*т?

Борис скрыл кривую улыбку и подумал с раздражением: "Вот носится со своим счастьем, как дурак с писаной торбой! И в глаза заглядывает каждому встречному-поперечному... И не хочет представить, что у людей может быть горе, что им вовсе не до его восторгов..."

Мужичок, видимо, заметил, что его собеседнику как-то не по себе, и умолк. Потом поднялся:

Ну, попилим, что ли"

И они с новой силой принялись за работу, уже не перебрасываясь ни одним словом...

Ну, будет вам, - послышался из окна голос бабки." Давайте чай пить. Время-то уже шестой... .

Мужичок спохватился:

Э-э-э, мне пора... Я в сельсовете должен быть в пять... Побегу.

И он снова заглянул в глаза Борису:

Может, со мной пойдете?

Нет, мне надо собираться в Москву, скоро автобус на Владимир пойдет.

Ну, тогда прощайте... Слышь, бабка, прощай." И мужичок торопливо пошел от дома...

Борис умылся ледяной водой, которую бабка, видно, только что налила в умывальник, и вошел в избу.

На столе уже дымился чай. Бабка поставила на стол ржаные лепешки и колотый сахар.

Что это за человек, странный какой-то" - обратился Борис к ней." Полдня со мной ходил, дрова пилить навязался, я ж его не просил...

А это Сергей Катушкин, из Сторожилова. Это верст семь будет от нас... Сын у него из армии вернулся как месяц. Работать поступил... Да какая-то люлька сорвалась и придавила его. Вот хоронили недавно... Сам-то, небось, в сельсовет пришел. За справками, поди... Говорят, парень хороший был... Жалко, конечно...

И она стала разливать чай.

Игорь ГОЛОСОВСКИЙ

Рисунки Бориса Тальбсрга.

О

Повесть

ОТ АВТОРА

Мне часто в последние годы приходилось заниматься темой героической борьбы советсних людей во вражесном тылу в годы Велиной Отечественной войны. Об этом мною написано неснолько очернов и роман "В шестнадцать мальчишесних лет".

В процессе этой работы у меня накопилось немало фантов и наблюдений. Они и легли в основу этой повести, где многое основано на достоверном материале. Все имена и названия географических пуннтов, разумеется, вымышлены.

&се началось с командировки в г. Прибельск. Послала меня туя" редакция газеты. Я должен был написать очерк о патриотах-подпольщиках, боровшихся с фашистскими захватчиками во время ок-' купации.

Эту тему подсказала мне бывшая участница одной из подпольных групп Лидия Григорьевна Та-расенкова, живущая сейчас в Москве. Она рассказала много интересного о своих боевых друзьях и сообщила фамилии и адреса некоторых из них.

В Прибельске я пробыл две недели. Встретился с работниками исторического музея, областного партийного архива, с немногими оставшимися в живых партизанами, с членами семей погибших героев.

Вернувшись в Москву, я намеревался написать очерк, но не смог сразу приняться за работу. Живу я с матерью и младшей сестренкой Катюшей в небольшой комнате размером в восемнадцать квадратных метров. Пока я был в командировке, Катюша вышла замуж.

Я ничего не имел против ее супруга Виталия, с которым был давно знаком, но молодожены создали в нашей комнате, прямо скажем, нерабочую обстановку.

Узнав о моих затруднениях, ответственный секретарь редакции раздобыл путевку в Ялту, в дом отдыха, и, воучив ее мне, сказал:

У тебя отпуск не использован. Совмести приятное с полезным Поезжай и твори. Сейчас конец октября, народу там немного. Никто не будет тебе мешать.

В поезде я обдумывал композицию будущего очерка.

Симферополь встретил меня жарким солнцем и темно-голубым, совсем летним небом.

А в Москве в день моего отъезда выпал первый снег...

Василий Федорович оказался прав: Ялта как будто вымерла. Странно было видеть этот шумный южный город таким сонным и притихшим. Вечерами по ярко освещенной набережной прогуливались солидные мужчины в темных костюмах и их представительные супруги.

Дом отдыха, помещавшийся в густом парке на окраине города, также был совершенно пуст; я оказался един в просторной комнате и немедленно уселся за машинку.

Обычно я долго мучаюсь, прежде чем напишу первую фразу. Груду бумаги, бывало, исчеркаю, пока найду удачное начало, а тут сел за стол, и слова сами полились.

Очень уж интересный был материал!

Работа увлекла меня, я даже обедать забывал. Через неделю очерк был готов. Получился он довольно объемистым: шестнадцать страниц на машинке. Для газеты это много. Но о сокращении я не мог и думать. Все казалось одинаково важным.

Мне не раз еще приде1ся возвращаться к событиям, описанным в очерке, поэтому изложу их в двух словах.

В 1941 году, после того, как фашисты заняли При-бельск, в городе возникла подпольная патриотическая организация во главе с секретарем подпольного горкома партии Георгием Лагутенко. В эту организацию вступили коммунисты, оставленные в городе для подпольной работы, недавние школьники, военнопленные, бежавшие из концлагерей. Патриоты взорвали железнодорожный мост через речку, склад артиллерийских снарядов, помешали немцам пустить в ход металлургический завод.

В городе была создана подпольная типография, регулярно выходила газета. В июне 1942 года агентам политической полиции удалось напасть на след организации. Секретарь горкома и его друзья были арестованы.

Арестовали также члена штаба Людмилу Зайков-скую. До войны она преподавала немецкий язык в школе. Людмила осталась в оккупированном городе по заданию горкома комсомола. Это была красивая девушка, хладнокровная и бесстрашная. Лагутенко безраздельно ей доверял, но Людмила Зайковская оказалась предательницей. Когда ее арестовали, она выдала гестаповцам четверых товарищей, оставшихся на свободе и продолжавших совершать диверсии: Остапа Тимчука, Семена Гаевого, Василия Галушку и Тараса Михалевича. Все они по доносу Зайковской были арестованы и через несколько дней повешены. Вскоре фашисты расстреляли Георгия Лагутенко и других подпольщиков. Зайковской среди них не было. Она исчезла. По-видимому, немцы выпустили ее из тюрьмы в благодарность за предательство...

Когда Прибельск был освобожден, удалось захватить архив политической полиции. Немцы в панике не успели его уничтожить. В архиве были обнаружены показания Людмилы Зайковской. Она умоляла немцев подарить ей жизнь и сообщала, что железнодорожный мост был взорвь.Тк-Тимчуком, Михале-вичем, Гаевым и Галушкой.

Так стало известно об ее предательстве.

Я перепечатал очерк набело и отослал в Москву, оставив себе копию. Отпуск мой фактически только начинался, и я наконец-то мог немного отдохнуть. Тут как назло испортилась погода. Десять дней подряд лили дожди.

Мне все надоело, я решил плюнуть на отпуск и отправился в аэропорт. Я хотел немедленно лететь в Москву. Но билетов на завтра, конечно, не было: все курортники убегали. Я взял билет на вечерний самолет 6 ноября, решив провести ноябрьские дни с родными. Мне оставалось еще три дня пробыть в Ялте.

На следующее утро снова засветило солнце. Окно моей комнаты выходило на пляж. Когда я писал очерк, сидя за машинкой, я любовался загорелыми телами. Теперь и я сам мог купаться и загорать. Но билет уже был взят...

На пляж вели крутые каменные ступени, гладко отполированные и такие скользкие, точно их намазали мылом. Спустившись мимо закусочной, где жарились чебуреки и пахло горелым луком, я снял ботинки и с наслаждением погрузил йоги в прохладную гальку.

Я стоял долго. Меня ослепило море. Оно было зеленое, синее и серебряное. Пена быстро высыхала на камнях. Волны, догоняя друг дружку, набегали на берег и нехотя отползали назад.

На гладком валуне сидела девушка в голубом купальнике и, поджав колени к подбородку, задумчиво глядела вдаль. У нее было загорелое, восточного типа лицо, черные брови, темные глаза и соломенные волосы, легкие, как пух. Эти светлые волосы резко контрастировали со всем ее южным обликом.

Раздевшись, я с разбегу прыгнул в море и... едва не задохнулся от холода. Вода, такая ласковая на вид, оказалась ледяной. Я пулей выскочил на берег.

Девушка улыбнулась. Зубы у нее были белые и ровные, хотя немного мелкие.

Ничего себе водичка! - пробормотал я присты-женно.

Девушка сошла с камня и принялась подбирать волосы.

Это было нелегким делом: волосы вырывались из рук, лезли в глаза, запутывались между пальцами. С трудом справившись с ними, незнакомка уложила их на затылке блестящим, тяжелым узлом и, прикусив нижнюю губу, ловко закрепила длинной шпилькой. Потом осторожно натянула резиновую шапочку и вошла в воду.

Я был уничтожен. Три года назад на факультете журналистики я слыл неплохим пловцом, а теперь испугался холодной воды! Стиснув зубы, я снова ринулся в море и героически просидел там до тех пор, пока девушка вышла на берег. Я вылез вслед за ней и принялся прыгать на одной ноге, делая вид, что вода попала в ухо. На самом деле я просто окоченел.

Девушка даже не заметила, какой подвиг я совершил в ее честь. Она вообще меня не заметила, хотя я прыгал у нее перед глазами. Неторопливо она надела голубое, в белый горошек платье, нагнувшись, застегнула белые босоножки и направилась к лестнице. У нее были стройные, длинные загорелые ноги, покрытые светлым пушком. Она шла так неслышно, будто не касалась земли.

Весь вечер я думал об этой девушке, а утром, едва рассвело, спустился на пляж. Но погода опять испортилась. Небо затянуло тучами, моросил мелкий, противный дождь.

После завтрака я отправился в городской парк. Там был шахматный павильон. Уже не думая о девушке, я решил скоротать время за шахматной доской. Конечно, меньше всего я ожидал встретить незнакомку в павильоне.

Она сидела возле окна и играла в шахматы с толстым, небритым мужчиной. Он сопел и прежде, чем переставить фигуру, подолгу держал ее над доской. Я заглянул через его плечо. Позиция толстяка была явно безнадежной. Через минуту он встал и буркнул:

Это был просто зевок! Впрочем, играете вы неплохо.

Он с достоинством удалился. Поздоровавшись, я предложил:

Сыграем?

Когда-то я занял второе место в турнире. Правда, турнир был в школе, но тем не менее я считал себя приличным шахматистом. Уверенно и небрежно я разыграл дебют, а после того, как моя противница внезапно рокировалась в другую сторону, уже не сомневался в победе. Она бесстрашно вскрыла королевский фланг и повела вперед пешки. Усмехаясь про себя, я осторожно группировал фигуры и ждал,

В

когда ее атака захлебнется. Но после того, как она вдруг пожертвовала слона за пешку, я призадумался. Моя позиция только казалась неприступной. Через три-четыре хода пешки черных неизбежно должны были прорваться на первую горизонталь...

Я беспомощно глядел на доску. Девушка откинулась на спинку стула. Я заметил, что она скучает.

Сдаюсь, - сказал я, так и не взяз черного слона. Это было своеобразным шиком. Слабый игрок не заметил бы расставленной западни.

Вторая партия после долгой и упорной борьбы также закончилась моим поражением

Благодарю вас, - сказала девушка и встала.

Еще партию?

Нет, мне пора.

Она ушла. Я даже не успел узнать, как ее зовут.

Следующий день был последним днем моего пребывания в Ялте.

Утро было таким радостным и сияющим, что думать об отъезде не хотелось. Теплый ветер, дувший с моря, еле шевелил листья акации, росшей под моим окном. С пляжа доносились гулкие удары по волейбольному мячу и азартные крики играющих.

Я вышел на балкон и сразу увидел вчерашнюю противницу. В купальнике и голубой шапочке, тонкая и стройная, она приподнималась на цыпочки и била по мячу с той же ленивой и спокойной грацией, с какой входила в море и переставляла на доске шахматные фигуры.

Несколько минут я любовался ею, потом вернулся в комнату и принялся укладывать в чемодан вещи. "Завтра я уезжаю, что мне до нее" - подумал я. Тем не менее через несколько минут я был на пляже. Узнав меня, она улыбнулась и махнула рукой.

В ней следа не было той холодней надменности, которая задела меня вчера. Я встал в круг, и через минуту мне уже казалось, что я давным-давно знаком и с нею и с остальными своими партнерами.

Наигравшись вдосталь, мы дружно кинулись в ледяную, обжигающую, как кипяток, воду. Я догнал девушку и, плывя с нею рядом, спросил, как ее зовут.

Маша, - ответила она и, засмеявшись, брызнула водой мне в лицо.

Но когда я, одевшись, пригласил ее в кино, она отказалась так резко, что я растерялся. Однако через минуту Маша как ни в чем не бывало заговорила со мной о шахматах. Ее лицо снова стало приветливым.

Вы будете сегодня в павильоне" - спросил я.

Да.

Не обманете?

Маша удивленно подняла черные брови.

Но сна не пришла. Напрасно прождал я целый час. Я два раза прошелся по набережной в надежде встретить ее, но она, видимо, забыла о своем обещании.

Возвращаясь в дом отдыха, я зашел на почту, чтобы купить газету, и внезапно увидел Машу. Задумавшись, она сидела на скамейке. Ее тонкие, смуглые руки бессильно лежали на коленях. Что-то грустное было в ее позе, в склоненной набок голове, в сжатых губах, в рассеянном взгляде.

Подойдя к ней, я спросил:

Почему вы обман/ли"

Она медленно подняла на меня глаза. В них блеснули слезы.

Простите, - тихо сказал я." Что-нибудь случилось?

Да, - просто ответила Маша.

Может быть, я смогу вам помочь?

Она покачала головой. Нужно было уйти. Но чтото помешало мне это сделать. Сознавая, что поведение мое нельзя назвать иначе, как бестактным, я продолжал донимать ее вопросами:

Это очень большая неприятность?

Я должна зазтра быть в Москве, - устало ответила Маша." Я получила телеграмму... А в кассе аэропорта нет билетов. Вот и все.

И вы послали телеграмму, что не приедете" - догадался я.

Что же оставалось делать?

Возможно, ее еще не отправили! Пойдемте скорей!" Я схватил ее за руку и потащил на почту. Она покорно пошла за мной.

Как ваша фамилия" - спросил я, когда мы подбежали к окошку.

Сапожникова.

Ее телеграмма еще лежала на столе у приемщицы.

Сразу думать надо! - сурово сказала девушка в форменном кителе, возвращая приготовленный к отправке бланк. Я вручил его Маше и, не выпуская ее руки, вышел на улицу.

Что же дальше" - спросила она.

Я достал из кармана свой билет на самолет и протянул ей.

А как же вы сами"

Полечу в субботу. Или в понедельник, какая разница! Обо мне не беспокойтесь.

Глаза ее повеселели:

Спасибо!

Пойдемте скорей в кассу.

Оформление билета на ее имя заняло немного времени. Маша отдала мне деньги, и мы вышли из агентства.

Мы медленно шли по набережной. С каждой минутой я все больше робел. Пока нужно было хлопотать, я не думал, как все это выглядит со стороны. Теперь я был уверен, что Маша смотрит на меня с иронией. "Неплохой способ завести знакомство, - думает она." Предприимчивый молодой человек".

Мне очень хотелось пригласить ее куда-нибудь - в кино или в кафе, - но я не решался: ведь она не смогла бы отказаться, даже не ис^ 1гывая желания со мной идти...

Вы не очень спешите" - спросил я, когда молчание стало неловким.

Нет...

Поужинаем вместе?

Она бросила на меня короткий взгляд и тотчас опустила глаза. Так и есть, что я наделал! Взгляд ее был явно насмешливым.

Можно еще сыграть в шахматы, - попытался я исправить ошибку.

Нет, лучше уж поужинать. Я хочу есть, - ответила она спокойно.

Зашли в ресторан "Южный". Толстый скрипач-венгр и пожилой гитарист с жалобными слезящимися глазами, отчаянно фальшивя, играли -.Каррамбу". Зал был почти пуст.

Может, выпьете шампанского?

Пожалуй... Я замерзла.

Тогда уж рюмку коньяка...

Маша не ответила, и я умолк с безнадежным видом. Я никак не мог вести себя с ней просто и свободно. В голову почему-то лезли самые банальные и плоские фразы. Разговор не клеился. Маша была вежлива, и только. Я ее совершенно не интересовал. Выпив бокал шампанского, она спросила:

Разве вам не нужно на работу? Вы можете пробыть здесь столько, сколько захотите?

Я объяснил, какая у меня работа.

Вы журналист! - сказала Маша с уважением." Какая интересная профессия! О чем же вы пишете?

Только что, например, написал о подпольщиках Прибельска. Замечательные были люди! Впрочем, не буду рассказывать, сами прочтете в газете. Мой очерк скоро опубликуют.

Нет, расскажите! - потребовала она. В ее голосе мне послышалась настороженная нотка. Я попытался отшутиться, но Маша настаивала с упорством, которое меня немало удивило. Я достал из кармана копию очерка и протянул ей:

Вот, если хотите... Я плохой рассказчик. ...Незаметно я наблюдал за ней, пока она читала.

Первые страницы она пробежала быстро, затем что-то привлекло ее внимание. Она вернулась к началу страницы и принялась читать вновь. Лицо ее помрачнело. Не дочитав до конца, Маша аккуратно сложила листки и протянула мне.

Понравилось" - спросил я.

Ничего, бойко написано! - Ее тон стал чужим, враждебным." Однако, простите, мне пора...

Маша встала и направилась к выходу, не интересуясь, иду ли я за ней.

Мы остановились у ворот санатория, где она жила. Было уже очень поздно.

Благодарю вас за помощь, - сухо сказала Маша.

Я вижу, что-то случилось, - ответил я." Не спрашиваю, что. Вы все равно не скажете. Пусть... Я не навязываюсь в знакомые, но мне обидно, что мы так расстаемся. Прощайте! - Я зашагал прочь.

Я был оскорблен. Взбалмошная девчонка! Я ругал себя за то, что ввязался в это знакомство. Получил щелчок - и поделом!

Но почему она вдруг так переменилась? Эта мысль долго не давала мне уснуть. Измученный, злой, я встал рано и побрел на пляж. Опять ярко светило солнце, и вчерашние юноши и девушки играли в волейбол, но все было другим.

Я разделся, бросился в воду и уплыл далеко в море. Вода не казалась мне холодной.

Что эта странная девушка увидела в моем очерке? Ночью я полчаса изучал страницу, которую она прочла дважды. Ничего особенного там не было.

В небе застрекотал железный кузнечик. Надо мной проплыл вертолет. Он летел низко. В окошке была видна голова летчика. Летчик высунулся и кому-то помахал рукой. Может быть, мне.

Через три дня я вернулся в Москву,

^9 есилий Федорович, встретив меня в коридоре, Д сказал:

Хорошо, что приехал. Иди, читай гранки.

Как, уже набрано" - обрадовался я.

Набрано, набрано, - ответил Василий Федорович." Исключительно благодаря западногерманскому руководству. Серьезно! фашисты опять зашевелились. Не мешает напомнить им, как мы их били. Твой очерк о подпольщиках как раз в жилу!

Внимательно посмотрев на меня, он прищурился и добавил:

Ну и, кроме всего прочего, написано неплохо. Вполне на уровне.

Приятно было услышать это из уст ответственного секретаря. Василий Федорович был старым, опытным газетчиком. Во время войны работал во фронтовой печати. Он был скуп на похвалы и до сих поо обычно ругал мои материалы на летучках или, что еще хуже, обходил их презрительным молчанием.

Я взял в отделе гранки и, спустившись этажом ниже, в пустой конференц-зал, принялся читать свой очерк. В напечатанном виде он показался мне чужим, более солидным, чем в рукописи, и в то же время убийственно скучным, растянутым и неуклюжим.

Прежде всего я отметил места, которые были исправлены или сокращены. Мне, разумеется, показалось, что это сделано неудачно и что очерк стал еще хуже, чем был.

Но радость моя была слишком велика, чтобы потускнеть от подобных мелочей. Я держал в руке пачку влажных, пахнущих типографской краской гранок" шестьсот строк, два газетных подвала - и не мог от них оторваться. Моя фамилия крупным шрифтом будет поставлена вверху.

Вверху, а не внизу!

Я три года работал в газете. Мои заметки и статьи публиковались более или менее регулярно, хотя и не очень часто. Но все это был информационный материал. А теперь принят к печати мой первый настоящий очерк! Я вспомнил, как уговаривал Василия Федоровича послать меня в Прибельск, как убеждал его, что справлюсь с заданием, как боялся провалиться и вернуться ни с чем, и почувствовал себя победителем.

Расписавшись на гранках, я отнес их секретарю и спросил:

Не знаешь, на какое число запланировано?

На воскресенье, - буркнул он, не поднимая головы от стола.

Я Еернулся в отдел, достал из стола пачку читательских писем, накопившихся за время моего отсутствия, и принялся сочинять ответы. Но мысли мои были далеко. Перед глазами мелькал газетный лист с моим очерком. Интересно, как его заверстают? Двумя подвалами на третьей и четвертой полосах или "стояком" на четыре коленки"

Запечатав конверты и надписав адреса, я пошел домой.

С легким шорохом падал снег. Мне было странно, что еще вчера я купался.

О Маше я не вспомнил ни разу с того момента, как вернулся в Москву. Изредка в памяти всплывали неясные картинки: берег моря, девушка, сходящая со скалы, шахматная фигурка, зажатая в смуглой руке, - но эти видения скользили мимо, не задевая меня.

Наконец-то ты приехал! А тебе тут раз пять какая-то девушка звонила. Уж не зазноба ли" - встретила меня мама.

Какая девушка?

Не знаю, телефон оставила." Мама протянула телефонную книжку. На первой странице был записан незнакомый номер.

В тот же вечер я позвонил.

Алло, - услышал я женский голос." Вам кого?

Не знаю, - ответил я." Меня просили...

Это Алексей?

Да.

С вами говорит Сапожникова.

Какая Сапожникова" - Сообразив через секунду, что разговариваю с Машей, я закричал, прикрыв

В

трубку рукой: - Это вы, Маша? Я не узнал вас1 Здравствуйте, Маша!

Здравствуйте, - ответила она так отчетливо, словно стояла рядом." Вы простите, Алексей, что я побеспокоила вас... Наверно, вы очень заняты?

Нет, я не занят, - сказал я." Вы не думайте, Маша, я очень рад, что вы позвонили!

Мне нужно с вами встретиться. Это возможно?

Конечно, Маша. Куда мне приехать?

Я буду ждать вас возле метро "Краснопресненская" через полчаса. Это не слишком быстро?

Нет, я ведь живу рядом. Я обязательно приду, Маша.

Раздались короткие гудки. Я бросился к зеркалу. На меня, вытаращив глаза, смотрел взъерошенный человек с оттопыренными ушами и синим, небритым подбородком. Бриться было некогда. Я влетел в комнату, вытащил из шкафа груду белья, выдернул чистую рубашку и непослушными руками завязал галстук.

Только на улице я опомнился, застегнул пальто на все пуговицы, придал лицу по возможности солидное выражение и, не слишком спеша, направился к станции метро.

В белой короткой шубке, белых перчатках и белом пуховом платке очэ была другой, не тзкой, как в Ялте, - более взрослой и какой-то земной, обыкновенной. В ее темных красивых глазах я заметил нетерпеливое ожидание. "

Я узнала ваш телефон в редакции, - сказала Маша, поздоровавшись, и быстро пошла вперед к площади Восстания." Я должна показать вам кое-что... Если бы это касалось только меня... Впрочем, лучше без предисловий... Вот...

Она достала из сумочки довольно толстую пачку писем, перетянутую резинкой, и протянула мне:

Прочитайте сейчас, прошу вас... Можно куда-нибудь зайти... Хоть в с<Гастроном", там тепло... Ладно? Это очень важно!

Мы вошли в "Гастроном", помещавшийся в первом этаже высотного дома. Я встал в укромном уголке за кассой и стал читать письма в том порядке, в каком они лежали в пачке.

Мне сразу бросилось в глаза, что письма очень старые: написанные на плохой бумаге, они пожелтели и выцвели. Почерк местами был аккуратный, разборчивый, хотя и чересчур мелкий, местами буквы расползались в разные стороны. Первые письма были длинные, следующие все короче. Последнее письмо состояло всего из нескольких фраз.

Сперва я читал с трудом. Шум толпы, необычная обстановка и упорный взгляд Маши не давали сосредоточиться. Потом я увлекся и залпом проглотил все.

Привожу эти письма дословно.

29 июня 1941 года. Мой милый! У нас все хорошо. Мне удалось наконец устроить Машу в детский сад. Она очень довольна. Рассказывает, какие сказки им читали и с кем она подружилась. Смешная и трогательная девочка. Первые дни спрашивала меня: "Где папа"? Сейчас молчит, только смотрит на меня большими-большими глазами, будто что-нибудь понимает...

В школе все по-старому. Пионерский лагерь не работает, почти все дети остались в городе. Я веду кружок немецкого языка. Один мой самый лучший ученик, Севка Шаповалов - да ты должен помнить его, - вчера встает и -говорит: "Я учить этот язык не буду. На нем фашисты разговаривают". Я сообразила, что ответить: "А вот попадешь в армию, на фронт, возьмешь в плен офицера, и велят тебе выве-

дать у него важные планы. Как ты сделаешь это, не зная языка"? Задумался Севка. А у меня сердце защемило. Даже дети дышат войной.

Все молодые педагоги вслед за тобой ушли на фронт, наша комсомольская организация распалась. Я больше не секретарь.

Мой милый, любимый, как пусто без тебя! Комната кажется чужой... Я никуда по вечерам не выхожу, даже на кухню. Наша Зинаида Петровна словно взбесилась. Набрасывается на меня, как только увидит. Война всем испортила нервы. Впрочем, Зинаида Петровна всегда была сварливой. Ужасный характер!

Как хочется быть с тобой! Где угодно: в степи, в окопе, но с тобой! Только сейчас я почувствовала, как много твоя любовь давала мне! Пять лет прожили, а словно пять дней. Мы обязательно будем вместе, родной. Я знаю, на войне везет храбрым, а ты ведь у меня отчаянный. Какие мы были счастливые! В недостроенный дом, где нам обещали квартиру, на той неделе попала бомба. Все разнесло!

Я ненавижу их! Обидно, что я не мужчина. Ты счастливее меня. Ты можешь стрелять в них и видеть, что они падают. Если бы не Машенька, я попросилась бы на фронт. И не санитаркой, а снайпером. Я научилась бы хорошо стрелять, у меня зрение хорошее.

Мой любимый, добрый Митенька! С трудом представляю тебя, такого спокойного, уступчивого, деликатного, с винтовкой и в военной форме. Я горжусь тобой, слышишь?

Видишь, как много я написала? Пора спать, завтра у нас воскресник. Целую, твоя Люся*.

Следующее письмо было написано слабым, неразборчивым почерком.

8 июля 1941 года. Здравствуй, мой милый! Прости, что долго не писала. Я немножко болела, а сейчас совсем выздоровела. Дочка тоже здорова, все у нас в порядке. Я пока в больнице, но главный врач обещает скоро выписать. Ничего особенного со мной не случилось, просто недавно после бомбежки я помогала откапывать бомбоубежище, и меня немножко придавило. Представляешь, сорок человек в подвале, а кровля еле держится. Там дети, старики... Девчонки расчистили от мусора вентиляционную трубу, и я поползла. Вдруг все обвялилось. У меня что-то с ногами. Хирург говорит: временное явление. Ты не волнуйся.

Каждый день я тренируюсь и делаю успехи. Машенька пока у Зинаиды Петровны. Я даже удивилась, какой отзывчивой оказалась наша злая соседка! Водит дочку в детсад, и вдвоем навещают меня.

Любимый мой! От тебя нет писем, но я все понимаю и не тревожусь нисколечко. Я думаю сейчас много о нашей жизни. Как мы все не ценили до войны! Ворчали - то нам было плохо, это нехорошо, - а сейчас почувствовали, что такое для всех нас Советская власть! Она как воздух. Не замечаешь его, а без него жить невозможно!

Газеты страшно читать. Немцы на Украине. Уже близко от нас. Что же будет" Мы тут в тылу слишком мало делаем, а про меня и говорить нечего. Ужасно обидно валяться в постели в такое время. Сейчас мое место должно быть... Но об этом потом, потом... Хорошо? Я напишу, когда выйду из больницы. Я приняла одно решение - думаю, ты одобришь.

Не беспокойся о нас. Дома все в порядке. Береги себя... Написала и только вздохнула. Что значит гбереги"? Нет, лучше скажу по-другому: будь достоин себя! Может быть, тебе там это покажется громкой фразой, тогда извини. Но я не умею сказать иначе. Я это чувствую. Крепко целую. Твоя Люся".

4 августа 1941 года. Наконец письмо! Я просто^ с ума сошла от радости. Как я целовала этот милый конвертик и каждую буковку, написанную твоей рукой. Прости, я больше не буду, я знаю, ты не любишь, когда я становлюсь сентиментальной. Я буду твердой и не позволю себе распускаться.

Машенька потребовала конверт и понесла в детсад хвастаться, что ее папа воюет на фронте. Мы с Верой Остроумовой читали твое письмо по очереди. Я сразу догадалась, где ты сейчас, хотя ты не написал название деревни. Но разве можно спутать с чем-нибудь нашу мельницу, и речку, и березку на обрыве! И мостик, под которым ты сидел с удочкой в тот день, помнишь? Интересно, где сейчас Вовка Панков" Если бы не он, мы бы не познакомились. Смешно и неприлично это говорить, но он вовремя свалился в омут. Помнишь, как я с визгом кинулась за ним, да и сама чуть не утонула? Но ты героически спас нас обоих, потом долго ругал Вовку, а на меня не обра-, щал ну совершенно никакого внимания!.. Теперь там, наверно, только трубы обгоревшие торчат".. Ничего, за все они заплатят!

Я стала какой-то безжалостной. У меня бы рука не дрогнула стрелять в них... Я уже сообщала, что выписалась из больницы. Доктор похвалил, сказал: "Вы молодец, я думал, не встанете!" Видел бы ты, как я ковыляла по коридору, держась за стенку, плача и скрипя зубами. С утра до вечера! Зрелище было неважное. Теперь бегаю как ни в чем не бывало. Только к непогоде кости ноют, словно у старушки. Но это не беда, зато не надо барометра.

В школе я больше не работаю. Вера Остроумова тоже. Мы учимся на курсах, приобретаем новую специальность. Эта специальность связана с радиотехникой. Понимаешь? Нас долго не хотели посылать, но мы добились приема у секретаря райкома и настояли на своем. Учить детей могут сейчас и пожилые люди, а мы, комсомолки, можем пригодиться в другом месте.

Пиши мне по адресу: почтовый ящик 124/67. Дома я не бываю. Машенька с понедельника до субботы в детском саду, а на воскресенье ее берет Зинаида Петровна. Дочка стала серьезная и рассудительная. Жалко смотреть на нее. Как старушка. Я пишу тебе в кабинете заведующей детсадом. Маша тоже хочет тебе написать. Я кладу ее ручку на бумагу и обвожу карандашом. Видишь, какие сладкие пальчики"

Любимый! Мне сейчас очень трудно. Ты, конечно, все понимаешь. Ведь я же мать. Но я не могла поступить иначе. Я перестала бы себя уважать. И не думай, дело вовсе не в романтике, хотя я не отрекаюсь от романтики, я осталась такой же, какой была, может быть, чересчур восторженной... Но решение я приняла, хорошенько все обдумав и взвесив. Война сделала меня взрослой, даже расчетливой. Но ты же согласишься с тем, что человек, отдающий Родине сейчас меньше, чем он может отдать, - просто дезертир! Я знаю, ты не осудишь меня. А Машеньке с Зинаидой Петровной хорошо. Они полюбили друг друга.

Кончаю писать, пришла Зинаида Петровна, отведет Машу домой. А я побегу на занятия. Мы и вече' ром зани маемся.

Милый, как мы плохо знали людей до войны! Теперь стало видно, какие они славные, преданные, мужественные. Что бы я делала без Зинаиды Петровны! Целую. Твоя жена Люся".

в

7 августа 1941 года. Этого не может быть! Я не верю, я пишу тебе и убеждена, что произошла какая-то нелепая, страшная ошибка. Представь, сейчас мне сообщили, что ты погиб/ Мне принесли извещение, там это написано. Но мое сердце молчит. Оно не обманывает. Ты, наверное, попал в окружение или рант. Ты получишь мое письмо позже, вот и все!.*

В этом месте на бумаге расплылось большое лиловое пятно, несколько слов нельзя было разобрать. На другой стороне листка неровным, изломанным почерком было написано:

"... что наш город отдадут немцам! Никогда не смирюсь с этим1 Я не понимаю, что происходит? Для чего же тогда все было? И Днепрострой, и Шатура, и Кузбасс! Как мы радовались всему. Это не может пропасть. Нет такой силы, которая поставила бы на колени такой народ!

Знаешь, родной, я, не задумываясь ни на минуту, отдала бы жизнь для того, чтобы поогнать этих выродков, бандитов. Нет, я не права. Не о смерти надо думать, пусть гибнут они. А мы будем жить и построим коммунизм все равно, как бы они ни бесились!

Послезавтра экзамены, может быть, меня пошлют..."

Здесь несколько строк было густо замазано типографской краской, по-оидимому, военной цензурой. Снизу можно было разобрать только две фразы:

"...ты жив, жив, слышишь? Я знаю! Я верю! Обнимаю тебя..."

18 августа 1941 года. Они хотят уверить меня, что тебя уже нет. Отводят глаза, вздыхают, деликатно объясняют, что ошибки быть не может. Но я их не слушаю.

Я не смогу теперь долго писать тебе, мой любимый, но ты так и знай, я не поверила. Видишь, вот я пишу тебе, и ты будешь читать это письмо. Будешь! Курсы я закончила. Работать предстоит одной. Я думала, с Верой, но сегодня выяснилось, что ее посылают в другое место. Через город проходят наши войска... В моем распоряжении всего пять минут. Я забежала домой попрощаться с Зинаидой Петровной и Машенькой. Они остаются вдвоем. Бедной девочке придется видеть меня урывками, а может быть, я совсем не смогу сюда приходить...

Меня зовут. Бегу. До свидания, родной, милый! Ты всегда со мной. Передаю письмо товарищу, который эвакуируется. Целую своего милого, един-ci венного. Твоя Люся".

Я вернул письма Маше. Несколько минут мы молчали. Я думал о женщине, чья душа была чистой, как родник, о Люсе. Меня взволновала преданность Родине, скромность и самоотверженность, которые сквозили в ее письмах. Что сталось с нею? Жива ли она? Почему Маша показала мне письма" Множество вопросов вертелось у меня на языке, но я почему-то не решался задать их. Странная робость сковала меня.

Маша заговорила первая:

Вы, наверно, догадались, что Люся - это моя мама?

Я кивнул.

Она была оставлена в оккупированном городе для подпольной работы и погибла. Ее полное имя - Людмила Зайковская.

Потрясенный, я молчал.

О

, ы долго сидели на обледенспшсй скамейке в пустом белом скверике возле высотного дома. Мороз пощипывал за уши. Маша накинула на голову капюшон своей белой шубки. Притаив дыхание, я слушал ее рассказ.

Машин отец Дмитрий Алексеевич действительно не погиб. Вещим оказалось Люсино сердце. Он был тяжело ранен и отправлен в тыловой госпиталь.

Там спустя год он получил последние два письма жены.

Выздоровев, лейтенант-артиллерист Дмитрий Алексеевич Сапожников вернулся в строй. Он воевал в Польше и Чехословакии, его батарея участвовала в штурме Берлина.

Как только Прибельск был освобожден нашими войсками, лейтенант Сапожников послал письмо по прежнему адресу, но оно вернулось с отметкой, что адресат в данном доме не проживает, так как этот дом сожжен немцами при отступлении.

Дмитрий Алексеевич запросил адресный стол Прибельска, получил неутешительный ответ и обратился в областной комитет партии, где, по его мнению, должны были знать о судьбе его жены и дочери. Письмо инструктора обкома долго блуждало по полевым почтам и настигло лейтенанта лишь в июле 1945 года в Москве, куда он приехал по вызову для получения боевых наград.

В письме сообщалось, что, по имеющимся данным, дочь Дмитрия Алексеевича Маша Сапожникова проживает в настоящее время в городе Вознесен-ске у своей опекунши Зинаиды Петровны Стекловой. Что касается его жене.;, Людмилы Иннокентьевны Зайковской, то сведения о ней обрываются сентябрем 1942 года. С 8 июля по 26 сентября она содержалась во внутренней тюрьме немецкой политической полиции, дальнейшая же ее судьба неизвестна.

Странный, сдержанный тон письма, многочисленные недомолвки поразили лейтенанта Сапожникова, давно догадавшегося, что жена должна была остаться в Прибельске для подпольной работы. Он боялся получить известие о ее гибели, но внутренне был готов к этому; ответ обкома поставил его в тупик.

В Москве Дмитрию Алексеевичу предложили остаться в армии и сообщили, что есть решение направить его в Военно-политическую академию.

Взяв отпуск для устройства личных дел. Сапожников отправился о Прибельск.

Инструктор обкома рассказал ему о предательстве Людмилы Зайковской и показал захваченные в фашистском архиве документы, которые ее полностью изобличали.

С ужасом читал Дмитрий Алексеевич письмо, написанное знакомым, родным почерком жены и адресованные шефу политической полиции Прибельска штурмбаннфюреру Кернеру. Он не верил глазам. Но не верить было нельзя...

Двойное горе пришлось ему пережить в эти дни. В обкоме с ним разговаривали сочувственно, но не особенно приветливо. И он понял, что предательство Людмилы, в котором все здесь были убежде-

3

ны, кладет пятно и на его имя - имя солдата, прошедшего с боями от Харькова до Берлина.

Сердце твердило ему, что Людмила - та Людмила, которую он знал и любил, - не могла написать предательского письма. Но разум говорил о другом..: Ведь почерк несомненно принадлежал ей.

Дмитрий Алексеевич поехал в Вознесенск. Он разыскал Зинаиду Петровну Стеклову, забрал дочку и вернулся в Москву. Маше в то время было ужа девять лет. Она помнит, как подавлен был отец. Он не спал по ночам, осунулся и почти не разговаривал с Машей.

Об академии теперь не могло быть и речи. Прекрасно понимая, что его не пошлют на политическую работу в армии. Сапожников заявил о своем желании демобилизоваться и вернуться на педагогическую работу. Он случайно встретил своего однокурсника, занимавшего важный пост в Московском городском отделе народного образования. Этот человек помог Дмитрию Алексеевичу устроиться на работу и получить комнату в Москве. О возвращении в Прибельск Сапожников не хотел и думать.

С тех пор они жили вместе - Маша и ее отец. Прошло тринадцать лет. Девочка окончила школу, поступила в мединститут. Дмитрий Алексеевич был замкнутым, суровым человеком. Он избегал женщин и не заводил друзей. Горе его с годами не слабело. Когда Маша выросла, странное состояние отца стало тревожить ее, но она ни о чем не догадывалась. Сапожников никогда не говорил ей о матери. Маша знала лишь, что мама погибла во время Великой Отечественной войны.

В 1958 году Дмитрий Алексеевич простудился и слег с тяжелым воспалением легких. Состояние его с каждым днем ухудшалось. За несколько дней до смерти он позвал Машу, рассказал ей то, что сообщил ему когда-то инструктор обкома, и отдал шесть старых писем.

До сих пор я скрывал от тебя правду, - сказал Маше Дмитрий Алексеевич." Теперь ты взрослая и должна знать все. Твоя мать не предательница. Я никогда не верил в это. Произошла какая-то страшная ошибка. Но ничего нельзя доказать.

Плача, сидела Маша у постели умирающего отца. Слабым, прерывающимся голосом он говорил о Людмиле, о том, как полюбил ее, как они все втроем жили в Прибельске и были счастливы... Навсегда запали в память Маше последние слова Дмитрия Алексеевича:

Ты похожа на нее. Гордись своей мамой... Будь такой, как она!..

Маша умолкла. Я взволнованно взял ее за руку. Но она отстранилась от меня и встала. Голос ее прозвучал глухо и отчужденно:

Вот все, что я хотела вам рассказать. Теперь можете напечатать ваш очерк. Я не буду писать опровержение.

- Кивнув мне, она пошла* прочь.

Постойте, Маша! - крикнул я.

Она не обернулась, а я почему-то не смог встать со скамейки и догнать ее.

Было уже поздно, но идти домой мне не хотелось. Я купил билет в кинотеатр "Пламя" на какую-то старую картину и, сидя в темном зале, попытался спокойно и трезво взвесить, что же мне стало известно. Да, в сущности, почти ничего определенного. Появилось лишь внутреннее ощущение того, что женщина, написавшая такие письма, не могла быть предательницей. И никаких фактов, подтверждающих это. Никаких! Ведь даже лейтенант Сапожников не отрицал, что почерк принадлежал его жене.

И все-таки имел ли я право опубликовать очерк, если у меня оставалась хотя бы крохотная доля сомнения?

Дома я был около девяти. Я зажег свет в кухне и принялся ходить из угла в угол.

Ну, хорошо, - говорил я себе." Ты завтра пойдешь в редакцию и возьмешь обратно свой материал. Но что же дальше? Ведь истину установить все равно невозможно. А читатели из-за твоих интеллигентских сомнений так и не узнают о героях-подпольщиках Прибельска. Правильно ли это? Конечно, нет! Да и почему, спрашивается, должен я верить Маше и каким-то старым письмам? В обкоме партии мне дали официальный материал, подтвержденный документами... Я корреспондент газеты, а не частное лицо!"

В тот момент, когда я уже совсем убедил себя, что не должен придавать значения Машиному рассказу, мне вдруг стало ясно, что я просто пытаюсь заглушить голос своей совести, приказывающий немедленно забрать очерк из редакции. Ведь в глубине души я уже не верип, что Людмила - предательница. Не верил и все-таки хотел увидеть очерк напечатанным!..

Мне стало стыдно. Как я еще мог колебаться!

Я подошел к телефону и набрал номер дежурного по выпуску. Им оказался в этот день мой приятель Павел Боровский.

Привет, старик, - сказал я, пытаясь унять дрожь в голосе." Это я... Когда идет мой материал?

Завтра, - ответил Павел." Он стоит в полосе и, если ничего не случится, не вылетит. Можешь спокойно спать. Ну и отгрохал же ты кирпичик! - прибавил он с завистью.

Послушай, Боровский, - сказал я." Немедленно сними этот очерк и замени его чем-нибудь, пока не поздно. Он не пойдет.

Как не пойдет" - закричал Павел." Кто сказал?

Я тебе говорю. Там есть ошибка. Нельзя печатать.

Что же я поставлю на его место? Шестьсот строк! С ума можно сойти! Нет, старик, ты как хочешь, а я на себя это взять не могу. Звони Василию Федоровичу и договаривайся с ним.

Я позвонил ответственному секретарю домой. Заявил, что мне стали известны новые факты, опровергающие предательство Людмилы Зайковской, поэтому я должен дополнительно изучить материал и переработать очерк

Какие там еще факты" - сонно спросил Василий Федорович.

Письма. Ее письма к мужу на фронт. Она настоящая патриотка, а никакая не предательница. Произошла ошибка. Что-то напутано. Роковое стечение обстоятельств.

Вот что, - помолчав, ответил Василий Федорович." Поезжай сейчас в редакцию и сократи к черту то место, где упоминается о Людмиле Зайковской. В конце концов она эпизодическое лицо, очерк ничего не потеряет от сокращения.

Признаться, эта мысль мне самому приходила в голову. Но такой выход из положения был нечестным и недостойным. Я так и сказал ответственному секретарю.

Что же ты предлагаешь" - спросил он сердито.

Я снова поеду в Прибельск. Постараюсь что-нибудь узнать. Должны же отыскаться люди, которые были вместе с Зайковской в фашистском тылу...

А если не отыщутся? Я промолчал.

А если они подтвердят, что твоя Людмила - предательница?

Тогда и опубликуем.

Тебе не кажется, что этот очерк слишком дорого обойдется редакции" - язвительно спросил Василий Федорович. Я вздохнул. Что я мог возразить?

Ладно, - закончил разговор ответственный секретарь." Я скажу, чтобы очерк сняли... Завтра пойдем к редактору. Объяснишь ему все." В его голосе было сожаление. То сожаление, с которым взрослый человек убеждает подростка, не желающего понять, какую глупость он совершает...

Через три дня я выехал в Прибельск.

Я верю, что вам удастся распутать эту историю, - сказал редактор." Вы правы, стремясь восстановить истину и вступиться за честь советского человека, быть может, обвиненного напрасно. Но будьте объективны до конца. Не увлекайтесь, помните, что гестаповцы многих сумели сломить. Перед яйцом смерти и пыток не сгибались лишь самые мужественные и преданные... Если потребуется наша помощь, звоните...

Перед отъездом я встретился с Машей. Она прибежала к высотному дому запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках. Я успел ей сообщить по телефону, что еду в Прибельск, и она показалась мне встревоженной и даже чуть-чуть испуганной.

Не могли бы вы дать мне на время эти письма" - попросил я." Возможно, потребуется их кому-то показать.

Что вы хотите делать" - робко подняла она глаза.

Еще не знаю... Я верю так же, как и вы, что ваша мама была честным человеком. Попытаюсь найти факты, подтверждающие это.

Спасибо, - тихо прозвучал ее голос.

Маша принесла письма, и, взглянув на нее в тот момент, когда она передавала мне их, я понял, какую ценность беру из ее доверчивых рук.

До свидания. Маша, - сказал я." Может быть, напишу вам оттуда.

Она торопливо кивнула. Мне очень хотелось, чтобы она меня проводила, но я не решился попросить ее об этом.

О

Ц_ Прибельск поезд прибыл утром... Оставив ШШ чемодан в гостинице, я отправился в об-" ком партии. Заведующий областным пар-

тийным архивом Томилин, пожилой, полный мужчина с добрым лицом и зоркими глазами, встретил меня, как старого знакомого:

Привет, привет! Что-то очерка вашего не видно! Не напечатали еще? Я каждый день газеты читаю.

Я рассказал о письмах Зайковской и протянул ему их. Томилин читал медленно, по нескольку раз возвращаясь к одному и тому же месту. В кабинете было жарко натоплено и пахло канцелярским клеем. На высоких, до потолка, стеллажах тесными рядами стояли картонные папки с архивными делами.

Когда, закончив чтение, Томилин повернулся ко мне, его лицо уже не казалось добродушным, а было сосредоточенным, строгим, даже суровым.

Что вы по этому поводу думаете" - нетерпеливо спросил я.

Не ответив, он отодвинул стул, кряхтя, взобрался на деревянную переносную лестницу и, порывшись на верхней полке стеллажа, спустился с толстой папкой, крест-накрест перевязанной шпагатом.

Надев очки, он принялся перелистывать пожелтевшие страницы и, найда то, что искал, протянул мне раскрытую папку.

Я увидел записку, написанную на обрывке бумаги химическим карандашом. Там было всего несколько строк:

Доригия Во рюша, прошу, передай мне в тюрьму чистое белье. Выпустят нас, думаю, не скоро. От верного человека доподлинно известно, что подстроила все учительница Люська Зайковская. Сказки нашим, чтобы припомнили ей при случае. Пока ее держат в тюрьме, но она надеется выбраться за наш счет. Больше писать нельзя. Не забудь про белье. Целую. Остап".

Это написал жене перед казнью паровозный машинист Остап Тимчук, - строго сказал Томилин." Переверните, пожалуйста, страницу.

Повиновавшись, я увидел несколько подшитых вместе листков бумаги с напечатанным на машинке немецким текстом. Тут же, на краю страницы был сделан перевод. Я прочел:

Начальнику политической полиции города Прибельска господину штурмбаннфюреру Кернеру от следователя 3 отдела оберштурмфюрера Бронке. Рапорт. 21 июля 1942 года. Настоящим имею честь довести до вашего сведения, что содержащаяся под следствием по делу о подпольной коммунистической организации Людмила Иннокентьевна Зайковская сего числа 21 июля 1942 года в 13 часов 40 минут, вызвав меня в камеру, заявила, что желает облегчить свою участь и с этой целью имеет сделать важное сообщение. По моему приказу Зайковской были вручены бумага и чернила. Она собственноручно, в моем присутствии и в присутствии переводчика господина Чудовского, написала донесение "на ваше имя, которое при сем препровождается. Ожидаю дальнейших ваших указаний по данному делу".

Донесение Людмилы я уже читал раньше. Оно было написано фиолетовыми чернилами, ровным, мелким почерком без помарок на листке, вырванном из школьной тетрадки:

Господин Кернер' Я думаю, вы поверите мне, если я скажу, что случайно попала в подпольную организацию. Я состояла в комсомоле, поэтому мне приказали остаться в городе и быть связной. Моего согласия не спрашивали. Я не отказалась. Как вам известно, я преподавала в школе немецкий язык. Я хорошо знакома с вашей замечательной культурой. Дух великого немецкого народа всегда был для меня понятен и близок. Я увидела, что Советская власть оказалась колоссом на глиняных ногах, и уверена, что смогу сотрудничать с вами. Но партийные руководители крепко держали меня в руках. Я боялась их и не могла выйти из-под их власти. Теперь из-за моей слабохарактерности мне грозит смерть. Но я не враг вам и хочу это доказать. Я сообщаю вам, господин Кернер, фамилии и адреса четырех важных преступников, членов штаба, ближайших помощников секретаря подпольного горкома партии Георгия Лагутенко, находящегося сейчас в тюрьме. Эти люди по-

в

ка гуляют на свободе и по-прежнему вредят немец* кой армии. Они притворяются, что относятся лояльно к оккупационным властям, а сами совершают диверсии. Называю этих людей: Остап Тимчук, проживает на проспекте Маркса, дом 11, квартира 3. Михалевич Тарас, живет на улице Короленко, дом 8, квартира 1. Василий Галушка, его адрес: 2-й Красногвардейский переулок, дом 12, квартира 7, и Семен Гаевой, адрес: улица Чкалова, дом 5, квартира 9.

Тимчук, Галушка, Гаевой и Михалевич в ночь с 28 на 29 мая 1942 года взорвали железнодорожный мост через реку. Они сделали это по приказу Георгия Лагутенко. Этот приказ я лично передала Тимчуку 28 мая у него на квартире.

О других своих диверсиях они вам сами расскажут после того, как вы их допросите.

Я надеюсь, господин Кернер, что, оказывая вам услугу, тем самым сохраняю себе жизнь. Мне всего двадцать шесть лет. Я еще хочу наслаждаться жизнью, ведь я так молода и не причинила вам большого вреда. Обещаю и впредь сотрудничать t немецкими властями. 21 июля 1942 года. Людмила Зайковская?

Какую же правду хотите вы еще найти" - спросил Томилин, когда я закрыл папку." Разве не все тут ясно?

Нет, не все, - твердо ответил я." Вы сейчас прочли письма Людмилы к мужу. Скажите по чистой совести, мог ли один и тот же человек написать эти письма и донесение господину Кернеру? Да, я знаю, почерк принадлежит Зайковской. И все же, кроме доводов разума, у каждого человека есть доводы сердца. Неужели оно вам ничего не "подсказывает?

Вы задаете мне риторические вопросы, - подумав, сказал заведующий архивом." Никому нет дела до того, что вам или мне подсказывает сердце. У нас научное учреждение, которое оперирует фактами.. Строго проверенными фактами. Эти факты говорят против Зайковской. А ее письма... Что ж... Они ведь, ни о чем, в сущности, не говорят и ничего не опровергают. Вы еще молоды и не нюхали пороха. Нам. в ту пору приходилось разочаровываться в людях. Хороши бы мы были, если бы оправдывали предателей, основываясь на этих ваших "доводах сердца".

С ним трудно было не согласиться. И все же я не согласился. Я знал то, чего не знал Томилин. Я знал Машу и видел ее глаза. И я сказал:

Ладно, оставим чувства в покое. Вы правы, нужны факты. Поможете вы мне найти их"

Вы хотите доказать, что Зайковская не виновна?!

Да.

Зачем?

Этот вопрос поставил меня в тупик.

Как зачем? Да чтобы восстановить честное имя погибшей комсомолки, если она действительно была честной.

Томилин изучающе посмотрел на меня. Наверно, он подумал, что у меня имеются какие-то неизвестные ему соображения, о которых я умалчиваю. Вся эта история ему явно не нравилась. Мне необходимо было обрести в нем союзника: без его помощи я ничего не смог бы сделать.

Поймите меня правильно, - сказал я." Вы говорите, что оперируете только строго проверенными фактами. Пусть так. Но давайте проверим эти факты снова, раз уж появилось какое-то, хотя бы даже крохотное сомнение. "

У меня лично никаких сомнений нет, - ответил он сухо." Вообще я считаю вашу затею нелепой. Волга впадает в Каспийское море, и, сколько бы вы этот факт ни проверяли, положение не изменится.

Но поступайте, как находите нужным. Что вас конкретно интересует?

Известно ли что-нибудь о деятельности Зайковской в тылу у немцев"

Нет, точно ничего не известно. Все люди, с которыми она работала в подполье, были казнены. Она числилась связной горкома партии. У нее была рация. Она передавала донесения в штаб партизанского отряда.

Какое у нее было легальное положение? Она служила где-нибудь?

В городской управе. Секретарем общего отдела.

Неужели нет никого, кто знал или хотя бы видел ее в то время?

В городе живет некий Ковальчук. Он топил печи в управе. Но с ним вам нет смысла встречаться. Он скажет, что Зайковская была секретаршей, вот и все. Он уже говорил это однажды. Его показания в этой папке." Помолчав, Томилин добавил: - Какой же вам смысл идти тем путем, каким много лет назад шли мы? Вы окажетесь перед тем же выводом. Если уж вы хотите найти что-нибудь новое, ищите в первую очередь новый метод поисков.

Он был совершенно прав.

Посоветуйте что-нибудь! - взмолился я. Томилин покачал головой:

Не знаю, не знаю... Говорю вам: вы зря потратите время.

На этом наш разговор пришлось прекратить: раздался телефонный звонок. Томилину сообщили, что через полчаса начнется бюро обкома, где он должен присутствовать.

Попрощавшись с ним, я вернулся в гостиницу. Зима в Прибельске была теплой. Снег еще не выпал. Накрапывал мелкий дождь. В мокром асфальте отражались разноцветные огни реклам.

По широкому проспекту неслись автомобили, троллейбусы, громыхая, неторопливо ползли трамваи. Спешили куда-то прохожие: женщины с зонтиками в руках, школьники со своими сумками, смеющиеся, оживленные юноши и девушки. У ярко освещенных подъездов кинотеатров толпился народ.

Город жил обычной жизнью. А мне вдруг представился другой, притихший с развалинах город, вот этот самый город, но без огней, без музыки и веселой толпы. Город, оккупированный фашистами.

Здесь жила Людмила Зайковская. По этой улице ходила она по утрам в управу. Вот в этот пятиэтажный серый дом, где сейчас помещается горсовет.' Что думала она, глядя на немецких солдат и офицеров" Боялась, ненавидела их или верой и правдой" служила им?

У себя в номере я еще раз прочел все шесть писем. И сомнение, зароненное в меня Томилиным, погасло. Я снова поверил этим письмам и той, которая написала их летом 1941 года. Я дал себе торжественную клятву не отступать.

После ужина я принялся обдумывать вопросы, которые завтра должен был задать Томилину. Я пытался найти новый подход к уже известным фактам, новый метод... Искал... Но не находил.

Заведующий архивом смог принять меня лишь вечером, в конце рабочего дня. У меня было сильное подозрение, что он сделал это с тайной целью поскорей избавиться от докучливого посетителя. Времени в моем распоряжении было мало, и я сразу, приступил к делу.

Откуда стало известно, что Зайковская пробыла в тюрьме с В июля по 26 сентября 1942 года?

В деле имеются соответствующие документы, - ответил Томилин, слегка удивленный моим вопросом." В архиве полиции была обнаружена ведомость пищевого довольствия заключенных. В этой ведомости фамилия Зайковской значится с 8 июля по 26 сентября. 27 сентября она была вычеркнута из реестра.

Куда же она девалась? Томилин пожал плечами.

Может быть, ее расстреляли"

Возможно, но возможно, и выпустили. Мы ничего не знаем об этом. Товарищи, арестованные так же, как она, за участие в подпольной организации, были казнены в начале 1943 года. В списке казненных Зайковской нет.

Оьа одна была в камере?

Да... За исключением единственного дня. 26 сентября к ней посадили Веру Давыдовну Орлову, арестованную за то, что она не сдала радиоприемник. По оплошности кого-то из тюремщиков Орлову заперли в камеру, где находилась Людмила. В тот же вечер Зайковскую забрали из камеры. Ночь Орлова провела одна, а утром ее освободили, предварительно зверски избив. Поговорите с Орловой. Правда, это вам ничего не даст. Ее показания уже имеются в деле. О Зайковской она отзывается резко отрицательно. Но, возможно, оча припомнит какие-либо новые, ценные для вас детали.

Лицо Томилина выражало усталость и нетерпение. Он поглядел на часы. Рабочий день был окончен. Мне ничего не оставалось, как отправиться к Орловой.

Вера Давыдовна жила в новом доме возле Парка культуры и отдыха имени Шевченко. Я с трудом разыскал ее, так как она вышла замуж и носила фамилию мужа - Грибакина.

Это была женщина средних лет, довольно еще стройная и хорошо сохранившаяся. На ее худощавом, подвижном лице почти не было морщин. Черные густые волосы были разделены ровным пробором. Она была одета в строгий синий костюм и белую блузку. Лицо ее сильно загорело - вероятно. Вера Давыдовна недавно вернулась откуда-нибудь с юга.

Орлова-Грибакина провела меня в небольшую комнату. На круглом столе стояла швейная машинка. На диване белели бумажные выкройки.

Извините за беспорядок, - сказала Орлова." Спешу мужу рубашку сшить, пока мой отпуск не кончился. В понедельник уже на завод. Я на заводе работаю нормировщицей. Вы, наверно, с избирательного участка, агитатор?

Довольно путано я изложил цель своего визита.'

Вы пишете об этом" - сказала Вера Давыдовна." Но чем же я могу вам помочь? Ведь я не была р подпольной организации, даже не слышала о ней. Я просто не сдала в комендатуру радиоприемник, спрятала его в детской коляске в сарае и по ночам ловила Москву, а немецкий офицер, живший в нашем доме, подсмотрел и отвел меня в гестапо. Вот и все. Мне было шестнадцать лет... Утром меня выпустили...

Расскажите об этом подробно, - попросил я.

...Трудьо жилось в ту страшную пору шестнадцатилетней девушке. Вере приходилось заботиться не только о том, чтобы достать еду для себя и для больной матери, но и о том, как бы не привлечь внимания немецких солдат, падких до молоденьких девочек. Выходя из дома, Вера куталась в черный платок, но ей не удавалось спрягать большие .карие глаза, смотрящие настороженно из-под платка.

и часто она едва уносила ноги от чересчур бесцеремонных "кавалеров" в зеленых шинелях.

Единственная отрада осталась у Веры - радиоприемник. Его купил отец перед войной. Когда вышел приказ сдать радиоприемники, Вера гостила с матерью в деревне, отец был уже на фронте, а потом пришли немцы, так и остался приемник. Тайком от матери Вера спрятала его в сарай, провела туда электрошнур и стала по вечерам слушать Москву.

26 сентября 1942 года, дождавшись темноты, она пробралась в сарай, ощупью отыскала оголенные концы провода, присоединила их к вилке приемника. Вспыхнул зеленый огонек и заговорщицки подмигнул ей. Девушка медленно крутила рычажок настройки, пока не услышала знакомые позывные. Москва!

В этот момент со скрипом распахнулась дверь. Луч фонаря ударил Вере в глаза. Она зажмурилась, ослепленная. Кто-то схватил ее за шиворот и выволок из сарая. Это был обер-лейтенант, живший в их квартире.

Вера покорно отправилась с ним в комендатуру.

Тебя расстреляют! - злорадно сказал немец." Пу-пу!

Он сделал круглые глаза и изобразил пальцем, как в нее будут стрелять. Вера равнодушно отвернулась. Она была так оглушена случившимся, что даже не боялась...

Ночь она провела в коридоре комендатуры, где ее допрашивали и раза два ударили по щекам. На рассвете ее вместе с тремя незнакомыми девушками усадили в крытый грузовик и отвезли в тюрьму.

Здесь она снова долго стояла в длинном, полу- " темном коридоре лицом к стене, со сложенными за спиной руками, как ей велели. Потом зазвенели ключи, и надзиратель с обрюзглым, сонным лицом молча втолкнул ее в камеру.

Вера огляделась, удивленная. Она до сих пор совсем не так представляла себе тюремную камеру. Здесь не было деревянных нар, не было сочащихся сыростью каменных стен. В окне, правда, чернела решетка, но этим и ограничивалось сходство с тюрьмой. Вера находилась в обыкновенной, даже довольно уютной комнате. На окне висели кружевные, чистые занавески, посредине стоял стоп, накрытый вышитой скатертью. На столе стояла фар-' форовая ваза, только цветов в ней не хватало. В простенке висело овальное зеркало, а под ним была тумбочка. На тумбочке стояли флаконы и разноцветные коробочки. На полу была постелена шерстяная домотканая дорожка В углу у стены помещалась кровать с пружинной сеткой, накрытая голубым ватным одеялом. На кровати сидела молодая, красивая женщина с пышными рыжеватыми волосами, небрежно заплетенными в длинную, толстую косу. На женщине был ситцевый халат и тапочки на босу ногу. Губы ее были накрашены. Во рту торчала дымящаяся папироса.

Когда дверь захлопнулась, женщина медленно встала, подошла к Вере и, поглядев на нее скучающими зелеными глазами, лениво, нараспев произнесла:

Вот мы и с пополнением. Откуда ты, прелестное дитя?

Вы кто" - ошеломленно спросила Вера. Женщина улыбнулась одними губами. Глаза ее

остались холодными и равнодушными.

А ты кто?

Меня забрали за приемник." сказала Вера.", А вас за что? Вы тоже заключенная или здесь работаете?

в

За приемник" - удивленно переспросила женщина. В глазах ее зажегся интерес, который, впрочем, тотчас погас." Ну, располагайся, - сказала она и вернулась на свою кровать. Легла, сбросив тапочки, и подложила руки под голову.

Медленно тянулись часы. Вера села в угол прямо на пол, поджав ноги и сжавшись в комок. Ее бил озноб.

Когда стемнело, открылась дверь, и вошел надзиратель, держа в вытянутых руках поднос. На подносе стояли две тарелки. Надзиратель осторожно опустил тарелки на стол и сказал:

Пожалуйста, ужинать. После этого он ушел.

Ешь, - не поворачивая головы, сказала женщина." Я не хочу.

Вера, поколебавшись, подсшла к столу. В одной тарелке оказался борщ на мясном бульоне, а в другой - тощая куриная нога и немножко риса. Все это было так необычно, что Вера не выдержала и спросила:

Здесь всех так кормят или только вас?

Только меня! - раздался с кровати сердитый голос.

А почему?

Потому что я не такая дура, как другие! - Женщина встала и подошла к Вере. Ее красивое лицо, смутно белевшее в полумраке, исказилось от злости." Да, да, и нечего так на меня смотреть! Жизнь дается один раз, а после смерти все равны - и чистые и нечистые!

Круто повернувшись, она отошла к окну и прислонилась к стене, скрестив руки на груди.

Вот ты, к примеру. Москву, наверно, по радио слушала. И собой, конечно, восхищалась. Дескать, вот какая я храбрая, не боюсь проклятых оккупантов. Ну, и чего ты добилась? Завтра тебя расстреляют, и не спасет тебя твоя Москва! Понимаешь? Расстреляют! А разве ты жила? Тебя хоть целовал когда-нибудь мужчина? Ты знаешь, что такое любовь, семья? Ты кормила грудью ребенка? Ничего этого ты не видела и теперь уж не увидишь. Дуреха!

Раз вы такая умная, почему же вы здесь, а не на свободе"язвительно спросила Вера.

Я буду на свободе! - буркнула женщина." Я-то еще буду, а вот ты нет!

Ну и пожалуйста! - сдазленно ответила Вера, с трудом удерживаясь от внезапно подступивших слез." Не нужна мне такая свобода!

Она направилась в свой угол и села на пол, закрыв лицо руками.

Ты плачешь" - спросила женщина." Ты лучше не плачь, а скажи им завтра: так, мол, и так, простите меня ради бога, глупой была, неразумной, а теперь поумнела. Что хотите прикажите, сделаю, только не убивайте... Может, они тебя и помилуют.

Вера промолчала. Рыдания рвались наружу. Она всхлипнула и закусила губу. Стало совсем темно. Вера долго плакала и незаметно для себя уснула. Когда она проснулась, под потолком тускло горела желтая лампочка. С кровати доносились стоны. Женщина лежала на животе, свесив голову вниз. Ее рыжая коса расплелась и рассыпалась по подушке.

Что с вами" - испуганно спросила Вера.

Позови... надзирателя..." сквозь зубы пробормотала женщина и снова принялась стонать.

Вера постучала в дверь. Через несколько минут появился надзиратель, посмотрел на женщину и ушел. Вскоре он вернулся в сопровождении немца в мундире, поверх которого бь л надет белый халат. Немец попытался осмотреть женщину, но она

не позволяла к себе притрагиваться и стонала, как только врач протягивал к ней руку.

Озабоченно сдвинув брови, он взял ее за кисть и сосчитал пульс. Потом отрывисто сказал что-то надзирателю, и они ушли. Примерно через час надзиратель просунул голову в дверь и сказал:

Зайковская, собирайся с вещами.

Охая, женщина сняла халатик, под ним оказалось тонкое шелковое белье, и надела красное, яркое и нарядное шерстяное платье, чулки и маленькие сапожки на высоких каблучках. Она закрутила волосы вокруг головы, ловко закрепила их шпильками и сразу стала выше, стройнее и еще красивее, чем прежде.

Вера следила за ней исподлобья, любуясь ею и ненавидя ее.

Ну, прощай, подпольщица! - прищурившись, насмешливо сказала женщина и накинула на плечи белый, щегольской полушубок." Желаю тебе поумнеть.

Готова" - открыл дверь надзиратель.

Охая и держась за живот, она вышла. Вера осталась одна. Она съела холодный борщ и куриную ногу, легла, не раздеваясь, на мягкую кровать и мгновенно уснула

Рано утром ее вывели в коридор. Тут она опять долго стояла лицсм к стене, потом какой-то немец в очках цепко взял ее за плечо и повел. Он втолкнул Веру в большую, светлую комнату, похожую на школьный класс. Вдоль стен стояли длинные скамейки. Вера побыла немного одна, затем пришли два солдата, деловито закатали рукава мундиров, ухмыляясь, сорвали с нее платье, белье и голую привязали ремнями к скамье. Они долго, по очереди били ее резиновыми дубинками. Вера кричала, пока не потеряла сознание.

Когда она очнулась, ей велели одеться, проводили за ворота и отпустили.

...Я пробыл у Веры Давыдовны весь вечер. Она рассказала мне много интересного о своей жизни в оккупации, но все это уже не имело отношения к Людмиле Зайковской. Подводя итог беседе, я задал напоследок несколько вопросов:

Сколько времени вы находились вместе с Зайковской?

Примерно часов двенадцать.

Вы вполне ручаетесь за достоверность вашего рассказа" Меня интересуют "советы", которые давала вам Зайковская, и ее рассуждения о Жизни. Правильно ли вы ее поняли" Может быть, ее слова имели другой смысл?

Орлова удивленно посмотрела на меня:

Какой же там мог быть еще смысл? Говорю вам, я хорошо запомнила все. Эта странная женщина глубоко врезалась мне в память. Я долго вспоминала о нашем разговоре... Нет, нет, я передала точно, как было...

Зайковскую прямо из камеры, по-видимому, отправили в тюремную больницу?

Вряд ли, - ответила Вера Давыдовна." Дело в том, что ее стоны показались мне притворными. Потом я уже подумала, что эта женщина, наверно, просто решила избавиться от моего общества, а может быть, под предлогом направления в больницу немцы ее увезли куда-нибудь или даже освободили... Я слышала, что она оказала им большую услугу...

Поблагодарив Орлову и извинившись за то, что помешал ей шить, я ушел. В десять часов утра я был в архиве.

Ну, узнали что-нибудь новенькое" - встретил >леня Томилин.

Только то, что вам уже известно, - ответил я." След Зайковской ведет в тюремную больницу... Нужно попытаться отыскать его там.

В тюрьме не было больницы, - огорошил меня заведующий архивом.

Куда же в таком случае могли отправить Людмилу, если она заболела?

Гестаповцы не имели обыкновения лечить заключенных, и никаксй больницы, повторяю, при тюрьме не существовало. Что касается Зайковской. то о ее дальнейшей судьбе ничего не известно, - ответил Томилин и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно можно было прочесть: "Ну что ты ломишься, братец, в сткрытую дверь"?

Неужели мне больше не с кем поговорить" - в отчаянии спросил я.

Поезжайте в Западную Германию." сказал Томилин." Разыщите там Кернера, он наверняка занимает важный пост, и попросите его рассказать вам о Зайковской. Уж он-то знает о ней всю правду. Только боюсь, он не захочет дать вам интервью.

Вы шутите, - пробормотал я, и вдруг меня осенило." Переводчик Чудовский! - сказал я громко." Там же был еще переводчик! Он жив"

Вероятно, - ответил Томилин." Он долго скрывался, менял адреса и фамилии. Его разыскали лишь в 195G году, судили и приговорили к двадцати пяти годам лишения свободы.

Значит, сейчас эн еще находится в колонии"

Возможно...

Я встречусь с ним! Томилин покачал головой.

Вы упрямый человек. Поезжайте. Но не возлагайте больших надежд на Чудовского. Ничего нового он вам не скажет. У нас есть стенограмма его выступления на суде. Чудовский безоговорочно подтверждает предательство Людмилы.

Да, да, я знаю... Он был в камере вместе со следователем Бронке, когда Зайковская писала свое донесение... Но все равно! Я обязательно должен с ним поговорить!

Счастливого пути! - Томилин пожал мне руку. Вернувшись в гостиницу, я позвонил на аэродром.

О том, где находился' Чудовский, можно было узнать лишь в Москве, в Главном управлении колониями Министерства внутренних дел.

Вечером я улетел из Прибельска, улетел, так ничего и не добившись, не узнав ни одного нового факта, но по-прежнему убежденный в том, что письма Людмилы Зайковской не лгут!

|Я редакцию я не пошел. Конечно, это было не шЛ очень-то красиво с моей стороны, но я просто ЦТ боялся, что моя командировка будет аннулирована и я не смогу продолжать поиски.

Строго-настрого я наказал Кале и маме отвечать всем, кто звонит по телефону, что меня нет в Москве, а сам отправился в Министерство внутренних дел.

в

Начальник управления колониями, седой и внимательный полковник с Золотой Звездой Героя Советского Союза, выслушал меня сочувственно.

Я вас понимаю, - сказал он." Иногда хочется верить интуиции, а не фактам. Погодите, вы говорите, Чудовский? Да я же его помню! В 1950 году я был председателем военного трибунала, когда его судили. Карл Карлович Чудовский, по национальности немец, из волжских колонистов. Он содержится в колонии. Я знаю это потому, что недавно ко мне поступило его ходатайство о пересмотре дела.

АЛогу я встретиться с Чудовским?

Пожалуйста. Вам придется поехать в город Борек. Советую лететь самолетом, а дальше доберетесь на попутной машине

Наверно, нужно специальное разрешение?

Журналисты могут в любое время посещать места заключения, как и другие представители общественности. Желаю удачи!

По пути домой я зашел в центральную кассу аэропорта. Билет до Борска стоил более четырехсот рублей. Туда и обратно около девятисот. Пришлось занять тысячу рублей у Кати.

Получу гонорар за очерк, верну, - сказал я. Мне было неловко брать у нее деньги - я знал,

что она собиралвсь обзавестись шубой, - но что же мне оставалось делать? Самолет отправлялся в рейс через два дня в девять часов утра. Вечером я позвонил Маше. Услышав ее голос, я вдруг оробел-

Здравствуйте, Маша, - сказал я." Это говорит Алексей. Я приехал и скоро уезжаю опять. Нам нужно встретиться.

Приходите ко мне, - тотчас же ответила она." У вас есть время?

Где вы живете?

Рядом с вами, на Баррикадной.

Через десять минут я поднимался по крутой лестнице на третий этаж старинного каменного дома. Сердце у меня колотилось так сильно, что я был вынужден остановиться и перевести дыхание.

Сапожниковой нужно было звонить пять раз, но едва я притронулся к звонку, как щелкнул замок. Маша стояла за дверью и ждала меня.

Мы вошли в комнату. Я огляделся. Это была небольшая комната с высоким лепным потолком и двумя узкими окнами. В углу стояла деревянная полированная кровать, накрытая белым покрывалом. В шкафу за стеклянной дверцей виднелись корешки книг. В простенке между окнами висела географическая карта, испещренная какими-то стрелами и линиями, нарисованными цветными карандашами. Это были, как я позже узнал, туристские маршруты. Страстная туристка, Маша ездила со своими друзьями по мединституту на Алтай, в Казахстан, в Прибалтику. Она была детским врачом и работала в районной поликлинике.

На тумбочке стоял телевизор "КВН" с круглой линзой. Мебели было немного: стол, буфет и тахта с валиком.

Главным, что бросалось в глаза при входе в комнату, была чистота. Строгая, почти больничная чистота ощущалась в каждой мелочи: в накрахмаленной скатерти, в белоснежных занавесках, в простенькой дорожке, аккуратно постеленной на пороге, даже в самом воздухе, свежем, без специфического запаха, свойственного квартирам в старых домах.

Раздевайтесь, садитесь, - слегка смутившись, сказала Маша.

Она была в широкой, колоколом, зеленой юбке и белом шерстяном свитере, плотно обтягивавшем талию и грудь. Она подстриглась, ее густые соломенные волосы падали на лоб короткой челкой, из-под которой тревожно и вопросительно смотрели на меня темно-синие, почти черные глаза. Новая прическа сделала ее лицо совсем юным. Шея стала тонкой и хрупкой, а плечи угловатыми, как у подростка.

Я смотрел на нее, не сознавая, что это неприлично" смотреть вот так, в упор, на почти незнакомую девушку. Она отвела глаза и начала медленно краснеть.

Садитесь же. Хотите чаю?

Хочу, - ответил я.

Глаза ее ласкОЕо улыбнулись, и я внезапно расхрабрился:

Вы и бутерброд мне какой-нибудь дайте, Маша, хорошо? А то я сегодня не обедал.

Она захлопотала, и неловкость, связывавшая нас, исчезла. Я пробыл у Маши часа три. Мы попили чаю, посмотрели телевизор. Передавали концерт художественной самодеятельности.

Я рассказал, с кем встретился в Прибельске, не скрыв от Маши, что разочарован результатами поездки. Узнав о моем решении лететь в Борек, она взглянула на меня с радостным удивлением. Меня вдруг бросило в жар.

Что тут особенного? Почему бы не прокатиться" сказал я." Тем более, там природа роскошная.

Я не знаю, из каких побуждений вы это делаете, но, по-моему, вы очень хороший человек, - тихо ответила Маша.

Ну, вот еще! - растерянно пробормотал я." Что вам вздумалось? Просто у меня такая работа...

Когда вернетесь, позвоните мне, хорошо" - попросила Маша.

Я надел пальто и вышел в коридор. Вдруг открылась дверь, и Маша позвала меня. Я вернулся. - " Подождите, - сказала она." Я еще в прошлый раз хотела, чтобы вы взяли это..." Она достала из пластмассовой коробочки, которую держала в руке, пачку фотокарточек и, порывшись в них, протянула мне одьу. Я сразу узнал Людмил/ - и по описанию Орловой и по большому сходству с нею Маши. Она была сфотографирована в классе возле доски. Она смотрела мимо меня. Лицо было нетерпеливым, словно говорящим: "Ну, скоро вы там"? Ей было лет двадцать или чуть-чуть побольше.

Я завернул фотокарточку в бумагу и спрятал в карман.

Маша проводила меня. В коридоре мимо нас промелькнула соседка.

Здравствуйте, Машенька, - сладко пропела она, с любопытством смерила меня взглядом и скрылась в ванной.

Весь следующий день я был занят обоями. Катька и Виталий решили оклеить комнату новыми обоями. У молодоженов была бездна энергии, которую они не знали, куда девать, а отдуваться пришлось в результате мне...

Печально посмотрев на сдвинутую в угол мебель, на расстеленные по всему полу газеты и на Виталия, который с бодрым видом привязывал к палке одежную щетку, мама оделась и ушла из дома. Катя, намазав клеем газетный лист, сняла свой нарядный фартучек и незаметно сбежала на каток. Виталий, поскользнувшись в луже клея, упал и ушиб ногу. Мне пришлось снять пиджак и вооружиться щеткой.

Виталий сидел в коридоре на сундуке, виновато глядел на меня и стонал так жалобно, что я посоветовал ему убираться к врачу. Оживившись, он поспешно оделся и, уже не хромея, удрал. Я остался один на один с обоями...

К концу дня комната была кое-как оклеена. Я отнес ведро в кухню и в полном изнеможении присел на сундук. В этот момент в дверь постучали. Не вставая, я протянул руку и открыл замок.

В переднюю вошел моряк в черной шинели, великолепных клешах и парадно сверкающих ботинках. На его плечах сияли новенькие лейтенантские погоны. Блестели пуговицы, козырек фуражки и золотые полоски на рукавах.

Он снял фуражку и, держа ее рукой в белой перчатке, сказал:

Здравствуйте. Прошу прощения. Могу я видеть Алексея?

Это я...

Очень приятно. Извините за беспокойство. Я буквально на две минуты.

У него было очень молодое, круглое, доброе лицо с розовыми щеками и курносым носом.

Слушаю вас, - сказал я.

Вы журналист, кажется?

Да.

А я, в общем, жених Маши!" выпалил он и густо покраснел.

Я не сразу понял, о чем он говорит. Через минуту до меня дошел смысл его слов, и я спросил, стараясь быть спокойным:

Вы, очевидно, имеете в виду Машу Сапожни-кову?

Да, я имею в виду Машу! - ответил лейтенант яростно." Именно ее, и вы прекрасно об этом знаете! Вот что, молодой человек, вы работаете в газете или не знаю где, меня это не касается. Слушайте и зарубите себе на носу. Я люблю Машу и хочу на ней жениться. Понятно? Оставьте-ка ее в покое, и нечего к ней ходить и морочить ей голову!

Не кричите на меня, пожалуйста, - сказал я, похолодев." Я был у Маши всего один раз по важному делу. И буду с ней встречаться, если потребуется, еще... А вы, ничего не узнав, сразу набрасываетесь! Просто возмутительно!

Но я не был возмущен. Я был растерян и опечален.

Если так, то ладно, - упавшим голосом сказал лейтенант." Простите за беспокойство." Он надел фуражку и жалобно закончил: - Если по делу, тогда, конечно, какой разговор... Очень извиняюсь.

Ничего, - буркнул я, с завистью глядя на его атлетическую фигуру и широченные плечи. Можешь быть спокоен, моряк, куда мне до тебя!

Потоптавшись в дверях и еще раза три извинившись, он ушел.

Глупо, - вслух сказал я. На душе у меня было погано.

Мне вдруг расхотелось лететь в Борек. Хорошо, что самолет отправлялся утром. До вечера я бы, пожалуй, не выдержал. Мне очень хотелось порвать билет и забыть о Маше и о ее матери. Позже я со стыдом вспоминал об этом приступе малодушия.

Будем считать недоразумение исчерпанным, - сказал я себе, когда самолет поднялся в воздух." В чем, собственно, дело? Не все ли равно, есть у Маши жених или она замужем и ждет третьего ребенка? Не ради нее же я все затеял!"

Я решительно взял с полки "Огонек" и углубился в чтение приключенческой повести. Но долго еще сердце у меня саднило...

Борек поражал широкими, асфальтированными улицами и многоэтажными каменными домами. Я думал, что это захудалый поселок, а это был большой, современный город с троллейбусами, драмтеатром и стадионом. Город как город. По улице с портфелями в руках спешили в школу ребятишки. Женщины в пальто и меховых шубках, в теплых ботиночках отправлялись за покупками. Проносились легковые и грузовые машины.

До колонии было сто километров. Туда на рассвете отправлялся грузовик с продуктами.

Я уехал с этой машиной.

В кабине шофера было уютно и тепло. Я с интересом разглядывал окрестности, но, впрочем, очень быстро утомился и задремал. Смотреть-то было совершенно не на что. Гладкая, как стол, белая равнина, и больше ничего.

Через четыре часа показались строения, а за ними небольшой террикон. По его склону ползла крохдт-ная вагонетка. Грузовик остановился возле длинного забора, оплетенного колючей проволокой. За забором, через ровные промежутки, торчали вышки. На вышках за стеклянными стенками расхаживали часовые.

Приехали, - сказал шофер.

...Начальник колонии - молодой, подтянутый майор со скуластым лицом кирпичного цвета, - узнав о цели моего приезда, не выразил удивления.

К нам последнее время многие ездят, - сказал он не то одобрительно, "не то с иронией." Из журналов, из советских организаций, даже из соцстраха. Обед на кухне пробуют. Обувь щупают у заключенных, не прохудилась ли. Ничего, хорошая обувь. Народ у нас здесь весь работает. Зарплата им начисляется. По вечерам смотрят кино, устраивают концерты самодеятельности. И все считают, чго так и нужно. А я часто думаю: кто у нас тут? Опасные преступники. Старосты, начальники полиции и другой сброд. "Вы же поглядите, - хочется мне им сказать, - поглядите, как с вами обращается Советская власть, которую вы предали! Неужели ничего у вас внутри не шевелится"?

Ну, есть, наверно, и случайные люди, - осторожно сказал я." Разнъге бывают обстоятельства.

Случайных давно по домам отпустили, - строго ответил майор." Остались только те, кто служил фашистам верой и правдой. Чудовский ваш трудится в бухгалтерии. На физической работе здоровье не позволяет. Вечерком можем его навестить.

Чудовский жил в маленькой комнатке при бухгалтерии в самом центре колонии. Поблагодарив майора, который проводил меня, я поднялся по лестнице и постучал. Мне открыл мужчина лет пятидесяти, полный, хлопотливый, с румяным, моложавым лицом и пухлыми ручками. Он был чисто выбрит. От него пахло дешевым одеколоном. На нем были зеленая пижама и войлочные туфли. Мы познакомились.

Карл Карлович Чудовский, - сказал он, наклонив набок голову и не протягивая руки.

Я назвал себя.

Узнав, что я журналист, Чудовский вообразил, должно быть, что я собираюсь писать очерк о заключенных, и захлопотал. Он снял с моих плеч полушубок и, бережно держа его в вытянутых руках, точно горячий чайник, повесил на гвоздик. Затем с грохотом открыл печку, подбросил полено и лишь после этого предложил мне стул.

Хорошо, что вы зашли ко мне, - сказал он, умильно заглядывая мне в глаза." Я тут давно, обо всем могу рассказать. Много еще, конечно, есть су-

в

щественных недостатков. Но прогресс некоторый имеется. Безусловно, е как же? Веяние времени.

Сев против меня на стул и сложив руки на коленях, точно примерный ученик в классе, он принялся ровным, внятным голосом рассказывать о том, как несправедливо обошлась с ним судьба и с какими нечуткими, неинтеллигентными людьми приходится ему жить здесь бок о бок.

Мне неудобно было его прерывать, но Чудовский, судя по всему, собирался говорить о себе еще долго. Воспользовавшись случайной паузой, я сказал:

Извините, у меня мало времени. Я приехал к вам, чтобы побеседовать совсем о другом.

Он сразу насторожился. Исчезла улыбка.

О чем же?

О некоторых событиях, происшедших летом и осенью тысяча девятьсот сорок второго года в оккупированном Прибельске.

Чудовский ст:л еще сдержаннее

К сожалению, плохо их помню. Прошло восемнадцать лет.

Он явно испугался. Ему, наверно, показалось, что я знаю нечто такое, о чем он все эти годы предпочитал умалчивать. Пришлось его успокоить.

Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, Чудовский. Я интересуюсь этими событиями исключительно как журналист. То, о чем я буду вас спрашивать, не имеет лично к вам никакого отношения. Я просто прошу помочь мне разобраться в некоторых неясных фактах.

Поза его стала менее напряженной. Он откинулся на спинку стула, вытащил из кармана пачку папирос. Но в глазах по-прежнему было недоверие.

Спрашивайте.

Помните ли вы некую Людмилу Зайковскую?

Да, помню. ,

Расскажите, пожалуйста, подробно, как вы впервые встретились с ней.

Он прикурил, глубоко затянулся несколько раз и медленно, взвешивая каждую фразу, ответил:

Это было в конце июля тысяча девятьсот сорок второго года. Я работал переводчиком у штурмбанн-фюрера Кернера, начальника политической полиции. Двадцатого или двадцать первого июля, точно не пел ню, ко мне в кабинет зашел дежурный по корпусу и сказал, что меня вызывает господин Бронке в сто четырнадцатую камеру. В этой камере я застал Бронке и молодую красивую женщину, которую звали, как я узнал, Людмила Зайковская. Она была арестована вместе с другими восьмого июля за принадлежность к подпольной организации.

Речь Чудовского лилась плавно. Он говорил не торопясь, но без запинки, по-зиднмому, не припоминая, а лишь повторяя свои, давно заученные наизусть показания.

Когда я вошел, Зайковская стояла у окна, сложив руки за спиной и слегка откинув назад голову. Ее волосы рассыпались по плечам. Помню, у нее были очень красивые волосы, рыжеватые, пышные и длинные. "Поговорите с ней, Чудовский, - приказал Бронке." Я плохо ее понимаю".

Она же преподавала немецкий язык, - удивился я.

В тот раз Зайковская говорила только по-русски. Наверно, у нее были на это свои причины... "Господин переводчик, - сказала она, - объясните Бронке, что я должна срочно увидеть штурмбанн-фюрера Кернера. Пусть он придет ко мне в камору или вызовет меня к себе. Я сделаю важное сообщение". "Можете все сказать Бронке, он передаст Кернеру, - ответил я." Господина штурмбаннфюрера сейчас нет в городе".

Его действительно не было?

Нет, он был, но если бы пришлось его позвать, Бронке никогда не простил бы мне этого.

Почему?

Потому, что ему хотелось представить дело так, будто именно он уговорил Зайковскую дать важные показания. Короче говоря, поставить это себе в заслугу.

Он вам намекнул?

Что вы, конечно, нет! Но это было и так ясно. Я недолго продержался бы на своей должности, если бы не научился разбираться в их психологии...

Что же ответила Людмила?

Она подумала немного и согласилась дать показания Бронке. Она спросила, может ли Бронке гарантировать ей жизнь и свободу, если она назовет адреса и фамилии важных преступников.

Патриотов, - поправил я.

Да, конечно, - торопливо сказал Чудовский." Бронке дал ей честное слово немецкого офицера, что она не только останется жить, но будет щедро вознаграждена.

Он собирался сдержать свое обещание?

Он просто не думал об этом. Зайковская назвала имена подпольщиков, взорвавших железнодорожный мост. Я их помню. Остап Тимчук, Семен Гаевой, Тарас Михалевич и Василий Галушка. В тот же день все четверо были арестованы, ни в чем не признались, но все равно их казнили.

Когда?

Точно не помню. В начале августа.

Почему их одних" Другие подпольщики еще долго находились в тюрьме.

За взрыв моста Кернер получил выговор от своего шефа - штандартенфюрера Герда. Ему хотелось показать свою оперативность. Сообщение Зайковской было для него очень кстати. Он так обрадовался, что приказал перевести ее в хорошую камеру и кормить обедами из ресторана.

Почему же он не освободил ее?

Она была еще нужна ему. Он хотел с помощью Зайковской получить показания у секретаря подпольного горкома партии Георгия Лагутенко.

Каким образом?

Посадив ее к нему в камеру. Лагутенко ведь очень хорошо относился к Зайковской.

Кернер вам говорил об этом плане?

Да, он говорил мне...

План был осуществлен?

Не знаю... Девятнадцатого августа меня перевели в другой город, и я больше не видел Зайковскую и не слышал о ней.

Ас Кернером вам приходилось еще встречаться?

Да, ведь он оставался моим начальником.

Случайно в разговоре он не упоминал о Зайковской, о ее дальнейшей судьбе?

Нет...

А Лагутенко? Дал Лагутенко какие-либо показания?

Не могу вам сказать.

Как вы думаете, что могли сделать с Людмилой" - задал я последний вопрос.

Чудовский посмотрел в потолок, почесал пальцем бровь и ответил снисходительно:

Кернер обычно убирал людей, чьими услугами пользовался. Скорее всего Зайковская была расстреляна...

Наш разговор можно было считать оконченным. Все, что рассказал Чудовский, я знал раньше... Мне было ясно, что больше он ничего не скажет. Уже

в

одевшись и стоя в дверях, я спросил для очистки совести:

В тюрьме была больница?

Нет, - ответил Чудовский." Заключенных лечили в городской больнице. Конечно, только тех заключенных, которые были нужны Кернеру. Их помещали в отдельную палату. Там постоянно дежурил тюремный надзиратель, Майборода Егор Тимофеевич.

Неужели фамилию помните?! - вырвалось у меня.

Чего же его не помнить, - спокойно сказал Чудовский, - если мы с Майбородой вместе пять лет в одном бараке жили, на соседних нарах спали. Освободили его по амнистии." В голосе Чудовского послышалась зависть.

Где он теперь, не знаете случайно" - Я замер, ожидая ответа.

Адресок у меня записан. Желаете" - Чудовский принес из комнаты записную книжку, нашел нужную страницу и сказал:? Вот. Путевым обходчиком работает. Если случится зайти к нему в гости, передайте от меня привет. А о Зайковской, поверьте, как на духу, ничего больше не знаю.

Благодарю вас, - сказал я." До свидания.

Просьба у меня к вам имеется, - вдруг решился он." Ходатайство я написал министру внутренних дел. Не затруднит вас по приезде в Москву передать его прямо к нему в приемную?

Он достал из кармана конверт и протянул мне.

Утром я уехал. Начальник колонии дал мне свою машину. Я сказал ему о просьбе Чудовского и спросил, можно ли ее выполнить?

Он мог бы передать свое ходатайство обычным путем, - ответил майор." Но если это вас не затруднит, передайте его министру... Ничего страшного.

Я долго видел из машины черный конус террикона и коробочки домов, резко выделявшиеся на чистом снежном покрывале степи. Настроение у меня было приподнятое. Все-таки я не зря сюда приехал. Пс явилась какая-то крохотная зацепка. Конечно, этот Майборода может и не знать о Зайковской. Неизвестно, была ли она вообще в больнице. Но я радовался тому, что передо мной открылась узенькая тропиночка как раз в тот момент, когда я считал себя в тупике... Мы еще повоюем, товарищ моряк, и Маша тут ни при чем. Можешь на здоровье оставаться ее женихом!

Мне не терпелось поскорей попасть в Москву, но я решил экономить деньги - ведь предстояло еще совершить путешествие к Майбороде - и взял билет на поезд.

В Москву я приехал 30 декабря. Улицы были празднично украшены, в витринах сверкали наряженные елки. Дома меня встретили радостными восклицаниями.

Слава богу, хоть на праздник явился! Два дня мы тебя никуда не выпустим! - твердо сказала мама." Лучше не пытайся улизнуть.

Хорошо, - ответил я." Вот только позвоню в редакцию.

Я рассказал Василию Федоровичу, что узнал кое-что новое о Зайковской, по-прежнему надеюсь отыскать факты, говорящие о ее невиновности, но должен еще встретиться с некоторыми людьми и, возможно, кое-куда съездить.

Он слушал меня невнимательно.

Ладно, ладно... Подгонять мы тебя не будем, но и за проволочку не похвалим. К Дню Советской Армии, во всяком случае, очерк должен быть в полосе, иначе я тебе не завидую. А может, лучше бросить это дело? А? Ты скажи откровенно, не стесняйся. И у классиков бывают осечки...

Нет, не брошу, - ответил я. i я

Ну, добро... На вечер в редакцию придешь?

Обещал встретить с родными... С Новым годом! "

Взаимно.

31 декабря в Двенадцать часов ночи раздался телефонный звонок.

Это Алексей" - услышал я Машин голос." Здравствуйте. Я очень рада, что вы приехали... Я ни о чем не спрашиваю, Алексей, я просто хочу пожелать вам счастья. Большого, большого счастья, слышите? ;

Слышу, Маша, - ответил я." И я вам желаю счастья. Вам и вашему жениху.

Спасибо... Только его сейчас нет. Он служит в Ленинграде и приезжеет не часто.

Значит, вы одна?

Да, я одна... Но мне не скучно. Я смотрю телевизор. Поздравляю вас с Новым годом, Алексей.

Спасибо... С Новым годом. Маша!

На другой день я позвонил ей, и мы встретились возле высотного дома.

Я хочу попросить у вас прощения за Сережу, - сказала Маша, поздоровавшись." Вчера по телефону было неудобно...

Ерунда! - смущенно ответил я.

Ерунда, но все равно ужасно глупо получилось. Я с ним теперь не разговариваю. Он звонит, а я не подхожу.

Напрасно, Маша, - грустно сказал я." Вы лучше с ним помиритесь. Он вас очень любит.

Вы мне это советуете" - каким-то странным тоном спросила она.

Я не могу давать вам советов, но я бы помирился на вашем месте...

Хорошо, я помирюсь, - согласилась Маша, искоса взглянув на меня.

Мы заговорили о моей поездке. Услышав о Май-бороде, Маша завопновалась:

Что, если он действительно помнит маму? Ох, как же это важно! Сейчас все должно выясниться..." Щеки ее порозовели. Она остановилась и прижала руки к груди." Алеша, возьмите меня с собой! Я вас очень, очень прошу. Я не буду вам мешать, честное слсво. Это же совсем близко... Я на несколько дней отпрошусь. Здесь я изведусь...

Но я не знаю, удобно ли, - ответил я растерянно." Что подумает ваш жених" И вообще... Вдруг придется там задержаться...

Ну и что же? Я должна поехать туда, неужели вы не понимаете! Должна!

Хорошо, - сдался я." Едем!

Катюша увязалась меня провожать. Увидев Машу на перроне, она подошла к ней и бесцеремонно спросила:

Это вы дочка Людмилы Зайковской" Мне все известно!

Как тебе не стыдно! - зашипел я, но она и ухом не повела

Значит, вас зовут Маша? И вы едете вместе? Гм, понятно!.. Смотрите, не закрутите голову моему брату. Он мужчина робкий, беззащитный.

Маша засмеялась:

Ну, я бы не сказала.

Ехать нужно было всего одну ночь. Мне не спалось. Я вышел в тамбур и, глядя на черное стекло, стал думать о людях, с которыми пришлось встретиться в последние дни. Все они как бы имели по два лица. Одно, принадлежащее им сейчас, и второе то, что было девятнадцать лет назад. Как выглядел в тысяча девятьсот сорок первом году - безобидный

в

Чудовский? Каков был мирный историк Томилин? Я слышал, что он воевал в партизанском отряде... А Вера Орлова? А те, с кем мне еще предстояло познакомиться?

Я жил одновременно и в прошлом и в настоящем. От событий военных лет зависели мои теперешние поступки, а сегодняшний день помогал правильно оценить то, что случилось два десятилетия назад... Связь, между прошлым и настоящим была кровной и неразрывной. Никогда я не ощущал это так остро.

Позади скрипнула дверь. Я увидел Машу. Она зябко куталась в белый пуховый платок. Я молча подвинулся, освободив ей место возле окна. Лицо ее было бледным в желтом электрическом свете. Глаза казались совсем черными.

Я думала о вас, - сказала Маша." Какая у вас удивительная специальность! Вы должны'быть историком и следователем, знать технику, сельское хозяйство и еще многое, многое другое... И главное, обязательно быть хорошим человеком, иначе ничего вы в жизни не разглядите, а если разглядите, то все равно "не поймете... Вот вы, Алеша, я думаю, настоящий журналист!

Почему же вы так решили" - шутливо спросил я." Может, как раз ненастоящий" Может, это не мое призвание?

Нет, вы настоящий! - Она серьезно посмотрела на меня и покачала головой." Вы хотите узнать правду. Правда вам дороже всего, а напечатают ваш очерк или нет, для вас неважно...

Еще как важно. Маша!"возразил я." Ужасно хочу, чтобы напечатали и чтобы фамилия была крупными буквами. Хочу, чтобы редактор похвалил и чтобы люди толпились возле витрины. И от гонорара бы не отказался. Вот видите, какой я"..

Все равно, это не главное... Скажите, ведь вам хочется, чтобы моя мама оказалась невиноватой? Хочется, да?

Ну, конечно, - ответил я." Очень!

А почему?

Я пожал плечами:

Не задумывался "над этим... Просто каждому человеку хочется верить в хорошее...

О, как вы еще не знаете людей!.. Другой бы на вашем месте давно убедился, что мама предательница, и прекратил поиски. Ведь я же понимаю, что дело не только в письмах... Вы не хотите верить, что комсомолка, выросшая при Советской власти, могла продаться фашистам. Ведь так?

Так...

Каждый судит о людях по себе, это я давно заметила. Вот и выходит, что вы настоящий человек и настоящий журналист!

Имейте в виду, я могу подумать, что вы мне льстите. Нельзя говорить такие вещи ночью молодому, неженатому мужчине, - смущенно сказал я." Лучше посмотрите на этот огонек. Поезд едет, а огонек на месте стоит. Что бы это могло быть?

Отражение от лампочки, очень просто. Я посмотрел на Машу, и мы рассмеялись.

Сколько вам лет" - неожиданно спросила она.

Двадцать семь... Что, выгляжу старше?

Нет, я не потому... Мне кажется, у вас большой жизненный опыт.

Обыкновенный, как у всех... Учился в университете на заочном, работал чертежником на станкозаводе. Отец умер, когда мне было двенадцать лет, и я сразу пошел работать.

А я прямо из школы в мединститут...

Между прочим, я сперва тоже хотел в мединститут, но, побывав в анатомическом театре, не смог себя заставить пойти туда снова... Вы сейчас, наверно, думаете, что я легкомысленный. Медицина - и вдруг журналистика!..

Наверно, между этими двумя профессиями есть что-то общее, - задумчиво сказала Маша." Вы ведь тоже должны уметь поставить диагноз, и от вашей ошибки иной раз зависит жизнь человека...

Такая мысль мне не приходила в голову. Умная девушка эта Маша. Я с уважением посмотрел на нее.

Мы были одни в холодном тамбуре, и под ногами громко и тревожно грохотали колеса. Поговорив еще, мы вернулись в купе. Здесь все уже спали. Под потолком мигала синяя лампочка.

Спокойной ночи, - шепнул я, забравшись на верхнюю полку.

Спокойной ночи, -ответила Маша.

Егор Тимофеевич АЛвйборода работал, как выяснилось, не обходчиком, а составителем поездов на станции Сортировочная. Приехав сюда, он успел окончить какие-то курсы, выстроить себе небольшой домик на краю поселка и вызвать из При-бельска старуху жену. Здесь считали его человеком положительным, добросовестным, честным. О прежнем ему никто не напоминал. Недавно Егора Тимофеевича даже выбрали в профком.

Все это рассказал нам начальник отдела кадров. Мы нашли Майбороду на путях между двумя длинными товарными составами, которые медленно двигались навстречу друг другу, лязгая буферами. Он стоял с фонарем в руке и осматривал проезжающие мимо вагоны. Это был высокий, худой старик лет шестидесяти, с темным, мрачным лицом и ввалившимися щеками.

Из газеты" - переспросил он, глядя почему-то на Машу." А я при чем? Я ни при чем. Ступайте к начальнику станции.

Я принялся объяснять, что мы приехали именно к нему и дела станции нас не интересуют.

Тогда милости просим после работы ко мне домой, - недослушав, перебил он." А сейчас, извините, некогда.

Мы придем, - сказала Маша.

Не удостоив ее ответом, Майборода повернулся к нам спиной.

Поужинав в железнодорожной столовой, мы нашли на окраине города небольшой деревянный домик с веселой зеленой крышей и поднялись на крыльцо.

Дверь открыла седая, древняя старуха со слезящимися глазами. На вид ей было лет девяносто. Ее можно было принять за мать Егора Тимофеевича, а не за его супругу. Нелегкая, видно, была у нее жизнь.

Проходите, гости дорогие, - ласково сказала она." Егор Тимофеевич ждет вас.

Майборода, сгорбившись, сидел за столом, накрытым чистой скатертью. Он не встал нам навстречу, не предложил сесть. Скосил хмурые глаза и буркнул:

Зачем пожаловали"

Я хочу узнать, что стало с моей мамой, - сказала Маша." Она была в оккупации в Прибельске, ее арестовали фашисты и посадили в тюрьму. А потом она заболела. Может быть, ее положили в больницу. Вы работали там тогда...

А я пишу о подпольщиках, - объяснил я, поймав вопросительный взгляд Майбороды." Меня тоже интересует судьба ее матери. Помогите нам, пожалуйста.

В какое время поступила в больницу" - отрывисто спросил Егор Тимофеевич, глядя в стол.

Двадцать шестого, двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот сорок второго года, - сказал я.

Как фамилия?

Никто из нас не решился ответить. Вот сейчас он скажет: "Нет, не помню". И мне и Маше бессознательно хотелось отдалить этот момент.

Вы только, пожалуйста, не спешите, - умоляюще сказала Маша." Вы подумайте. Мы лучше подождем... Хорошо?

Мне спешить, а тем паче обдумывать нечего! - сухо заявил Майборода, покосившись на нее." Смогу - отвечу. Говорите фамилию-то...

Зайковская... Людмила Иннокентьевна Зайковская. Молодая женщина. Беленькая такая... Красивая..." сказал я.

Егор Тимофеевич нахмурился, встал. Подошел к окну. Мы ждали не дыша.

Мать, говоришь, твоя" - обернулся он к Маше. В его голосе мне послышалось колебание. Боясь, что Маша все испортит, я ответил:

Родная мать, Егор Тимофеевич. Но вы не стесняйтесь, правду говорите. Ей все известно, что было и что Чудовский про Людмилу Иннокентьевну показывал на суде, в общем, все... Теперь это уж не поправишь, но нам нужно знать все до конца.

Двадцать шестого сентября привезли ее в больницу, - глухо сказал Майборода." Это я хорошо запомнил, потому что доставил ее сам Бронке и велел мне глаз с нее не спускать. Он предупредил, что она очень большую услугу оказала господину Кернеру и Кернер, дескать, за нее всем врачам головы поснимает, если что с ней случится. "Ты будешь возле нее, - приказал мне Бронке." Что попросит, принесешь. Да смотри, чтоб лекарства вовремя ей давали! С докторами я сам поговорю". Ушел он, а я заглянул в палату. Лежит на кровати женщина, видная собой, глаза закрыты. Коса расплелась, на пол свесилась. Увидела меня, попросила водички холодной. Подал я ей напиться. Через сколько-то времени врачи пришли, Ксения Васильевна Липатова и Юрий Гаврилович Скорняк, известный в нашей области хирург. Казнили их обоих весной тысяча девятьсот сорок третьего года за то, что они подпольщикам помогали. Я про них давно догадывался, но помалкивал. Не мое это было дело.

Маша застыла у стены. Лицо ее побледнело, глаза были полузакрыты. Посмотрев на нее, Майборода продолжал рассказывать, но уже не так подробно, явно стараясь поскорее закончить.