Журнал "Вопросы истории" "3 2003 / Часть II

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА

Размышления американского историка о "Сценариях власти" | в царской России * |

Д.А. Андреев

Фундаментальное исследование американского историка Ричарда Уортмана "Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии" 1 посвящено анализу тех приемов и способов, какими русские государи, начиная с эпохи раннего Нового времени и до 1917 г. воздействовали на подданных. Торжественные выходы и военные триумфы, коронации и похороны, парады и придворные приемы - все это и было тем специфическим символико-мифо-логическим языком, на котором верховная власть разговаривала с населением. Этот язык - или, как его называет Р. Уортман, "сценарий власти" - менялся от царствования к царствованию сообразно с теми историческими задачами, которые вставали перед каждым из представителей дома Романовых.

Суть сценария, прежде всего, заключалась в придании некоего нового смысла основным монархическим церемониям. Так, если в XVII в. коронация выглядела "покорным принятием богоданной власти", то в XVIII в. она обретала форму "подтверждения верховного морального и политического господства", а при восшествии на престол Николая I, уже производила впечатление "отождествления императора с нацией и государством". Последующие коронации Александра II, Александра III и Николая II - каждая по-своему - "демонстрировали меняющиеся взаимоотношения между монархом и русским народом". Еще одна весьма распространенная традиция - путешествие государя или наследника по стране - могла восприниматься как своеобразное "церемониальное завоевание земли" посредством взращивания народной любви к августейшей персоне и всеобщего одобрения ее деяний (у Екатерины II и Александра II) или как "устрашающая инспекционная поездка" (У Павла I и Николая I). Парады же и подавно становились буквально визитной карточкой русских монархов: при Павле I "дисциплина и симметрия военных смотров выглядели как доказательство личной власти императора", а при Александре I - как свидетельство "верности и блистательности элиты". В сценарии же Николая I парадная стройность и подтянутость войск ассоциировались с "властью и организацией самодержавного государства", а при его сыне - с "изысканностью и утонченностью" личности самого Александра II. "Национальные устремления", отразившиеся в парадах Александра III, при последнем русском государе уступили место остро ощущавшейся потребности в "политической поддержке".

После 1881 г. начала возрождаться роль церкви как необходимого элемента державного спектакля. Кроме того, при Николае II "неформальные

Андреев Дмитрий Александрович - кандидат исторических наук, доцент Исторического факультета МГУ

96

встречи царя с простым народом и массовые исторические торжества" пропагандировали связь государя с подданными, а также поддерживали его претензию на национальное лидерство в духе "наследия русского героического

прошлого".

Уортман указывает на определенные закономерности в развитии сценариев. Как правило, основное идеологическое содержание любого царствования формулировалось в высочайшем манифесте, издаваемом в начале каждого нового правления. На протяжении XIX в. вплоть до восшествия на престол Николая II, эти манифесты разрабатывались "в тени событий, дискредитировавших предшествовавши* сценарий" - будь то восстание декабристов, поражение в Крымской войне или цареубийство. (Добавим, что и обстоятельства 1801 г. также укладываются в эту схему, с той лишь только разницей, что факт физического устранения Павла I и причастности к нему наследника не стал предметом официальной пропагандистской риторики.) Отсюда - неотвратимость перемен, провозглашавшихся каждым таким манифестом. Однако после необходимых демонстраций нового стиля руководства и неизбежных "кадровых перестановок" сценарий начинал постепенно "замораживаться". Его пропагандистские эффекты утрачивали связь с потребностями исторического развития, и самодержавная власть оказывалась вынужденной искать "новые замыслы и более актуальные аранжировки мифа? 2.

Уортман поднимает сразу несколько принципиальных проблем. Здесь и миф об "иноземности" как сквозной мотив самодержавной идеологии, и конкретная трансляция императорской власти в ритуалах, изобразительном искусстве, архитектуре, литературе, музыке. Автор подробно останавливается на воспитании наследника и затрагивает в целом вопрос о семейной составляющей сценариев царской власти. Русская монархическая мифология сравнивается с аналогичными пропагандистскими приемами европейских суверенов. Тематика, рассматриваемая Уортманом, разнообразна и многопланова. Поэтому особенно полезными для отечественного читателя стали рецензии M .Д. Долбилова на оба тома "Сценариев власти" 3. Опубликованные еще до выхода русского перевода первого тома они оказались ценными путеводителями по исследованию американского историка.

Предложенный Уортманом подход поднимает изучение русского самодержавия на качественно новый уровень. Обсуждение книги на "круглом столе" в редакции журнала "Новое литературное обозрение" показало правомерность и - главное - актуальность и востребованность неординарных проблемных постановок. По мнению Долбилова, выход "Сценариев власти" заставляет отечественных историков обратить особое внимание на "концептуализацию самого понятия монархии" - выявление ее "автономного пространства", которое "нельзя смешивать с бюрократическими и сословными институтами". Налицо очевидная "недостаточность изучения монархии в институциональной, политико-юридической и философско-идеологической перспективах", ибо самодержавие представляло собой "систему власти, которая не способна существовать без одновременного порождения мифической реальности". А.М. Семенов идет еще дальше, говоря о необходимости "новой политической истории, которая использует семиотику считывания метафор, символической игры для понимания политического процесса? 4.

Иными словами, мы вплотную подошли к необходимости изучения власти именно как технологии. К сожалению в последние годы политическая история рассматривалась преимущественно в модернизационной парадигме, пытавшейся втиснуть все многообразие социального бытия в иллюзорный зазор между понятиями "реформы" и "контрреформы". Подобная эашорен-ность явилась закономерным результатом практически векового и почти что безраздельного господства в нашем историческом сознании одного из мифов дореволюционной либеральной историографии, весьма метко охарактеризованного Долбиловым как "историографический идол "абсолютизма"? s. Этот "идол" вынуждал исследователей изучать самодержавие исключительно сквозь призму неизбежной (оговоримся сразу, в контексте модернизационного ми

ровоззрения) конституционалистской перспективы. Данный подход, разумеется, не приводил к целостному пониманию того, как функционировала власть, что представляли собой ее механизмы, где найти объяснение эффективности или неэффективности тех или иных политических режимов.

Анализ самодержавия как своеобразной властной технологии позволяет увидеть в работе Уортмана уникальную попытку написать историю Public Relations русской монархии. Конечно, привнесение современного и уже чересчур затасканного термина "пиар" в ткань исторического повествования может выглядеть некорректной модернизацией. Тем не менее, правомерно и обратное суждение: новейшие властные технологии возникли не на пустом месте, и задача историка - отыскать их корни, увидеть в далеком прошлом похожие факты воздействия на общественное мнение. И в этом смысле употребление данного термина применительно к дореволюционной России выглядит вполне оправданным.

Модный сегодня политтехнолог Г.О. Павловский откровенно признается в том, что своими навыками он во многом обязан историку М.Я. Гефтеру - "первооткрывателю мира тайных сталинских сценариев, управления страной через подачу косвенных, понятных массам знаков" 6. Разматывая этот клубок дальше, стоит вспомнить, что сам Сталин любил читать Макиавелли 1, еще несколько столетий тому назад рекомендовавшего "государю" аналогичные рецепты манипулирования общественным мнением. Взять хотя бы такое утверждение Макиавелли: "Люди в целом судят больше на взгляд, чем на ощупь, ибо видеть дано всякому, а притронуться - нет. Каждый видит, чем ты кажешься, мало кто понимает, что ты есть на самом деле, и эти немногие не решатся выступить против мнения большинства, на стороне которого защищающее его величие государства, так что в действиях всех людей, а в особенности государей, кои никому не подсудны, смотрят на результат. Пусть государь победит и сохранит государство: средства будут всегда сочтены достойными, и всякий станет их хвалить, потому что толпа поглощена видимостью и исходом событий, а на свете всюду одна лишь толпа, и мнение немногих имеет вес, когда большинству не на что опереться? 8. Налицо любопытная цепочка: политтехнолог (кстати, историк по образованию) учится у историка, исследовавшего тирана, который, в свою очередь, воплотил в жизнь многие из наставлений ренессансного мыслителя. Историческое время едино, и попытки подходить к прошлому с академическими мерками, а к настоящему - с позиций политологической публицистики, выглядят несостоятельными. Итак, пиар в дореволюционной России" Почему бы нет.

Принимая такую установку, следует, прежде всего, прояснить два принципиальных вопроса. Во-первых, кто в предложенной Уортманом схеме - авторы "сценариев власти" или сценаристы. Во-вторых, для какой аудитории писались эти сценарии, кем были зрители монарших спектаклей.

Казалось бы, сценарист - это сам государь, выстраивающий через сценарий идеологическое обеспечение собственной власти. К такой трактовке склоняется и сам Уортман. По его мнению, в отличие от Англии, Франции, Германии и Австро-Венгрии, где разработка монарших сценариев представляла собой "организованный процесс", осуществляемый церемониймейстерами, в России "доминирующей фигурой" оказывался непосредственно император.

Однако сценарий - это не только и даже не столько "церемония". Согласимся с Долбиловым, считающим сценарий "результатом очень сложного взаимодействия между монархом и элитой, которое подчинялось совершенно иной логике, чем спорадическая коммуникация между монархией и социальными низами". А такой взгляд на сценарий, в свою очередь, "открывает широкую перспективу для изучения механизмов высшего управления, контактирования монарха и элиты? '. В конце концов, как известно, "короля играет свита". Причем режиссура "игры" становится неотъемлемой частью самого сценарного замысла, а зачастую даже и подменяет его. Подобную "свиту" и подразумевает Уортман, вводя понятие "элиты русской монархии".

98

Элита участвует в двух видах монарших церемоний. С одной стороны, это балы и придворные приемы, с другой - "публичные презентации" (путешествия, коронации, массовые процессии), призванные подчеркнуть "превосходство элиты и ее сопричастность трансцендентным качествам монарха? |0. Отсюда следует, что мотивация элиты, вовлеченной в сценарий суверена, чрезвычайно проста и прозрачна - самоутвердиться в лучах верховной власти. Выходит, свита не только играет короля, но и делает это ради собственной выгоды. Так кто же здесь сценарист" Можно ли говорить о каком-то противостоянии между монархом и элитой из-за авторства сценария? И, наконец, каким образом причастность к авторству влияет на реальное положение монарха и элиты в механизмах власти"

Как указывает Уортман, разрастание и усиление на протяжении XVII столетия управленческого аппарата приводило к заметному изменению его положения и постепенному превращению в царского партнера по власти и соучастника презентаций самодержавного суверенитета. Подобная причастность к трону возвышала дворян и "над схваткой социальных интересов". А их стремление к выставлению себя потомками татарской или европейской аристократии смахивало на откровенное подражание насаждавшемуся русскими государями мифу об "иноземности" собственного происхождения: в обоих случаях налицо явное желание дистанцироваться от народа, доказать свою исключительность по сравнению с основной массой населения. Однако до каких-либо самостоятельных претензий служилого чиновничества было еще далеко, и двор Алексея Михайловича являлся именно "коллективной презентацией царя и элиты", где церемониальные функции определялись придворным статусом (или близостью к престолу) и, следовательно, напрямую влияли на возможности в сфере реальной политики.

Таким образом, уже в допетровскую эпоху очевидна определенная раздвоенность, проявлявшаяся в демонстрациях властного сценария. Элита - пока еще не соавтор и даже не полноценный соучастник монаршего представления. Она - всего лишь своеобразный фон, оттенявший государя. Правда, как раз в качестве подобного фона элита становилась и непременным элементом царских презентаций. Хотя бы потому, что без такого фона верховная власть попросту не выглядела бы столь внушительной и могущественной.

Преобразования первой четверти XVIII в. значительно усугубили эту раздвоенность. Казалось бы, с одной стороны, концентрация государственной власти в руках Петра достигла невиданных доселе пределов, да и авторская монополия его сценария не нуждается в доказательствах. Однако, с другой стороны, отвергнув прежний средневековый миф о Руси как вселенском универсальном православном царстве и взявшись за создание национальной абсолютистской монархии наподобие современных ему западных образцов, Петр был вынужден осуществить "еще один акт культурного насилия" - трансформировать "образ царя и элиты в соответствии с западноевропейским мифом о завоевании и власти".

По мнению Уортмана, первым новшеством в этом направлении стало привнесение Петром в презентацию собственной власти классического европейского триумфа - своеобразного "ренессансного политического спектакля", соединявшего "празднование военной победы с церемониями средневекового въезда, во время которого горожане представляли пышное действо и инсценировали церемонии приветствия". Впервые этот новый политический ритуал был разыгран осенью 1696 г. во время триумфального въезда русских войск в Москву после покорения Азова. Русский царь - главный герой триумфа - уже не столько помазанник Божий, сколько военный предводитель, император в исконном римском значении данного термина. (В этом смысле особенно ценным представляется наблюдение Уортмана: титул "император" присутствует на некоторых портретах Петра, написанных еще до 1721 г.)

Европейский мифологический образ монарха-завоевателя уходит своими корнями в эпическое прошлое. Основатель нового царства представлялся "богоподобной личностью", вторгавшейся извне, разрушавшей старые по

99

рядки и утверждавшей иные, более жесткие и жизнеспособные 11.Вся притягательность и актуальность подобной символики для петровских сверхзадач очевидна.

Изменения в образе царской власти неизбежно влекли за собой и знаковые коррективы роли элиты. Монарх-триумфатор собственной славой обязан войску, Приносящему победу суверену. И в данном случае соратники военного предводителя уже больше не могли восприниматься как безликие декорации царских презентаций допетровских времен. Они теперь - сора-ботники державного господина, творящие вместе с ним историю новой империи. Причем соработники не только военные, но и штатские, трудящиеся каждый на своем поприще ради общего блага.

Здесь следует дополнить взгляд Уортмана указанием и на обратную тенденцию. По мере обюрокрачивания государственной жизни заметно обмирщался и принижался образ и самой верховной власти. Она постепенно растворялась в административном аппарате империи. Государь превращался в главного чиновника, пределы компетенции которого отныне (пускай и теоретически) напрямую зависели от расклада сил внутри бюрократической корпорации. Формально царь находился вне "Табели о рангах", а реально, на практике становился ее закономерным продолжением, своеобразным должностным лицом "нулевого" класса. А если еще вспомнить "Устав императора Петра I об изменении порядка наследования императорского престола в России" (5 февраля 1722 г.), фактически отменявший династический принцип передачи власти |2, то выслуживание от коллежского регистратора или фенд-рика до императора de jure оказывалось возможным!

Несмотря на очевидные заимствования из европейского и, прежде всего, шведского опыта государственного строительства, петровская система принципиально отличалась от современных ей европейских абсолютистских моделей. На первый взгляд, преобразования Петра I были выдержаны в духе камерализма - порожденной Новым временем культуры бюрократического делопроизводства со свойственными ей рутинизацией, систематичностью, унификацией и специализацией. От шведскойкамералистской модели Петр I практически целиком взял бюрократическую систему (делопроизводство, штаты, процедурную часть) и отраслевую специализацию. Однако петровские коллегии существенно отличались от шведских, органично вписанных в модель абсолютизма, ограниченного отлаженной системой сословно-пред-ставительных органов, городского и сельского самоуправления, незыблемыми сословными привилегиями, а также исторически устоявшимися королевскими обязательствами перед подданными. Русский Сенат, оказавшийся на практике всего лишь новым громоздким передаточным звеном между престолом и центральными и местными структурами управления, также мало соответствовал своему западному прообразу. К тому же новая структура власти по-прежнему основывалась на принципе поручения, а Не ответственности 13. Сглаживая эти очевидные несоответствия заимствуемого шведского государственного аппарата реалиям российской действительности, Петр искренне полагал, что со временем камералистская бюрократическая технология "притрется" к традиционному самодержавию и станет его надежной опорой. Однако произошло обратное. Вживленный в ткань самодержавия "ген" камерализма запустил деструктивный для нашей верховной власти процесс либерализации, раскручиваемый бюрократией в своих, сугубо корпоративных интересах.

Европейский абсолютизм, по крайней мере, на идеологическом уровне выражался в господстве государства над дистанцированными от него сословиями. Петр I же, напротив, огосударствлял сословия, стремясь к их фактическому растворению в административном аппарате. Разумеется, уровень бюрократического встраивания разных сословий не был одинаковым, однако, если самодержавный суверенитет транслировался теперь по чиновничьей вертикали, то правомерно заключить, что благодаря Петру I правящее сосло-вие оказывалось непосредственным продолжением и развитием императорс

100

кой власти. Более того, в отличие от Европы, где монарх обретал суверенитет от внешнего объединения сословно-корпоративных структур, петровский абсолютизм осуществлял обратное - наделял собственным суверенитетом создаваемые им же самим сословия. И Февраль 1917 г. стал в этом смысле закономерным итогом растянувшегося на два столетия "раскрепощения сословий" 14.

Конечно, тогда, на заре XVIII в. еще ничто не предвещало самодержавию столь печальной участи. К тому же огосударствление дворянской элиты максимально приближало ее к престолу и препятствовало уже чисто институциональному ограничению верховной власти: царь правил не через Сенат или иные новообразованные учреждения, но через конкретных лиц, полностью подчиненных и зачастую лично обязанных ему своим положением 15. Поэтому-то современники Петра и не ощущали реального понижения статуса самодержца.

Таким образом, в первой четверти XVIII в. верховная власть и элита неудержимо стремились к своеобразному взаимопроникновению и даже взаиморастворению. На уровне же церемоний подобные перемены выражались в том, что из безмолвных статистов царские подданные превращались, по сути, в главных действующих лиц, на протяжении всего действа подготавливавших монарший выход лишь в финальный кульминационный момент спектакля. Именно в таком духе на закате петровского правления выдерживались государевы торжества, одному из которых - коронации Екатерины I весной 1724 г. - Уортман уделяет особое внимание. "Церемония, - по меткому замечанию автора "Сценариев власти", - совершалась элитой и для элиты. С самого начала она приобрела вид триумфа, выражая теперь завоевание церемонии освящения европейским петербургским двором". Действительно, центральный эпизод коронации - водружение Петром короны на голову Екатерины - остался именно эпизодом на фоне пышного ритуала, от начала и до конца разыгранного императорским окружением. А главные слова, оправдывавшие и объяснявшие коронацию Екатерины, были произнесены отнюдь не государем, а Феофаном Прокоповичем - идеологом петровских преобразований и одновременно своеобразным олицетворением взращенной императором новой элиты.

Но уже очень скоро самодержавие оказалось заложником этой самой элиты. Начавшаяся в 1725 г. борьба "диадохов" явилась лишь верхушкой того айсберга, на который наткнулся корабль русской монархии. Уортман предваряет повествование о послепетровских сценариях власти прологом с характерным названием - "Дворянская монархия и наследие Петра". По его мнению, на протяжении XVIII в. в России фактически утверждалась система соправительства самодержавия и дворянства: "Государство XVIII в. было системой совместного господства монарха, чья личная власть не ограничивалась никакими институтами, и дворянства, игравшего преобладающую роль в бюрократии и правившего в своих поместьях наподобие государя? |6.

Данное утверждение нуждается в обстоятельном комментарии, принципиально важном для понимания специфики всей последующей (вплоть до 1917 г.) истории самодержавия. В эпоху дворцовых переворотов престол стремительно обволокла бюрократическая элита нового типа, которая включала в себя и сановную олигархию, и императорский двор, и дворянскую гвардию. При этом основная масса дворянства оказалась вне этой элиты. Гражданская служба была у дворян не в чести, и Петру 1 в 1724 г. даже пришлось скрепя сердце разрешить прием на низшие ступени гражданской службы лиц недворянского происхождения. А к середине XVIII в. количество потомственных дворян среди бюрократии составляло чуть больше 20% ". Таким образом, нижние этажи бюрократической лестницы заполнялись разночинцами - пестрой и разнородной массой, не привязанной, в отличие от дворянства и крестьянства, к земле и, следовательно, быстро и безошибочно вычислявшей наиболее перспективные сферы деятельности. Именно потому, что основная масса дворян оказалась не "зараженной" корпоративными бюрокра-

101

тическими интересами и, соответственно, не заинтересованной в перекройке пределов монаршей власти, и захлебнулась затея "верховников" ограничить Анну Иоанновну "кондициями".

Осознав невозможность реализовать петровскую идею о создании дворянской бюрократической элиты, Екатерина II пошла несколько дальше своих предшественников и решила противопоставить несокрушимой чиновничьей пирамиде сословно-корпоративную альтернативу в виде выборной дворянской службы. До издания вводившей эту службу в 1785 г. Жалованной грамоты дворянству оно более 20 лет, с момента выхода аналогичного документа при Петре III, пребывало в состоянии абсолютной свободы. В начальный период своего царствования государыня остро нуждалась в поддержке со стороны дворян, опасаясь оказаться подмятой всесильной бюрократией. Именно поэтому в ту пору она и не нарушала безмятежной жизни дворян в их поместьях. Когда же ее престол укрепился, благодаря целой серии блестящих военных побед, подавлению пугачевской смуты и начавшейся реформе местного управления, Екатерина сочла возможным прервать дворянскую бездеятельность. Выборная дворянская служба идеальным образом вписывалась в структуры губернских и уездных учреждений. Более того, именно на уровне местного управления сомкнулись дворянская и бюрократическая службы. Исполнительная власть на уездном уровне оказывалась в руках избиравшегося уездным дворянским собранием капитана-исправника, который одновременно являлся и подотчетным губернатору чиновником.

Создавая выборную дворянскую службу как противовес бюрократии, Екатерина и не подозревала, какую мину замедленного действия она закладывает под самый фундамент самодержавия. Все местное управление фактически оказывалось в руках сословия, которому было не только разрешено, но и предписано невиданное доселе самоуправление. В.О. Ключевский передает слова двух французских путешественников, побывавших в России в конце царствования Екатерины и наблюдавших функционирование дворянских учреждений. Путешественники определенно заявили, что "рано или поздно эти собрания непременно приведут к великой революции" 18. Сословная вольница неминуемо "заражала" и местные органы государственной власти. "Ген" камерализма продолжал тем временем усиливать либеральные веяния в среде высшей бюрократии. А Жалованная грамота городам приобщала к корпоративному самоуправлению разночинную массу мелкого чиновничества. Вся служебная вертикаль перерождалась в духе иноземной политической культуры.

Наиболее одиозным несоответствием идеалам самодержавия выглядела, конечно, дворянская вольница. Поэтому именно с нее Павел I начал исправлять ошибки своих предшественников. Он, по словам Уортмана, "исключил дворян из сценария, превратив их из товарищей по оружию в объекты завоевания, совершенного его гатчинскими войсками в прусских мундирах" ". Несмотря на демонстративные знаки уважения к своему предку (в частности, памятник возле Михайловского замка с надписью "Прадеду Правнук"), Павел I принялся за кардинальное исправление петровского сценария. Он даже пошел наперекор прадедовской установке на создание дворянской бюрократии, ограничив поступление этого сословия на гражданскую службу. Причем данное ограничение появилось как раз тогда, когда молодые дворяне, желая избежать неимоверных тягот павловской военной службы, потянулись - вопреки прежним представлениям о чести и достоинстве - к службе гражданской. Одновременно государь исключил из подушного оклада всех чиновников, то есть отныне право поступления на гражданскую службу обретали все, кроме крепостных крестьян 20.

Павел отважился и на более радикальное исправление петровского сценария. Растворению монаршего суверенитета в среде бюрократии он противопоставил идею собирания царской власти и ее отдаления от чиновничьей среды "Учреждение об императорской фамилии" 1797 г. стало отчаянной попыткой вернуть престолу утраченную уже около века назад надсослов-ность и надгосударственность. Однако павловское изобретение привело к

102

обратному: оно лишь еще сильнее затягивало бюрократическую петлю вокруг самодержавия. Фактически создавалось "удельное" государство в государстве, ибо верховная власть обретала теперь (кстати, впервые в русской истории) зримые институциональные очертания и "упаковывалась" в рамки "Учреждения об императорской фамилии" и Департамента уделов. Тем самым она, по сути, превращалась в структурное подразделение административного аппарата, которым реально заправляло уже непосредственно само чиновничество.

Такое обособление института монархии делало неизбежным выстраивание новой чиновничьей вертикали, зависящей отныне уже напрямую от императора. Эту задачу выполнил Александр I, учредив министерства. Уортман видит в их создании необходимое предварительное условие для последующего введения конституции: "Для того чтобы вводить изменения, Александр должен был централизовать администрацию и сделать ее более эффективным орудием преобразований, усилить свою власть, прежде чем ее урезать" 11.

Для Александра I - в отличие от его отца - общественное мнение имело исключительное значение. Видимо, уловив эту струнку в натуре молодого государя, М.М. Сперанский составил в 1802 г. записку "О силе общего мнения". Принципиальное значение этой записки только сейчас начинает по-настоящему оцениваться исследователями22. По сути, Сперанский предлагал возвести формирование общественного мнения в ранг государственной политики, ибо "сила общего мнения", по его убеждению, "составляет важнейший предмет размышлений законодателей и воздействия правительства? 23. Объектом такой политики должно было стать, разумеется, не какое-то абстрактное (пусть даже и великосветское) общество, а именно чиновничество, на чьи плечи ложилась основная тяжесть работы по осуществлению задуманных новым императором государственных преобразований. В известной степени Александр I просто наслаждался той обстановкой всеобщего любования и восхищения, в которой он оказался по восшествии на престол. Его реформаторские мотивы во многом подогревались желанием поддержать восторженное и умиленное отношение подданных. А прагматик Сперанский усмотрел возможность извлечь из царского тщеславия еще и практическую пользу: умело преподнесенный образ "ангела на троне" мог стать эффективной "смазкой" для самых разных "винтов" и "винтиков" гигантской бюрократической машины империи. И в этом смысле целенаправленное воздействие на "общее мнение" действительно становилось делом государственной важности.

ПА. Вяземский оставил весьма нелицеприятную, хотя и довольно меткую характеристику Сперанского: "Он был то, что позднее стали называть идеологом и доктринером, то есть человеком, который крепко держится нескольких предвзятых понятий и правил и хочет без разбору подчинять им действительность, а не их согласовать с нею и с условиями и требованиями ее"24. Сперанский и вправду был способен подогнать действительность практически под любую заказанную ему схему. Оказавшись ближайшим советником императора, он разработал проект уникального политического режима, максимально учитывавшего как государево желание слыть реформатором, ничего не меняя всерьез, так и интересы усиливающейся бюрократии, все больше и больше претендующей на реальное соучастие во власти.

С этой точки зрения весьма примечательна составленная в 1803 г. "Записка об устройстве судебных и правительственных учреждений в России". В ней Сперанский прямо указывал, что проблема преобразования "настоящего управления в России не в том состоит, каким образом можно превратить его в истинное управление монархическое" (то есть конституционную монархию). Главная задача текущего момента, по его мысли, заключалась в том, чтобы, с одной стороны, установить "настоящую самодержавную конституцию", не предполагавшую разделения законодательной и исполнительной властей. А с другой - "сохранить и усилить народное мнение", ограничивающее верховную власть, однако, "не в существе ее, но в форме ее действия". По этой "самодержавной конституции", законодательная и исполнительная власти, сливающиеся воедино в персоне императора, неразделимы. "Они, "

103

утверждал Сперанский, - в существе своем суть два отделения внутреннего государева кабинета; но в мнении народном представляют места внешние и умеряют собою самодержавие".

Таким образом, через целенаправленное конструирование представления об определенном сходстве предлагаемой "самодержавной конституции" с идеалами конституционализма, Сперанский намеревался и сохранить в незыблемости властные прерогативы самодержца, и создать у бюрократии видимость соучастия во власти. Просветительская идея разделения властей в европейском ее прочтении предполагала создание нескольких - независимых и равноправных - центров управления гражданским обществом, существовавшим на Западе. В России никогда прежде не было даже отдельных элементов гражданского общества. Поэтому разделение властей означало здесь нечто принципиально иное, отличное от классической схемы Ш.Л. Монтескье, а именно: раз-деление как на-деление государственного аппарата отделенным от монарха суверенитетом. Сперанский проговаривал идею разделения, но тут же доказывал ее практическую несостоятельность (самодержец есть источник всех властей) и одновременный пропагандистский эффект (видимость разделения создаст впечатление ограничения самодержавия) для "мнения народного", то есть для чиновничества. Сперанский писал о "самодержавной конституции" как о переходной форме от современного ему самодержавия к конституционной монархии, однако, процесс такого перехода мог быть сколь угодно долгим, и ожидание "истинного управления монархического" в подобной ситуации уже само по себе становилось феноменом, формирующим "общее мнение".

Идея "самодержавной конституции" получила свое дальнейшее развитие з составленном в 1809 г. "Введении к Уложению государственных законов". Впечатление разделения властей достигалось здесь искусной риторикой. "Нет, кажется, сомнения, - восклицал автор, - что предложение закона должно предоставить исключительно правительству". Этого, по его словам, "требуют" такие специфические условия российской действительности, как "простран-ство империи, разнообразие населения и степень нашего просвещения". От-сюда Сперанский заключал: "По сим причинам нет, кажется, сомнения предложение закона исключительно присвоить державной власти". То есть право законодательной инициативы - исключительно монаршая прерогатива, а правительство - отнюдь не самостоятельный субъект политического процесса, а всего лишь транслятор власти самодержца. Последнее лишний раз подтверждалось замечанием, что "вся исполнительная часть должна принад-тежать власти державной". Судебная же власть, по словам Сперанского, так-же "в источнике своем не что другое есть, как власть исполнительная", сле-довательно, "принадлежит по существу своему власти державной". Контроль же за соблюдением законов возлагался на "законодательное сословие", из которого "нельзя, однако же, исключить" и министров.

Четырехуровневая Дума выглядит в данном контексте структурой весьма загадочной и не вполне встроенной в общую схему проекта. С одной стороны, Сперанский называл ее "местом, равным Сенату и министерству", а также довольно подробно проговаривал процедуру ее формирования, начиная с волости и заканчивая непосредственно самой Государственной думой. С другой стороны, во "Введении к Уложению государственных законов" ничего не говорилось о главном - каким образом думское избирательное начало предполагалось совместить с самодержавной государственностью, пускай и наделенной некоей видимостью конституционализма. Вероятно, ощущая эту недосказанность, Сперанский отмечал, что "образ действия, рассуждение и формы Государственной думы определяются подробно в коренных законах", то есть будут оговорены отдельно. Однако этому не суждено было сбыться, и, кроме беглого замечания в написанном тогда же "Кратком начертании государственного образования" о том, что "Думе представляются отчеты м и -ннстров", русский парламент так и остался наименее разработанным фрагментом сценария Сперанского.

104

Зато Государственному совету в деле формирования образа александровского конституционализма отводилась исключительная роль. По мысли Сперанского, он превращался в инстанцию, где "все действия части законодательной, судной и исполнительной в главных их отношениях соединяются", а также "восходят к державной власти и от нее изливаются". Иными словами, Государственный совет должен был символизировать определенную отчужденность законодательной, исполнительной и судебной властей от власти верховной. Однако отчужденность формальную, а не фактическую. Самодержавный суверенитет попросту переадресовывался Государственным советом - как своеобразной царской канцелярией - в ту или иную сферу управления, что, в свою очередь, позволяло переложить ответственность за принимаемые решения с императора на конкретных исполнителей его воли. Кстати, именно этот последний довод и стал для Сперанского главным аргументом в пользу скорейшего создания Государственного совета: непопулярное решение об увеличении налогов будет выглядеть уже "не действием одного произвола, но необходимостью, признанною и представленною от Совета", а "власть державная сохранит к себе всю целость народной любви" 25. Выходит, что в 1810 г. был создан институт, заботившийся, прежде всего, о поддержании в "общем мнении" образа "ангела на троне".

Правда, проекты Сперанского всё-таки выглядели уступкой самодержавия бюрократии: верховная власть, пускай демонстративно, но отказывалась от определенной, причем весьма существенной, части собственного суверенитета, допуская уже саму мысль о разделении властей. На фоне многовекового абсолютного царского господства такой шаг производил сильное впечатление. В этом смысле и учреждение министерств, и создание Государственного совета стали этапами единого процесса бюрократического обволакивания самодержавия. Не зря ведь Н.М. Карамзин - убежденный критик Сперанского - точно указал на видимость контроля за министерствами со стороны Государственного совета: "Совет, говорят, - писал он в "Записке о древней и новой России", - будет уздою для министров. Император отдает ему рассматривать важнейшие их представления; но, между тем, они все будут править государством именем государя. Совет не вступается в обыкновенное течение дел, вопрошаемый единственно в случаях чрезвычайных, или в новых постановлениях, а сей обыкновенный порядок государственной деятельности составляет благо или зло нашего времени" 26.

Однако тенденция еще отнюдь не означает факта свершившегося, и самодержавие по-прежнему продолжало оставаться единственным субъектом в политической жизни России. Более того, Александр I, несомненно, осознавал растущую угрозу своей властной монополии со стороны усиливающегося административного аппарата. Уортман отмечает пристрастие государя к "внешней симметрии" в архитектуре и градостроительстве. Случалось также, что и в делах управления он руководствовался похожими принципами. Так, уже ощутимому и очевидному обюрокрачиванию собственного суверенитета он противопоставил придворное контролирование самого чиновничества: ведь именно в этом заключалась суть принятого в 1809 г. решения, в соответствии с которым государственная служба становилась непременным условием получения придворного чина.

В течение последующего полувека, - отмечает Уортман, - двор превратился в витрину высшей бюрократии. В результате низшие придворные чины стали нести административную службу, а придворные звания стали служить вознаграждением чиновникам за особую преданность царю. Ввиду того что администрация стала более образованной и специализированной, а круг ее деятельности более определенным, двор подключил чиновничество к сценарию власти, расширив личное влияние монарха на бюрократическую иерархию". Точнее, наверное, будет сказать, что двор не стал препятствовать бюрократии соучаствовать в сценарии власти, ведь наилучший способ обуздания стремящегося к самостоятельности - вовлечение его в процесс совместного принятия решений и, следовательно, опутывание взаимной ответствен105

ностью за их результаты. Здесь коренится еще одно отличие от европейского опыта выстраивания взаимоотношений между двором и бюрократией: на Западе, указывает Уортман, особенно после наполеоновских войн, монархи воплощали собой скорее символы "буржуазных ценностей", а набиравшее силу чиновничество было заинтересовано в дистанцировании двора от бюрократии, лимитировании "власти монарха над административными институтами" при одновременном выделении именно "символической роли" суверенов.

Царствование Николая I явилось переломным моментом в истории сценариев власти: их важнейшей составляющей становятся пропагандистские эффекты, рассчитанные не только на ближайшее окружение государя, но и на остальное население империи. Выходы в люди Николая I (при всем их внешнем сходстве с буквально трансцендентными явлениями Петра Великого в самой толще народной жизни) приобретают новое звучание: в отличие от сценария прапрадеда, "сценарий Николая подчеркивал его близость к народу, отрицая, а не увеличивая дистанцию между монархом и его подданными". Уортман отмечает, что эти изменения статуса народа и его роли в царском сценарии чувствовались уже в нововведениях в ритуал коронации Николая I: "Это была первая коронация, к которой был привлечен народ, чье активное одобрение прозвучало после церемонии. Тройной поклон Николая I народу с Красного крыльца 22 августа 1826 г. стал на целый век церемонией из царского репертуара, исполняемой и во время коронации, и при последующих посещениях Москвы. Ее начали понимать как выражение русской национальной души, демонстрирующее связь между царем и народом, существовавшую со времен Московии"

Семимесячное путешествие по России наследника Александра Николаевича в 1837 г. явилось дальнейшим развитием темы народа в сценарии его державного отца. По образному выражению В.А. Жуковского, путешествие было своеобразным "венчанием с Россией" будущего государя: Александру надлежало узнать, рассмотреть, почувствовать страну, в которой, как говорил Николай I, "рано или поздно" ему "определено царствовать". Вместе с тем путешествие выглядело и символическим единением престола и подданных. Александр оказался первым самодержцем, перешагнувшим через Урал. Весьма примечательны его слова, высказанные в послании к отцу, написанном в Тобольске: "Я точно не знаю, как благодарить Тебя, милый Пала, за то, что Ты меня прислал сюда, ибо пребывание мое здесь принесло жителям и мне душевную радость. Они говорят, что доселе Сибирь была особенная страна и теперь сделалась Россиею? 28. Так через своего сына-наследника государь доносил до народа, проживавшего в дальних пределах империи, образ собственной власти.

Если старший брат Николая I прослыл "ангелом на троне", то сам он всячески выставлял себя простым смертным, черпающим нечеловеческие силы и способности из чувства священного монаршего долга. Уже 14 декабря 1825 г. он продемонстрировал верность высоким идеалам царского служения, не отступив перед смутьянами и не дав посрамить престол предков. Впоследствии, отмечает Уортман, в кризисные ситуации Николай I неоднократно "воспроизводил сцену 14 декабря". При этом "неотъемлемой частью мифологии его правления" стала роль "одинокого героя, появляющегося посреди народа, чтобы сокрушить подрывные силы и невежество". Именно так выглядели его поступки во время эпидемии холеры в 1830 - 1831 годах. Особое значение для демонстрации близости Николая I и народа имели парады, в которых бесконечные стройные ряды войск олицетворяли огромную империю, внимающую велениям своего государя.

Если военные парады выказывали близость царя к армии и олицетворяемой ей нации, то императорский двор, подчеркивает Уортман, должен был пропагандировать связь государя с бюрократией. "Узы личной преданности, - замечает американский историк, - позволили императору нейтрализовать то соперничество учреждений и закона, какое на Западе способствовало раз

106

витию профессионального бюрократического духа. Церемонии николаевского двора вводили чиновников в культуру династической монархии и ослабляли их верность областям специальной компетенции, характерную для европейских администраций, явно бывших образцами для России".

Да, действительно, личные качества Николая I заметно приглушили бюрократические поползновения пристроиться к власти, а более целенаправленная и массированная, нежели прежде, политика придворного надзора за чиновничеством создавала видимость абсолютной подконтрольности администрации. Однако уже к концу 1840-х годов взращенное Николаем I чиновничество начинает тяготиться царским сценарием и оглядываться на Европу в поисках более совершенных и эффективных моделей государственного устройства 29. Внедренный Петром I в ткань государственности "ген" камерализма оказался многократно усиленным целенаправленной политикой Николая I по вестернизации бюрократии. Насаждаемое "сверху" культурное западничество со временем непременно должно было перерасти во враждебное престолу западничество политическое. И процесс этот, очевидно, уже шел полным ходом. Яркое тому подтверждение - восклицание A.C. Пушкина в письме к П.Я. Чаадаеву о том, что "правительство все еще единственный европеец в России" 30. Взгляды, ценностные ориентиры и морально-этические нормы чиновничества стремительно отдалялись от царского идеала о долге и ответственности, вынуждая монархию пойти на принципиальное обновление собственного сценария.

По словам Уортмана, после 1855 г. императоры стали придавать большее значение демонстрации своей связи с народом, нежели с элитой 31. Это утверждение нуждается в уточнении. На самом деле Великие реформы и, в первую очередь, освобождение крестьян неизбежно усиливали народный компонент презентаций Александра II. Однако принципиальная новизна сценария Царя-Освободителя заключалась всё-таки в другом. Крымская катастрофа доказывала неэффективность бюрократического всевластия и вынуждала престол всерьез задуматься о существовавшем уже несколько десятилетий мнении о привлечении к делам государственного управления так называемой "общественности".

Мифологизированный образ этой самой "общественности" представляет собой очевидный пропагандистский продукт либерального мировоззрения пореформенной эпохи. Весьма спорно уже само употребление данного термина применительно к российским реалиям. В европейских государствах с развитым (в большей или меньшей степени) гражданским обществом - это прослойка населения, в целом вписывавшаяся в рамки "среднего класса" и, главное, причастная к власти через представительские институты. В России же "общественность" это, прежде всего и главным образом, служащие, занятые не только в структурах управления, но и других сферах государственной жизни, в частности культуре, науке, образовании, здравоохранении. Из представителей "общественности" не состоявшими на службе могли быть разве только дворяне. Однако участие в жизни дворянского общества походило на отправление определенных обязанностей, а фактическое положение аристократии сводило к минимуму разницу между службой сословной и государственной.

В отличие от начала XIX в. когда Сперанский под носителями "общего мнения" подразумевал именно чиновничество, "общественность" кануна Великих реформ представляла собой более сложный организм. Однако та или иная причастность к государственной службе по-прежнему оставалась основополагающей характеристикой "общественности". Даже предпринимательская среда продолжала пребывать в зависимости от государства. То есть эта самая пресловутая "общественность" являлась, по сути, своеобразной производной от бюрократии. Отсюда понятна и вожделенная мечта "общественности" - пристроиться к власти. (В этом-то и заключалось принципиальное отличие русской "общественности" от европейской.) Причем в силу своего служебного статуса, а также социокультурных и профессиональных

107

качеств, общественность" была реально способна на это. Поэтому самодержавие и сочло возможным привлечь ее к выработке программы освобождения крестьян.

Данное решение отнюдь не вносило каких-то радикальных перемен в устоявшуюся практику управления. По сути речь шла всего лишь о том, чтобы несколько потеснить высшую бюрократию чиновниками гораздо более низкого уровня. Но идеологическое значение такого шага оказывалось колоссальным: впервые за многовековую историю России к власти допускались люди "не по чину", а то и вовсе посторонние элементы. Поэтому "призвание общественности" потребовало серьезной корректировки царского сценария.

Его наиболее зримым и ощутимым новшеством стала санкционированная государем гласность. Свободный обмен мнениями имел и прагматический смысл. В отличие от Европы, где преобразования осуществлялись "третьим сословием", в России, при отсутствии подобной силы, они могли быть проведены только самой властью, опиравшейся на серьезную поддержку "снизу". В этой ситуации гласность становилась не просто знаком (вспомним Гефтера в пересказе Павловского), подаваемым "сверху? "общественности" и свидетельствовавшим о востребованности последней, но и буквально материализованным инструментом формирования нужных престолу мнений и настроений.

Подобная задача возлагалась на русскую газету "Le Nord", издававшуюся с 1855 г. в Брюсселе на французском языке. Ей надлежало создавать для западного читателя новый образ самодержавия. Подготовка такого органа началась еще при Николае I, и развязанная накануне Крымской войны в европейской прессе массированная кампания по дискредитации России доказала актуальность и своевременность газеты. Однако теперь на нее возлагалась более деликатная миссия: помимо европейцев, малосведущих в русских делах и бесконечно от них далеких, начать обрабатывать отечественную аудиторию. Выходившая за границей газета могла позволить себе гораздо больше свободы в подаче материала, который по цензурным соображениям нельзя было опубликовать в России. Безусловно, взаимоотношения между редакцией "Le Nord" и официальным Петербургом не выглядели идиллическими: радикализм издателей намного превосходил ожидания столичного чиновничества. Но в целом эксперимент удался: газета знакомила своих читателей с дискуссиями о путях решения крестьянского вопроса и даже помещала правительственные документы, позволявшие судить о путях и темпах подготовки крестьянской реформы. Так, в 1857 г. на страницах газеты, раньше чем в русской прессе, появился рескрипт В.И. Назимову. Брюссельское издание оказывало и опосредованное влияние на процесс выработки правительственного проекта отмены крепостного права: члены Главного комитета и Редакционных комиссий с большим интересом читали в "Колоколе" мнения А.И. Герцена и Н.П. Огарева, которые, в свою очередь, испытывали на себе очевидное воздействие публикаций из "Le Nord" м.

Апогеем сценария, ориентированного на "общественность", стала деятельность Редакционных комиссий Эффективное большинство из правительственных чиновников (не самого высокого ранга) и экспертов от "общественности" явилось максимально возможным на тот момент вариантом интеграции во ьласть "небюрократических" элементов.

Тем временем и правительство оказалось уже не "единственным европейцем в России". Чиновники, вестернизированные еще при Николае I, обрели в ситуации гласности возможность находить друг друга и уже совместно объединяться вокруг наиболее конъюнктурных и перспективных проектов. Так оформилась группировка "либеральных бюрократов" - главных провод-ников Великих реформ.

Продуктивность Редакционных комиссий навела их лидера - Н.А. Ми-лютина - на мысль дойти еще дальше и всерьез задуматься о создании надежной опоры проводимому властью реформаторскому курсу в виде так на

108

зываемой "партии центра", которая должна будет удерживать либеральную "общественность" от чрезмерной радикализации и. (Весьма примечательно, что Милютин как высокопрофессиональный чиновник, тонкий знаток аппаратной среды и фактический лидер подготовившей крестьянскую реформу "либеральной бюрократии" прекрасно понимал, что подогреваемая неудовлетворенными амбициями и алчущая причастности к власти "общественность" таит в себе опасный антигосударственный энергетический потенциал.) Одновременно точно такая же Мысль вынашивалась и идейным оппонентом "либеральной бюрократии" - консервативным дворянством, которое видело задачу такой партии как раз в обратном - в противодействии радикалам-чиновникам, проводящим угрожающие основам государственности реформы

Иными словами, и "либеральная бюрократия", и консервативное дворянство намеревались укреплять страну одним и тем же способом - структуризацией умеренной "общественности" на партийной основе. И хотя оформление системы политических партий, отражавших интересы "общественности", осуществилось в России намного позже, фактическое размежевание цензового мира в соответствии со степенью радикализации составлявших его группировок произошло именно в эпоху Великих реформ. Так "разбуженная" гласностью "общественность", замешанная из того же самого "служебного теста", что и бюрократия, помогала последней теснить престол в пространстве власти...

Весьма показателен в этом смысле опыт M .Т. Лорис-Меликова, самым серьезным образом подходившего к преподнесению собственного образа даже еще до назначения на министерский пост. Его воззвание "К жителям столицы", опубликованное через несколько дней после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. уже само по себе выглядело событием незаурядным: глава Верховной распорядительной комиссии прибегнул к совершенно несвойственному государственным лицам такого ранга жанру прямого обращения к народу. Доселе подобные документы исходили лишь из-под высочайшего пера. Более того, воззвание являлось не просто декларацией о намерении", а содержало открытый призыв обществу поддержать действия власти. Общественное мнение незамедлительно отреагировало на знаковые поступки Лорис-Меликова и активно подключилось к сценарию "диктатуры сердца": отставка (кстати, с подачи "диктатора") Д.А. Толстого с постов министра народного просвещения и обер-прокурора Синода, состоявшаяся в Страстную Пятницу, отозвалась в среде столичной бюрократии каламбуром: "Толстой сменен, воистину сменен? 36.

Великие реформы превратили бюрократию во влиятельного "менеджера", без которого самодержавие уже попросту не могло более управлять империей. На данном этапе этот "менеджер" пока и не желал большего. Самодержавие было ему необходимо как единственная сила, способная довести до конца масштабные преобразования. Именно поэтому Лорис-Меликов вовсе и не помышлял о конституции, а, напротив, пытался усилить энергетический потенциал самодержавия путем возрождения образа инициативной монархии эпохи кануна и начала Великих реформ Другое дело, что при этом неизбежно усиливалась роль государственных деятелей, реализовывавших с опорой на монарший авторитет тот Или иной курс. Однако правовой статус таких сановников, продолжавших всецело зависеть от воли императора и подотчетных только ему одному, оставался прежним. Единственной возможностью упрочить собственное положение и обрести дополнительное влияние оказывалась для них обработка общественного мнения - будь то популяризация собственной персоны или дискредитация конкурента. А общественное мнение, в свою очередь, буквально жаждало включиться в чей-либо сценарий, хотя бы на правах хора из древнегреческого театра, ради вожделенной причастности к реальной политике.

Подобное сложное переплетение политических интересов и ресурсов влияния и сформировало тот своеобразный сценарий, которого придерживались оба последних самодержца. Ключевой особенностью данного сценария

109

Уортман считает его национальную окраску. По мнению американского историка, ситуация складывалась парадоксальным образом: "чтобы соответствовать господствовавшей на Западе доктрине национализма, русская монархия должна была демонстративно преподносить себя противоположной Западу и происходящей из укорененных в народе традиций и оснований веры". ДуМа, | ется, однако, что здесь-то как раз никакого парадокса и не было. Крутой I разворот царского сценария в мир культурных образов допетровской России I просто-напросто совпал по времени со стремительным утверждением в Ев- | ропе мировоззренческих установок национализма. В основе же своей эти ] процессы принципиальным образом отличались друг от друга. В Европе об-ращение к национальным ценностям было продиктовано необходимостью I укрепления гражданского общества. В России же, напротив, новый сценарий I работал на сброс всех тех немногих элементов гражданского строя, которые I прижились у нас за минувшие два века. Подлинный парадокс заключался в другом: несмотря на новый сценарий престола, Россия продолжала разви-ваться в режиме модернизации, постепенно выводившей нашу страну на путь I Запада.

Автор "Сценариев власти" и сам признает, что Александр III "отверг петровский государственный аппарат с его западной рационалистической ориентацией? 38. Яркий тому пример - взаимоотношения самодержца с Государственным советом, явно нарушавшим "эпический" имперский монолог? 39. Деятельность этого законосовещательного органа Уортман воспринимает как "храбрый бюрократический арьергардный бой", призванный "защитить институциональную регулярность и закон от индифферентизма царя и его советников" 40. Оценивая место Государственного совета в сформированном Александром III новом сценарии власти, Долбилов считает иначе. По его мнению, неизбежная регулярная работа над поступавшими из Государственного совета бумагами могла способствовать складыванию и восторженного представления о государе, сосредоточенно трудящемся на благо Отечества в тиши своего кабинета. Причем такое представление оказывалось удивительно амбивалентным. Оно не только возвышало образ самодержца, но и в известной степени обеспечивало легитимацию "сдерживавших" верховную власть функций Государственного совета41.

Наблюдение Долбилова - убедительное свидетельство нелинейности и 1 ! неоднозначности процессов, воздействовавших с конца XIX в. на функцио-нирование самодержавного сценария. Та же специфика взаимоотношений I царя с Государственным советом позволяет говорить о нараставшем конф- | ликте обоих сценариев - самодержавного и бюрократического. В.П. Me- ] щерский приводит в своих мемуарах весьма симптоматичную историю, когда Александр III при подготовке "Положения о земских участковых начальни- 11 ках" вместо обычной поддержки мнения либо большинства, либо меньшинства Совета начертал в своей резолюции на мемории, по сути, третий - собственный - взгляд. Подобное вопиющее нарушение, казалось бы, устоявшейся на протяжении десятилетий законодательной традиции вызвало бурю эмоций в среде бюрократии. По словам Мещерского, "весь сановный Петербург заволновался, точно революция какая-то совершилась". Госу-дарственный секретарь A.A. Половцов лично поведал императору об охватившем членов Совета "смущении", ибо "не было примера, чтобы Государь мнение Государственного совета заменял своим". На этот весьма прозрачный намек Половцова Александр с улыбкой заметил: "Да разве есть такой закон, который запрещал бы Государю изменять мнение Государственного совета"? "Закона нет, Ваше Величество, но есть предание", - ответил со смущением госсекретарь. Лишь напоминание министром внутренних дел Д.А. Толстым трех подобных случаев, когда император "изменял по существу" поданные в мемории мнения, успокоило Половцова и, следовательно, "весь сановный Петербург?42. В политической культуре Российской империи именно такие знаковые нюансы, имевшие отношение вовсе не к юридической практике, а к "преданию", традиции, устоявшимся представлениям и оказыва

110

лись своеобразной "линией фронта", разделявшей царский "домен" и осаждавшую его бюрократию, обустраивавшуюся в пространстве власти посредством собственных сценариев.

Сценарии министров выглядели по-разному. Так, полемизируя с С.Ю. Витте о судьбе земства 43, И.Л. Горемыкин рассчитывал донести до общественного мнения свои симпатии к самоуправлению. А Д.С. Сипягин, подписывавшийся "окольничим", "ловчим" или "выжлятником большого дворца" м, преднамеренно архаизировал свое придворное звание егермейстера, демонстрируя приверженность востребованным верховной властью историко-культурным образам Московской Руси.

Не уступал своим коллегам из МВД и министр финансов Витте, который пошел еще дальше, пытаясь воздействовать уже и на западное общественное мнение. Встречавшийся с ним британский журналист Р. Лонг оставил любопытное, не лишенное сарказма, описание манеры Витте преподносить себя зарубежным корреспондентам. "Если бы ясновидящий, способный проникать взором сквозь стены и двери, всматривался бы в течение недели в здание Министерства финансов в Санкт-Петербурге, - отмечал Лонг, - то он приобрел бы неоценимые...сведения о том, как фабрикуется знаменитость...

Министр принимает всякого... В первый день ясновидящий был бы смущен тем, сколько времени министру приходится тратить понапрасну. На второй день он бы изумился. На третий ему, вероятно, стало бы противно. И только на десятый или двадцатый день, с появлением в европейской прессе плодов разговоров, состоявшихся в первый день, он понял бы, что доступность министра возведена в систему...

Одна и та же сцена повторяется ежедневно. За столом друг напротив друга сидят именитый английский журналист...и величайший из современных министров финансов, молчаливый и внимательный, ковыряющий в зубах шведской спичкой. Величайший из министров финансов в восторге: легковерие посетителя, полное незнание страны, для изучения коей он прибыл, и рабское преклонение перед абсолютным авторитетом экономической науки создают как раз ту почву, которую министр так любит обрабатывать. И именитый посетитель тоже в восхищении: он-то воображал, что встретит разгуливающих по Невскому медведей, а вместо этого беседует с немногословным джентльменом в сюртуке, готовым потратить целое утро на разъяснение Западному миру блистательных успехов, достигнутых Восточной империей...

Его превосходительство молчит и продолжает ковырять в зубах. Его неразговорчивость объясняется разными причинами. Во-первых, все это ему уже немного надоело: вчера точно такое же интервью брал у него именитый француз, а завтра возьмет известный американец... Во-вторых, он знает, что, в сущности, нечего и говорить, так как у его собеседника уже лежит в кармане готовая статья о творце современной России, и он ожидает получить лишь некоторые статистические данные, дабы закончить ее и отослать в редакцию. Наконец, в-третьих, его превосходительство приобрел в своей многообразной и пестрой империи репутацию молчаливого и сильного человека и считает гораздо более полезным держать язык за зубами, нежели толковать о своем величии: он рассчитывает, что западные корреспонденты сами об этом догадаются... Его немногословность - первый признак величия, тогда как сладкие речи наводят подозрительного человека на мысль о змеином коварстве и обмане. И хотя истина, ложь и статистика - все в распоряжении господина министра - щедрою рукою преподносятся в официальных отчетах, переплетенных в сафьян, украшенный императорскими орлами, редко, однако, случается, чтобы они исходили из уст самого его превосходительства.

А между тем, как убедительно свидетельствуют результаты, несмотря на малосодержательность беседы, в ней скрыто какое-то волшебство. Ибо по возвращении в гостиницу именитый интервьюер, нагруженный сафьяном с императорскими орлами, неизбежно приходит к заключению, что от Цезаря

111

и до Чемберлена история не знала более выдающейся личности. Не было еще ни одного иностранца, который бы после получасового разговора с господином Витте не ушел бы от него в абсолютном убеждении, что его собеседник - величайший человек в мире, причем готовый сделать все возможное, дабы заставить всех других уверовать в то же самое".

Однако в самой России, по ироническому замечанию Лонга, отношение к Витте куда менее восторженное. Про него рассказывают "ехидные басни". Британский журналист приводит одну из них. Государю приснился странный сон: пред ним явились три коровы - жирная, тощая и глупая. Он обратился к митрополиту Палладию с просьбой растолковать сон, но тот не смог исполнить царского пожелания. Тогда Николай II пригласил Иоанна Кронштадтского, который дал царю такой ответ: "Ваше Величество, я понимаю Ваш сон следующим образом: жирная корова - это господин министр финансов, тощая корова - русский народ, а глупая корова..." Тут отец Иоанн замялся. "Не бойтесь, продолжайте", - сказал император. "Глупая корова - это Вы, Ваше Величество", - смущенно промолвил пастырь45. Остается только добавить, что изложенная Лонгом "ехидная басня" вполне могла бы оказаться и преднамеренной затеей самого Витте, любившего, как известно, лишний раз намекнуть на свою способность манипулировать "глупой коровой"...

Не уступал Витте на поприще выстраивания собственного сценария и его главный оппонент из правительственного стана - В.К. Плеве. Правда, в отличие от своих предшественников из Министерства внутренних дел, он был вынужден сражаться сразу на нескольких фронтах. По словам М.С. Симоновой, "традиционное пространство, в котором действовал министр внутренних дел, к моменту прихода Плеве к власти оказалось существенно суженным? 46. При его предшественниках - Дурново, Горемыкине, Сипягине

заметно ослабло влияние главы этого министерства на политическую жизнь страны. Упала дисциплина и в самом ведомстве. Влиятельность же другого ключевого министерства во властной структуре империи - финансов - напротив, продолжала усиливаться. Роль "фабриканта министров" (выражение Н.Х. Бунге), некогда безраздельно принадлежавшая министру внутренних дел, похоже, окончательно переходила к Витте. И все это - на фоне невиданного и уже было подзабытого за минувшие двадцать лет революционного террора и разнузданной либеральной дискредитации власти.

Обстановка вынуждала Плеве сразу, без раскачки действовать решительно. "Россия толстела, дурнела, горе мыкала, сипела, а теперь плевать начинает",

таким каламбуром встретило общественное мнение первые шаги нового министра 41. А эти шаги, явно контрастируя со стилем руководства предшественников Плеве, действительно обращали на себя внимание.

Досконально знавший русскую бюрократию, ее всесилие, Плеве начал именно с чиновничества. Его ближайшие сотрудники - начальник канцелярии министра внутренних дел Д.Н. Любимов и управляющий земским отделом МВД В.И. Гурко - оставили ценные свидетельства о знаковых поступках Плеве в отношении подведомственного ему аппарата. "На следующий день после назначения, - вспоминал Любимов, - Плеве принял высших чинов Министерства внутренних дел. Помянув в теплых словах своего предшественника, погибшего на своем посту, он сказал, обращаясь к присутствующим: "Прошу у вас, господа, всяческого содействия при исполнении моих тяжелых обязанностей. Требую от вас неукоснительного исполнения моих распоряжений". Слово "требую" произвело большое впечатление. Об этом много и различно толковали" 41. Плеве понимал, что беспроволочный чиновничий "телеграф" разнесет его "требую" далеко за пределы здания министерства на Фонтанке. По свидетельству Гурко, с приходом Плеве "бюрократический мир" с нетерпением ожидал неминуемого столкновения нового министра внутренних дел с Витте. Уход властного и неугомонного министра финансов был многим на руку, и в Плеве начинали видеть ту силу, которая способна ускорить падение Витте 4*. На этом фоне Плеве сразу давал понять чиновничеству, что не станет игрушкой в его руках.

112

Вместе с тем Плеве заявил о себе как не только о требовательном, но и о заботливом руководителе, который никогда не сдает своих. Именно с такой стороны он показал себя в двух эпизодах, произошедших вскоре после его назначения. Харьковский губернатор И.М. Оболенские, стремясь прекратить беспорядки в своей губернии, вопреки существующему законодательству, в массовом порядке стал применять телесные наказания. Действия губернатора вызвали взрыв негодования, и, по словам Любимова, "всех интересовало, как отнесется к этому новый министр, приехавший на место". Не побоявшись общественного мнения и не желая слепо следовать букве закона, Плеве открыто поддержал Оболенского и даже представил его к награде 50. Буквально в это же время влиятельный В.П. Мещерский на страницах "Гражданина" позволил себе резкие высказывания в адрес киевского генерал-губернатора М.И. Драгомирова51. Плеве отреагировал на эти выпады незамедлительно, и уже в следующем номере своего издания Мещерский был вынужден опубликовать "первое предостережение" министра внутренних дел издателю за "резкие суждения о высших должностных лицах губернского управления? 52.

Плеве искренне уповал на возможности государства. Свое кредо министр высказал осенью 1902 г. во время знаменитого ялтинского диспута с Витте: "В настоящее время поход на бюрократию общественных элементов есть лозунг борьбы, прикрывающий другую цель - разрушение самодержавия? 53. В этой фразе содержится ключ к пониманию главной причины усугублявшегося на протяжении пореформенного периода кризиса самодержавной власти. В течение почти трех столетий престол Романовых пытался сделать собственный властный монополизм эффективным с помощью самых разнообразных институционально-аппаратных инноваций, заключавшихся в том числе и в передаче верховной властью части собственного суверенитета бюрократии. Однако такая политика приводила к обратному. Усиливавшееся чиновничество лишь обустраивалось в пространстве власти и сковывало самодержавие, которое, утрачивая суверенитет, становилось еще менее эффективным. Взаимоотношения между ними неуклонно развивались в направлении соправительства, фактически достигнутого в эпоху Великих реформ. Все попытки верховной власти преодолеть такое бюрократическое обволакивание и найти себе опору вне чиновничьей иерархии были заранее обречены на неуспех: в государстве, возникшем и на протяжении многих веков развивавшемся благодаря всеобщей службе, просто не существовало ничего, кроме власти и служебных элементов самых разных уровней, рангов, чинов и званий. Как показала вся предыдущая романовская эпоха, эта тотальная служебная зависимость и служение престолу не только не совпадали, но все больше и больше взаимоисключали друг друга. Высшая бюрократия, державшая в своих руках рычаги управления государством, превращалась в самодостаточный субъект политического процесса с собственным сценарием, в котором в той или иной степени участвовала вся чиновничья вертикаль, представлявшая так называемую "общественность". Поэтому переориентация царского сценария с элиты на народ, начавшаяся, как отмечает Уортман, при Александре II и достигшая апогея при Николае И, просто не имела альтернативы. Установка на преодоление бюрократического "средостения" между государем и подданными стала одним из главных идеологических ориентиров самодержавия.

Ситуация, складывавшаяся в пространстве власти, все больше походила на замкнутый круг. Стремясь порвать бюрократические путы, престол пытался опереться на различных советников, причем, с точки зрения технологии властвования, грань, отделявшая факт подачи совета монарху от участия в принятии решения, являлась довольно расплывчатой. Долбилов для иллюстрации данной особенности взаимоотношений между самодержцами и их советниками прибегает к следующей метафоре: "Принимаемое правителем решение может восходить не к частному лицу (самому монарху или советнику), а к особому "виртуальному" посреднику, действующему в культурном

113

пространстве между правителем и его окружением. Можно сказать, что решение выносится не столько монархом вместе с конкретной группой людей, сколько сконцентрированным вокруг него образом, "оживленным" совместными усилиями большей или меньшей группы людей. Это позволяет советникам и консультантам играть с различными культурными значениями образа самодержца и оказывать скрытое символическое давление на субъективную волю царя" я.

Анализируя исследование американского историка, А.М. Семенов дает следующее объяснение усиливавшейся напряженности во взаимоотношениях между самодержавием и бюрократией: "Антагонизм монархии и бюрократии времен последнего императорского правления в России был вызван попытками Николая II вернуться к политическим моделям и практикам XVII века, которые исключали бюрократию как часть позднего европейского заимствования, противоречили идее рутинизации власти (а, следовательно, ограничению самодержавия) и преследовали политическую задачу создания массовой социальной поддержки (вопреки административным целям бюрократии)" и. Думается, однако, что приведенное суждение правильнее было бы высказать как раз наоборот: не действия престола, вознамерившегося обратиться к символам XVII в. вызвали ответное сопротивление бюрократии, а, напротив, очевидная экспансия последней в сферу суверенитета верховной власти заставила самодержавие искать "политическое убежище" как в мифологии допетровской России, так и в доверительных беседах с ближайшими неформальными советниками. Например, Николай II за весьма непродолжительное время на рубеже XIX-XX вв. допускал к себе весьма "разношерстных" советников - A.A. Клопова, В.П. Мещерского, H.A. Демчинского, А.М. Безобразова. Хорошо зная эту черту Николая II, Плеве летом 1903 г. сетовал военному министру А.Н. Куропаткину: "Самодержцы по наружности выслушивают своих министров, наружно соглашаются с ними, но почти всегда люди со стороны находят легкий доступ в их сердца или вселяют государям недоверие к своим министрам, представляя их покусителями на самодержавные права? 56. В итоге, однако, именно бюрократии приходилось либо исправлять, либо развивать предложенные такими советниками начинания, и зависимость престола от чиновничества лишь еще больше усугублялась. Нетрадиционные презентации верховной власти (как, например, если говорить о том же 1903 г. костюмированный бал в стиле XVII в. или Саровские торжества) оставались фактически единственной сферой, где монархия оказывалась наиболее свободной от своей бюрократической "оболочки".

По мнению Долбилова, "самодержавие, по крайней мере, за несколько лет до отречения Николая II перестало существовать как институт; уступив место некоей предельно персонализированной властной сущности" Было бы, наверное, более точным сказать несколько иначе - самодержавие изо всех сил стремилось перестать быть именно институтом, в который его превратило развитие страны по пути модернизационных преобразований, начатых Петром I. Режим модернизации насаждался престолом - единственным в России властным субъектом. Имея в своем распоряжении такой энергетический ресурс, этот режим оказался способным сокрушать любые препятствия, встречавшиеся на его пути. Законы функционирования создаваемой им цивилизационной среды не просто подминали традиционные принципы жизнедеятельности, но и выворачивали их наизнанку. Трансцендентный образ верховной власти, который она обрела при Иване III и затем на протяжении двух веков всячески укрепляла и оберегала, подвергся под воздействием "гена" камерализма необратимой мутации, обретя именно институциональные свойства. И уже как институт самодержавие, будучи отологически чуждым режиму модернизации способом правления, рано или поздно должно было оказаться выкинутым из пространства власти. На протяжении двух веков - с Петра I и до Февраля 1917 г. - престол, по сути, лишь отступал под натиском модернизационной элиты. Сценарий обоих последних государей дома Романовых оказался безуспешной попыткой из

114

бежать этой фатальной перспективы. Прежде насаждавшаяся "сверху" вес-тернизация в определенном смысле маскировала несовместимость самодержавия и модернизации. Теперь же, когда верховная власть стала в таком же директивном порядке разворачивать подданных в сторону национально-ориентированных ценностей, эта несовместимость проявилась в полную силу. Революционный террор, антигосударственность либеральной "общественности" и латентный конституционализм высшей бюрократии явились лишь разными уровнями общего для всей модернизационной среды неприятия самодержавия.

Написанная Уортманом масштабная историческая картина крупными мазками воссоздает историю знаковых перипетий, протекавших в пространстве власти на протяжении почти трех столетий. А сейчас, после выхода "Сценариев шгасти", следует детализировать эти крупные мазки целой серией более детальных штудий.

Примечания

Работа выполнена при поддержке Фонда Герды Хенкель (ФРГ) в рамках проекта "Самодержавие и высшая бюрократия: взаимоотношения в пространстве власти, 1894 - 1905 гг." (проект - AZ 08/SR/02).

1. WORTMAN R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1 : From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton, N.J. 1995; Vol. 2: From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. Princeton, N.J. 2000. Первый том издан на русском языке: УОРТМАН Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. T. 1: От Петра Великого до смерти Николая I. М. 2002.

2. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 8-10.

3. Отечественная история, 1998, - 6, с. 177-181; 2001, - S, с. 178"181.

4. "Как сделана история": Обсуждение книги Р. Уортмана "Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии" в редакции журнала "Новое литературное обозрение? 25 июня 2002 г. - Новое литературное обозрение, 2002, - 56, с. 43-44, 52.

5. Там же, с. 43; DOLBILOV М. The Political Mythology of Autocracy: Scenarios of Power and the Role of the Autocrat. - Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, Fall 2001, - 2 (4), p. 774.

6. ШАПОВАЛ С. Консультант: Грехи и доблести Глеба Павловского. - Независимая газета, 21.1X2000, с. П.

7. БУРЛАЦКИЙ Ф.М. Никколо Макиавелли. Советник государя. М. 2002, с. 11 - 12.

8. МАКИАВЕЛЛИ Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Государь. М. 2002, с. 411.

9. "Как сделана история", с. 54, 45.

10. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 5.

11. УОРТМАН P. Ук. соч. с. 53, 54, 57, 58, 67, 70, 68, 69, 74, 71.

12. ВОСКРЕСЕНСКИЙ H.A. Законодательные акты Петра I. М.-Л. 1945, с. 174-176.

13. АНИСИМОВ Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб. 1997, с. 291-292.

14. Подробнее см.: ПОПОВ Д.Ф. Проблема российской абсолютной монархии (верховная власть) в русской исторической науке. М. 1999, с. 85-92.

15. CHERNIAVSKY М. Tsar and People. Studies in Russian Myths. N. Y. 1969, p. 86-87.

16. УОРТМАН P. Ук. соч. с. 104-112, 119-120.

17. ПИСАРЬКОВА Л.Ф. От Петра I до Николая I: политика правительства в области формирования бюрократии. - Отечественная история, 1996, - 4, с. 29-32.

18. КЛЮЧЕВСКИЙ ВО. Сочинения. В 9 т. Т. 5. М. 1989, с. 112.

19. УОРТМАН Р. Ук. соч. с. 232.

20. ПИСАРЬКОВА Л.Ф. Ук. соч. с. 37-38.

21. УОРТМАН Р. Ук. соч. с. 269.

22. ВИШЛЕНКОВА Е.А. Религиозная политика: официальный курс и "общее мнение? России александровской эпохи. Казань. 1997, с. 15.

23. СПЕРАНСКИЙ М.М. Проекты и записки. М.-Л. 1961, с. 77.

24. ВЯЗЕМСКИЙ ПА. Старая записная книжка. М. 2000, с. 106-107.

25. СПЕРАНСКИЙ М.М. Ук. соч. с. 120, 126, 169-172, 192-197, 227, 216, 233.

26. КАРАМЗИН Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. M 1991, с. 60-61.

27. УОРТМАН Р. Ук соч. с. 308-315, 271-272, 325-326, 396-397, 369.

115

28. Венчание с Россией. Переписка великого князя Александра Николаевича с императором

Николаем I. 1837 год. М. 1999, с. 25, 53.

29. УОРТМАН Р. Ук. соч. с. 390-396. 404-415, 421, 532-533.

30. ПУШКИН A.C. Поли. собр. соч. Т. 16. М. 1998, с. 422.

31. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 13.

32. ЗАХАРОВА Л.Г. Самодержавие и реформы в России. 1861 - 1874 (К вопросу о выборе пути развития). - Великие реформы в России. 1856"1874. М. 1992, с. 25.

33. Там же. с. 33-37; ЗАХАРОВА Л.Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России 1856 - 1861. М. 1984, с. 137-148.

34. Письмо H.A. Милютина к Д.А. Милютину. - Российский архив. История Отечества в свидетельствах "Документах XVIII - XX вв. Вып. I. М. 1994, с. 97.

35. ХРИСТОФОРОВ И.А. "Аристократическая" оппозиция Великим реформам (конец 1850 - середина 1870-х гг.). М. 2002, с. 311-312.

36. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ ПА. Кризис самодержавия на рубеже 1870 - 1880-х годов. М. 1964, с. 156-157, 216.

37. МАМОНОВ A.B. Граф М.Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности. - Отечественная история, 2001, - 5, с. 45-46.

38. WORTMAN R. Op. cit. Vol. 2, p. 161, 526.

39. DOLBILOV M. Op. cit. p. 785.

40. WORTMAN R. Reply to Mikhail Dolbilov. - Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, Fall 2001, - 2 (4), p. 799.

41. DOLBILOV M. Op. cit. p. 785.

42. МЕЩЕРСКИЙ В.П. Мои воспоминания. M. 2001, с. 609-612.

43. Кризис самодержавия в России. 1895 - 1917. Л. 1984, с. 106"111.

44. С.Д. К новому царствованию. - Освобождение, 1902, - 3, с. 37.

45. LONG R.E.C. M. Witte: Atlas of the Autocracy. - The Fortnightly Review, vol. LXX1II (New Series), 1903, January-June, p. 109-110.

46. СИМОНОВА M.С. Вячеслав Константинович Плеве. - Российские консерваторы. М. 1997, с. 305.

47. ЛЕБЕДЕВ С. В.К. Плеве в Троице-Сергиевой лавре. (Воспоминания студента духовной академии 1902 г.). - Исторический вестник, т. 116, 1909, апрель, с. 175.

48. Бахметьевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета (Нью-Йорк, США). Фонд Д.Н. Любимова. Рукопись "Русская смута начала девятисотых годов. 1902 - 1906. По воспоминаниям, личным запискам и документам", л. 7.

49. ГУРКО В.И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М. 2000, с. 130.

50. ЛЮБИМОВ Д.Н. Ук. соч. л. 9.

51. Гражданин, 26.V.I902, с. 17-18.

52. Там же, 30.V.1902, с. 3.

53. Отрывки из воспоминаний Д.Н. Любимова (1902 - 1904 гг.). - Исторический архив, 1962, - 6, с. 83.

54. DOLBILOV M. Op. cit. p. 794-795.

55. СЕМЕНОВ A. "Заметки на полях" книги Ричарда Уортмана "Сценарии власти: Миф и церемония в истории российской монархии". - Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве, 2000, - 2, с. 296.

56. Дневник А.Н. Куропатки на - Красный архив, т. 2, 1922, с. 45.

57. DOLBILOV M. Op. cit. p. 788.

СООБЩЕНИЯ

Необычный эпизод во взаимоотношениях ОГПУ и Политбюро (1931 г.)

В.П. Данилов

В любой общественной системе учреждения государственной безопасности подчинены верховной власти, не только ее идеологии и политике, но и прямому управлению. Тем не менее они обладают правом на самостоятельное мнение в анализе и оценке различных событий и ситуаций, имеющих отношение к их функциям. При этом, естественно, информация высшей власти об этих событиях и ситуациях, как и о породивших их факторах, является прямой обязанностью госбезопасности, независимо от того, чем они были вызваны - действиями враждебных сил или самой власти, ее политикой. Советская система госбезопасности, складывавшаяся в условиях гражданской войны, с самого начала существования была ориентирована на максимально полную информацию обо всем, происходившем в стране, прежде всего о всем враждебном и неблагополучном, особенно в положении населения, его настроениях и отношении к власти. В 1919 г. в разгар гражданской войны, ВЧК требовала от своих местных организаций "своевременной полной осведомленности Центра о положении на местах...". При этом речь шла даже о том, чтобы "методом статистического исследования выяснить действительные причины создающегося положения РСФСР и устанавливать постоянно действующие условия развития того или другого явления, частую повторяемость этого явления и зависимость одних явлений от других" '.

Функциональное предназначение сообщать государственному руководству обо всем случившемся, в особенности негативном, предопределило мощный рост информационной службы в ВЧК и ОГПУ, оформленной в самостоятельный Информотдел, поставлявший почти ежедневные сообщения о политическом положении по всем районам страны, с постоянным дополнением сведениями о состоянии промышленности, сельского хозяйства, финансов, кооперации, армии и т. д. Тематические сводки дополнялись справками, докладными записками, а с 1922 по 1930 г. и ежемесячными "Обзорами политического и экономического положения республики" (с 1923 г. - СССР).

Объем поступавшей наверх информации достиг максимума в 1930 г. намного превысив возможности освоения и учета получаемых сведений. Система политического контроля и секретной информации добросовестно выполняла свои функции и буквально захлестнула власти потоком сообщений о повсеместном неблагополучии и прямом сопротивлении государствен-

Данилов Виктор Петрович - доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН.

117

ной политике, когда сталинская "революция сверху" вылилась в "сплошную коллективизацию" крестьянских хозяйств и в раскулачивание, ставшее ос-новньгм средством массового насилия и, одновременно, способом обеспечения дешевой рабочей силой богатых природными ресурсами, но нежилых районов на севере и востоке страны. Необычный эпизод в отношениях ОГПУ и Политбюро относится именно к проблемам раскулачивания и судьбы раскулаченных, поэтому необходимо напомнить о некоторых моментах организации и хода раскулачивания, не останавливаясь на самом процессе коллективизации крестьянских хозяйств.

Официальное начало кампании раскулачивания по стране в целом было положено директивой Политбюро ЦК ВКП(б) "О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации", принятой 30 января 1929 года. Этим постановлением устанавливались категории раскулачиваемых и количественные "нормы". Первую категорию должен был составить "контрреволюционный актив" - организаторы террора и "антисоветской деятельности", которых надлежало арестовывать и репрессировать как политических преступников, то есть заключать в концентрационные лагеря или даже расстреливать. Их семьи подлежали высылке в отдаленные районы страны на поселение. Туда же высылались вместе с семьями "крупные кулаки и бывшие полупомещики, активно выступавшие против коллективизации" (вторая категория). Остальная часть раскулаченных (третья категория) подлежала расселению в пределах краев и областей их прежнего проживания, но не в том селении, в котором находились их хозяйства и жилища до раскулачивания. Общая численность раскулачиваемых устанавливалась в 3? 5% крестьянских хозяйств, однако для первой и второй категорий были определены "ограничительные контингенты": в сумме по основным сельскохозяйственным районам страны для первой категории 60 тыс. и для второй -150 тыс. хозяйств.

Предписывалось раскулачивание "в районах сплошной коллективизации провести немедленно, а в остальных районах по мере действительно массового развертывания коллективизации". В числе немедленных действий были и такие: "Конфисковать у кулаков... средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и семенные запасы? 2.

Немедленность раскулачивания сотен тысяч хозяйств создала проблемы для всех органов власти, особенно на местах - и для проводивших в разгар зимы ликвидацию хозяйств, конфискацию имущества с концентрацией раскулаченных семей в пунктах выселения, и для транспортников, отправлявших десятки и сотни эшелонов в отдаленные районы Севера, Сибири и Дальнего Востока, не говоря уже о размещении высланных в "специальные поселения", которых в действительности еще не было... 6 февраля ОГПУ разослало всем своим полномочным представительствам разъяснение об "удлинении сроков" выселения кулацких семей и предписание: "План выселения рассчитать на три месяца (февраль, март, апрель)? 3. Но и эти сроки были "сверхреволюционными"...

Первый эшелон с кулаками отправился в путь 13 февраля, последний - 15 апреля. Их общее число достигло 181. В лагеря формирующегося ГУЛАГа было доставлено 123 716 кулаков "первой категории" (сюда не входят "первокатегорники", расстрелянные по приговорам судов и "троек? ОГПУ). Судьба и условия существования взрослых мужчин, ставших "зеками", была предопределена назначением ГУЛАГа и не становилась предметом обсуждения, а тем более столкновения руководящих и исполнительных органов власти. Совсем иной характер приобрела проблема кулаков "второй категории", выселяемых семьями с добавлением к ним семей "первокатегорников", а также Кулаков "особого назначения" (из пограничных районов Украины и Белоруссии). По справке на 20 мая в группе кулаков второй категории численность вывезенных в районы "спецпоселений" составила 99 515 семей с населением в 510 096 человек 4.

118

Естественно, что проблемы обеспечения обобранных донага семей едой и одеждой возникли уже по дороге, но по прибытии в районы Севера, где новых жильцов никто не ждал, эти проблемы сразу же приобретали чрезвычайный характер. Именно так оценивалась эта ситуация в записке зампреда ОГПУ С.А. Мессинга, адресованной Наркомторгу 7 марта 1930 г.: "ОГПУ обращает Ваше внимание на чрезвычайно острое положение с продовольствием и промтоварами для переселенных в Северный край кулацких семей? 5,

Конечно, сведения о положении, в котором оказывались высланные семьи, о "неправильно" раскулаченных и высланных проникали наверх, в том числе и через каналы ОГПУ (запросы с мест, различные справки). К тому же в составе высшего руководства еще оставались такие, например, деятели как А.И. Рыков или СИ. Сырцов. 1 апреля Рыков, как председатель СНК СССР, подписал постановление об организации Секретной комиссии при правительстве по устройству высланных кулаков. Комиссию возглавлял В.В. Шмидт - заместитель председателя СНК СССР. 5 апреля Политбюро приняло решение о создании Комиссии С.А. Бергавинова для проверки неправильно высланных в Северный край. 10 апреля СНК РСФСР принял постановление о мерах по упорядочению расселения высланных семей 6.

Тем не менее подлинную картину положения высланных крестьянских семей, их гибельной судьбы, бессмысленной жестокости к детям и старикам воссоздал и заставил увидеть центральную власть В.Н. Толмачев - нарком внутренних дел РСФСР, входивший в состав комиссий и Шмидта и Бергавинова. Возможно, что он был первым представителем Центра, прибывшем на Север для ознакомления с положением спецпоселенцев. Увиденное он описал 16 апреля 1930 г. в письме Д.З. Лебедю - заместителю председателя СНК РСФСР.

Ко времени появления Толмачева в Северном крае находилось уже 45 тыс. семей, в составе которых насчитывалось 158 тыс. человек, из них трудоспособными оказались всего 36 тыс Все они были отправлены "в разные места на работу". Нетрудоспособные женщины, дети, старики, больные (122 тыс.) были "размещены в бараках по линии Вологда-Архангельск и Вятка-Котлас": "Теснота невероятная. Есть места, где на человека приходится '/10 м2 площади при постройке нар в несколько этажей (кубатура меньше гробовой). Полов в бараках нет, крыша сделана из жердей и слегка присыпана тающей и осыпающейся землей. Температура не выше 4°, как правило. Вшивость. При скверном питании, а для многих при почти полном его отсутствии, все это создает колоссальную заболеваемость и такую же смертность среди детей".

В письме приводится "Справка о заболеваемости и смертности среди высланных". Вот некоторые данные из этой справки: "По г. Архангельску за март и 10 дней апреля из 8000 детей заболело 6007... Умерло детей - 587.

По Северо-Двинскому округу на 12 апреля 1930 г. всего умерло - 784, из них детей - 634.

По Вологодскому округу с 29 марта по 15 апреля болело детей - 4850, из них умерло - 677, в том числе только за 12"13 апреля умерло 162... Причем болеют и мрут младшие возраста"...

Еще одно место из письма Толмачева: "...с высланными обращаются, как с опаснейшими заключенными, подлежащими строжайшей изоляции. Это исключает возможность использования их собственной инициативы и самодеятельности и налагает на нас совершенно непосильную обязанность их полного обслуживания. Это ведь не ящики, не тюки груза, который сам о себе не думает, а живые люди...". Отметим также вполне убедительное мнение наркома, получающего информацию из всех районов РСФСР о том, что положение высланных в Сибири и на Урале "во всех отношениях должно быть еще хуже, чем здесь? '.

Осенью 1930 г. Толмачев вместе с Сырцовым окажется в последней антисталинской оппозиции и разделит ее судьбу. Но апрельское письмо наркома внутренних дел РСФСР произвело весьма сильное впечатление на руко

119

водство ОГПУ. 20 апреля на места был разослан меморандум, разрешающий родственникам "высланных кулацких семейств 2-й категории... вывоз детей кулаков с мест высылки на родину". При этом даже предписывалось "разрешать немедленно" ввиду "тяжелых условий пребывания малолетних детей на Севере", разумеется "при согласии родителей" и в возрасте "до 14-ти лет? К сожалению, этот проблеск человечности продержался недолго - наплыв родственников и соседей в районы лагерей и спецпоселений был в принципе неприемлем сталинской системе репрессий, поскольку разглашал то, что должно было держаться в строжайшем секрете. К тому же появление родственников, увозивших детей, облегчало побеги для взрослых переселенцев.

Оперативная группа ОГПУ, непосредственно руководившая раскулачиванием, вывозом и "устройством" на местах, в справке от 12 июня 1930 г. сообщала, что к этому времени на Север было "переброшено? 230 005 человек, из которых с конца апреля, когда потеплело, бежали 14 123 (6,1%). При этом отмечалось: "Значительно облегчает побег взрослых кулаков отправка детей кулаков на родину". Приводились и "факты", которые мы частично воспроизводим, настолько они выразительны: "Из лагеря бежала Котельни-кова Мария 25 лет с сыном Александром 7 месяцев. Остальных своих детей Котельникова отдала гр. Сухих, с которыми уехала и сама... Из лагеря бежала Чебановская Ксения 32 лет из Запорожского округа, которая ходила провожать отправляемых на родину детей и в лагерь не возвратилась. Из лагеря бежали Юмахины Мария 20 лет и Ирина 37 лет из Острогожского округа.

Обе они бежали с отпущенными на родину детьми......из лагеря бежали:

Артеменко Лукерья 61 года, Глушкова Мария 24 лет с ребенком Иваном 10 месяцев и Кривова Анастасия 63 лет. Бежали при отпуске детей на родину с родственниками, приехавшими за детьми" 9. Тема бегства из спецпоселений, естественно, стала постоянной на все время их существования. И неизменно она являлась результатом бесчеловечных условий, в которых оказывались высланные семьи. И это, конечно, не могло не сказываться на поведении сотрудников ОГПУ и ОГПУ как учреждения при создании системы спецпоселений.

3 сентября в телеграмме своим представительствам по районам вселения раскулаченных семей руководство ОГПУ констатировало, что "выселенные кулаки [в] громаднейшем большинстве до сих пор хозяйственно не устроены (помещения не построены, [в] ряде мест не приступали [к] стройке, перебои [с] продснабжением, не обслуживаются [в] медицинском отношении). ...Массовое бегство [с] мест высылки не прекращается..." Полномочным представительствам предписывалось "немедленно поставить вопрос [в] крайкоме во всем объеме о хозустройстве выселенных кулаков до наступления зимы", "наладить регулярную проверку...", "20 сентября прислать подробную информацию [о] положении кулацкой ссылки..." 10. Документы о положении раскулаченных в районах вселения, о настроениях "кулацкой ссылки" на Урале, в Северном крае в сентябре-октябре свидетельствуют, что сколько-нибудь заметных перемен не произошло ".В этих условиях развернуть широкую кампанию по раскулачиванию было невозможно. Сталинскому руководству пришлось отложить таковую на 1931 год.

О действительных результатах и, соответственно, о действительном значении выселения раскулаченных семей за 1930 г. в целом позволяет составить представление "Докладная записка о высланных кулаках 2-й категории" (и семьях "первокатегорников", добавим мы от себя), датированная началом февраля 1931 г. и сообщающая сведения на 1 декабря 1930 года. Наиболее конкретно и полно оказались представлены судьбы спецпереселенцев в Северном крае. "За все время пребывания... до 1 декабря 1930 г.".. из 230 370 спецпереселенцев умерло 21213 человек, отправлено на родину 35 400 детей, "возвращено неправильно высланных" 1390 человек, "отпущено на поруки" 68 человек, "оставлено на свободное (") жительство в Севкрае? 26 500 "неправильно раскулаченных" (!) и 2100 "федоровцев", 502 человека были отправлены в другие районы спецпоселений. Пытались бежать 39 743 спецде

120

реселенца, но в большинстве они были изловлены и возвращены. На дату информации в бегах числилось 15 458 человек

К 1 декабря 1930 г. в Северном крае осталось 127 739 спецпереселенцев - немногим больше половины завезенных сюда при раскулачивании. Из них 103 970 человек были расселены в 189 спецпоселках, в том числе 64 996 - "в построенных бараках" и 38 974 - "в шалашах, землянках и прилегающих к поселкам селениях". К сожалению, последующая судьба спецпереселенцев 1930 года неизвестна и нельзя сказать сколько из них осталось в живых после суровой и длинной северной зимы "в шалашах и землянках...", когда "самым больным вопросом" оставалось продовольственное снабжение, когда "в ряде поселков большинство поселенцев разуты, в рваной верхней одежде или совсем без верхней одежды"...

Каков же итог трудового использования спецпереселенцев в Северном крае" - На 1 декабря 1930 г. "всего использо[валось] на работе? 29 634 человека, в том числе 23 634 человека на строительстве поселков и 6000 человек на лесозаготовках. На лесозаготовках зимой 1930 г. могли трудиться не 6 тыс. рабочих, а неизмеримо больше при нормальной экономической (например, нэповской) организации труда, что означало бы также неизмеримо меньшие расходы и неизмеримо большие результаты труда. Сообщение о столь ничтожном использовании спецпоселенцев на лесозаготовках потребовало проверки по всем районам их вселения. Оно было поручено Особому отделу ОГПУ, представившему 14 февраля специальную справку "О количестве ссыльных кулаков, занятых на лесоразработках". В справке подтверждались сведения по Северному краю (6 тыс.). На Урале лесозаготовительным организациям было передано 41,5 тыс. трудоспособных, из коих использовалось "на основных работах" - 20,7 тыс. однако не сообщалось, входили ли в их число занятые на строительстве поселков. По Сибири сведений не имелось. В ДВК на лесозаготовках работало 1,5 тыс. человек |3. Судьба спецпереселенцев на Урале, в Западной и Восточной Сибири, на Дальнем Востоке и в других районах вселения освещена в рассматриваемом документе намного скупее, однако не потому, что там их положение было лучше. Напротив. Вероятнее всего сокращение конкретной информации по мере нарастания расстояний от Москвы отражало такое ухудшение ситуации, о которой и центральное руководство не хотело знать.

Докладные записки и справки ведущих политических отделов ОГПУ, датированные началом февраля 1931 г. в совокупности представляли рабочий анализ итогов первого года раскулачивания как массовых репрессий в деревне, задевших, естественно, и город. В каждом из названных документов большое место занимала оценка возможностей и условий нового этапа раскулачивания с учетом негативного опыта, весьма обстоятельно и конкретно представленного в тех же записках и справках. Пожалуй, мы впервые столкнулись со случаем, когда руководство ОГПУ пыталось изложить свой взгляд на политику раскулачивания и предлагало существенные коррективы в масштабы, сроки и условия ее практического осуществления, разумеется, не подвергая сомнению "генеральную линию".

В основной справке от 1 февраля 1931 г. предполагалось в течение года "выселить за пределы... края (области) кулаков второй категории - ориентировочно 100 тыс. хозяйств, включая в это же количество... и семьи тех, кто в 1930 г. были изъяты по первой категории". (Это не единственное свидетельство о том, что значительная часть семей раскулаченных по первой категории в 1930 г. осталась в местах прежнего проживания, а не была выслана в спецпоселения, что может объясняться изъятием главных, а часто единственных трудоспособных членов семей). Говорилось о необходимости "заранее перестраховаться от всех основных недочетов и организационных недосмотров, какие имели место при прошлогоднем выдворении кулаков". 3 февраля появилась "Ориентировочная справка Особого отдела ОГПУ о возможных пунктах размещения спецпереселенцев". По стране в целом выделялось 14 районов "почти не освоенных", "малообжитых", но богатых лесами и иско

121

паемыми. Для каждого из этих районов определялась численность семей переселенцев, с учетом реальных возможностей. В сумме они составляли бы 90 тыс. (к примерам порайонных контингентов, предлагавшихся в этой справке, мы еще вернемся). Систему мероприятий "по предварительному устройству переселенцев на новых местах", "быстрейшего приспособления переселенцев к работе" и "прочного оседания на новых местах", а также смягченный порядок раскулачивания (сохранение сельхозинвентаря, домашнего имущества, продовольствия и даже денег) предлагали справки ГУЛАГа от 4 февраля ы. Одновременность выступления ряда ведущих подразделений ОГПУ с обоснованием существенных исправлений в практике раскулачивания, а, главное, сокращения его масштабов свидетельствовало о том, что даже в ОГПУ сталинская политика еще не воспринималась как не подлежащая обсуждению и исправлению. В недалеком будущем главные участники этого выступления поплатятся за попытку исправить "генеральную линию".

Названные в февральских документах ОГПУ контингенты высылаемых семей оказались заниженными в два-три раза по сравнению со сталинскими планами, а выдвигавшиеся ими требования к организации раскулачивания и высылки семей (сохранение одежды и предметов обихода, необходимый минимум продовольствия и т. д.) не заслуживающими внимания. Принятое 20 февраля постановление Политбюро ЦК ВКП(б) "О кулаках" обязало ОГПУ за 6 месяцев "подготовить... районы для устройства кулацких поселков тысяч на 200-300 кулацких семейств под управлением специально назначенных комендантов". В протоколе заседания Политбюро отмечены выступления Сталина, В.Р. Менжинского и Г.Г. Ягоды, поэтому есть все основания полагать, что постановление о выселении, 200-300 тысяч семей было принято под диктовку Сталина. ОГПУ в сталинском представлении явно не справлялось с задачами. Наблюдение за "выселением и расселением раскулаченных кулаков" решением Политбюро возлагалось на заместителя председателя СНК СССР A.A. Андреева. ОГПУ обязывалось согласовать с ним "все вопросы, связанные с выселением и расселением кулаков" 13. Таков был первый ответ Сталина на попытку ОГПУ высказать свое мнение.

11 марта 1931 г. на Политбюро в числе "Вопросов ОГПУ" вновь оказался "Вопрос о кулаках" и было принято следующее решение: "Возложить наблюдение и руководство работой по выселению и расселению кулаков на специальную комиссию тт. Андреева, Ягоды и Постышева, предложив им в декадный срок представить в ПБ план конкретных мер? |6. Созданная 11 марта 1931 г. Комиссия Андреева обеспечивала личный контроль Сталина за выполнением ОГПУ его директив по выселению не менее миллиона раскулаченных. Решения, принятые комиссией, целиком относились к деятельности ОГПУ и не нуждались в утверждении или хотя бы подтверждении правительством. Даже денежные средства на выполнение решений комиссии Андреева поступали помимо правительства. Вот о многом говорящий ответ на вопрос Л.М. Заковского (полномочного представителя ОГПУ в Западной Сибири) о правительственном разрешении приступить к переселению раскулаченных. Меморандум от 18 апреля 1931 г. за подписью Ягоды и Е.Г. Евдокимова (начальник секретно-оперативного управления ОГПУ) гласил: "...никакого правительственного постановления по решению комиссии т. Андреева не будет. С решением комиссии т. Андреева т. Заковский должен ознакомить крайком. Операцию по принятому решению проводить. Деньги, сколько надо будет т. Заковскому из отпущенных сумм, когда угодно он получит по предъявлению сметы финотделу ОГПУ" 17.

Директива представить в декадный срок "план конкретных мер" была выполнена досрочно. Ее сущность была изложена в телеграмме руководства ОГПУ на места, разосланной 15 марта; - [В] целях полной очистки края от кулаков, с мая по сентябрь 1931 г. намечено провести массовую операцию (по) кулачеству [с] высылкой [в] отдаленные местности Союза со всех областей. Для проработки этой операции предлагается: 1) установить количество кулацких хозяйств края ([в] том числе раскулаченных [и] распроданных [в]

122

прошлом году), подлежащих высылке; 2) установить теперяшнее местонахождение кулацких хозяйств, [в] особенности глав семей", включая бежавших и "проникших" на работу в промышленность, скрывающихся в городах и в колхозах... "Подробный оперативный план проведения этой массовой операции" по каждому региону предлагалось представить в Секретно-политический отдел ОГПУ (СПО ОГПУ) не позднее 10 апреля 18.

18 марта комиссия Андреева приняла целый ряд решений о переселении раскулаченных семей, которые соответствовали сталинской директиве от 20 февраля. В Западно-Сибирском крае надлежало переселить в северные районы "в течение мая"июня"июля 40 тыс. кулацких хозяйств". Упоминавшаяся выше "Ориентировочная справка Особого отдела..." от 3 февраля считала возможным переселить в Западную Сибирь в целом 15 500 семей. Еще более разительными были решения о переселении раскулаченных семей в Казахстан. Не 5 тыс. семей, как считал возможным Особый отдел ОГПУ, а 150 тыс.! Причем уже к 15 апреля туда предстояло доставить 10 тыс. глав раскулаченных семей для "подготовки условий... приема остального контингента". И т. д. ".

Новая кампания по массовому раскулачиванию и переселению раскулаченных семей должна была начаться в мае 1931 года. Ее бесчеловечность, неизбежность гибели новых спецпереселенцев в количествах, сопоставимых с 1930 г. были очевидны. И это находило отражение в документах ОГПУ, где еще сохранялись люди, считавшие своим долгом сообщать партийно-государственному руководству не только о враждебных силах, но и о действительном положении в стране, в том числе о негативных последствиях осуществляемой властью политики. 4-5-го мая СПО ОГПУ представил руководству 9 аналитических справок "О вселенных и переселенных кулаках по отдельным краям и областям СССР". Все они ныне опубликованы, поскольку и воссоздают конкретную картину переселения раскулаченных семей с начала 1931 г. и их положения в качестве спецпереселенцев. К сожалению, раскулачивание как таковое в этих справках уже не затрагивается (в отличие от рассмотренных выше февральских). Справка, относящаяся к Восточно-Сибирскому краю, после сведений о переселенных туда в 1930 г. и в марте 1931 г. сообщала: "С хозуст-ройством вселенных кулаков как прошлогодних, так и мартовских этого года, вопрос стоит остро. Жилищ подготовлено не было, необходимые бараки для жилья отсутствуют. Продснабжение недостаточное. Рабочая сила используется недостаточно... Медпунктов на участках вселения нет. Медпомощь оказывается только... на лесозаготовительных участках". И естественно, "отмечается массовое бегство ссыльных кулаков - вместе с семьями...". В справке по Казахстану сообщалось, что высланные в 1930 г. были "расселены на островах и полуостровах Аральского моря" и использовались "для ловли рыбы". "Жилища... полностью не построены, ...перебои в снабжении продовольствием..." То же и с новыми спецпереселениями.' "Хозорга-низации к приему и хозустройству ссыльных кулаков 1931 г. подготовлены не были". Обширная справка "О вселенных кулаках в Северный край" включала все сведения за 1930 г. вновь воспроизводя приведенные в февральской докладной записке СПО. Положение высланных туда семей не только не улучшалось, но, напротив, резко ухудшалось, поскольку "с 1 апреля 1931 г. все ссыльные кулаки были сняты с централизованного снабжения, в том числе строящиеся поселки и осваивающиеся на новых землях...", "возможно возникновение голода...", "...развивается эпидемия сыпного тифа, ...свирепствует дизентерия, цинга и простудные заболевания"... Такой же была ситуация на Урале и Дальнем Востоке 20.

Единственным районам вселения, где обеспечивалась оплачиваемая работа, оказывалось содействие в жилищном строительстве, открывались столовые и общественные кухни, школы и даже детские дома, имелись амбулатории и больница, продавалась одежда являлся Ленинградский военные округ (апатитовые разработки в Хибинах и торфодобывание в Синя вино). Однако и здесь 11 110 спецпоселенцев, прибывших в 1930 г. были разме

123

щены не только "в дощатых бараках" и "стандартных домах", но и "в палатках и землянках", с жилплощадью в среднем 1,2 кв. м на человека. Отсюда развитие эпидемических заболеваний, умерло свыше 700 человек, главным образом детей...21.

Отметим, что все эти справки были составлены и подписаны одним лицом - оперуполномоченным СПО ОГПУ Г.А. Штранкфельдтом, за что он в скором времени поплатился вместе с рядом других работников названного отдела. Есть основания считать его одним из авторов и февральских документов Секретно-оперативного управления (СОУ) ОГПУ, обнаруживших расхождения в восприятии практики раскулачивания между Политбюро и ОГПУ. Справки Штранкфельдта сыграли не последнюю роль в пересмотре решений комиссии Андреева, принятых 8 мая о разработке плана переселения в Казахстан 150 тыс. "кулацких семей" в точном соответствии со сталинской директивой. Для выполнения этого задания назначался кратчайший срок - "к 10 мая" п. Неизвестно, состоялось ли заседание комиссии, назначенное на "10 мая в 11 часов утра" (там же). Решение комиссии, принятое 15 мая, коренным образом пересмотрело масштабы переселения и даже его географию. "Ввиду технической невозможности переселения 150 тыс. кулацких семейств в районы Казахстана, признать возможным расселение в текущем году в первую очередь в районах Казахстана 60 тыс. и на Урале 50 тыс. кулацких семейств". Из плана реализации принятых 15 мая решений мы узнаем, что на Урал в дополнение к 5000 семей, переселяемых из Иваново-промышленной области на Магнитострой, направлялось 30000 семей из Украины, 15000 - с Северного Кавказа и 5000 - из Белоруссии на лесоразработки, то есть, в северные районы края. Не трудно представить себе их положение в необжитых районах, куда направлялось и 5000 семей "внутренних переселенцев" и где такого дополнения не ждали. В Казахстан должны были выселяться 50000 семей из Поволжья и 10000 семей из Московской области и Ленинградского военного округа 23.

Как видим, директиву Политбюро от 20 февраля о переселении 200-300 тыс. семей намечалось выполнить, хотя и с ориентацией на минимум. Характерно, что и план депортации, подписанный, кстати, Штранкфельдтом, был ориентирован на летние месяцы - июнь и июль, когда предлагалось переселить 164 809 семей из 184 209. На август"сентябрь оставалось меньше 20 000 семей.

Ситуация для ОГПУ усложнялась и тем, что все другие государственные учреждения, обязанные, как предполагалось, обеспечить использование труда и содержание спецпереселенцев - ВСНХ, ведавший промышленностью, Наркомат путей сообщения, Наркомснаб, а также Наркомздрав и Наркомп-рос, оказались не в состоянии выполнять свои функции в спецпоселениях, расположенных не только в необжитых, но и в труднодоступных районах. Не удивительно, что в протоколе заседания комиссии Андреева 15 мая первым пунктом явилось решение о передаче спецпереселенцев полностью в ведение ОГПУ: "Ввиду безобразного использования рабочей силы спецпереселенцев и беспорядка в их содержании хозорганами - передать целиком в ОГПУ хозяйственное, административное и организационное управление по спецпереселенцам, а также все материальные и денежные фонды, отпущенные на спецпереселение. Предложить ОГПУ для этой цели организовать специальный аппарат управления при ОГПУ и краевых (полномочных представительствах, ПП. - В.Д.) (Сибирь, Урал, Севкрай и Казахстан") 24.

Решение комиссии Андреева осуществлялось очень быстро. 25 мая 1931 г. на места был разослан меморандум - 387 "о передаче в полное ведение ОГПУ хозяйственного, административного и организационного управления спецпереселенцами", 28 мая - указания "по устранению... грубых ошибок... при проведении операции по выселению кулацкого элемента...", а 3 июня - приказ об "обслуживании районов вселения кулаков": "хозяйственное освоение, административное и культурно-бытовое устройство, охрана, оперативное обслуживание и целесообразное использование их как в промышленно

124

сти, так и в сельском хозяйстве". Названные меры означали создание в стране второй системы концентрационных лагерей, не столь жесткой по условиям быта и характеру подневольного труда, как ГУЛАГ, но по сущности единой с ней. Полное подчинение спецпоселений управлению ОГПУ было неизбежным. Характерно, что оформление этого акта совершилось без участия высших органов государственной власти. Секретное постановление правительства - СНК СССР "Об устройстве спецпереселенцев" было принято лишь 1 июля 1931 года 25. Лагерная экономика с подневольным трудом формировалась как закрытая, фактически независимая от формальной системы государственного управления, хотя в финансово-экономическом отношении связанная и с государственным бюджетом, и с госпредприятиями, куда передавались продукты практически бесплатного труда. Передача высланных семей, их бытового устройства и трудовой деятельности под непосредственное управление органов государственной безопасности существенно меняло (разумеется, вслед за созданием ГУЛАГа) положение системы ОГПУ в обществе и характер его отношений с партийно-государственным руководством.

Главное состояло в другом: приняв на себя управление спецпереселенцами, организацией их труда и быта, ОГПУ становилось ответственным за все последствия бесчеловечной сталинской политики: за выселение десятков и сотен тысяч семей, включая детей и стариков, в гибельные для них места - гибельные по всем условиям: природным, хозяйственным, жизненным. На ОГПУ же ложилась ответственность и за невыполнение планов увеличения лесозаготовок, добычи золота и каменного угля. Руководство ОГПУ начинало понимать, что с увеличением численности спецпереселенцев будут возрастать и все бесчеловечные последствия этой акции, прежде всего вымирание семей, бегство спецпереселенцев и провал плановых заданий, а вместе с тем и их личная ответственность за неправильное осуществление "генеральной линии", "за ошибки", "перегибы" и "извращения".

Сказывались, конечно, и личностные факторы. Сталинская "революция сверху" еще не завершилась и в аппарате управления, включая ОГПУ, сохранялись люди, исповедывавшие социализм, видевшие в раскулачивании путь к "освобождению" бедноты и верившие в возможность исправить "перегибы" и "извращения", пытавшиеся ограничить депортацию раскулаченных семей реальными возможностями их устройства и труда. Среди них оказались и такие работники ОГПУ как Е.Г. Евдокимов и Штранкфельдт, выступившие в феврале и мае 1931 г. с рядом важных документов против безрассудной и бесчеловечной политики раскулачивания и депортации сотен тысяч семей в места, где они были обречены на вымирание.

Вполне естественным в этой обстановке было появление у руководства ОГПУ стремления ограничить раскулачивание и последующее выселение действительными кулаками, которых после 1930 г. должно было остаться очень немного. В начале июля такие деятели ОГПУ решились даже на распоряжения о приостановке выселения, что было равносильно остановке раскулачивания. 6 июля из Новосибирска на имя Сталина, Молотова, Андреева и Ягоды поступило послание от Р.И. Эйхе, 1-го секретаря Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), сообщавшее о том, что в Западно-Сибирском крае "работа" по выселению 40 тыс. раскулаченных хозяйств "в основном закончена", однако "осталось... вновь выявленных и пойманных ранее бежавших до 3 тыс. кулацких хозяйств. Крайком постановил выселить их на север. ОГПУ 5 июля предложило приостановить выселение. Настойчиво просим разрешить закончить начатую операцию? 2б. Развитием этой линии в поведении руководства ОГПУ явилась рассылка 13 июля 1931 г. почто-телеграммы ОГПУ - 40545 местным органам за подписью Ягоды и Евдокимова необычного содержания. "[В] связи [с] окончанием операции [по] выселению кулачества", предлагалось командировать в Москву 16 июля представителя Секретно-политического отдела, "руководившего выселением кулачества", с обширными материалами, включающими "почтовые данные проведенной операции" (по категориям раскулаченных с указанием численности семей и

125

лиц, обеспеченности высланных "натурфондами", характеристикой политической обстановки, допущенных "перегибов" и т.д.)- Они должны были также представить данные о количестве крестьянских хозяйств в целом и кулацких хозяйств на 1 января 1930 г. о количестве репрессированных хозяйств ("первокатегорники") и количестве "выселенных семей-человек" (2-й категории) за 1930 г. и первую половину 1931 г. со сведениями о порядке их раскулачивания и репрессирования; о количестве самоликвидировавшихся и бежавших хозяйств и т.д. Требовалось также доставить сведения о количестве наличных "кулацких хозяйств и человек", с трудоспособными мужчинами и без них. Телеграмма заканчивалась требованием: "Командируемые... сотрудники должны иметь исчерпывающие материалы [ко] всем данным вопросам? 27. К сожалению, мы не знаем состоялось ли совещание представителей местных органов ОГПУ 16 июля и были ли представлены все требуемые сведения о кулацких хозяйствах за 1930 - первую половину 1931 года.

Попытка ограничить контингент раскулачивания и выселения в какой-то мере оказывалась в прямом противоречии со сталинскими намерениями и привела к административной расправе с причастными к этой попытке деятелями ОГПУ. 25 июля 1931 г. на заседании Политбюро Сталиным был поставлен "Вопрос об ОГПУ". В протоколе не названы другие участники обсуждения. Вероятнее всего, Сталин просто продиктовал решение о смешении Ягоды с должности первого заместителя председателя ОГПУ на должность второго. Первым заместителем назначался А.И. Акулов, хотя до этого он не работал в ОГПУ. Появилась должность третьего зама, которым стал В.А. Балицкий. В состав коллегии ОГПУ вводились проверенные исполнители сталинской воли АХ. Артузов, Я.С. Агранов и Д.А. Булатов (последний переводился из аппарата ЦК и ставился "во главе отдела кадров ОГПУ"). Из состава руководства ОГПУ устранялся ряд крупных работников, в том числе Евдокимов. 5 августа 1931 г. Политбюро вновь рассматривало "Вопросы ОГПУ" и приняло решения, увеличившие репрессивные полномочия ОГПУ. Комиссии в составе Сталина, Кагановича, Орджоникидзе, Андреева и Менжинского поручалось "составить комментарий к решениям ЦК об изменениях в составе ОГПУ и перемещениях некоторых членов коллегии ОГПУ... Предложить секретарям обкомов, крайкомов, нац. ЦК сообщать об этих комментариях узкому собранию актива работников ГПУ в областях, краях, республиках". На следующий день, 6 августа, опросом членов Политбюро было утверждено письмо секретарям нац. ЦК, крайкомов и обкомов, разосланное за подписью Сталина. В этом письме Евдокимов, Мессинг, Л.Н. Вельский и Ольский были обвинены в том, что "вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ", "...распространяли... слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является "дутым" делом" и "расшатывали тем самым железную дисциплину? 28. Как обычно, в сталинских документах такого рода предъявляемые обвинения меньше всего отражали действительные причины расправы. Изложенная выше динамика событий позволяет считать их напрямую связанными с попытками ограничить произвол и бесчеловечность раскулачивания и выселения крестьянских семей. Евдокимов был отправлен полномочным представителем ОГПУ в Среднюю Азию со специальным поручением по "разоружению банд". Штранкфельдт был переведен из ОГПУ на мелкие должности в Полномочное представительство Москвы. Ягоду продержали на должности второго зама больше года - до сентября 1932 г. когда он стал вновь первым заместителем 29, получившим урок беспрекословного выполнения указаний вождя.

В содержании и характере политической информации, поступавшей от органов госбезопасности высшему руководству, начались коренные перемены. И хотя традиция сообщать "наверх" о всем враждебном, неправильном, неблагополучном изживалась медленно, но с июля"августа 1931 г. информационная система ОГПУ все в большей мере подчиняется задаче сообщать главным образом о том, что требуется "верхам". По раскулачиванию, например, информация стала приобретать характер учрежденческих отчетных док

126

ладов и справок о выполнении заданий по переселению раскулаченных семей и неиспользованию их рабочих рук.

Сталинская директива от 20 февраля была выполнена. Общая численность высланных семей за время с 1 января по 30 сентября 1931 г. составила 265 026, насчитывающих 1 243 860 человек. Были еще и "кулаки, переселенные внутри областей": за январь"сентябрь 1931 г. таковых оказалось 103 208 семей, насчитывающих 469 470 человек. Вместе с высланными в 1930 г. общая численность спецпереселенцев на 30 сентября 1931 г. составила 517 665 семей, насчитывающих 2 437 062 человека 30.

Мы не знаем сколько из этих семей выжило, сколько из высланных лиц осталось в живых, а сколько погибло и исчезло. Без всякого сомнения - много. Достаточно взглянуть на состав спецпереселенцев, чтобы понять неизбежность массовых болезней и смертей. 12 октября Сталину была передана краткая справка о количественных результатах выселения "из районов сплошной коллективизации". Справка не охватывает всей территории и поэтому ее общий итог за 1930-1931 гг. ограничен - 240 757 семей. Однако эта справка дает сведения о составе высланного населения: мужчин - 366 583, женщин - 337 487 и детей - 454 916 31. Нужно учесть, что, с одной стороны, юноши и девушки в 15-16 лет зачислялись в разряды взрослых мужчин и женщин, а, с другой стороны, в работающих разрядах оказывалось немало стариков и старух.

После июльских решений Политбюро в ОГПУ уже не могло появиться документов, подобных письму Толмачева или справкам Штранкфельдта. Однако действительность все же не могла не пробиваться в отчетные информации соответствующих ведомств. И спецсводки и справки СПО ОГПУ, и докладные записки ГУЛАГа, и протоколы Комиссии ЦК по спецпереселенцам не сообщали о сколько-нибудь значительном улучшении ситуации в районах вселения: "Севкрай: ...в хозяйственном их устройстве бездеятельность. Больные вопросы: продснабжение, отсутствие одежды, обуви, полное отсутствие медикаментов... Урал: ...Жилища не построены... Сибкрай: ... Строительство поселков сорвано..." 32.

Положение большинства спецпереселенцев в наступающую зиму 1931/32 г. оказывалось таким же, как и в предыдущую зиму. ОГПУ приходилось вновь и вновь разрешать "передачу" детей и стариков нераскулаченным родственникам, что неизбежно сопровождалось побегами. По сведениям на 1 сентября 1931 г. общее число спецпереселенцев составляло 1 365 858 человек, число бежавших (теперь уже из всех районов их размещения) - 101 650, из которых было задержано - 26 734. В документе, откуда взяты эти данные, перечислялись причины побегов как "массового явления": "материально-бытовое неустройство... отсутствие питания, произвол администрации... мнения, что их выслали на физическое уничтожение, ...разъединение глав от своих семей и отсутствие должной охраны..." 33. В конце ноября - начале декабря 1931 г. руководство ОГПУ начинает осознавать необходимость "в. срочном порядке" обратиться в ЦК партии, поскольку "бегство высланных кулацких семей принимает массовые размеры" и "требует оперативных мер? 34.

Проблема была решена по-сталински. 29 декабря 1931 г. на места стал рассылаться циркуляр - 290165, которым отменялись все прежние распоряжения ОГПУ, разрешавшие из-за "большой детской смертности и трудности содержания нетрудоспособных передавать на иждивение и воспитание родственников детей до 14 лет, а также стариков свыше 60 лет". Циркуляр предписывал: "в данный момент, ввиду улучшения положения с устройством спецпереселенцев... массовые передачи детей и стариков не производить, допуская такую передачу только в исключительных случаях" и "только с ведома и разрешения Полномочных представителей ОГПУ? 33. Циркуляр от 29 декабря был подписан тем же заместителем начальника ГУЛАГа БД. Берманом, что и цитированная выше сводка от 1 сентября, с прямо противоположными оценками ситуации. Положение стало быстро меняться после февральской попытки группы деятелей ОГПУ, все еще не терявших

127

надежду посредством объективной информации побудить высшее руководство считаться с реальными возможностями и реальными последствиями массовых репрессий. Сталинский ответ не заставил себя ждать: 5 марта 1931 г. были ликвидированы информационный и секретный отделы, слитые в секретно-политический отдел СОУ, из состава информдокументов ОГПУ исчезают основные формы фактической информации о происходящем в стране - сводки и обзоры, по природе своей предполагавшие полноту и конкретность сведении. Преобладающей формой информации становится справка и спецсообщение, не требующие полноты сведений и строго соответствующие официальной интерпретации.

примечания

1. См.: Советская деревня глазами ВЧК"ОГПУ"НКВД. T. 1. 1918"1922. Документы и материалы. М. 1998, с. 29-30.

2. Исторический архив, 1994, - 4, с. 147-152; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы в 5 томах. Т. 2. м. 2000, с. 126"130.

3. Советская деревня глазами ВЧК"ОГПУ"НКВД. Т. 3. Кн. 1. 1930-1931. Документы и материалы. М. 2003, с. 151.

4. Там же, с. 373-374.

5. Там же, с. 237.

6. Трагедия советской деревни. Т. 2. Ноябрь 1929 - декабрь 1930. М. 2000, с. 354, 377-382.

7. Советская деревня глазами... Т. 3. Кн. 1, с. 301-306.

8. Там же, с. 218.

9. Там же, с. 386.

10. Там же, с. 450-451.

11. См.: Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (НА ФСБ РФ), ф. 2, оп. 8, д. 243, л. 206-207; д. 685, л. 2-14; д. 267, л. 21-23; д. 504, л. 498-507.

12. Советская деревня глазами... Т. 3. Кн. 1, с. 595-600.

13. Там же, с. 597, 620-621.

14. Там же, с. 602-606.

15. Трагедия советской деревни... Т. 3. Конец 1930-1933. М. 2001, с. 90.

16. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 161.

17. ЦА ФСБ РФ, ф. 2, оп. 9, д. 550, л. 165.

18. Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 - начало 1933 гг. Новосибирск. 1993, с. 35-36.

19. Советская деревня глазами... Т. 3. Кн. 1, с. 658-660.

20. Там же, с. 661-672.

21. Там же, с. 664-666.

22. Там же, с. 678.

23. Там же, с. 679-682.

24. Там же, с. 679.

25. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 10, л. 127; ЦА ФСБ РФ, ф. 2, оп. 9, д. 550, л. 430-431; оп. 10, д. 379а, л. 101-103, 111-112.

26. Советская деревня глазами... Т. 3. Кн. 1, с. 706-707.

27. Там же, с. 714-715.

28. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 10, л. 127; оп. 3, д. 890, л. 1-2; оп. 3, д. 841, л. 5, 9.

29. См. Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР. Генеральный комиссар госбезопасности. Сб. документов. Казань. 1997, с. 18; Кто руководил НКВД. 1934"1941. Справочник M 1999, с. 460.

30. Советская деревня глазами... Т. 3. Кн. 1, с. 771-772.

31. Там же, с. 774.

32. Там же, с. 767.

33. Там же, с. 772.

34. Там же, с. 799.

35. Там же, с. 799-800.

Государственная политика перемещения населения на Дальний Восток (1860-1917 гг.)

O.A. Васильченко

Во второй половине XIX в. интерес к восточным землям был обусловлен внутренними проблемами России. В результате реформы 1861 г. обезземеливание крестьян достигло катастрофических размеров, социальное напряжение в стране нарастало и угрожало ее стабильности. Не имея внешних колоний, Россия могла заселить собственные территории, в том числе и восточную окраину.

В отличие от других районов Дальний Восток имел специфические особенности.

Во-первых, его колонизация началась в середине XIX века. Россия уже накопила опыт колонизационной политики на севере и юго-востоке, в При-уралье, Сибири, Новороссии, Бессарабии и на Кавказе.

Во-вторых, в середине XIX в. на западе России границы были оформлены и укреплены, на востоке лишь предстояло это осуществить в условиях борьбы с соседними азиатскими государствами, грозившими опередить Россию в заселении своих восточных территорий. Поэтому внешнеполитический фактор в дальневосточной колонизации превалировал над другими на протяжении всей ее истории.

В-третьих, в аграрной России колонизация по преимуществу являлась крестьянской. Однако в отличие от других районов на Дальнем Востоке земледелие не стало основным занятием переселенцев. Оно не обеспечило полностью потребности региона в хлебе и других продуктах, сравнительно большой объем продовольствия ввозился в край.

В-четвертых, Дальний Восток был по существу необжитой территорией. Его сельскохозяйственное освоение не вызывало противодействия со стороны немногочисленных аборигенов, основными занятиями которых были охота и рыбная ловля.

В-пятых, царское правительство, опасаясь оставить помещичьи хозяйства без рабочих рук, препятствовало массовому переселению крестьян в обживаемые районы страны. Исключением стал Дальний Восток, заселение которого поощрялось властями ввиду той роли, которую играл этот регион во внешней политике России. Скорейшее заселение пустующих земель на востоке стало стратегической целью правительства.

Васильченко Олег Алексеевич - кандидат исторических наук, доцент Государственного технического университета, г. Комсомольск-на-Амуре.

129

В-шестых, государство несло значительные затраты на переселение, оказание помощи переселенцам в организации сельскохозяйственного производства, проведение казенных работ. Вмешиваясь в процесс колонизации, государство управляло им.

В переселенческом процессе применялись различные методы: экономические - переселения за счет государства (казеннокоштные) и за счет переселенцев (своекоштные); социального регулирования - переселения семейные, индивидуальные и обществом (не менее 15 семей); политические - организация ускоренного процесса переселений в соответствии с политическими целями, Превалирование в переселениях представителей восточнославянских этносов.

Органы государственного управления отдавали предпочтение своекоштным переселениям. Однако для большинства крестьян затраты на длительный И трудный путь на восток оказались непосильными. Поэтому основная часть переселенцев была перевезена за казенный счет.

По сравнению с индивидуальными переселениями семейные оказались значительно эффективнее по ряду причин: семья была более способной к экономической и социально-демографической адаптации на новом месте; она обладала меньшей миграционной подвижностью и, вследствие этого, стала надежным объектом переселения. Среди семейных возвратов на родину было меньше, чем у мигрантов-одиночек. Семейные переселения способствовали возникновению предпосылок для естественного роста населения на новых территориях; предоставление финансовой помощи и льгот семье гарантировало в будущем возврат ссуд и кредитов, так как члены семьи несли коллективную ответственность за полученные от властей материальные ценности.

Наряду с семейными переселениями администрация поощряла переселения обществом и препятствовала индивидуальным передвижениям на восток.

Ориентировка на однородное этническое представительство в лице восточнославянских этносов была вынужденной мерой, поскольку только такими методами можно было сохранить Дальний Восток за Россией в противоборстве с соседними азиатскими странами.

После заключения Айгуньского (1858 г.) и Пекинского (1860 г.) договоров Российская империя и Китай разграничили свои владения, что способствовало завершению административно-территориального деления восточной окраины России в XIX веке.

Первыми осваивали Дальний Восток казаки. Они стали земледельцами, ремесленниками и первыми пограничниками на восточных российских рубежах. Первое казачье переселение осуществилось в 1855-1862 гг. принудительным способом. Оно преследовало две цели: основную - заселение и хозяйственное освоение новых территорий по Амуру и Уссури, обеспечение их обороны и дополнительную - увеличение численности казачьего населения. Для реализации этих целей на Дальнем Востоке создавалось новое Амурское казачье войско, формирование которого было закреплено именным указом, подписанным императором 29 декабря 1858 года. В дополнение к указу 1 июня 1860 г. было принято "Положение об Амурском казачьем войске? '. В соответствии с этими документами заселение новых территорий реализовалось за счет переселения на Амур и Уссури семей забайкальских казаков, численность которых была увеличена за счет вливания в Забайкальское войско 2,5 тыс. штрафных солдат из европейской части страны, а также крестьян и бурят 2.

Переселение семей казаков требовало значительных финансовых затрат со стороны государства, которое в мае 1870 г. выделило из казны для переселенцев в Южно-Уссурийский край 60 тыс. рублей К Однако начатый казаками процесс заселения новых территорий протекал медленными темпами. Для его стимулирования в 1874 г. был принят закон "О водворении на Китайской границе новых казачьих поселений? 4.

Второе казачье переселение осуществилось в 1879 г. когда половина казачьего населения, проживающего на Уссури, переселилась в Южно-Уссу

130

римский край и разместилась на границе с Китаем. Здесь сформировалось Уссурийское казачье войско.

Переселению семей на новые места жительства в значительной мере способствовало строительство Сибирской железной дороги. В целях заселения территорий вдоль железнодорожного полотна и охраны дороги со стороны Китая царская администрация решила вновь привлечь казачество. С этой целью 3 июня 1894 г. было принято решение государственного совета "О заселении казаками пограничной полосы Приамурского края? 5. Оно стало претворяться в жизнь с 1895 г. когда началось третье казачье переселение, которое отличалось от прежних составом переселяющихся. На этот раз переселенцами в Приморье были казачьи семьи из Донского, Кубанского, Терского, Оренбургского, Уральского войск.

Формирование дальневосточного казачества отличалось от подобного процесса на Украине, Дону и в других местах европейской России. Здесь не сложилось вольных общин, основным ядром казачества явилась служилая, а не вольная часть казаков. Документы свидетельствуют о том, что в 1908 г. на Дальнем Востоке проживали 7 тыс. казачьих семей 6.

Наиболее весомый вклад в дело заселения и освоения Дальнего Востока внесло российское крестьянство. Крестьянская колонизация происходила на протяжении нескольких этапов, что было вызвано поворотами в государственной политике по отношению к переселяющимся крестьянам. В результате на восточной окраине были сформированы две группы сельского населения: крестьяне-старожилы и крестьяне-новоселы.

В 1861 - 1881 гг. семьи крестьян-середняков из губерний Европейской России и Сибири переселялись в Приамурский край с большой надеждой на улучшение своего положения. Переселение осуществлялось замедленными темпами, своекоштно, сухопутным путем. Численность первых переселенцев составила 11634 человека, основная часть которых осела в Амурской области (68,2%) 7.

Передвижение на восточную окраину происходило на основании высочайше утвержденного 26 марта 1861 г. положения сибирского комитета "О правилах для поселения русских и иностранцев в Амурской и Приморской областях Восточной Сибири" 8, разрешившего льготное добровольное переселение всем желающим.

В этом законе говорилось о том, что:

1) дозволяется селиться в областях всем: как русским, так и иностранцам;

2) переселение должно осуществляться за счет изъявивших желание без всякого денежного пособия со стороны казны;

3) из внутренних губерний России и из Сибири допускаются к переселению те семьи, которые представят узаконенные свидетельства на право переселения по месту их приписки;

Крестьянам разрешалось переселяться в составе обществ или отдельными семьями.

Анализируя закон от 26 марта 1861 г. следует отметить, что правительство предполагало своекоштное переселение, которое оказалось под силу только крепким, зажиточным семьям. Царские власти рассчитывали сформировать на восточной окраине крепкое с экономической точки зрения население.

Реализация этого закона осуществлялась до конца XIX века. Все остальные "переселенческие" законы, принятые в этот период, в той или иной степени уточняли или дополняли его.

Министерство государственных имуществ предписывало организаторам переселений "наблюдать, чтобы семейства переселенцев были в состоянии перенести трудности пути, и не допускать к переселению одиноких, неженатых, а равно семейств, обремененных значительным числом малолетних или пожилых, и держаться правила, чтобы в каждом семействе было не менее двух работников"

131

С целью отсечения от переселенческого потока малоимущих 18 января 1866 г. правительство приняло решение о закрытии постоянного правительственного кредита на переселение. 15 декабря 1866 г. высочайшим повелением "О неназначении впредь особых кредитов на переселение государственных крестьян из Государственного казначейства" 10 было прекращено кредитование государственных крестьян. С этого момента переселенцам приходилось добираться и обосновываться на Дальнем Востоке только за свой счет. Органы власти строго пресекали самовольные переселения, налагая уголовное наказание на виновных в виде ареста до 3-х месяцев.

Дальнейшее осуществление переселенческого дела в дальневосточном регионе происходило на основе решения государственного совета "О некоторых изменениях в правилах и льготах переселенцам в Приамурском крае" 11, принятом 26 января 1882 года. Этот закон продлял действие правил от 26 марта 1861 г. еще на 10 лет, начиная с 27 апреля 1881 года.

В начале 80-х годов XIX в. усилилась угроза со стороны соседних азиатских стран, которые могли более быстро организовать заселение южной части Приморья. Это обстоятельство вынудило царское правительство повысить темпы передвижений людей на Дальний Восток. С этой целью был принят закон от 1 июня 1882 г. "О казеннокоштном переселении в Южно-Уссурийский край" .2, которым предусматривалась ежегодная перевозка морским путем 250 семей из Европейской России в течение 3-х лет.

Возможность морского передвижения на восток появилась в связи с открытием Суэцкого канала. Согласно "Правилам для руководства при переезде на пароходах Добровольного флота" 13 в пути следования проводились мероприятия: санитарные (мытье в бане, стирка белья, медицинский осмотр переселенцев, поддержание санитарного состояния на пароходе); продовольственные (питание в пути); организационные (формирование отделений из переселенцев для проведения общественных работ на пароходе, распорядок дня, запреты на спиртные напитки и курение).

В дальнейшем правительство еще не раз стимулировало морские перевозки семей переселенцев, изменяя и дополняя существовавшее законодательство.

На этапе 1882"1891 гг. крестьянская колонизация продолжала реализо-вываться за счет перевозок семей морским и сухопутным путем за казенный и собственный счет переселенцев. Местом выхода крестьян оставались европейские губернии России, а основным районом водворения стало Приморье.

Царские власти стремились регулировать своекоштные переселения крестьян. С этой целью 13 июля 1889 г. был принят закон "О добровольном переселении сельских обывателей и мещан на казенные земли и о порядке перечисления лиц означенных сословий, переселившихся в прежнее время" и.

Этот закон усиливал регламентацию передвижений на восток. В соответствии с ним предписывалось самовольно переселившихся крестьян возвращать обратно. Сохранялся порядок прохождения ходатайств о переселении, которые первоначально рассматривались уездными и губернскими властями, а затем направлялись в Министерства внутренних дел и государственных иму-ществ для принятия окончательного решения. По данным документов в 1882" 1891 гг. на Дальний Восток прибыли 2100 семей (11 608 человек) IS.

Этап 1892"1900 гг. отличался от первых ускоренными темпами крестьянской колонизации, которая возросла благодаря строительству Уссурийской ветки Сибирской железной дороги и увеличению количества морских перевозок. Для дальнейшего правового обеспечения переселений в Приамурский край 18 июня 1892 г. было принято высочайше утвержденное мнение государственного совета "О продлений действия правил, касающихся переселения русских и иностранцев в Амурской и Приморской областях, об изменениях и дополнениях этих правил" 16.

Законом были продлены действия правил от 26 марта 1861 года (с изменениями от 26 января 1882 г.) сроком на 10 лет, считая с 27 апреля 1891 года.

132

Согласно закону свидетельства на право переселения в Амурскую и Приморскую области выдавались тем семьям, которые выполняли все требования относительно выхода из состава прежних обществ и могли, распродав свое имущество на родине, собрать средства для переселения. Путевые ссуды выдавались "... семействам переселенцев, следующих с надлежащего разрешения, в размере не свыше 50 руб." Кроме того, крестьяне получали ссуды на приобретение перевозочных средств в размере до 100 руб. на семейство.

В 1896 г. властные органы легализовали ходачество, которое было признано средством "могущим успешнее всего содействовать уяснению для сельских обывателей действительных условий жизни и сообщить всему переселенческому движению характер обдуманности и устойчивости" Ходокам предоставлялись льготы по проезду и получению ссуды наравне с переселенцами.

Определенным поворотом в государственной политике заселения и освоения дальневосточной окраины в начале XX в. явилось принятие положения комитета сибирской железной дороги "Об образовании переселенческих участков в Амурской и Приморской областях" |9. Этот документ характеризует изменение отношения правительства России к переселенческому процессу. Если раньше государство было заинтересовано в появлении на восточной окраине достаточно крепкого с экономической точки зрения населения, то с принятием этого положения были созданы экономические предпосылки для появления большого количества малоимущих семей в среде новоселов. Приоритетом правительства становилось переселение максимального числа семей из центральных районов страны, испытывающих социальную напряженность из-за нехватки земельных угодий. Среди переселившихся около 80% составили русские, украинские и белорусские крестьянские семьи из 20 губерний и областей России. Основным местом заселения по-прежнему оставалось Приморье, куда с 1895 по 1901 г. прибыли 3360 крестьянских семей. В Амурской области осели 1253 семьи 20. В результате на первых трех этапах переселений в регионе сформировалось наиболее зажиточное старожильческое крестьянское население.

В 1901-1905 гг. миграционные потоки на Дальний Восток были обусловлены развитием капиталистических отношений в российской деревне, дальнейшим разорением крестьянских хозяйств. Характерной особенностью этого периода стало изменение социального состава крестьянских переселенцев: вместо середняцких и зажиточных семей в переселениях преобладали бедняцкие семьи из украинских и центральных губерний России. Их экономическое положение было значительно худшим по сравнению со старожилами, поскольку селились они на необжитых местах, им достались наделы с меньшей долей удобной земли, они попадали в кабальную зависимость от старожилов.

Закрепили право на свободное передвижение малоимущих семей "Временные правила о добровольном переселении сельских обывателей и мещан-земледельцев на казенные земли" от 6 июня 1904 года. В этом законодательном акте говорилось: "Никому не возбраняется на свой страх и риск поселяться в свободно избираемые местности, но правительственная помощь будет оказываться не всем вообще переселенцам, а только тем из них, переселение которых представляется желательным либо в интересах землеустроительного дела во внутренних губерниях, либо в государственных видах тех или иных политически важных окраин". В 1901-1905 гг. в Амурскую область переселились 1852 крестьянские семьи 21.

В 1906"1913 гг. на Дальнем Востоке наблюдалось резкое увеличение количества переселенцев. Например, с 1906 по 1912 г. только в Амурскую область прибыли 11774 семьи 22. Данное обстоятельство было обусловлено снятием бюрократических ограничений и препятствий в деле заселения Дальнего Востока.

Быстрому увеличению переселенческого потока способствовало принятие 10 марта 1906 г. положения Совета Министров "О порядке применения в

133

1906 году закона 6 июня 1904 года о переселении сельских обывателей и мещан-земледельцев на казенные земли". Согласно новым правилам переселенцы и ходоки получали свидетельства (ходаческие, проходные) на льготный проезд без ограничений. Условия осуществления группового ходачества были изложены в циркуляре Главного управления землеустройством и земледелием от 4 августа 1907 г. - 24 "Об организации групповых переселений? 23.

Губернаторам рекомендовалось формировать партии ходоков в 25-30 человек, причем один ходок должен был представлять интересы не более 10 семей, собравшихся переселяться на Дальний Восток. Содержание этого циркуляра свидетельствовало о стремлении властей к улучшению организационных начал ходаческого движения. Властные структуры строго контролировали водворение семей переселенцев в местах вселения, указанных в проходных документах. Усилению контроля способствовал циркуляр Министерства внутренних дел - 49 от 14 августа 1907 года 24.

Причиной появления этого документа послужили многочисленные примеры остановки в Западной Сибири семей переселенцев, следовавших на Дальний Восток для жительства. С целью исключения подобных фактов в циркуляре предлагалось принять меры экономического характера. Например, "переселенцам, остановившимся ранее достижения пунктов назначения, указанных в проходных свидетельствах, не возвращалась та часть стоимости билета, которая приходится на непроследованное ими расстояние". Министерство внутренних дел в своем документе подчеркивало, что "проходные свидетельства дают переселенцам право на водворение только в тех губерниях и волостях, которые в этих свидетельствах указаны? 25. Самовольное вселение в другой переселенческий район лишало семьи переселенцев их статуса и положенных в этом случае льгот.

Наблюдалось небрежное оформление свидетельств, выдаваемых ходокам и переселенцам. В результате этого у последних возникали препятствия на пути передвижения на Дальний Восток. Для искоренения подобных недостатков в организации перевозок были изданы циркуляры Министерства внутренних дел от 18 апреля 1907 г. - 22 "О замечаемых неправильностях в выдаче ходаческих и проходных свидетельств переселенцам" и от 13 февраля 1908 г. - 14 "О строгом соблюдении земскими начальниками возложенных на них обязанностей по выдаче переселенческих документов" 26.

Для наделения крестьян землей властные структуры вернули им 10 млн десятин земли, отведенных бывшим Приамурским генерал-губернатором Духовским Амурскому и Уссурийскому казачьим войскам. Решение содержалось в особом журнале Совета Министров "О мерах к устройству в Приморской области переселенцев 1907 г." 27, утвержденном 11 августа 1907 года.

Интенсивности переселенческого движения способствовали меры, принятые властными структурами по упорядочению деятельности ходоков. Так, циркуляры Главного управления землеустройством и земледелием от 14 марта 1908 г. - 13 "О ходаческом движении в 1908 году" и от 21 марта 1908 г. - 16 "Об отправке ходоков на Дальний Восток" доводили до сведения губернаторов порядок и очередность отправления ходоков в 1908 году.

Переселенческое движение сдерживалось по причине неподготовленности земельных переселенческих участков, а также из-за слабого учета использования земли, выбранной ходоками для доверителей.

В циркуляре Главного управления землеустройством и земледелием от 10 марта 1908 г. - 12 "О порядке зачисления освобождающихся, вследствие отказа, земельных долей за другими лицами" предписывалось губернаторам упорядочить наделение переселенцев земельными участками. С этой целью разъяснялось, что "переуступка зачисленных через ходоков земельных долей другим лицам не разрешается и освободившиеся из-за отказа земельные доли поступают в общий колонизационный фонд для свободного зачисления их за ходоками" w.

В организации переселенческого дела немаловажную роль играла информированность. Для оперативного решения вопросов размещения семей

134

переселенцев в Приамурском крае был издан циркуляр переселенческого управления от 12 марта 1908 г. - 928 "О периодическом сообщении сведений об имеющемся запасе свободных душевых долей" а, выполнение которого позволяло переселенческим органам получать необходимую информацию с мест.

Накануне первой мировой войны число переселенцев сократилось. С августа 1914 г. царское правительство прекратило выдачу крестьянам хода-ческих свидетельств и ликвидировало льготные тарифы крестьянским семьям при переезде. В 1914"1917 гг. война фактически остановила переселенческий процесс на Дальний Восток.

Согласно данным исследователя П.Д. Лежнина, в период с 1859 по 1912 г. в дальневосточный регион прибыли 383 692 переселенца 30.

Обобщить результаты крестьянской колонизации позволяют итоги сельскохозяйственной переписи 1916 года. По ее данным в Амурской области насчитывалось 36 798 семейных крестьянских хозяйств, в Приморской области "60868, на Сахалине - 1541. На Камчатке перепись не производилась. Таким образом, по переписи на Дальнем Востоке в 1916 г. было 99 207 крестьянских семей, которые имели хозяйства 31.

Если сопоставить данные о местах выхода переселенцев и их размещении, то можно заметить, что в Амурской области наибольший приток населения наблюдался из губерний: Тамбовской - 1280 семей, Черниговской - 1271, Полтавской - 5114, Могилевской - 1315, Забайкальской - 2442 32.

Приморскую область пополнили в большей степени выходцы из Черниговской, Киевской, Полтавской, Харьковской, Волынской, Могилевской губерний.

Анализируя географию мест выхода семей переселенцев, можно отметить, что среди прибывших преобладали выходцы из малоземельных губерний, где наблюдалось аграрное перенаселение.

Характеризуя политику Российской империи по заселению и освоению дальневосточного региона, необходимо отметить, что промышленная колонизация Приамурского края не получила широкого развития, поскольку дореволюционная Россия не имела подобного опыта.

Усилия царского правительства по направлению на Дальний Восток семей рыбаков из Астраханской, Таврической, Олонецкой и других губерний не увенчались успехом. Большая часть переселившихся рыбаков стала заниматься земледелием, поскольку не сумела приспособиться к условиям дальневосточного рыбного промысла.

Многочисленные партии рабочих были переселены в 1911 - 1913 гг. на казенные работы. Однако подавляющее большинство из них оставило свои семьи на родине. По окончании работ временно переселившиеся рабочие тут же возвращались в места своего выхода.

Военная колонизация была самой ранней формой освоения дальневосточного региона. На Камчатке первые воинские поселения возникли еще в XVII веке. В середине 50-х годов XIX в. на Нижнем Амуре и Сахалине стали организовываться военные посты.

В целях быстрого заселения края царское правительство предприняло попытку задержать демобилизованных на Дальнем Востоке. С помощью системы льгот (досрочное освобождение от 25-летней службы, наделение землей, денежные пособия и ссуды, оказание помощи в перевозке семей на восток) администрация сумела оставить в крае лишь незначительную часть из числа отставных нижних чинов. Например, в 1906 г. в Приморской области бывшим военнослужащим было выделено 4399 душевых долей земли. Занято было лишь 292 из них Поэтому правомерно считать, что в заселении восточной окраины военная колонизация большого значения не имела.

Криминальная колонизация осуществилась за счет ссыльных. Центром криминальной колонизации стал остров Сахалин, объявленный в 1875 г. Всероссийской каторгой. На остров пересылались каторжане, которые после отбытия срока каторги становились ссыльнопоселенцами, а затем могли пе

135

рейти в крестьянское звание. Ссыльные не сумели обеспечить жизнедеятельность сельскохозяйственной колонии на Сахалине. Следовательно, криминальная колонизация не играла столь значительной роли в освоении региона как, например, крестьянская и казачья.

Таким образом, анализ политики семейных переселений в дальневосточный регион позволяет сделать следующие выводы.

Дальневосточная колонизация имела коренные отличия от аналогичных процессов, происходивших в других регионах страны: она осуществлялась в самые поздние сроки и в самом отдаленном регионе (следовательно, была самой затратной); ее формы и методы были обусловлены факторами внутреннего развития России во второй половине XIX в. и внешнеполитических отношений с восточными соседями, причем последнее имело превалирующее значение; семейные переселения из российских губерний и Сибири в полной мере отвечали стратегической цели царского правительства по скорейшему заселению восточной окраины своими гражданами.

Дальневосточная колонизация осуществлялась в основном за счет крестьянских переселений. Семьи переселенцев перевезли "социальный багаж" из мест выхода в места водворения, заложив основу семейно-бытовых традиций дальневосточного населения.

Законодательство гарантировало помощь государства в местах выхода переселенцев, в пути их следования и в местах водворения, что свидетельствовало об известной продуманности действий правительства. Такой подход был оправдан экономической слабостью крестьян, недавно освободившихся от крепостничества, но он обрекал семьи переселенцев на постоянную экономическую зависимость от государства.

Колонизационная политика, основанная на дотациях и льготах, была вынужденной системой мер, обусловленной ускоренными темпами заселения региона под влиянием внешнеполитических факторов.

Однако государственная политика семейных переселений себя оправдала: дальневосточный регион принял многих обезземеленных крестьян, тех, кто сумел до него добраться самостоятельно или с помощью государства; переселившиеся семьи стали стабильной частью дальневосточного населения.

Примечания

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект - 02-01-00475 а/Т).

1. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). II. T. XXXIII 1860 Отд II - 33988; T. XXXV. 1860, - 35857.

2. Государственный архив Хабаровского края (ГАХК), ф. И-2, on. I, д. 1а, л 2

3. ПСЗ. II. T. XXXI. 1870, - 48354.

4. ПСЗ. П. T. XXXXIX. 1874, - 53418.

5. ПСЗ. III. T. XIV. 1894, - 10728.

6. Приамурье. Факты. Цифры. Наблюдения. M. 1909, с. 90.

7. ШПЕРК Ф. Россия Дальнего Востока. T. XIV. СПб. 1885, с. 495.

8. ПСЗ. II. T. XXXVI. 1861, - 36928.

9. Приамурье, с. 98.

10. ПСЗ. II. 1866. T. XIX, - 33899; T. XL1, - 43987.

11. ПСЗ. II. 1882. T. II, - 633.

12. Сборник узаконений и распоряжений о переселении. Вып. VIII. СПб. 1901, с. 216-218

13. Там же, с. 222-225.

14. ПСЗ 111. T. IX. 1889, - 6198.

15. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 391, оп. 5, д. 562, л. 277.

16. ПСЗ. III. T. XII. 1892, - 8755.

17. Сборник законов и распоряжений по землеустройству (по 1 июня 1908 г.). СПб. 1908, с. 384

18. СЛЮНИ H H.B. Современное положение нашего Дальнего Востока. СПб. 1908, с. 44,

19. Сборник узаконений и распоряжений о переселении, с. 221.

136

20 ГАРФ, Ф. 391, оп. 5, д. 562, л. 277

21. ПСЗ. Ш. T. XXIV. 1904, - 24701; Обзор зе

Приложение I. Благовещенск. 1913 мледельческой колонизации Амурской области.

22. Там же.

23 ПСЗ. III. T. XXVI. 1906, - 27150- Сбо"" ."?

423. Сборник законов и распоряжений по землеустройству, с.

24. Там же, с. 790.

25. Там же.

26. Там же, с. 789, 794.

27. Сборник узаконений и Распоряжений Правительства, издаваемых при правительствующем Сенате. СПб. 1908, сб. 36, - 246.

28. Сборник законов и распоряжений по землеустройству, с. 434.

29. Там же.

30. ЛЕЖНИН П.Д. Богатства Приамурья и Забайкалья. Чита. 1922, с. 18.

31. Предварительные итоги всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 года. Вып. III. Степной край, Сибирь и Дальний Восток. Пг. 1917, с. 64.

32. Обзор земледельческой колонизации Амурской области.

33. Всеподданнейший отчет Приамурского генерал-губернатора, сенатора, инженер-генерала Унтербергера за 1906"1907 гг. Хабаровск. 1908, с. 7.

ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ

Род Ушковых и народное образование в г. Елабуге

B.B. Ермаков

Елабужские купцы Ушковы были не только крупнейшими предпринимателями, но и во многом являлись пионерами в деле развития химической промышленности России. Эта купеческая семья владела химическими заводами в Кокшане, Бондюге, Самаре и Казани, флотилией судов, каменоломнями, месторождениями по добыче золота и железной руды. В 1884 г. начало действовать Товарищество химических заводов "П.К. Ушков и Ко". Правление этого акционерного общества располагалось в Москве, на Варварке, в доме - 5, а основной капитал Товарищества составлял 2 млн 400 тыс. рублей.

Наряду с предпринимательством Ушковы занимались активной благотворительной деятельностью как в Елабужском уезде Вятской губернии, так и далеко за его пределами. Представители этой династии вкладывали средства в строительство и содержание учебных заведений. Начало этой благородной традиции положил елабужс-кий купец 1-й гильдии К.Я. Ушков, который считал, что народ должен получать образование и высокое религиозно-нравственное воспитание.

Одним из старейших учебных заведений г. Елабуги было уездное училище, открытое 25 июля 1809 года. Одноэтажное каменное здание пожертвовал для училища и снабдил всем необходимым протоиерей П. Юрьев. Елабужские купцы в день открытия учебного заведения выделили на его первоочередные нужды 262 руб. ассигнациями. В 1848 г. училище было отреставрировано на собственные средства, но в 1850 г. произошел пожар, уничтоживший около 400 домов, в том числе лучшую часть Елабуги. Сгорело и здание уездного училища вместе со всем казенным имуществом. Учащиеся, число которых с каждым годом увеличивалось, долгий период вынуждены были скитаться по временным помещениям.

Елабужское купечество каждый год жертвовало в пользу учебного заведения определенные средства. Так, в 1858 г. пожертвования внесли 42 человека, в числе которых были К.Я. Ушков (25 руб.) и Н.И. Ушков (10 руб.). Кроме того, П.К. Ушков передал в дар училищу книги и учебные пособия. На торжественном акте уездного училища, проходившем 29 июня 1858 г. отмечалось, что елабужское общество "выразило, как и в прошлом году, благородные свои чувства к высокоценимому делу народного образования теми пожертвованиями, которые, в общей сложности, составляют значительную помощь к облегчению необходимых нужд заведения? '.

Помочь уездному училищу построить просторное помещение со всеми необходимыми удобствами "из искреннего желания успехов просвещения в родном городе" еще в 1857 г. выразил готовность К.Я. Ушков. Тогда же было начато строительство нового здания училища.

Между тем в 1859 г. приговором городского общества было решено учредить в г. Елабуге женское училище 2-го разряда. К.Я. Ушков предложил в здании, предполага-

Ермаков Владимир Васильевич - кандидат исторических наук, доцеит Камского государственного политехнического института, г. Набережные Челны.

138

емом для уездного, разместить и женское училище. Для этого к почти готовому зданию пристроили дополнительные помещения и обширный флигель. Работы были окончательно завершены в августе 1860 года. 8 сентября состоялось торжественное открытие учебных заведений, на котором присутствовали: попечитель Казанского учебного округа князь П.П. Вяземский; почетный попечитель женских учебных заведений Вятской губернии, Вятский гражданский губернатор М.К. Клингенберг, а также штатные смотрители Мамадышского, Мензслинекого, Сарапульского и Малмыж-ского училищ. К.Я. Ушков произнес речь, вручил акты на пожертвованный им дом и устроил обед в честь знаменательного события. Оба училища - женское и уездное - обрели просторные учебные помещения, стоимость которых была определена в 35 тыс. рублей. Один из присутствовавших на торжественном открытии училищ в своем письме в газету "Вятские губернские ведомости" выражал восторг по поводу свершившегося события: "Если бы видели, что это за дом! Не только средние, а пожалуй иные и высшие учебные заведения могут позавидовать такому устройству..." 2.

Власти по достоинству оценили подвижническую деятельность Ушкова. Он был награжден орденом св. Станислава 11-ой степени. Кроме того, имя его было увековечено на мраморной доске в рекреационном зале училища: "Дом этот пожертвован уездному и женскому училищам Елабужским потомственным и почетным гражданином 1-й гильдии купцом Капитоном Яковлевичем Ушковым. 8 сентября 1860 г."3. Не остановившись на этом, Ушков устроил при училище на свои средства домовую церковь, освящение которой состоялось 22 октября 1861 года. Таким образом, на Казанской улице г. Елабуги возник целый комплекс зданий - двухэтажный каменный дом, два флигеля и домовая церковь.

В дальнейшем участие в делах училища принимали и другие представители династии Ушковых. Когда в 1861/62 учебном году было принято решение о взимании платы за обучение (10 руб. серебром в год), и многие ученицы женского училища оказались не в состоянии оплачивать учебу, елабужские купцы приняли на себя оплату семнадцати наиболее бедных учениц. За двоих из них средства вносил Н.И. Ушков 4.

В августе 1870 г. женское училище было преобразовано в трехклассную прогимназию, в 1882 г. - в четырехклассную, а с 1 августа 1896 г. прогимназия стала гимназией. Ушковы не теряли связи с этим учебным заведением. Почетной попечительницей гимназии долгое время была Александра Ивановна Ушкова, а членом попечительского совета - инженер-технолог И.П. Ушков. Их деятельность была направлена на улучшение материального положения гимназии, бюджет которой в 1903 г. составлял почти 16 тыс. руб. 5, а также на помощь нуждающимся ученицам. Размещалась гимназия по-прежнему в здании, пожертвованном К.Я. Ушковым.

Что касается уездного училища, то 11 февраля 1886 г. Елабужская городская дума постановила преобразовать его в городское трехклассное. И, продолжая семейную традицию, сын Капитона Яковлевича Петр Ушков помог елабужскому купцу, городскому голове Гирбасову приобрести место для училища. Выстроил же учебное здание и пожертвовал его городскому обществу П.Ф. Гирбасов. Открытие городского трехклассного училища состоялось 8 сентября 1888 года.

Оказывали Ушковы поддержку и другим учебным заведениям. Так, В.И. Ушков, почетный попечитель приходского училища города Елабуги, в течение 1865/66 учебного года сделал различных пожертвований в пользу этого заведения на сумму 53 руб. 40 копеек. Директор училища счел своим долгом через газету "Вятские губернские ведомости" выразить искреннюю благодарность Ушкову за помощь в развитии народного образования 6.

Заметный вклад внесли Ушковы в открытие в Елабуге реального училища, положившего начало становлению в уезде системы среднего образования. Идея его учреждения была высказана в 1874 г. купцами 1 гильдии И.И. и Д.И. Стахеевыми. Решающее значение имело выделение первым из них на открытие училища огромной по тем временам суммы - 100 тыс. рублей. Общий же размер пожертвованного елабужским купечеством капитала составил 153 тыс. руб. из которых 10 тыс. руб. были внесены П.К. Ушковым. Таким образом, во многом благодаря пожертвованиям местных купцов 10 сентября 1878 г. реальное училище было открыто 7. Первоначально в нем было два низших класса. В первый класс поступил 41 человек, во второй - 24.

Летом 1883 г. граждане г. Елабуги возбудили ходатайство перед Министерством народного просвещения о разрешении открыть при Елабужском реальном училище приготовительный класс в виде частного учебного заведения. Ходатайство это было удовлетворено, и 7 октября 1883 г. класс был открыт. На его содержание одиннадцать жителей Елабуги обязались ежегодно вносить 800 руб. в том числе П.К. Ушков - 100 руб. НИ. Ушков - 50 рублей *.

139

П.К. Ушков стал третьим по счету почетным попечителем реального училища. Выполняя свои обязанности, он, в частности, приобрел для училища портрет Императора, а также организовал постоянные ознакомительные посещения учащимися своих химических предприятий.

В 1891 г. исправником г. Елабуги Машковцевым была устроена среди граждан города подписка На устройство общежития для учащихся реального училища, которая дала 2300 рублей. Из них 500 руб. пожертвовал П.К. Ушков, 300 рублей -К.К. Ушков9.

Создавали учебные заведения Ушковы и для своих рабочих, тем более, что эту необходимость диктовало законодательство того времени. На начало августа 1895 г. при химических заводах Ушковьгх имелось две школы. В училище при Кокшанском заводе обучалось до 50 детей из семей рабочих, служащих, а также жителей окрестных сел и деревень. Содержание его полностью обеспечивалось средствами заводовла-дельцев.

Вторая школа имела миссионерский характер и была предназначена для обучения и воспитания удмуртских детей. Помимо выделения средств на повседневную деятельность этого училища, П.К. Ушков совместно с другими елабужскими купцами - Ф.П. Гирбасовым, Н.Д. Стахеевым, И.Г. Стахеевым - способствовал изданию в 1889 г. учебника русского языка для удмуртов. Этот учебник предназначался не только для обучения основам русского языка, но и для воспитания в духе православия. Результатом миссионерской деятельности училища явилось то, что более двухсот детей были постепенно обращены в православную веру 10.

К 1900 г. на средства Ушковых их управляющий И.В. Дьяконов в деревнях Вотское Гондырево, Верхний Кокшан и в селе Новогорское (Граховской волости) выстроил училища с общежитиями для детей, квартирами для учителей и необходимыми надворными постройками. В деревнях Монашеве, Малой Ерыксе Кураковской волости и деревне Тришкиной Граховской волости Ушковыми были выстроены дома для церковно-приходских школ. Расходы на их строительство составили более 40 тыс. рублей ". Кроме того, И.П. Ушков являлся попечителем Ильметской школы, находившейся вблизи Кокшанского завода. Его ежегодные расходы на содержание этой школы составляли до 500 рублей.

Таким образом, предприниматели Ушковы являлись крупными благотворителями, оставив после себя достойную память. Во многом благодаря активному участию этой династии в деле развития народного образования, уездный город Елабуга по степени насыщенности учебными заведениями мог на равных соперничать со многими губернскими городами России.

Примечания

1. Вятские губернские ведомости, 1858, - 39. Часть неофициальная, с. 246.

2. Вятские губернские ведомости, 1868, 18 мая, с. 8; 1860, - 38, с. 258.

3. КУТШЕ Н. Елабужское городское трехклассное училище (1809-1896). Историческая записка. Казань. 1896, с. 133.

4. Вятские губернские ведомости, 1863, 23 февраля. Часть неофициальная.

5. Отчет за 1903 гражданский год. Елабужская женская гимназия. Елабуга. 1904 с 24

6. Вятские губернские ведомости, 1866, 13 сентября, с. 410.

7. Историческая записка о состоянии Елабужского реального училища за 25 лет его cvuie вания (1878-1903 гг.). Елабуга. 1903, с. 11. УЩество-

8. Там же, с. 57-58.

9. Там же, с. 22.

10. Вятские губернские ведомости, 1895, 5 августа, с. 3.

11. Приложение к Вятским губернским ведомостям, 1900, 16 сентября, с. 2.

Славянская дань Хазарии: новые материалы к интерпретации

С.П. Щавелев

Летописный сюжет с хазарской данью, взимавшейся Каганатом со славянских племен вплоть до появления геополитического конкурента в лице Руси, давно и небезуспешно рассматривается в исторической литературе. Однако относился этот сюжет чаще всего к предыстории именно Руси, а не к потестарно-политическому развитию собственно славянских социумов. Между тем, в последнем контексте факт и порядок выплаты дани хазарам выступает едва ли не единственной, во всяком случае, первоначальной и ключевой характеристикой, обнаруживаемой в письменных источниках. Наконец, взгляд на феномен данничества у славян с региональных позиций способен уточнить некоторые, чересчур абстрактные его толкования.

Прежде всего встает вопрос о составе этой дани. Первое сообщение летописи на сей счет гласит: "... Козари имаху [дань] на полянех, и на северех, и на вятичех, имаху по беле и веверице от дыма" 1 (вариант: "от мужа? 2). В историографическом архиве памятника накопилось немало толкований содержания этой дани: только ли пушнина - белая (то есть зимняя) веверица (белка, либо горностай); или же сочетание пушнины и монет - белая (то есть серебряная) монета и беличья шкурка. Наибольшее признание получило последнее толкование, что отразилось в последнем издании текста "Повести временных лет", в разбивке соответствующих слов.

Между тем, недавно появился источник, позволяющий убедительнее разъяснить указанные термины. Речь идет о берестяной грамоте - 722, найденной в 1991 г. на Троицком раскопе Новгорода. Она гласит: "Вьвериц 12 гривьне во беле и в серебре. Соболь 4 гривене. ... Мьдьведьно 2 гривне? 3. Стратиграфическая дата документа

рубеж XII-XIII веков. Перечисляются разные звериные шкуры (собольи, медвежьи) и прочие товары, оцененные в гривнах. Термин "веверицы" употреблен в начале грамоты явно как собирательное название денег. Издатели документа отмечают, что в том Же смысле это выражение употребляется и в других берестяных грамотах

- 246 (XI в.), - 105, 335, 657 (XII в.). В рассматриваемом документе после указания на общую сумму денег (вевериц) в 12 гривен следует объяснение их состава. Сочетание терминов - "в беле и в серебре" очень близко вышеприведенной летописной записи о хазарской дани: "бель" и там, и тут означает пушную часть суммы (должно быть, именно беличьи шкурки). Употребленное летописцем применительно к размеру дани в единственном числе слово "веверица" должно в таком случае означать ее денежную часть, состоящую из одной денежной единицы (в IX-X вв. у северян и их ближайших соседей по Днепровскому Левобережью это был, видимо, арабский дирхем).

Но откуда могли брать монетную составляющую своей дани поляне? На их территории дирхемы появились почти веком позже, чем у северян и вятичей. Может быть, полянам вся дань засчитывалась пушниной, а пресловутые "мечи" (в свою очс-

Щввелев Сергей Павлович - доктор исторических наук, доктор философских наук, профессор Курского государственного медицинского университета.

141

редь отсутствующие в их археологическом горизонте), предложенные ими якобы в виде откупа хазарам, просто путаница информатора летописца с (прочими) "мехами". Во всяком случае, отраженная в летописном сюжете полянской дани хазарам заминка с ее выплатой могла отражать реальный дефицит валютных ресурсов у этого, самого маленького и поначалу удаленного от торговых магистралей восточнославянского объединения.

Зато "племена? Левобережья вовремя "оседлали" важные развилки трансконтинентальных путей из Северной Европы на Арабский Восток (по Оке и Дону в Волгу и т.д.). Поэтому северяне и вятичи дань хазарам первоначально выплачивали и пушниной, и монетным серебром. Радимичи платили хазарам только "по щелягу", пока Олег Вещий в 885 г. не переключил эту дань на себя. Ту же цену - "по щелягу от рала? 4 платили хазарам вятичи перед тем, как их покорил Святослав в 964 году. Как видно, ближе к X в. хазарская дань стала чисто монетной (должно быть, с увеличением серебряных ресурсов у славян, что подтверждается и значительным ростом кладо-образования на их территории.

Переводов-интерпретаций летописного "щеляга" в свою очередь накопилось немало. Тут и европейский "шиллинг" (М. Фасмер, П.А. Черных), и византийская номисма (П.С. Казанский и др.), и "златники" ("стьлязи" и т.п.) (И.И. Срезневский), и полонизм - "пенязь" (Д.С. Лихачев), и дирхем - арабская серебряная монета, в оригинале отличавшаяся ярким блеском, белизной (согласно А.П. Новосельцеву, от древнеевр. "шелаг" - снег, белый).

Не успело это последнее толкование утвердиться в научной литературе, как оказалось оспорено CH. Кистеревым, который попытался возродить идею щеляга - золотой монеты. Якобы "хазары получали ее от рала (")" в виде дани со славян 5. В доказательство этот автор ссылается на мнение нумизмата A.A. Быкова о "следах хождения золотой монеты на территории Хазарского каганата" (не вдаваясь в подробности относительно количества и происхождения таких денег в разных ареалах археологического салтова - "государственной культуры Хазарского каганата", по определению CA Плетневой). А стоило бы задуматься над тем, что прежде чем поступить туда, эти монеты должны были оказаться у данников - в каждой славянской семье ("дым" - дом для малой, парной семьи; "муж" - свободный домохозяин, глава "дыма", руководитель "рала"). На памятниках роменской культуры, оставленных в основном летописными северянами, золото, тем более монетное, практически отсутствует. А вот арабское серебро - дирхемы и переплавленные из них изделия имелись в весьма значительных количествах. Археологи находят их не только в виде кладов, но и в остатках тех самых "дымов" - дворов на селищах и городищах, в самих жилищах, печах, хозяйственных ямах и тому подобных местах их жилых зон. Перед нами прямое доказательство правоты сопоставления щеляга с шекелем (на иврите - белая, то есть серебряная монета; у некоторых народов Кавказа, унаследовавших отголоски хазарского там пребывания, налоги до сих пор называются похоже - "челек? 6). Принимая в расчет статус иудаизма в Хазарин, в том числе роль его приверженцев в делах финансовых, такая этимология летописного щеляга выглядит доказательно. А западноевропейские монеты (в своем абсолютном большинстве также серебряные) в сколько-нибудь археологически заметном количестве появляются у восточных славян лишь с XI в. как замена истощившемуся импорту арабского серебра.

Серебро явно господствовало в составе денежного обращения в самой Хазарин. Тем же АА. Быковым предположен хазарский чекан именно серебряных имитаций арабских диргемов 7. В той же валюте брали хазары дань с самого начала своей экспансии на Кавказе. Так, в захваченной ими Албании - "по дидрахму [диргему] по обыкновенной переписи [населения] царства персидского? 7. Таким образом, вопрос о происхождении и составе хазарской дани с юго-восточных славян, если сравнивать различные источники, решается вполне убедительно в пользу арабского серебра.

Гораздо сложнее реконструировать порядок сбора хазарской дани. Судя по тому, как выглядело затем "полюдье" киевского князя, как скоро оно сменилось "повозом" дани в специальные пункты-погосты самими данниками, также и дань хазарам собиралась первоначально некими представителями Каганата на славянской территории. Как отражение подобной инфильтрации какой то части степняков, целенаправленной экспансии Хазарии в Поднепровье выглядит волынцевская археологическая культура На всех изученных археологами ее памятниках обнаружены следы салтовского влияния, причем такие (амулеты, оружие, орудия труда и предметы домашнего обихода, столово-парадная посуда), что заставляет думать скорее о присутствии (гарнизонов") хазаро-алано-болгар среди основной массы их жителей, нежели просто о торговле, периодических встречах этих славян со степняками. IЮэтому пространство

волынцевской культуры убедительно интерпретируется O.A. Щегловой как археологическая иллюстрация к летописному сюжету о хазарской дани, возложенной на славян, включая полян, ориентировочно с середины VIII века |0. Вторая половина этого столетия и есть хронологический диапазон волынцевской предыстории роменцев (то есть летописных северян).

Наиболее ярко о первоначальном вторжении сюда хазар свидетельствует разовое выпадение так называемых "антских" кладов 26 группы (по OA Щегловой). Среди причин военно-политической активизации Каганата на северо-западном направлении его внешней политики могли быть встречные попытки вторгнуться на Левобережье и закрепиться там со стороны остальных раннегосударственных образований кочевников, складывавшихся тогда в Европе.

Уникальное известие об одной из таких (хотя и несколько более поздних) попыток содержится в греческой надписи на колонне в болгарском городе Абоба-Плиска и датированной периодом между 818 и 823 годами ". В записи от имени хана Дунайской Болгарии Омуртага (814-831 гг.), наследника знаменитого хана Крума, сообщается, что во время похода на восток один из его приближенных ("сотрапезников"), знатных старейшин ("копанов/жупанов") - Корсис из рода Чагатар, отойдя от войска, утонул в Днепре Исследователям этого источника не совсем ясно, что делала болгарская армия так далеко на северо-востоке от своего ханства, границы которого успели вроде бы устояться |3. Между тем, столь далекие рейды не были исключением в политике свежеиспеченных каганатов того времени. Недавние кочевники типа болгар или хазар искали все новые зоны для укрытия от опасных соседей, грабежа и обложения данью. Не столько участие в Великом переселении народов, сколько именно появление у бывших кочевников центров оседлости, в большем или меньшем отдалении от славянских земель, повышало угрозу порабощения последних. Такого рода политика разных тюркских каганатов могла подтолкнуть славянских обитателей Днепровского Левобережья в первой половине IX в. к массовому строительству городищ, которых почти не знали носители волынцевской культуры, и прочим инновациям социально-политического характера.

Реалистичность приведенного эпиграфического известия подтверждается археологическими находками. Наиболее эффектны поминальники дружинников и их вождей, вроде открытого в Запорожье, у с. Воскресенки, где, как видно из раскопок ВА Гринченко, располагался военный лагерь, прикрывавший переправу через Днепр. Большинство авторов приписывает Воскресенский скарб тем или другим кочевникам (то ли аварам, то ли болгарам, то ли хазарам, то ли иным тюркам), пробивавшимся через земли славян и, кроме того, неоднократно сталкивавшимся друг с другом Похожими памятниками хазарской военной истории предстают находки в Малой Перещепине и в Глодосах.

Однако эта экспансия носила видимо спорадический характер и захлебнулась на границе леса и степи, в Посеймье и Подесенье. Государственная территория Хазарского каганата (в виде лесостепного и степного вариантов салтовской культуры) ограничилась нижними и средними течениями Дона и Северского Донца. Именно в этой "буферной зоне" степняки под хазарской эгидой, приблизившись к ромен-цам и особенно донским боршевцам, повлияли на их культуру, и в свою очередь испытали их культурное влияние (и то, и другое прослеживается археологически)15. Элементы хазар-славянского этнокультурного синтеза могут быть отнесены лишь к сравнительно узкой полоске соответствующего порубежья, при сохранении качественной разницы и специфики подавляющей массы и северян, и хазар с их сателлитами.

С начала IX в. относительный славяно-хазарский симбиоз сменяется размежеванием салтовских и славянских памятников даже в Подонье и в Подонечье 16. Антропологическое исследование материалов верхнесалтовских могильников не выявило следов смешения оставивших их тюрко-иранцев с соседними славянами 17. Что касается остальной территории Днепровского Левобережья в роменский период ее истории - IX-X вв. то здесь влияние салтовских древностей не велико и уж никак не может быть объяснено сколько-нибудь длительным присутствием степняков. Археологические следы алано-болгарского влияния на восточнославянской территории угасают по мере продвижения с донецко-донского "фронтира" к псель-ско-сеймскому-деснинскому междуречью. Если на славянских памятниках Дона и Донца предполагаются вкрапления свойственных степнякам типов жилищ, отопительных сооружений, то на Пеле и Сейме это главным образом вещевой экспорт из пределов Каганата - гончарная керамика салтова, отдельные украшения. И чем дальше во времени и пространстве (на запад), тем скуднее становятся салтовс-кие вкрапления.

из

Как видно, сбор хазарской дани через полвека после ее наложения на славян перешел к ним самим. А в роли пунктов ее концентрации возможно предположить хазарские городища (остатки белокаменных крепостей вроде наиболее известного Саркела) на северной окраине Каганата, в зоне лесостепного варианта салтово-маяц-

кой культуры 18.

Необходимость собирать дань для Хазарии должна была послужить действенным стимулом политогенеза внутри самого северянского общества. У акефально рассыпавшихся в результате стихийной колонизации по левым притокам Днепра ромен-ских обшин возникло совместное дело, обслуживание которого требовало властных полномочий общинных и межобщинных лидеров, вооруженной силы в их распоряжении, инфраструктуры сбора, хранения и доставки денежной и меховой дани из Днепровского бассейна в Донской.

Соблазнительно поставить в связь с технологией сбора денежной дани некоторые нумизматические данные с территории Курского Посеймья. В состав клада уд. Воробьевка II входили дирхемы, скрепленные в стопу с помощью двух бронзовых проволок, пропущенных через пробитые в монетах отверстия. Снаружи эту стопу охватывала бронзовая пластина ". Этот блок монет функционально напоминает нынешние банковские упаковки денежных знаков. Конечно, он мог быть предназначен и для сугубо торговых операций. Однако во всех остальных посеймских кладах - свидетелях торговли и тезаурезации сокровищ - монеты содержались россыпью. А Воробьевский клад принадлежал, судя по примеси украшений, к числу зарытых в момент военной опасности для местных жителей, причем представителям их элиты. Поэтому вероятность его фискального назначения повышается.

На р. Тускари среди отдельных монетных находок фигурирует дирхем из раскопок Персверзевского II городища, который также был пробит в четырех местах 20. Если это не нашивка на одежду (для подвески хватило бы одного отверстия), то, может быть, частица еще одной монетной стопы.

В Переверзевском же городище были найдены глиняные таблички с вроде бы арифметической разметкой, интерпретируемые как своего рода счетная доска-абак. А на близлежащем Ратском поселении I в сборах подъемного материала находились глиняные шарики. Если это не вотивная модель неких плодов сельского хозяйства, то, не исключено, детали похожего прибора, помещаемые на его счетном модуле. Бели эта атрибуция верна, то объем и периодичность поступления подсчитываемого с их помощью прибавочного продукта явно превышали потребности самой здешней роменской общины.

Об экономических и политических взаимосвязях славянских обитателей Дес-нинско-Сеймского междуречья с Хазарией могут также свидетельствовать некоторые граффити, имеющиеся на ходивших там и тут арабских монетах. Так, многие обрезанные в кружок дирхемы из клада-2, найденного в с. Березе Дмитриевского района Курской области, на р. Свапе, несут на себе значки-"трезубцы? 21. Они сходны с надчеканом на хазарской (") имитации дирхемов из Девицкого клада в Подонье 22 и тому подобными тамгами и рунами, отмеченными на северянско-хазарском погра-ничье (на бытовых вещах, крепостных кирпичах и тому подобных артефактах). По мнению тюркологов, руна-"трезубец" читается (по крайней мере в расшифрованных азиатских алфавитах) как (i)c и могла входить в состав этнонима 23. Обычен этот знак и для доно-кубанского письма рунами24, свойственного памятникам салтовской культуры. Впрочем, похожий значок содержит и северная, скандинавская пиктографическая (и руническая) традиция. Так что уточнить значение данной эмблемы затруднительно.

Находки дирхемов, обрезанных в кружок, тяготеют к Левобережью Днепра - территории роменской культуры, тогда как в областях, вполне покоренных к тому времени Русью, в кладах заметно увеличивается количество монетных обломков и обрезков. Эта картина демонстрирует разницу двух новых систем денежного счета: северянской, стремящейся сохранить практику приема равновесных монет, и русскую, перешедшую к приему серебра на вес 25. Одной из причин финансового консерватизма северян могла быть традиция дани Хазарии, затем Руси, исчислявшейся не только в мехах, но и в целых монетах.

Впрочем, по первому Березовскому кладу 950-х годов, в частности, видно, что "семцы" и тогда запасались как цельновесными монетами ранних чеканов (для внешнеторговых операций"), так и обрезами более поздних, худших диргемов (ради сделок внутренних"); здесь эти два типа монет содержались в разных, одновременно зарытых сосудах.

Более того, именно на этой, юго-восточной части своей территории, дольше всего остававшейся автономной по отношению к Руси, северяне, похоже, наладили и

144

собственный монетный чекан. Недаром львиная доля дирхемов-имитаций IX-X вв. приходится на клады Воронежской (запад), Курской (юг), Харьковской и Белгородской областей. А на Большом Горнальском городище A.B. Кузой выявлены дубликаты

таких подражаний, выполненные одним чеканом, то есть скорее всего здесь же. Хождение таких псевдодирхемов ограничивалось, как видно, славяно-хазарским по-

рубежьем.

Прямых подтверждений намеченной выше схемы данеобложения славянских носителей роменской культуры нет, но в се пользу достаточно красноречиво свидетельствует результат истории летописных северян как сателлита - партнера - соперника сначала Хазарии, а затем и Руси, захватившей территорию роменцсв в начале XI века 16.

Примечания

1. Повесть временных лет (ПВЛ). СПб. 1996, с. 12.

2. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л. 1950, с. 106.

3. ЯНИН В .Л. ЗАЛИЗНЯК A.A. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1990-1996 гг.). Палеография берестяных грамот и их виестратиграфическое датирование. T. X. М. 2000. с. 21.

4. ПВЛ, с. 14, 31.

5. КИСТЕРЕВ С.Н. К характеристике системы даней в Древней Руси. - Культура славян и

Русь. М. 1999, с. 341.

6. КАРАКЕТОВ М. Хазарско-иудейское наследие в традиционной культуре карачаевцев. - Вестник еврейского университета в Москве. - 1 (14). М.-Иерусалим. 1997, с. 106.

7. См.: БЫКОВ A.A. О хазарском чекане VII?IX вв. - Труды Государственного Эрмитажа. XII. Л. 1971.

8. КАГАНКАТВАЦИ М. История агван. СПБ. 1861, с. 129-130.

9. См.: ГАВРИТУХИН И.О. ОБЛОМСКИЙ AM. Гапоновский клад и его культурно-исторический контекст. М. 1996, с. 148; ПРИИМАК В.А. Исторические события и археологические реалии Днепровского Левобережья VIII века. - Археология Центрального Черноземья. Липецк. 1999, с. 151.

10. См.: ЩЕГЛОВА O.A. Салтовские вещи на памятниках волынцевского типа. - Археологические памятники эпохи железа Восточноевропейской лесостепи. Воронеж. 1987.

11. БЕШЕВЛИЕВ В. Първобългарски надписи. София. 1992, с. 225-229.

12. Родник златострунный. Памятники болгарской литературы IX-XVII вв. М. 1990, с. 179.

13. См.: Материалы для болгарских древностей Абоба-Плиска. - Известия Археологического института в Константинополе. T. X. София. 1905, с. 214.

14. См.: СМИЛЕНКО А.Т. Слов'яни та ix сусщи в Степовому ПодшпровЧ (II-XIII ст.). Kniu. 1975, с. 103-118.

15. См.: ПЛЕТНЕВА С.А. О связях алано-болгарских племен Подонья со славянами в VIII - IX вв. - Советская археология, 1962, - I; ВИННИКОВ А.З. Контакты донских славян с алано-болгарским миром. - Советская археология, 1990, ДЙ 3; его же. Донские славяне и Хазарский каганат. - Скифы. Хазары. Славяне. Древняя Русь. Международная научная конференция, посвященная 100-летию со дня рождения М.И. Артамонова. СПб. 1998.

16. См.: МИХЕЕВ В.К. О социальных отношениях у населения салтово-маяикой культуры Подонья-Приазовья в VI 11-X вв. - Археология славянского Юго-Востока. Воронеж. 1991, с. 44.

17. См.: КОНДУКТОРОВА Т. С. Палеоантропологические материалы из Маяцкого могильника. - Маяцкое городище. Труды советско-болгаро-венгерской экспедиции. М. 1984,

с. 236.

18. См.: ПЛЕТНЕВА С.А. Очерки хазарской археологии. М.-Иерусалим. 1999; АФАНАСЬЕВ Г.Е. Где же археологические свидетельства существования Хазарского государства" - Российская археология, 2001, - 2. Мнение о том, что собственно "хазары" - это вовсе не отдельный этнос, а всего лишь общее название для некой "ганзы" из нескольких разноэт-ничных орд (ПОЛЯК АН. Восточная Европа IX-X веков в представлении Востока. - Славяне и их соседи. Вып. 10. Славяне и кочевой мир. М. 2001, с. 84, 96) вроде бы подтверждалось их археологической "неуловимостью". Однако раскопки на Северном Кавказе, в Прикаспийском Дагестане, похоже, наконец выявили материалы именно хазарского этно-

114

са, чьи представители возглавили действительно полиэтничное объединение в виде одно-именного Каганата (См, МАГОМЕДОВ М.Г. Хазары на Кавказе. Махачкала. 1994). 19. ШИРИНСКИЙ С.С. Разведки в Курской области. - Археологические открытия 1968 г. м.

1969 с. 7

20. УЗЯНОВ A.A. Памятники роменской культуры на р. Тускарь. - Археологические откРЫтия 1981 г. М. 1983, с. 93.

21. См.: МЕЛЬНИКОВА Е.А. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и интерпретации. Тексты. Перевод. Комментарии. М. 2001, с. 138-146.

22. См.: БЫКОВ A.A. Ук. соч. с. 50.

23 См - КОРМУШИН И В. К основным понятиям тюркской рунической палеографии. -' Советская тюркология. 1975, - 2, с. 32; ВАСИЛЬЕВ Д.Д. Графический свод памятников ' тюркской рунической письменности азиатского ареала (Опыт систематизации). М. 1983, с. 54.

24. См.: КЫЗЛАСОВА И.Л. Древнетюркская руническая письменность Евразии (Опыт палеографического анализа). М. 1990, с. 162.

25. См.: ШИНАКОВ Е.А. ЗАЙЦЕВ В.В. Клады как источник по политической географии Среднего Подесснья в древнерусскую эпоху. - Археология и история юго-востока Древней Руси. Воронеж. 1993.

26. См.: ГРИГОРЬЕВ A.B. САРАЧЕВ И.Г О времени гибели роменской культуры. - Труды VI Международного конгресса славянской археологии. T. V. М. 1999; ГРИГОРЬЕВ A.B. Се-верская земля в VIII - начале XI в. по археологическим данным. Тула. 2000.

ИСТОРИОГРАФИЯ

Ахмед-Закки Валидов: новейшая литература и факты его политической биографии

С.М. Исхаков

Процесс создания "национальных историй", развернувшийся в постсоветском пространстве, потребовал появления новых "героев" и "классиков". Для руководителей Республики Башкортостан основной фигурой стал Ахмет-Закки Валидов1 (в эмиграции Ахмет-Закки Валили Тоган) (1890" 1970). В советской историографии он рассматривался как противник большевиков, враг советской власти. Его сочинения подвергались односторонней политизированной и идеологизированной критике. Для западной историографии революции и гражданской войны в России, напротив, его работы стали одним из авторитетнейших источников2. Вклад Валидова как крупного ученого в востоковедение и тюркологию высоко оценивается современными российскими исследователями3.

Согласно указу президента Башкортостана от 4 сентября 1996 г. о мерах по возвращению в Башкортостан научного наследия Валидова и его соратников-эмигрантов и увековечению их памяти, в Уфе был снят документальный фильм под названием "Ахмет-Закки Валиди Тоган". После этого решения властей валидиана получила новый импульс4, при этом заметно усилилась идеализация. К примеру, выступая 11 июня 1997 г. с докладом в Госдепартаменте США, башкортостанский филолог И.Г. Илишев, ссылался, в частности, на то, что два Всебашкирских курултая создали в июлеавгусте 1917 г. Башкирский областной совет (который якобы представлял собой "правительство") с участием Валидова и "приняли решение об образовании автономной республики"s, В действительности ничего подобного в период от Февраля до Октября 1917 г. не было - башкирские лидеры в это время лишь ожидали решения Всероссийского Учредительного собрания, что и отразилось в решениях башкирских съездов. В целом в новейшей историографии Башкортостана, по оценке уфимского историка, Валидов получил "исключительно позитивную оценку?6.

В спорах о Валидове некоторые московские и петербургские историки воспроизводят оценки прежнего официального валидоведения. Другие пишут, что он был башкирским националистом7, третьи дают такое резюме его деятельности: "не националист, а весьма толерантный и грамотный национальный деятель России"8. Повышенный интерес историков к Валидову и присвоение ему статуса "национального героя" сосуществуют в литературе с более сдержанной оценкой9. Валидов после Февральской революции повел себя как типичный революционер, движимый к тому же огромным честолюбием. В сложнейших условиях развала империи деятели подобного типа вынуждены были постоянно менять ориентацию, выступая то в качестве национального лидера, то про-российского деятеля, рассчитывавшего попеременно то на Ленина, то на Колчака. Несмотря на обилие публикаций и неоднозначных оценок, появившихся за последние десять лет, исторический портрет Валидова по-прежнему мифологизируется, "ретушируется" и в конечном итоге инициализируется.

Работы Валидова, воспоминания о нем, его письма публикуют и переиздают в Уфе, Москве, Казани и Ташкенте10, вовлекаются в научный оборот в московских изданиях". В западных архивах выявлены некоторые документы, связанные с его пребыванием в Европе в 1930-х годах,2.

Искаков Салават Мидхатович"кандидат исторических наук, Институт российской истории РАН.

147

Немало источников, позволяющих по-новому взглянуть на деятельность Валидова, имеется в Москве; издан сборник его писем, относящихся ко второй половине 1920-х - началу 1930-х годов. Они сохранились в материалах польской разведки, попавших сначапа в нацистскую Германию, а затем в СССР - в так называемый Особый архив (ныне часть Российского государственного военного архива - РГВА) при Совете министров СССР13. Эти архивные материалы позволяют исторически - не считаясь с навязчивым стремлением определенной группы историков "национализировать" изучение Валидова - взглянуть на ряд важных моментов в его политической судьбе, на его роль в событиях 1917-1923 п. в истории первых лет "национально-государственного конструирования" в советской России.

Когда в феврале 1919 г. Валидов, возглавлявший башкирские войска, перешел на сторону советской власти, это осложнило положение антибольшевистских сил. Причины такого маневра не раскрывают ни советская, ни новейшая историография. Как раз в это время туркестанские лидеры, вспоминал позднее один из них, М. Чокаев14, обратились к Антанте с просьбой о международной помощи. Валидов, зная об этом, как писал Чокаев, "предательски перебросился в сторону большевиков и нанес всей нашей акции непоправимый моральный и политический удар"15.

Понятно, что после такого демарша, который, как позднее выяснилось, не нанес, однако, серьезного удара по его репутации в мусульманском мире, ему был оказан самый теплый прием большевистским руководством. В конце 1919 - начале 1920 г. Валидов вступил в члены РКП(б). Но на этом его политические метаморфозы не закончились. Как принято считать, постановление ВЦИК и СНК РСФСР "О государственном устройстве Автономной Советской Башкирской Республики" от 19 мая 1920 г. представляло собой нарушение достигнутого в марте 1919 г. соглашения о будущем статусе Башкирской респубпики, а потому Валидов в июне 1920 г. оставил пост одного из руководителей Советской Башкирии и отправился в Туркестан. Здесь не учитывается, однако, такой фактор, как личное разочарование.

Чокаев считал, что уход Валидова от большевиков был связан с тем, что он увидел конец своей личной карьеры16. Валидов знал, что И.В. Сталин поддерживал бывшего главу Башкирского областного совета Ш. Манатова17, перешедшего еще в начале 1918 г. на работу в Наркомнац. А 24 мая 1920 г. этот бывший соратник Валидова прибыл в столицу Турецкой республики Ангору (с 1930 г."Анкара) как представитель Башкирской республики16. Между тем Валидов в мае 1920 г. находясь в Москве, сам ожидал нового назначения именно на эту должность. Уязвленный таким решением политбюро ЦК РКП(б), Валидов взял отпуск по состоянию здоровья и вскоре отправился в Туркестан.

Большевистским лидерам после неудачи на европейском направлении Туркестан виделся плацдармом мировой революции на Востоке. По информации чекистов, весной 1921 г. находясь в стане басмачей, Валидов в приватных беседах уверял, что имеет "живую связь" с Москвой и раздумывает то ли вновь сговориться с большевиками, то ли отправиться за границу19.

К реализации своих замыслов на Востоке большевики решили подключить и известного турецкого политика Энвер-пашу. В августе 1920 г. из Германии через Польшу был организован его приезд в Россию. Энвер-паша все еще пользовался большой популярностью среди мусульман в Средней Азии. Попав в Бухару, он решил порвать с большевиками и во главе мусульманских повстанцев создать в Центральной Азии новое государство. В конце 1921 г. он вступил в контакт со свергнутым бухарским эмиром и объявил себя верховным главнокомандующим вооруженными силами ислама, зятем халифа и наместником эмира. После этого он начал боевые действия против советских войск и вскоре занял почти всю территорию Восточной Бухары.

Со своей стороны Валидов к началу 1922 г. фактически руководил действиями басмачей и сгруппировал вокруг себя различных "контрреволюционеров" из Бухары, Хивы и Туркестана20.4 августа 1922 г. Энвер-паша был убит. В литературе существуют различные версии политической подоплеки этой смерти. Отмечалось, в частности, что руководство Афганистана негативно относилось к планам Энвера-паши, делая ставку на другого известного местного лидера - Курширмата21. На политику правящих кругов Афганистана оказывала влияние и направленная на дискредитацию Энвер-паши информация, поступавшая в Кабул от Валидова22. Устранение Энвер-паши - "последнего из могикан мпадотурецкого движения", "сильного умом, волей и безумно храброго авантюриста"23" имело для Советов большое значение, ибо позволяло нормализовать отношения с Афганистаном. Не случайно в советской историографии разгром его отрядов подавался как завершение первого, основного периода борьбы против басмачества24. Между тем Валидов, по мнению некоторых авторов, в том числе Чокаева, "предал большевикам" и басмачей25.

Такая интерпретация ранее не вписывалась ни в западную, ни в советскую историографию, да и теперь не устраивает ангажированное валидоведение. Что бы ни было тогда, ясно, что

148

Валидов, который руководствовался своими собственными, подчас труднопонимаемыми ныне мотивами, вольно или невольно вновь оказал неоценимую услугу Москве - на сей раз в борьбе

с "басмачами".

В начале 1923 г. Валидов уехал за рубеж. На некоторое время он оказался в Афганистане. Однако афганские власти сочли необходимым прекратить его деятельность, которая, как им казалось, могла осложнить отношения с Советской Россией.

В конце 1924 г. Валидов появился в Берлине, где быстро вошел в среду мусульманской эмиграции. Его действия находились под пристальным вниманием польской разведки, и она собрала полезную для историков информацию, которую, однако, не всем из них хочется учитывать. Итак, Валидов стал в Берлине активным членом клуба "Туран", созданного по инициативе татар-эмигрантов для объединения молодых азербайджанцев, туркестанцев, крымских, поволжских и уральских татар и башкир на антисоветской платформе. Свое сотрудничество с большевиками Валидов преподнес тогда как хитрость и уверял членов клуба в своей верности национальной идее.

Мусульманская эмиграция, как любая другая, была полна слухов, сплетен, подозрений, расколов. Когда Валидов встретился со своим бывшим учителем Ф. Туктаровым26, тот посоветовал ему не вступать ни в какие отношения с У. Токумбетовым27 и с А. Идриси28, которых подозревали в связях с чекистами, а также не посещать советское посольство. Но Валидов, напротив, установил контакт с Токумбетовым и Идриси и по договоренности с ними подготовил статью под названием "Туркестан" для берлинского журнала "Знамя борьбы"29 о влиянии революционного движения в России на мусульманские народы Поволжья, Казахстана и Центральной Азии. В день, когда вышел номер журнала со статьей Валидова, после лекции в клубе "Туран", Туктаров выразил Валидову недовольство его сближением с большевистскими агентами и публикацией статьи. Валидов, оправдываясь тем, что продолжает оставаться эсером и хочет убедить Советы начать с ним переговоры, вроде бы признал свою ошибку. Однако через несколько недель в азербайджанском журнале "Ени Кафкасия"30 была помещена статья31, в которой автор обвинял поволжских татар в русофильстве. Это возмутило татарских эмигрантов, которые обратились к правлению клуба "Туран" с требованием устроить над Валидовым суд чести.

Со своей стороны Валидов, Токумбетов и Идриси сорвали лекцию Туктарова. Через два дня туранцы созвали собрание, на котором избрали комиссию по изучению дела Валидова. Позднее она постановила исключить Валидова из общества туранцев. Однако усилиями его сторонников работа клуба практически была парализована. Токумбетов и Идриси устроили в честь Валидова банкет, на котором присутствовали работники советского посольства.

С этого времени заметно изменилось материальное положение Валидова: он начал тратить крупные суммы денег. Валидов пытался перетянуть на сторону Советов Туктарова, предложив ему через посредника 100 долларов (значительную по тем временам в условиях Германии сумму), но успеха не имел. По сведениям польской разведки, Валидов получал деньги от резидента ОГПУ в Берлине. Кроме того, в мусульманских эмигрантских кругах считали, что в результате состоявшегося 17 апреля 1924 г. визита к советскому поспу H.H. Крестинскому32 в Берлине Валидов смог в 1925 г. выехать в Турецкую республику33.

Встреча с советским представителем состоялась после того, как 12 апреля Валидов написал H.H. Крестинскому письмо. Согласно уфимскому изданию, начиналось письмо так: "В бытность мою в Афганистане я согласно своему письменному сообщению тов. Рудзутаку34 в Ташкенте хотел было видеться с российским представителем в Кабуле тов. Раскопьниковым35, но это ввиду не зависящих от меня причин мне не удалось и пришлось ограничиться лишь письменным обращением, копия которого к сему прилагается и результата которого я не сумел узнать. Теперь я через Индию, Египет и Францию прибыл в Берлин и имею возможность лично передать русскому представителю свою просьбу и лично получить на нее ответы". Далее в письме говорилось: "Уже в Туркестане в сентябре 1922 г. я письмом тов. Рудзутаку уведомил ЦК РКП и Российское Советское правительство, что мое участие в национальном движении в Русской Средней Азии в 1920-1922 гг. являлось делом чисто внутрироссийским, что вынужден был перейти на нелегальное положение ввиду полного недоверия ко мне со стороны руководящих русских товарищей и невозможности в российских условиях, оставаясь легальным, свободно или даже полусвободно бороться за свои убеждения36, и что, будучи принужден удалиться за границу Советской России, мне не остается ничего, кроме того, чтобы быть по отношению к ней вполне лояльным, и что я буду сосредоточивать асе свое внимание на чисто научной работе и, будучи более года за границей, я оставался верным своему решению"37.

Подобного рода оправдания эмигрантов - дело обычное. Но применительно к Валидову сравнение документов показывает своеобразную манеру его эпистолярного творчества.

149

Оказывается, 12 апреля 1924 г. Валидов написал и другой вариант письма, копию которого он в 1929 г. сообщив полякам. Начинается оно совершенно по-другому: "После того, как я, предпочитая эмиграцию предложенной через товарища] Рудзутака амнистии, выехал из Туркестана в Персию, прибыл теперь через Афганистан, Индию, Египет и Францию в Берлин, я имею возможность лично представить русскому представительству свою просьбу и лично получить на нее ответ"38. Далее текст существенно отличается от "официального" варианта. Получается, что Валидов в Россию направил один вариант письма, а за рубежом демонстрировал другой. И дело здесь не в стилистических расхождениях, а в смысловых акцентах, подчиненных определенной логике. Понятно, что при изучении этого периода валидовской деятельности необходимо учитывать все известные варианты его писем.

Крестинский переслал цитированное письмо Сталину, который наложил резолюцию: "Оставить без ответа"39. Оказавшись в столице кемалистской Турции Ангоре, Валидов написал 24 декабря 1925 г. письмо лично Сталину (см. приложение). Появление этого документа было обусловлено, на наш взгляд, не только изложенными в нем причинами. Дело в том, что перед тем в Стамбуле было опубликовано письмо Сталину азербайджанского лидера М.-Э. Расул-заде40, который писал, что не мог дальше "жить в условиях засилия Коммунистической партии, которая узурпировала власть, видеть имперскую политику, наблюдая в течение двухлетнего пребывания в Москве процессы денационализации, ассимиляции, русификации, насильственное подавление солдатским сапогом ростков национальных свобод на Украине, на Кавказе, в Туркестане, с особым упором на преследуемые тюркские народы и вообще мусульман?41. В ответ Сталин дал указание "разоблачить" деятельность Расул-заде42.

Вскоре последовала реакция Сталина и на обращение Валидова. 20 апреля 1926 г. он вызвал к себе председателя СНК Башкирской АССР А. Б. Мухаметкулова43. На заседании оргбюро ЦК ВКП(б) 26 апреля обсуждался вопрос о положении в Башкирской парторганизации. Здесь Сталин, в частности, заметил: "Кто в Башкирии председатель Совнаркома? Башкир, Председатель ЦИКа? Башкир". На такую кадровую попитику, по его словам, "татары... не обижаются". Что касается разговоров о различии между татарским и башкирским языками, то Сталин не без юмора сказал, что "язык баш- : кирский отличается от татарского значительно меньше, чем язык хозяйственников от языка профессионалистов" **. Наконец, 1 июня пленум Башкирского обкома ВКП(б) утвердил тезисы под названием "Характеристика башкирского движения?45, посвященные "разоблачению контрреволюционной сущности валидовщины". Это, естественно, еще больше укрепило авторитет Валидова среди мусульманской эмиграции, дало импульс его деятельности.

Находясь в Стамбуле, он предпринял действия, призванные продемонстрировать его "полезность? Советам, чтобы прежде всего вызволить свою жену, прекратить давление на своих родных. Валидов вместе с тем попытался устранить Чокаева от руководства организацией "Туркестанское национальное объединение" (ТНО)46, авторитет которой за рубежом подкреплялся размахом басмаческого движения в советских республиках Центральной Азии. Чокаев, находившийся в Париже, в конце 1926 г. почему-то не смог получить визу в Турцию. Одни стали считать его "английским агентом", а другие, во Франции, следили за ним как за "агентом парижского полпредства Советов", - так писал Валидов позднее в письме из Стамбула в Варшаву"7. Так или иначе, но в 1927 г. Чокаев был вынужден выйти из состава ЦК ТНО. Из-за раскольнических действий Валидова руководство ТНО, как писал Чокаев в 1931 г. руководству польской разведки, в течение нескольких лет вынуждено было ограничивать свою деятельность выпуском двух ежемесячных журналов48. Неудивительно, что в 1929 г. Валидов, который создал особую башкирскую организацию, был исключен не только из ЦК, но вовсе из рядов ТНО, а Чокаев восстановлен в ЦК ТНО и стал безраздельно руководить этой организацией, пользуясь поддержкой не только экспозитуры - 2 (созданное в 1929 г. подразделение Отдела II (разведка) Генштаба Польши, ведавшее работой с российскими эмигрантами), но и - со временем - французских и германских властей.

Вызывает споры также вопрос о "пятом пункте? Валидова, чему придают первостепенное зна- - чение многие из нынешних историков. Пытаясь понять поведение Валидова, польские разведчики обратили внимание на его этническое происхождение. В личной карточке экспозитуры - 249, заве- j денной на него в декабре 1929 г. он сначала определялся как башкир. Однако вскоре польские разведчики изменили свое мнение. Шеф этой спецслужбы капитан Э. Харашкевич 4 декабря 1930 г. I докладывал своему руководству, что Валидов является "татарским ученым-историком", посвятившим себя научной работе, и с 1929 г. получает от польской разведки деньги "в качестве поддержки ] его авторских работ". По убеждениям он "коммунист с национальной окраской" и отличается по ] своим взглядам от татарских политиков, представляющих организацию "Идепь-Урал" м, оставаясь, однако, в оппозиции и к правящей системе в СССР. У Харашкевича сложилось впечатление, что ]

150

Валидов "является не обычным агентом ГПУ, а нереалистическим политиком с болезненными амбициями, а также с интриганскими наклонностями, обманутым и используемым Советами".

В 1930 г. Валидов принимал участие в тайных совещаниях, организованных Идриси в Берлине, на которых было решено создать среди татарской эмиграции организацию и журнал для противодействия влиянию антисоветских татарской и туркестанской организаций и их изданий. Польским разведчикам стали известны инструкции, преподанные ОГПУ А. Шафи51, где указывалось на желательность привлечения Валидова к сотрудничеству. Действительно, тот в Стамбуле начал подбирать кадры для новой организации, "которая бы выступала в роли оппозиции" по отношению к "Идель-Уралу" и к ТНО, - информировал в декабре 1930 г. свое руководство Харашкевич52. Между тем Валидов пытался уверить польских политиков в иных мотивах своего необычного поведения. В мае 1929 г. он из Стамбула писал Т. Голувко53 в Варшаву: "Я нисколько не цепляюсь за свое положение в Турции и в турецком университете; я не ученый, ведущий политические интриги, я - политический деятель, живущий пока, к сожалению, на учености и за что негодующий; я - политический деятель одного из самых обездоленных народов в мире, но имеющего большую будущность; моя роль не сыграна, наоборот, она только что начала исполняться; я никогда не [по]думаю отказаться от жизни солдата" и. При этом Валидов несмотря ни на что поддерживал переписку с некоторыми своими знакомыми, оставшимися в СССР. В 1930 г. чекисты перехватили письмо, посланное Валидовым из Берлина узбекскому историку профессору П. Салиеву. Валидов просил сообщить о возможности издания и распространения в Самарканде написанной им книги по истории Туркестана55 - "Bug?nk? T?rkistan ve Yakin Tarihi" ("Современный Туркестан и его недавнее прошлое". Каир. 1928. Это исследование было издано на деньги польской разведки56). Подобного рода письма вели обычно к печальному итогу - их адресаты, в их числе Салиев, подвергались репрессиям. Ясно, что деятельность Валидова в европейских странах и Турции не вписывается в привычный образ эмигрантской политики57.

Тем временем в Турции кемалистские власти, не желая осложнять отношения с Советским государством, запретили деятельность всех организаций эмигрантов из России. Будучи гражданином Турецкой Республики и профессором Стамбульского университета, Тоган к тому же испортил отношения с президентом Ататюрком, когда в 1932 г. подверг критике некоторые положения подготовленной по инициативе Ататюрка книги по тюркской истории. Валидова отстранили от преподавания в университете и обвинили в попытках внести раскол между тюркскими народами - повторить то, чем он занимался в России во время революции и гражданской войны. Этот скандал привлек внимание к Валидову двух крупных германских востоковедов Г. Риттера и П. Виттека, работавших тогда в Стамбуле. Имя Валидова стало встречаться в их переписке. Виттек считал вредным "шовинистический дилетантизм" определенных турецких авторов и почувствовал необходимость помогать "жертвам" официальной турецкой историографии, таким как Тоган58. В результате в 1932 г. Валидов-Тоган уехал в Австрию.

После прихода к власти Гитлера Чокаев, как и другие эмигрантские политики, изо всех сил старавшиеся удержаться на плаву в новых исторических условиях, в 1933 г. побывал в Берлине, где встретился с высокопоставленным представителем НСДАП Г. Ляйббрандтом, который интересовался Степенью сопротивляемости, наличием национальной воли, расовыми, культурными и национально-историческими различиями народов СССР и противоречиями между ними59. Видимо, имея в виду подобные контакты Чокаева с британскими, польскими, французскими, германскими и, вероятно, с представителями иных стран, Б.Н. Николаевский в письме Ф.И. Дану 8 апреля 1930 г. отметил, что некоторые моменты зарубежной деятельности Чокаева заставляют относиться к нему с большой настороженностью60. Очевидно, что в любом случае и Валидову и Чокаеву в условиях эмиграции приходилось действовать весьма изобретательно, чтобы достичь своих целей.

В 1935 г. Валидов-Тоган оказался в Германии, где работал в Боннском университете внештатным лектором. Несмотря на небольшое жалованье - 200 марок, на нехватку денег он не жаловался и много путешествовал, особенно часто выезжал в горные области Австрии и Швейцарии покататься на лыжах. Но осенью 1937 г. германские власти, получив информацию о его тайных встречах в Финляндии с чекистами, стали тщательно проверять его и его расходы. М.Н. Фархшатов полагает, что благодаря заступничеству немецких ученых Тогану все же удалось избежать серьезных неприятностей. Осенью 1938 г. Тоган перешел на работу в Гёттингенский университет. 1 сентября 1939 г. когда Германия напала на Польшу, он перебрался в Турцию (там обстановка изменилась после смерти Ататюрка), устроился в Стамбульском университете. На заседании Союза туркестанской молодежи он был избран его председателем, но тут же, через два часа, был переизбран, поскольку из его же слов стало ясно, что он намерен превратить эту организацию в инструмент своих политических цепей61.

151

Когда Тоган в июле 1941 г. подал в Стамбуле заявление с просьбой о выдаче ему германской визы, ему было отказано62. Германские власти, располагая архивами польской разведки, имели свои основания сомневаться в благонадежности Тогана. О том, что было дальше, в исторической литературе идет спор. По одним сведениям, весной (или летом) 1942 г. он благодаря содействию германского посла в Турции все же смог побывать в Берлине во время встречи эмигрантских лидеров, на которой попытался возглавить туркестанскую организацию, по другим - вообще не появлялся там63. Согласно его собственным воспоминаниям, он был приглашен в Германию лишь в 1943 г. жил в респектабельной берлинской гостинице "Adlon" и вел работу среди военнопленных-мусульман64. Этот факт подтверждал в своих показаниях попавший в советский плен немецкий офицер, ученый-тюрколог65. По свидетельству советских авторов (один из них бывший разведчик), Тоган тогда вел переговоры с генералом Власовым - в 1943 г. шло формирование мусульманской дивизии, для чего в лагерях военнопленных с представителями различных народов проводилась соответствующая работа66.

В мае 1944 г. Тоган был арестован в Турции и осужден на длительное заключение "за попытку государственного переворота". Через 15 месяцев его, однако, освободили. Приговор был отменен67. Но когда в сентябре 1945 г. в Стамбуле начался следующий судебный процесс, Тогану вновь предъявипи обвинения в тайной антиправительственной деятельности, подстрекательстве турок к смуте, в антикемалистской пропаганде и т.п. В показаниях на процессе Тоган говорил, что тайное общество было создано лишь для того, чтобы объединить находившихся в Турции туркестанцев и подготовить кадры для туркестанского правительства в случае поражения СССР. Одна из его непосредственных задач состояла в помощи советским военнопленным-мусульманам, находившимся в Германии, и в привлечении их на сторону этого общества и. Отбыв еще почти 18-месячное тюремное заключение, Тоган в 1947 г. был оправдан судом и освобожден. Затем он продолжил научную и педагогическую деятельность.

В мемуарах, опубликованных в Стамбуле в 1969 г. перед смертью, Валидов обещал подробно рассказать и о послевоенном периоде своей жизни, но не успел. В воспоминаниях он, как и советские мемуаристы, утверждал, что Чокаев якобы был кадетом, в эмиграции поддерживал П.Н. Милюкова и именно это послужило причиной их разрыва69. Другими важными объектами критики Валидова почти до последних дней его жизни были Г. Исхаки70 и С. Максудов71. Деятельность Валидова "как политика и, особенно, как ученого получила всемирное признание, - пишет Р.Г. Панда. - Какими бы ни были политические взгляды Валидова... значение его научных работ бесспорно?72 Следует, однако, различать роль Валидова как попитика и как ученого-востоковеда, и в особенности как историка революции и гражданской войны. Борьба за главенство среди эмигрантских мусульманских лидеров существенно отразилась на тех их работах, в которых рассматривались вопросы истории революции и гражданской войны в России. На это по-прежнему почти не обращается внимание в современной историографии.

Приложении

Письмо А.-З. Валидова И.В. Сталину. 24 декабря 1925 г.73

Копт

Глубокоуважаемый товар[ищ] Сталин. В Берлине, после моего обращения к тов. Крестинскому, получил было возможность иметь регулярную переписку с семьей и с некоторыми русскими учеными, получать необходимые книги и рукописи; по прибытии в Ангору все это сразу прекратилось, было отменено уже обещанное через баш кирское правительство разрешение моей жене74 выехать ко мне за границу, было грубо отклонен ходатайство турецкого посланника в Москве Зекаи-бей75, что доведено до моего сведения чере: ангорское министерство иностранных дел; произведен обыск у моего брата Абдуррауфа и у отца76 погнанных потом в Аезяно-Петровское77 ГПУ и дорогой изрядно избитых чекистами; было задержа но шесть заказных пакетов с моими рукописями по истории, этнографии и статистике и т.д. отправ ленных из Петровской почтовой конторы. Репрессии по отношению ко мне и моим родителям i семье, конфискации, обыски и избиения показывают, какова была бы моя участь, если бы я осталс: в России, доверившись Вашим амнистиям. Вы тот же тов. Сталин, который писал статью в Правде7 и читай доклад о "валиоовщше?79, давал инструкции Фейзулле Ходже80, ГПУ и Особому отдел; Туркфронта и Турккомиссии по борьбе с "валидовской группой", Энвер-пашой и турецкими офи церами, следил за моей политической деятельностью в Туркестане не только через Турккомиссию i Туркфронт, но и по запискам Центрального] комитета общетуркестанского национального объеди нения, подписанным мною как председателем этого же Центр[ального] комитета и отправленным

152

Вам в ЦК РКП совершенно открыто по почте и [с] нарочными или переданным через Самаркандский исполком и главаря самаркандских басмачей Ачип-бека, при котором я тогда находился, и Вы тот же тов. Сталин, который писал в своей официальной амнистии, объявленной в официальном органе ЦК РКП, что "бывший председатель правительства Башкирской Советской Республики товар[ищ] Валидов, находившийся довольно долгое время в неведении..."82 и т. д.; разве при таких условиях я мог пользоваться Вашей "амнистией"? И когда я в Кабуле читал в заграничной печати, что мой помощник по военной части Аухади Ишмурзин83, попавший к Вам в плен на басмаческом фронте, расстрелян в Москве по приговору Верховного военного трибунала, я, конечно, увидел, как правильно поступил, не доверившись Вашей "амнистии" и выехавши за границу, несмотря на настойчивый уговор моих ближайших друзей из коммунистов-мусульман. Я еще ничего же после этого84 не сделал за границей такого, что могло вызвать репрессии по отношению [к] моей семье и родителям лица, уже амнистированного советской властью; то, что я читал на съезде левых социалистов95 группы Ледибурга86"Балабановой8', то, что я писал в берлинском Klassen Kampf88 о социализме и большевизме в Туркестане, является лишь повторением того, что я писал Вам и товарищу] Рудзутаку в 1921-1923 гг. из Ташкента, Самарканда и Асхабада; отзывы Вашей партийной печати о моих выступлениях за границей свидетельствуют лишь о фанатичной нетерпимости русских коммунистов ко всему, что делается за границей. Чем же вызвана Ваша новая реп-рессия[?]; зачем же Вы бьете прикладом по груди моей матери и по голове моего отца старика" зачем же Вы конфискуете рукописи моих научных трудов, написанных тогда, когда я еще ничего не слыхал, что такое советы и большевизм, рукописи - результат всей моей дореволюционной жизни" Я боролся за права Башкирии, Туркестана, но, к сожалению, не мог выиграть на этот раз - и все; причем же тут мои родители и мои исторические рукописи"

Я желаю закончить некоторые мои труды по истории и этнографии Туркестана и юго-востока России и, пользуясь досужим временем, печатать их здесь и в России (одна из таковых работ уже появилась в трудах Российской Академии наук89); убедительнейше прошу Вас вернуть мне отобранные на уфимской почте шесть пакетов рукописей и конфискованную Вами же у моего брата Абдуррауфа мою библиотеку; прошу разрешить мне по-прежнему получать из российских ученых учреждений неполитические книги и от частных лиц - рукописи по моей специальности; прошу не преследовать перечисленных в моей записке на имя берлинского полпреда товарища] Крестинско-го русских и туземных ученых за переписку со мною; пусть не думают руководители советской среднеазиатской политики, что Валидов может использовать этих лиц для политических целей; в политике я не нуждаюсь в услугах лиц, имена которых перечислены в моем же письме советскому посланнику; можете полагаться, что я совершенно ясно отличаю НАУКУ от политики. С совершеннейшим почтением бывший предревком башкирской советской республики

Ахмед-Заки Валидов.

24 декабря 1925 года. Ангора.

Копии этого письма посылаются также товарищам] Фрунзе, Луначарскому90 и председателю Исполкома советов Башкирской Советской Республики товарищу] Кушаеву91.

Может, настанет день, обрадуемся, если будет суждено, найдутся, не отчаивайся*2.

Примечания

1. Подробнее о нем см.: Отечественная история, 1997, - 6; БАЙКАРА Т. Заки Валиди Тоган. Пер. [с турец. яз.] Уфа. 1998. В1917 г. судя по официальному списку членов Исполнительного комитета Всероссийского мусульманского совета, направленного Временному правительству в мае 1917 г. Валидов именовал себя Ах-мед-Закки Ахмедович (Речь, 30.V.1917).

2. См. например: НОВОСЕЛОВ К. Против буржуазных фальсификаторов истории Средней Азии. Ашхабад. 1962, с. 15; ИНОЯТОВ Ш. Критика буржуазных фальсификаторов истории победы Советской власти в Средней Азии. В кн.: Установление Советской власти в национальных районах России. Кишинев. 1979, с. 227. Это касается и работ Э. Каррер д'Анкосс.

3. Подробнее см.: ПАНДА Р.Г. Ахмет-Заки Валидов (Заки Валиди Тоган) как востоковед и общественный деятель. -Восток, 2000, "1.

4. Даже в рецензии на московский перевод мемуаров Валидова (ТОГАН З.В. Воспоминания. Борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за национальное существование и культуру. М. 1997) уфимский историк ИД Кучумов, ничем не аргументируя, заявил, что "сегодня 3. Валиди воспринимается башкирским народом как национальный герой" (Восток, 1998, - 6, с. 166), Позже он, однако, признал, что "объективно исследовать личность А. Валиди и башкирское национальное движение в сегодняшнем Башкортостане невозможно?

153

(КУЧУМОВ И.В. Крючья под ребро истории. Уфа. 2001, с. 40). Валидоведение в Башкортостане имеет проправительственный характер. М.М. Кульшарипов пишет, что, по мнению группы ученых республики, мемуары Валидова "содержат богатейший материал о башкирском национальном движении". Далее он сожалеет, что "не все исследователи разделяют згу точку зрения", а нашелся и такой, кто "упрекает башкирских ученых, публицистов за высокую оценку ими источниковедческой ценности" воспоминаний, которые, по его мнению, страдают субъективизмом, имеют неточности и т.д. "К сожалению, СМ. Исхаков не подтвердил конкретными фактами обоснованность своих критических замечаний" (КУЛЬШАРИПОВ М.М. "Воспоминания? 3. Валиди "ценнейший источник для изучения истории башкирского национального движения. В кн.: Уникальные источники по истории Башкортостана. Материалы I Межрегиональной научно-практической конференции и Ассамблеи народов Республики Башкортостан (19 декабря 2000 года). Уфа. 2001, с. 13). Как научному редактору московского перевода мне, разумеется, известны подобные случаи, но акцентировать на них внимание не было причин. В том случае, если в Уфе предпримут когда-нибудь сугубо академическое издание этих мемуаров, все (а их немало) огрехи мемуариста будут видны.

5. ИЛИШЕВ И. Российский федерализм: политические, правовые, национальные и языковые аспекты."Ватан-даш"Соотечественник "Compatriot (Уфа), 1998, - 5, с. 10; ЕГО ЖЕ. Российский федерализм: взгляд из Башкортостана. - Панорама-Форум (Казань), 1997/1998, осень/зима (" 18), с. 12. В отличие от уфимской публикации здесь указано, что автор представлял Международный центр В. Вильсона (Вашингтон) и что взгляды, изложенные в его докладе, "являются точкой зрения самого автора и не должны обязательно отражать официальную точку зрения правительства Башкортостана" ILISHEV I.G. Russian Federalism: Political, Legal, and Ethnolingual Aspects"a View from the Republic of Bashkortostan. - Nationalities Papers (New York), 1998, December, Vol. 26, - 4, p. 727,728. В этом номере журнала, посвященном проблемам постсоветских республик, сообщается, что данная статья башкортостанского политолога была подготовлена благодаря гранту Института Кеннана (Вашингтон). В настоящее время выпускник Института перспективных российских исследований им. Кеннана И.Г. Илишев является директором Института истории, языка и литературы Уфимского научного центра РАН.

6. ВЕРЕЩАГИН A.C. Отечественная историография гражданской войны на Урале (1917-1921 гг.). Автореферат докт. дисс. М. 2001, с. 45; ЕГО ЖЕ. Некоторые новые тенденции в изучении башкирского национального движения в годы гражданской войны."Отечественная история, 2002, - 4.

7. КОНСТАНТИНОВ С, УШАКОВ А. Восприятие истории народов СССР в России и исторические образы России на постсоветском пространстве. В кн.: Национальные истории в советском и постсоветских государствах. М. 1999,0.76.

8. ЗОРИН В.Ю. АМАНЖОЛОВА Д.А..КУЛЕШОВ СВ. Национальный вопрос в Государственных думах России: опыт законотворчества. М. 1999, с. 65.

9. ЛАТЫПОВ Р.Т. Национальная попитика на Урале в 1920-е - первой половине 1930-х годов. Автореферат канд. дисс. Екатеринбург. 2001, с. 8.

10. ТОГАН З.В. Сочинения: произведения, написанные до 1917 года. Уфа. 1996; ЕГО ЖЕ. Воспоминания; ТОГАН A.B. Не сочтите за пророчество: письма, обращения, выступления. Уфа. 1998. Большинство приведенных здесь писем"переводы с турецкого языка, за исключением писем H.H. Крестинскому (12.IV.1924), Сталину (20.IX.1925) и Фрунзе (20.IX.1925). Местонахождение этих документов в публикации А. Юлдашбаева не указано. Подбор писем имеет явно конъюнктурный характер. В московском журнале "Тюркский мир" ( 1998, - 1) Юлдашбаев опубликовал три перевода его писем под не обоснованным фактическими реалиями заглавием "Непримиримый оппонент Ленина".

11. Национальная политика России: история и современность. М. 1997, с. 258-260,261. Здесь впервые даны ссылки на архив ФСБ РФ, в котором, вероятно, находятся подлинники и других писем Валидова: ЗОРИН В.Ю. АМАНЖОЛОВА ДА, КУЛЕШОВ СВ. Ук. соч. с. 241. Здесь впервые ссылка сделана на Архив Президента РФ.-

12. См.: ФАРХШАТОВ М.Н. Повороты судьбы Заки Валиди (немецкие архивные документы о жизнедеятельности башкирского ученого-эмигранта в Германии). " Вестник АН Республики Башкортостан, 1998, т. 3, - 2, с. 53? 62. (Публикация нескольких не принадлежащих перу Валидова документов из архивов Венского и Боннского университетов.)

13. Из истории российской эмиграции. Письма А.-З. Валидова и М. Чокаева (1924"1932 гг.). М. 1999. В рецензии не этот сборник Кульшарипов пишет, что составитель подобрал письма "прежде всего в соответствии со своей попыткой дискредитации 3. Валиди" (КУЛЬШАРИПОВ М. Вымысел и правда. - Ватандаш"Соотечественник"Compatriot, 2000, - 5, с. 167). В действительности я не "подбирал", а выявил и подготовил к публикации все обнаруженные в РГВА письма, раскрывающие взаимоотношения этих двух деятелей. Письма "явно вытащены из спецхранов", утверждает рецензент (хотя в предисловии к публикации сказано, что эти материалы давно рассекречены) и строит нелепые предположения, что составитель сборника "слишком тесно связан с известной службой и выполняет чью-то волю" (там же, с. 170).

154

14. Подробнее о нем см.: МУСТАФА ЧОКАЕВ. Революция в Туркестане. Февральская эпоха."Вопросы истории,

2001, "2.

15. Из истории российской эмиграции, с. 93.

16. Там же, с, 103.

17. Шариф Манатов (1892"1936)"меньшевик-интернационалист (с января 1917 г.), после Февральской революции глава Башкирского областного совета, член Учредительного собрания; зам. председателя Комиссариата по делам мусульман Внутренней России при Наркомнаце РСФСР, большевик (с мая 1918 г.), в партию был принят по личной рекомендации Сталина. Манатов появился на Версальской мирной конференции в качестве представителя башкирского народа, в связи с чем Башревком на заседании 19 мая 1919 г. решил направить телеграмму, написанную Валидовым, председателю РВСР Л .Д. Троцкому с просьбой сообщить в Париж о лишении Манатова таких полномочий. Летом 1919 г. Манатов оказался в Грузии, затем в Стамбуле, где был арестован французами, но сумел бежать в Анатолию.

18. КЕМАЛЬ М. Путь новой Турции. Т. 3. М. 1934, с. 304. В сентябре 1920 г кемалисты выслали его по обвинению в большевизме (за помощь в создании турецкой компартии), и он снова появился в Тифлисе. Скоро, по поручению Сталина, находившегося в то время в Баку, он оказался в составе советской делегации в Александро-поле на переговорах между Турцией и Арменией, по окончании которых вернулся в Москву. В конце 1920 г. прибыл в Башкирию в качестве полномочного представителя Наркомнаца в Башкирской АССР. Член коллегии Наркомнаца.

19. Национальная политика России, с. 276.

20. МАНАТОВ Ш. Из галереи мусульманских контрреволюционеров."Жизнь национальностей, 1922, "4(10), с. 22.

21. Ширмухаммад-бек Гази (Кёрширмат) (в советской исторической литературе именовался Курширмат)"узбек, командовавший крупным отрядом мусульманских повстанцев в Туркестане. После поражения восстания уехал за рубеж.

22. ГАНКОВСКИЙ Ю. Персонажи с "той стороны". Энвер-паша среди басмачей."Азия и Африка сегодня, 1994,

5, с. 61.

23. МЯСНИКЯН А.Ф. Избр. произведения. Ереван. 1965, с. 416,417.

24. Подробнее см.: ПАНИН ОБ. Советская Россия и Афганистан. 1919-1929. М.-Иркутск. 1998, с. 102-106.

25. Из истории российской эмиграции, с. 104.

26. Фуад Туктаров (1880-1938)"казанский татарин, адвокат, журналист и политик. После Февральской революции председатель Мусульманского комитета в Казани, участник всероссийских мусульманских съездов (1917 г.), член Учредительного собрания и Съезда членов Учредительного собрания (Уфа, 1918 г.).

27. Усман (Осман) Токумбетов (1888") - татарин, земляк Валидова, закончил Петербургский университет в 1914 г. во время первой мировой войны прапорщик по Адмиралтейству. После Февральской революции тов. председателя Всероссийского мусульманского военного совета, кандидат в члены Учредительного собрания, член Предпарламента, избранного на башкирском Курултае (съезде) в декабре 1917 г. один из руководителей II Всероссийского мусульманского военного съезда (Казань, январь"февраль 1918 г.), по решению которого был направлен в Германию для работы среди военнопленных-мусульман. После заключения Брестского мира оказался в Турции, позднее приехал в Германию. После появления Энвер-паши летом 1920 г. в России вернулся и работал вместе с ним в Москве. После ухода Энвер-паши к басмачам уехал в Германию через Финляндию в 1923 году. Его жена, Н.Д. Головина, по данным польской разведки, была чекисткой; ее сестра работала секретарем-машинисткой в ОГПУ (ГАЙНЕТДИНОВ Р.Б. Деятельность татаро-башкирских эмигрантских организаций и центров в 1900"начале 1930-х годов. Канд. дисс. Казань. 1993, с. 64). В конце 1920-х годов он работал таксистом в Берлине. Дальнейшая судьба неизвестна.

28. Алимджан Идриси (Идрисов) (1887"после 1945 г.)"уроженец Петропавловска; по одним сведениям башкир, по другим"татарин. После первой русской революции уехал за рубеж; учился в университетах Стамбула, Лозанны и Льежа. Во время первой мировой войны по поручению турецких властей был направлен в Берлин в качестве муллы для военнопленных-мусульман, сотрудничал с МИД и Военным министерством Германии. После прихода к власти большевиков контактировал с российскими коммунистами-мусульманами, вел коммунистическую агитацию среди военнопленных татар, склонив большое их количество к возвращению в Советскую Россию. В1922 г. прибыл в Берлин в качестве члена бухарской торговой миссии и инспектора над обучающимися в Германии туркестанцами, а также татарами - гражданами Советской России. С 1922 по 1926 г. представитель Бухарской Советской Республики в Германии. С1934 г. вновь работал в МИД Германии в качестве научного консультанта. После войны обосновался на Ближнем Востоке.

29. "Знамя борьбы" - печатный орган заграничной делегации партии левых социалистов-революционеров и союза эсеров-максималистов Валидов в декабре 1924 г. принял участие в конференции левых эсеров в Берлине. Его доклад, посвященный Туркестану, был напечатан а I* 9-10 (февральмарт) этого журнала в 1925 году.

155

30. "Ени Кафкасия" ("Новый Кавказ") издавался в Стамбуле в 1923"1927 годах. Был закрыт кемалистскими властями, которые запретили какую-либо деятельность всех эмигрантов из России, дабы не осложнять отношения с Советским государством.

31. По сведениям польской разведки, статья называлась "Восточная политика коммунистов". В опубликованных в Уфе и Турции библиографиях Валидова она не упоминается. Возможно, это была в действительности статья друга и соратника Валидова А. Инана "Борьба сисламско-тюркской культурой в Поволжье", опубликованная в 4-м (апрельском) номере "Ени Кафкасия" за 1924 год. См.: Абдулкадир Инан. Библиографический указатель. Уфа. 1996, с. 18.

32. Подробнее см.: ТОГАН З.В. Воспоминания, с. 472.

33. РГВА, ф. 461-к. оп. 1,д. 385, л. 92-92об. 97-101 ; on. 2, д. 133, л. 14.

34. Я.Э. Рудзутак"председатель Средазбюро ЦК РКП(б) (1922"1924 гг.).

35. Раскольников Федор Федорович (1892"1939)"полномочный представитель РСФСР в Афганистане в 1921-1923 годах.

36. Приведенный в московской коллективной монографии фрагмент из этого письма, хранящегося в Архиве Президента Российской Федерации, читается так: "Ввиду полного недоверия к нему (мне""СИ.) со стороны руководящих русских работников и невозможности в российских условиях оставаться лишенным свободы или пусть полусвободно бороться за свои убеждения..." (ЗОРИН В.Ю. АМАНЖОЛОВА ДА. КУЛЕШОВ СВ. Ук. соч. с. 241). Следовательно, это еще один вариант данного письма.

37. ТОГАН A.B. Не сочтите за пророчество, с. 141-143.

38. Из истории российской эмиграции, с. 21.

39. Цит. по: ЗОРИН В.Ю. АМАНЖОЛОВА ДА, КУЛЕШОВ СВ. Ук. соч. с. 241.

40. Мамед-Эмин Расул-заде (1884"1955) - публицист, возглавлял партию "Мусават" ("Равенство"); один из инициаторов провозглашения Азербайджанской республики (28 мая 1918 г.) и первый ее руководитель. После установления Советской власти в Азербайджане (весной 1920 г.) был арестован, но Сталин во время своего пребывания в Баку в октябре 1920 г. спас его от расстрела и увез с собой в Москву для работы в Наркомнаце. В1922 г. Расул-заде бежал из России через Финляндию и вскоре прибыл в Стамбул. Основал в Стамбуле журнал "Ени Кафкасия" и стал одним из лидеров мусульманской эмиграции.

41. Цит. по: ГУСЕЙНОВ Ч. Доктор N. Кн. 2. М. 1998, с. 137.

42. Подробнее см.: "Обозвать азербайджанским погромщиком..." (судьба бакинского друга Сталина Расул-Заде). "СУЛТАНБЕКОВ Б. История Татарстана: Сталин и "татарский след". Казань. 1995, с. 161-162.

43. Посетители кремлевского кабинета И.В.Сталина."Исторический архив, 1994, - 6, с. 10.

44. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 558, оп. 11,д. 1107, л. 209.

45. См.: Резолюции областных конференций Башкирской партийной организации и пленумов обкома КПСС (1917" 1940 гг.). Уфа. 1959, с. 276-286.

46. Название этой организации в исторической литературе, как правило, искажается. Ее тюркское название"Туркестан Милли Бирлиги (ТМБ), испопьзовавшийся в документах французский перевод?Union Nationale du Turkestan. Организация была оформлена в нелегальных условиях в 1921 г. в Туркестане представителями местных мусульманских народов, при активном участии Валидова. Цель" национальная независимость Туркестана.

47. Из истории российской эмиграции, с. 56.

48. РГВА, ф. 461-к, оп. 2, д. 136, л. 118.

49. РГВА. ф. 461-к, Картотека экспозитуры - 2. Карточка - 81. В эту картотеку включались две категории лиц: члены эмигрантских организаций и агенты и сотрудники польской разведки. См. подробнее о деятельности польской разведки против СССР: PEPLONSKIA.Wywiad Polski na ZSRR. 1921-1939. Warszawa. 1996. Валидов, получивший польский псевдоним Zew (очевидно, в результате сокращения имени и фамилии Zeki Welidi), характеризовался в карточке как "башкирский деятель в оппозиции" к Г.Исхакову (один из лидеров татарской эмиграции) и Чокаев/

50. Организация "Идель-Урал" была создана татарскими эмигрантами в 1920 г. во Франции, откуда перебазировалась в Германию, а затем 8 Турцию, но там под давлением кемалистов прекратила свою работу и снова оказалась в Западной Европе в 1927 году. См. также: ГИЛЯЗОВ И. Там, в иных краях (Татарская миграция в 20-40-е гг.)."Татарстан, 1994, - 3-4, с. 52-55; ГАЙНЕТДИНОВ Р.Б. Тюрко-татарская политическая эмиграция: начало XX века - 30-е годы. Набережные Челны. 1997.

51. Абдрахман (Алмас) Шафи (Шафиев) (наст, имя и фамилия Габдрахман Галиуллин) (1885, по другим данным 1892"после 1945 г.)"купец, татарский общественный деятель; во время гражданской войны уехал в Турцию, в 1927 г. сотрудник турецкого посольства в Москве. В 1930-е годы перебрался в Германию. Во время второй мировой войны руководитель Союза борьбы тюрко-татар Идель-Урала (Комитет "Идель-Урал"). В январе 1945 г. бежал в Турцию. По сведениям советских историков, в 20-е годы в Турции он был завербован британской разведкой, в Германии раскрыт и перевербован (КАРЧЕВСКИЙ Ю. ЛЕШКИН Н. Лица и маски. Уфа. 1982, а 47).

156

52. РГВА. ф. 461-к, оп. 1, д. 385, л. 91об.-92об.

53. Голувко Тадеуш Людвик (1889-1931 )"родился в Семипалатинской обл. в семье польского ссыльного, участника восстания 1863 года. Во время учебы в гимназии в г Верном примкнул к эсерам. В1909 г. поступил в Петербургский университет, активно участвовал в политической деятельности, публицист. После начала первой мировой войны уехал в Варшаву. Сторонник Ю. Пилсудского; начальник Восточного отдела МИД Польши (1927-1930 гг.). В1930 г. избран депутатом Сейма. Занимался национальными проблемами. УбитвТрускав-це украинскими националистами.

54. Из истории российской эмиграции, с. 71-72.

55. ГЕРМАНОВ В. "Он умер в пути".... - Звезда Востока, 1993, - 11-12, с. 140,146.

56. Из истории российской эмиграции, с. 80.

57. Видимо, не случайно сын Валидова противился передаче куда-либо личного архива отца, находящегося в Турции (Башкирское национальное движение 1917-1920 гг. и А. Валиди. Зарубежные исследования. Уфа.

1997, с. 212).

58. Die Welt des Islams, 1998, November, Vol. 38, ". 3, S. 276,278.

59. РГВА, ф. 461-k, on. 1, д. 1, л. 131; on. 2, д. 75, л. 6.

60. ЧОКАЕВ М. Национальное движение в Средней Азии. В кн.: Гражданская война в России: события, мнения, оценки. М. 2002, с. 658.

61. Об этом, согласно сообщению корреспондента ТАСС в Стамбуле, дал показания один из бывших соратников Валидова на проходившем в 1945 г. в Стамбуле закрытом судебном процессе по делу группы "пантюркис-тов" одним из организаторов ее был назван Тоган. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 4459, оп. 28/2, д. 841, л. 27.

62. ГИЛЯЗОВ И. На другой стороне. Казань. 1998, с. 26.

63. КАРЧЕВСКИЙ Ю. ЛЕШКИН Н. Ук. соч. с. 52-54; ГИЛЯЗОВ И. Ук. соч. с. 172.

64. ТОГАН З.В. Воспоминания, с. 267,412,447.

65. Об эмигрантах комитета "Идель-Урал". (Из показаний доктора Рейнера Ольцша). - Ватандаш"Соотечественник"Compatriot, 1999, - 7, с. 157.

66. КАРЧЕВСКИЙ Ю. ЛЕШКИН Н. Ук. соч. с. 59; ГИЛЯЗОВ И. Ук. соч. с. 131-135. 67.БАЙКАРАТ.Ук.соч.,с.41.

68. ГАРФ, ф. 4459, оп. 28/2, д. 841, л. 29-"*. -

69. ТОГАН З.В. Воспоминания, с 112,116,431,461.

70. Гаяз Исхаки (Исхаков) (1878"1954)?один из организаторов партии татарских эсеров ( 1906 г.), неоднократно арестовывался, отбывал тюремное заключение и ссылку. Писатель, драматург, публицист. Родоначальник татарской литературы критического реализма. После Февральской революции кандидат в Учредительное собрание. В1918 г. уехал за рубеж, один из представителей Национального собрания мусульман тюрко-татар Европейской России и Сибири на Версальской мирной конференции. В1920-1930-х годах жил в основном в Европе (входил в состав Комитета помощи гоподающим в России, созданного летом 1921 г.). Основатель общества "Идель-Урал" ( его деятельность имела пропагандистский характер). Сотрудничество с экспозиту-рой - 2 начал в 1929 году. В ее документах проходил под псевдонимом "Sch?lt" ("Шольц"), После оккупации Польши Гэрманией уехал в Лондон, с 1941 г. жил в Турции. См. также: БЕЛЯЛОВ У. ФАСЕЕВ К. Гаяз Исхаки, он же "Шольц"."Советская Татария, 19.11.1989; БЕЛЯЛОВ У. Гаяз Исхаки, он же "Шольц". Необходимые пояснения."Там же, 20. V. 1989. В первой статье дан фрагмент личной карточки Исхаки, заведенной экспозитурой - 2 на него, как и на Валидова, в декабре 1929 года.

71. Садри Максудов (Максуди) (1879-1957) - адвокат, писатель, публицист, депутат II-III Дум от Казанской губернии, после Февральской революции член Временного Центрального бюро российских мусульман, член Туркестанского комитета Временного правительства, член исполкома Всероссийского мусульманского совета, кандидат в Учредительное собрание, председатель Национального управления мусульман тюрко-татар Внутренней России и Сибири. После того как весной 1918 г. большевики разгромили культурно-национальную автономию мусульман тюрко-татар Внутренней России и Сибири, главой которой он являлся, покинул Россию и жил в Европе (в Париже являлся членом Комитета помощи голодающим в России), затем в Турции. В учетной карточке экспозитуры - 2, заведенной на него, как и на Валидова, Исхаки в декабре 1929 г. когда он был профессором юридического факультета Ангорского (Ангарского) университета, он имел псевдоним "Denisow" (РГВА, ф. 461-к, Картотека зскпозитуры - 2. Карточка - 64). Больше никаких упоминаний о нем в сохранившихся документах экспозитуры - 2 не обнаружено.

72. ЛАНДА Р.Г. Ml соч. с. 122,135.

73. Публикуется по: Из истории российской эмиграции, с. 23-24. Письмо Валидова из Стамбула на имя Т. Голувко ( 12. V. 1929), заканчивается постскриптумом от руки: "Для сведения прилагается копия моих писем советскому правительству, о которых шла речь в мою бытность в Варшаве" (Из истории российской эмиграции, с. 70), что позволяет считать данное письмо подлинником.

157

74. Нефисе Валидова - внучка известнейшего в Поволжье, на Урале и в Сибири накшбандийского шейха Зей-нуллы Расулева (1833-1917) из Троицка (Оренбургская губ,).

75. Правильно: Зекяи-бей"посол Турции в СССР (с июля 1925"до конца 1927 года).

76. Ахметша Валидов"до 1917 г. указной мулла, имам-хатыб одной из мечетей в ауле Кузянова (в Стерлитамак-ском уезде Уфимской губ.), где родился Валидов.

77. "Авзяно-Петровское" зачеркнуто. Авзяно-Петровский завод"поселок Верхне-Уральского уезда Оренбургской губернии.

78. Речь идет о статье Сталина "Наши задачи на Востоке" (Правда, 2.111.1919) в связи с переходом башкирских войск на сторону Советов.

79. Вероятно, речь идет о докладе, посвященном положению в Башкирии, на заседании оргбюро ЦК РКП(б) 26 сентября 1921 года. Оргбюро обязало руководителей республики издать воззвание к трудящимся Башкирии о необходимости "беспощадной борьбы с контрреволюционной националистической группой Валидова". 4 января 1922 г. появилась директива ЦК РКП(б) Башкирской парторганизации "резко отмежеваться в особом воззвании от Валидова и вапидовщины (курсив мой."СИ.), заклеймив его как контрреволюционера, открытого врага Советской власти". 24 января 1922 г. в уфимских "Известиях" было опубликовано воззвание 5-й Всебашкирской партийной конференции "Ко всем членам РКП(б) БССР о национальной борьбе в БССР и Валидове", в котором говорилось о "валидовщине" (Образование Башкирской АССР. Сб. док. и мат-лов. Уфа. 1959, с. 623,624,628-630).

80. Файзулла Ходжаев (1896"1938)"член ЦКмладобухарской партии (1917 г.), член Бухарского ревкома, председатель Совета Народных Назиров, нарком иностранных дел, член ЦК Бухарской компартии, наркомвоен и член Ревтрибунала Бухарской Народной Советской Республики (1920 г.). Репрессирован.

81. Имеется в виду решение политбюро ЦК РКП(б) от 1 февраля 1922 г. - "очистить территорию Бухарской республики от контрреволюционных элементов (группа Валидова...)" (РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 258, л. 4). Валидов, почти дословно повторивший часть этого решения, мог от кого-то узнать об этом.

82. После ликвидации чекистами 4 августа 1922 г. Энвер-паши в Туркестане Валидов обратился к большевикам с письмом, в котором признавал свои ошибки и просил простить его. Это письмо было рассмотрено на заседании Средазбюро ЦК РКП 25 октября 1922 г. и было решено: "Считать возможным амнистировать Валидова при условии чистосердечного публичного раскаяния, посредством декларации, согласованной с Средазбюро ЦК РКП, в которую должны быть включены следующие пункты: 1. Роспуск всех контрреволюционных и националистических организаций, объединяемых Валидовым. 2. Чистосердечное раскаяние в том, что дело контрреволюции, задуманное им для блага народов Востока, было ошибочным и никто не может дать действительного освобождения народам Востока, кроме Советской власти. 3. Местожительство Валидова должно быть определено по решению Москвы. До получения ответа из Москвы вопрос с письмом Валидова отложить". В тот же день Рудзутак отправил Сталину шифротелеграмму (недавно рассекреченную) такого содержания: "От Валидова получено письмо, которое передается открытым [текстом]. Считаю возможным амнистировать при условии: публичного заявления, текст которого должен быть согласован со Средазбюро, заявления о роспуске контрреволюционных организаций, определения жительства по выбору Москвы". Сталин наложил резолюцию: "Я не возражаю". Кроме того, на документе имеются подписи В.В. Куйбышева и В.М. Молотова (РГАСПИ, ф. 558, оп. 11,д. 63, л. 1). На 4-м совещании ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей в июне 1923 г. председатель СНК Башкирской АССР М.Д. Халиков заявил: "Мы с большим негодованием читали заметку о том, что Среднеазиатское бюро его все-таки амнистировало". Участники совещания попросили огласить письмо об амнистии Валидова, и председательствовавший Л.Б. Каменев зачитал: "Когда было получено письмо Валидова о том, что он кается в своих поступках, в Среднеазиатском бюро было суждение и ЦК РКП было сообщено, что, если Валидов будет амнистирован, он должен быть выслан из Средней Азии без права обратного въезда. Никакой амнистии не было. Хидырали-ев" (Инакджан Хидыралиев (Хидыр-Алиев)"узбек, в начале 20-х годов член РВСР, член ЦК КП Туркестана, Средазбюро ЦК РКП(б), затем работал в Москве; по сведениям Чокаева, покончил жизнь самоубийством в конце 1928 года). На заседании 10 июня 1923 г. Каменев привел выдержку из московской газеты ("Эшче" ("Рабочий"), 13.XII.1922): "Про Заки Валидова. Стоявший с начала революции во главе и белого и красного правительства Башкурдистана Заки Валидов два года тому назад, считая политику Советов на Востоке плохой (неправильной), отступил от советской работы. Не было даже известно, где он находится. В последнее время этот самый Заки Валидов, подав заявление в Среднеазиатское бюро ЦК РКП, дал знать, что он ошибся, что теперь политика центра пошла по правильному руслу, и просил его простить. По рассмотрении этого заявления со стороны Среднеазиатского бюро постановлено его амнистировать, имеется лишь одно усло-вие а именно, чтобы Заки Валидов об изменении своего взгляда написал открытое письмо или воззвание". Затем выступил Рудзутак. "После письма Валидова, которое мы получили, мы снеслись с Москвой, что с ним делать и по соглашению с Москвой было признано, что если он во всеуслышание заявит, что он ошибся, что он отмежевывается, что он выпустит воззвание к басмаческим элементам, чтобы они вернулись к мирному

158

труду, -то Советская власть может его амнистировать с тем, чтобы он не работал на Востоке. Но амнистии никакой не было, а было только постановление, что при этих условиях амнистия была бы возможной. Он после этого сведений никаких о себе не подал, а оказалось, что он в Восточной Бухаре начал свою работу дальше" (Тайны национальной политики ЦК РКП. Четвертое совещание ЦК РКП с ответственными работниками национальных республик и областей в г. Москве 9-12 июня 1923 года. Стенограф, отчет. М. 1992, ft 48, 51.93). Таким образом, если верить Валидову, цитирующему фрагмент этого документа, он был амнистирован Сталиным, несмотря на его "басмаческую" деятельность.

83. Аухади Ишмурзин - офицер царской армии, член Башревкома и зам. военного комиссара Башкирской республики (до июня 1920 года).

84. Здесь и далее курсивом выделено то, что написано (или вписано) от руки.

85. Имеется в виду выступление Валидова на упоминавшейся конференции в Берлине в декабре 1924 года.

86. Правильно: Ледебур Георг (Ledebour Georg) (1850-1947)"немецкий журналист и политик, один из основателей и лидеров Независимой социал-демократической партии Германии. В 1933 г. уехал из Германии.

87. Балабанова Анжелика Исааковна (1878"1965) в 1897 г. уехала из России, после II съезда РСДРП примкнула к меньшевикам. Член Итальянской социалистической партии, в мае 1917 г. вернулась в Россию. Послеоктябрьской революции вступила в партию большевиков. В1922 г. уехала за границу, в 1924 г. исключена из РКП(б).

88. Правильно: "Klassenkampf" ("Классовая борьба")"берлинская газета, орган Независимой социал-демократической партии Германии. Редактор-издатель Ледебур. Речь идет о статье под названием "?ber den Bolschewismus zum Sozialismus" ("Через большевизм к социализму") (1925, - 14,21).

89. Имеется в виду публикация: Мешхедская рукопись Ибн ал-Факиха. - Известия Российской Академии наук, 1924, сер. 6, т. 18.

90. С М.В. Фрунзе и A.B. Луначарским Валидов был хорошо знаком, когда он сотрудничал с Москвой. Валидов не знал, что Фрунзе умер 31 октября 1925 года.

91. КушаевХафиз Кушаевич (1888"1937)"в 1909-1917 гг. служил в армии; большевикс1919г, в 1922"1929 гг. председатель ЦИК Башкирской АССР, в 1929-1937 гг. работал в аппарате ЦИК СССР. Репрессирован.

92. Эта фраза не относится к основному тексту письма, написана скорописью, очень неразборчиво, по-татарски арабской графикой. Перевод тюрколога P.M. Шариповой. Следовательно, если смысл передан верно, автором фразы является начальник Восточного отдела МИД Польши Голувко, который детские годы провел в Туркестане. Он выразил таким образом свое сожаление по поводу утраты валидовских рукописей. Видимо, между ними существовали близкие отношения.

История России. М. Академический проект; Екатеринбург. Деловая книга. 2003. 736 с.

139

Учебное пособие для вузов, подготовленное коллективом преподавателей Московского авиаци-онно-технического института - Российского государственного технического университета им. К.Э. Циолковского и вышедшее под редакцией А.Ф. Васильева и В.А. Потатурова, - одно из тех, что принадлежит к не так давно сформировавшемуся типу учебников по истории России для студентов высших учебных заведений негуманитарных специальностей. Высокая степень информативности в нем сочетается с продуманным и четко выстроенным методическим обеспечением. Авторы отдают себе отчет, что студенты естественных вузов в большинстве своем не об-ладают серьезными знаниями по отечественной истории. Фактический материал, содержащийся в пособии, позволит читателю ознакомиться с основными событиями почти каждого периода истории России в их последовательности и на уровне базовых исторических знаний. Единственное исключение - непонятно почему выпавшее правление Павла I, упомянутое лишь при описании начала царствования Александра I (с. 286-287).

Наиболее существенная информация выделена в тексте жирным шрифтом и помещена в разделе NB в конце каждой главы. Принципы отбора при этом таковы: ключевые для данного периода события (даты, факты), самые важные персоналии; термины и понятия, без которых невозможно обойтись при осмыслении российского исторического процесса. Последнее позволяет авторам органично вводить в текст научную терминологию. Прием двойного повторения стал главным и в решении такой серьезной задачи: создании хотя бы минимального представления об истории как о науке серьезной и важной.

Пособие открывает очерк истории исторической науки, а по ходу изложения авторы ссылаются на мнения крупнейших представителей

отечественной и западной исторической мысли. Тем самым историческая наука предстает не только как систематизированный набор фактов, но и как постоянная работа серьезной на* умной мысли.

Правда, наряду с этим возникает и ряд вопросов, связанных с тем, как представлена на страницах пособия российская историография. Очерки, посвященные выдающимся историкам XVIII - XIX вв. повествуют об их биографиях и научных взглядах, но, к сожалению, этот принцип не применен в очерках, о работавших в XX веке: ОФ. Платонове, занимавшихся главным образом изучением Древней и Средневековой Руси - Б.Д. Грекове, A.A. Зимине, М.Н. Тихомирове, Л.В. Черепнине, Б.А. Рыбакове (кроме них здесь присутствуют лишь М.Н. Покровский, Е.В. Тарпе и И.Д. Ковальченко). Авторы ограничиваются лишь несколькими замечаниями о положительных и отрицательных чертах советской историографии.

Нужно ли было в этом пособии трижды объяснять суть норманнской теории: в историографической главе, а также в главах по истории Древней Руси и России XVIII века (с. 7,44, 248)? Возникает еще один вопрос: какой уровень научного осмысления истории должно представлять пособие, изданное в начале XXI века? Нужно ли так много и так часто обращаться к трудам ученых, работавших в XIX и начале XX веков" В главах с 5 по 13, на двухстах тридцати страницах, содержится десять ссылок на оценки В. О. Ключевского, четырена С. Ф. Платонова, приводятся мнения M. М. Щербатова, H. М. Карамзина, С. М. Соловьева, Д. И. Иловайского, А. В. Карташева, А. А, Кизеветтера, Г. П. Федотова, К. Маркса, а характеристики Лжедмитрия I и его правления даны по книге Н. И. Костомарова "Смутное время московского государства". И при этом авторы лишь дважды ссыпаются на исследователей конца XX века - А. М. Панчен-ко и КЗ. М. Лотмэна. Не складывается ли тем самым представление, будто историю России можно изучать по трудам любого автора, вне зависимости от того, как давно он жил и работал, какими источниками располагал, какую методику использовал? И не снижается ли тем самым авторитет и значение современной исторической науки" Между тем, в ряде глав, прежде всего в написанных специалистами по определенным периодам отечественной истории, чувствуется глубокое знание материала, знаком ство авторов с самыми последними историографическими новациями. Особо выделяются е этом плане страницы, посвященные внутрипо литическим событиям начала XX века, 1917 году внешней политике СССР конца 1930-х годов второй мировой войне.

Сквозной для пособия стала проблема модернизации, определяемой как "процесс перехода от традиционного общества к более современному" (с. 396). Методично и обстоятельно авторы вскрывают причины, исторический и международный фоны, способы, результаты и последствия российских модернизаций - от первых планов европеизации России до реформаторской деятельности Н. С. Хрущева, А. Н. Косыгина, М. С. Горбачева. Е. Т. Гайдара.

Особенно заметно отразилось современное состояние исторического знания применительно к изложению событий XX века. Так, исторически сложившийся термин "двоевластие" раскрывается как "многовластие сверху донизу, все больше перерастающее в анархическое безвластие" (с. 465); снят тезис о трех кризисах Временного правительства (с. 469); отчетливо говорится, что "объективно необходимая" стране индустриализация вела к возникновению "одного отрицательного последствия за другим" (с. 551 ), общественный строй СССР с конца 1930-х годов признается "органически неспособным к саморазвитию" (стр. 564). Авторы вплотную подошли к признанию того, что не было двух революций в России в 1917 году (с. 478 - 479), справедливо обозначили внешнюю политику СССР конца 1930-х годов как агрессивную (с. 580). Объективность изложения фактов, сдержанность оценок, строгость и логичность мысли авторов выгодно отличают главы, посвященные второй половине XIX и XX вв. чего, к сожалению, не скажешь о более ранних периодах. Так на с. 110 содержится утверждение, почерпнутое из средневековой художественной литературы, о том, что "Мамай имел целью уничтожить на Руси православие" Петр I, на с. 162 называется "истеричным и кровожадным" утверждение, что А. А. Аракчеев "не просто любил, а боготворил Александра I" (с. 292), ближе к историческому мифу, чем к объективной оценке.

Авторы постарались дать историческое объяснение некоторым наиболее болезненным проблемам современности, связанными со сменой социального строя, распадом СССР и национальными отношениями на постсоветском пространстве. Обстоятельно изложены события, приведшие к вхождению Украины в состав России в XVII в. разделы Польши в XVIII в. Кавказская война в XIX веке. Вопросы, связанные с национальным развитием России, рассмотрены тщательно, акценты расставлены корректно. Авторам удалось избежать урапатриотического крена, с одной стороны, и обвинений российской власти во всех бедах нерусских народов, с другой. Жаль лишь, что эта тенденция не получила своего продолжения в главах, посвящен

ных СССР, национально-государственная политика большевиков осталась в тени других тем: внутренней и внешней политики, развития экономит, культуры.

Сложнее дело обстоит с характеристикой общественного строя России после 1917 года. В главе "Начало большевистского правпения" утверждается, что уже к лету 1918 г. сложилась "диктатура большевистской партии, экономической базой которой была безраздельная государственная собственность на основные средства производства в стране" (с. 487). Далее, в главе "Строительство сталинского социализма" эта мысль получает свое развитие: "была построена уникальная тоталитарная система с гипертрофированной ролью государства и бюрократии" (с. 564). Но при этом утверждается, что система, "созданная под руководством Сталина", по своим "сущностным характеристикам не имела ничего общего с тем, что понимается под термином социализм" (с. 563). Не знаю, в какой мере можно считать признаками социализма, как общественного строя, приведенные на этой же странице пожелания "свободы развития личности, отсутствия эксплуатации (...), власти для народа". Однако принципиальное нежелание замечать базовую характеристику социализма - обобществление средств производства, в данном случае в форме их огосударствления, наводит на мысль о стремлении авторов отделить идею социализма (и марксизм в целом) от исторической практики нашей страны.

Хотелось бы сказать о тех чертах пособия, которые свойственны, в большей или меньшей степени, другим подобным изданиям. Часть глав написана преподавателями, не являющимися специалистами по данному периоду отечественной истории и даже (судя по предыдущим публикациям) не историками. В принципе, ничего страшного в этом нет, если автор следует требованию научности. Но в данном случае некоторым авторам не хватило точности и, я бы сказал, уверенности в своих сипах, и в результате они решили довериться более авторитетным изданиям.

Именно это произошло в главе "Русские земли в XII - XIII веках". Два положения, скорее дискуссионные, чем общепринятые: о стабилизирующей роли Любечского съезда князей 1097 года (с. 77) и об опоре Всеволода Большое Гнездо на "рождающееся дворянство" (с. 93) попали в пособие из первого тома "Истории России", изданного сотрудниками Института российской истории РАН '. Существенное влияние академического труда на содержание, стиль, и речевые обороты можно обнаружить в описании Батые-ва нашествия (с. 98), в характеристике правления великого князя Василия Дмитриевича (с. 112), в изложении событий Смуты, периода "Тушинского сидения" (с. 170-171).

Досаду вызывают исторические и фразеологические неточности, может быть и мелкие, но режущие глаз. Так, на с. 41 смерды названы "особой категорией служилых людей", а имелась в виду, наверное, особая категория зависимых людей (что и отражено в разделе NB). В одной главе Киевская Русь названа централизованным государством (с. 61), в другой утверждается, что "Киевской Руси на протяжении всей ее истории так и не удалось создать ни централизованного, ни федеративного государства" (с. 83). На с. 102 говорится, что "в 1250 г. Орда закрепила за Александром Невским Великое княжество Владимирское", хотя, по Лав-рентьевской летописи это произошло в 1252 г.2, и ни справочная литература, ни учебники других дат не дают, К царствованию Алексея Михайловича отнесено появление стиля "московское барокко" (с. 191), что сдвигает хронологию этого стиля не менее чем на десять лет по сравнению с общепринятой датировкой. На с. 243 и 247 Академия наук, основанная Петром I, названа Российской, в то время как при основании она именовалась Академией наук и художеств, с 1803 г. Императорской академией Наук, а с 1836 г. Императорской Санкт-Петербургской Академией Наук. Российская же академия была основана Екатериной II в 1783 г. и просуществовала до 1841 г. когда была преобразована во II отделение Императорской академии. На с. 314 говорится, что в журнале "Телескоп" а 1836 г. были опубликованы "Философические письма? П. Я. Чаадаева. Но после выхода в свет номера журнала, содержавшего только первое письмо, "Телескоп" был закрыт, и пубпикация остальных писем этого цикла в русском переводе началась лишь в XX веке. Наконец, невозможно поверить, что автор главы "Пореформенная Россия" не знает о существовании "Народной воли", однако, в тексте пособия эта организация отсутствует. Более того, на с. 368 утверждается, что "последним трагическим всплеском движения революционного народничества была деятельность ... организации "Земля и воля", от которой откололся "Черный передел".

В целом же рецензируемая книга, представляет собой удавшуюся попытку создать учебное пособие для технических вузов. Свободная и яркая манера изложения в сочетании с дозированным использованием научных понятий и терминов, меткие личностные характеристики, представляющие исторический процесс как форму человеческой деятельности, а не только как пространство для прило

жения тех или иных законов, смелое обращение к трудным вопросам, все это делает пособие полезным и необходимым для студентов технических вузов.

К.А. СОЛОВЬЕВ

Примечания

1. История России. С древнейших времен до конца XVII века. М. 1996, с. 173 и 213.

2. В лето 6760. Иде Олександр князь Новгородский Ярославич в Татары. И отпустиша и с честью великою, дави ему старейшинство во всей братии его. - Полное собрание русских летописей. Т.1, ст. 473.

А.Ю. ВАТЛИН. Германия в XX веке. М. РОССПЭН. 2002. 336 с.

В череде процессов и событий, определивших облик ушедшего столетия, политические, социальные и культурные переломы германской истории наложили заметный отпечаток на восприятие людьми XX века. В ряде исследований последних лет этот период характеризуется как "немецкое столетие?

В советской историографии германская проблематика традиционно рассматривалась в макроисторическом ракурсе, в сопоставлении своих выводов с принятым пониманием классовости и революционности. Постсоветская историческая наука, в свою очередь, ограничилась переводом на русский язык отдельных источников и биографий, относящихся в основном к истории Третьего рейха. Преемственность германской новейшей истории, особенно ее социальные и культурные аспекты, до сих пор остаются в отечественной германистике наименее разработанными. Книга доктора исторических наук, главного научного сотрудника Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова А.Ю. Ватлина одна из первых обобщающих работ по истории Германии XX века. Она претендует на восполнение существующей историофафической лакуны и приближение читателя "к пониманию внутренних пружин социального прогресса" (с. 4).

Автор избирает проблемно-хронологический принцип изложения. Общая концепция согласуется с "контроверзой Ф. Фишера" и историков-ревизионистов, определивших континуитет немецкой истории и объединивших период с 1870 по 1945 гг. в единое историческое целое. К основным проблемам германской истории новейшего времени автор относит рывок Второй империи к мировому господству, трагедию первой германской республики и восприятие ее опыта послевоенной политической системой, Третий рейх, становление и эволюцию двух германских государств и стратегию выживания населения, их сосуществование в рамках биполярной системы международных отношений, процесс объединения, а также некоторые перспективы единой Германии в новом тысячелетии Особое место в монографии занимает соотнесение германских событий с основными вехами новейшей российской истории.

Привлечение обширного круга как отечественной, так и германской литературы позволило автору не просто предложить читателю избранную библиографию, но и, что гораздо важнее, воспроизвести основные итоги научной и публицистической дискуссии, возникшей вокруг переломных моментов германской истории XX века, Хорошим дополнением к проблемному повествованию стала подборка фотографий, картин, плакатов и иллюстраций, отражающих дух, облик, настроения различных исторических эпох и способствующих формированию целостного образа "века крайностей".

Автор отмечает взрывной характер объединения немецких земель и последовавшей за этим форсированной модернизации. Мнимый конституционализм, особенности партийно-политической системы, а также личное правление Вильгельма II определили специфику развития германского государства как "авторитарного режима под сенью либеральной конституции" (с. 10). Оценивая внешнюю политику Германской империи, автор подчеркивает ее положение "опоздавшей нации", родившейся в условиях объединительных войн. Борьба за место под солнцем стала внутренней необходимостью, высшим экзаменом для духа и пробой жизненных сил собственной специфической культуры. Все это привело к возникновению военной эйфории и складыванию гражданского мира в условиях начала первой мировой войны.

Автору удалось объяснить слабость демократических традиций в Германии первой половины XX в. преодолеть стереотипы относительно дисконтинуитета исторического процесса и понять претензии нации на особый путь развития. Ноябрьская революция 1918 г. в Германии оценивается автором как "последняя из европейских революций "долгого XIX века", устранившая абсолютистские атавизмы в политической структуре сложившегося индустриального

162

общества", что позволило ему провести параллели с опоздавшим бисмарковским объединением страны и определить Веймарскую республику как "явление, обращенное в прошлое" (с. 43). Ватлин сравнивает германскую и русскую революции, различные программные установки революционных лагерей, указывает подводные камни веймарской конституции и отмечает роль внешнеполитических факторов в свертывании демократических институтов. В монографии получили отражение творческий хаос, поисковый характер и мозаичность германской культуры 1920-х годов, а также влияние русских волн на культуру Веймара.

Обращаясь к проблемам становления Третьего рейха, автор отмечает опору Гитлера на традиционные центры власти Второй империи и позднего Веймара, констатирует ошеломляющие темпы борьбы фюрера за власть. Мастерство политической провокации и популизма обеспечило формирование правительства национальной концентрации и сращивание партийного и государственного аппарата. Рассматривая политику нацистской унификации, автор приходит к выводу, что "все процессы, происходившие в Германии после 1933 г. на самом деле являлись гражданской войной в самом точном смысле этого слова - войной против гражданского общества в целом" (с. 88).

Политический и расовый террор исследуется в монографии как один из механизмов обеспечения политического господства НСДАП. Центральной проблемой анализа становится идеологический террор, легший в основу духовного формирования "нового человека". Автор сравнивает этот террор его с рекламой, формирующей у потребителя определенные образы и стандарты восприятия политического продукта, вытесняя элементы социальной критики из общественной дискуссии и искусства. В отличие от советского тоталитаризма Третий рейх формировал внутриполитическую стабильность путем достижения самого широкого социального компромисса, что обеспечило "второе издание гражданского мира" (с. 97). В связи с этим подробно освещаются отношения власти с различными социальными группами и институтами, а также антифашистское сопротивление.

Рассматривая последовательность действий оккупационных властей в разделенной на зоны Германии и противоречия взаимоотношений, автор пишет о неизбежности раскола, несмотря на то, что "в первое десятилетие своего существования оба государства оставались сиамскими близнецами, переживавшими хирургическую операцию собственного разделения" (с. 201); к тому же в этот период наблюдался эффект обоюдного притяжения двух германских государств. После сокрушительного поражения во второй мировой войне и в процессе ежедневной борьбы за выживание люди гнали от себя мысли о прошлом и будущем, как и чувство вины за произошедшее (с. 131). Экономическое чудо в Западной Германии эпохи К. Аденауэра и переход к постиндустриальному обществу, по мнению Ватлина, соседствовали с духовным забвением, амнезией исторической памяти о нацизме и настроениями антикоммунизма. Творческой интеллигенции в этих условиях явно не хватало раскованности, отличавшей веймарскую эпоху; идеалом бундесбюргера перестали быть национальные ценности, их заменили американизированные стереотипы жизни. Отмеченный национальной спецификой протест западногерманской молодежи в конце 1960-х годов, разрушил привычные стереотипы политической культуры, поставив вопрос о моральных измерениях большой политики. "Впитав в себя движение молодежного протеста, политическая система ФРГ сдала свой экзамен на зрелость, хотя свое совершеннолетие западногерманское государство и его первое поколение встретили по разные стороны баррикад" (с. 219). Выступление ФРГ в роли правопреемницы германского государства также способствовало процессу преодоления прошлого, и обоснованию "новой восточной политики". Рано или поздно Западная Германия должна была признать свою роль в примирении со странами Восточной Европы, больше всего пострадавшими от нацистской агрессии.

Особого внимания заслуживает обращение автора к сюжетам восточногерманской истории, которая, пожалуй, впервые в отечественной историографии освещается с позиций свободного от идеологических напластований анализа. История ГДР, как "второй германской диктатуры", по мнению автора, открывает большие возможности для сопоставления с развитием послевоенного СССР, нежели броские параллели между гитлеровским и сталинским режимами (с. 157). При становлении идеологической идентичности новое государство официально отвергло национальное прошлое и опиралось на наследие немецкого социалистического движения, реально оставаясь при этом заложником германской истории и аккумулятором прусского духа.

Возведение берлинской стены имело не только международно-политические последствия, оно стало материализацией и символом железного занавеса и, в то же время, как ни парадоксально, открыло дорогу процессу разрядки международной напряженности. Этот акт расколол надвое тело одного из крупнейших городов Европы, вынудив жителей ГДР устраиваться в новых условиях "всерьез и надолго" (с. 188). Особое внимание автор уделяет освещению соци-

альных аспектов первого периода восточногерманской истории: образованию, культуре потребления, досугу и спорту.

Начало эры Э. Хонекера было отмечено настроениями, в которых присутствовали жажда стабильности и страх перемен. Одновременно это означало победу той части партийно-государственного аппарата ГДР, которая ставила утверждение своей власти выше риска, неизбежно связанного с реформами (с. 196). Правительство ориенгироваелось на интеграцию в социалистический лагерь. Вместе с тем в правящих кругах СЕПГ возобладали стремления представить страну хранительницей германского наследия и одновременно противопоставить ее американизированному западному соседу. Но экономика ГДР явно не поспевала за социальными программами, а западногерманские кредиты, поступавшие в роли наркотика, создавали лишь иллюзию решения нараставших проблем (с. 252).

Международное и цивилизационное значение падения берлинской стены автор сравнивает со штурмом Бастилии и взятием Зимнего дворца. Особое внимание он уделяет психологическому перелому в массовом сознании восточных немцев и постепенному освобождению западных от первоначальной эйфории воссоединения. Отмечаются патриархальный ренессанс и процесс деэмансипации в новых федеральных землях, ностальгия по социальным гарантиям, существовавшим в восточногерманском государстве, а также сохранение различия менталитетов.

Некоторые вопросы и проблемы германской истории прошлого века остаются открытыми для исследования и дальнейших дискуссий: отличие Берлинской республики от Боннской, безработица, демографический фактор и негативное отношение к эмигрантам. По мнению автора, облик новой Германии в единой Европе будет определять поколение, выросшее в объединенной стране.

В монографии ощущается определенное неравновесие отдельных сюжетов: на фоне глубокого анализа реалий Третьего рейха и истории двух германских государств во второй половине XX века описание Второй империи выглядит достаточно поверхностным и схематичным. Применительно ко Второй империи и Веймарской республике автор явно увлекается внешнеполитическими процессами и личностным анализом в ущерб социальным и культурным аспектам. Встречаются и некоторые противоречия. Характеризуя государственно-правовые основы и политическую систему Второй империи, автор приходит к противоположным выводам: отдельные монархи при провозглашении империи, пишет он, сохранили "солидные куски своего суверенитета" (с. 8), однако, уже на следующей странице говорится, что "им удалось отстоять крохи государственного суверенитета" (с. 9).

Не все утверждения автора бесспорны. Например, он пишет, что после смерти второго президента Веймарской республики Гинденбурга "Гитлер наследовал его пост" (с. 88). В действительности же, Гитлер не пытался перевести на себя полностью наследие второго президента, присягавшего республиканской конституции. В своем выступлении фюрер заявил, что "этот пост навсегда останется связан с именем этого великого умершего человека"2. Тем самым он сумел избежать тяжести моральной дилеммы Гинденбурга, вынужденного нести на себе бремя демократических традиций Ноябрьской революции. Урегулирование вопросов о существовании поста президента и политическом наследии Гинденбурга в целом стало одним из основных актов не только в установлении абсолютной власти фюрера, но и превратипо образ старого фельдмаршала в исторический мост между империей и национал-социалистическим государством.

Автору удалось избежать ряда негативных моментов, перегружающих современную историческую литературу претензий на абсолютную методологическую новизну, излишества фактического материала, нередко даже в ущерб логике изложения. Определенные проблемы поставлены, очерчен круг мнений профессиональных западных и отечественных историков, но на читателя не давит груз однозначного монопольного толкования. Автор подталкивает его к собственным размышлениям и дальнейшим поискам. Специалистов монография привлечет, как своеобразное подведение итогов, помогающее развивать дальнейшие исследования.

О. НАГОРНАЯ

Примечания

1. См.: JAECKEL Е. Das deutsche Jahrhundert Stuttgart 1998.

2. Akten der Reichskanzlei. Regierung Hitler 1933-1938. Teil 1. Bd. 2, S.1382.

Рецензируемое изданиевесьма экзотический продукт новой эпохи в нашей историографии и публикаторской деятельности. Это сборник написанных по-английски (и лишь одной - по-французски) статей по истории русско-мальтийских отношений, подготовленный кандидатом исторических наук, директором Российского научного и культурною центра на Мальте Е. Золиной. Книга велика по объему и формату, прекрасно издана, снабжена отличными иллюстрациями и открывается приветственными словами президента Мальты Гвидо де Марко и главы Российского центра по сотрудничеству в науке и культуре при правительстве Российской Федерации. В. Терешковой. Сборник состоит из пестрой серии очерков и эссе, написанных историками, архивистами, искусствоведами, журналистами, архитекторами, юристами, литераторами. Все 1250 экземпляров тиража - номерные и сопровождены подписью Е. Золиной.

Читатель ощущает себя приобщенным к некой полутайне, что вполне соответствует образу, встающему в нашей памяти за терминами Мальтийский орден и мальтийские рыцари при упоминании о крестоносцах-иоаннитах (госпитальерах), а также общеизвестном факте связей Павла I с этим орденом. Кто-то вспомнит и встречу М.С. Горбачева с президентом США Дж. Бушем на Мальте в 1989 г. кто-то - недавний референдум о вступлении этого минигосударства в Евросоюз или военные действия вокруг Мальты во времена Ушакова, Суворова и наполеоновских войн. И тем больше удивляешься, когда узнаешь, что связи России с этим государством были интенсивными, многообразными и насчитывают по меньшей мере 400-450 лет!

Многое зависит, правда, и от того, как понимать само слово "связи". Из первых статей ( в частности, из введения, написанного Золиной и очерка Дж. Бонелло) мы, например, узнаем, что уже в 1545 г. некий "Иоанн из Русии", бежав из турецкого плена, попал на Мальту и был снабжен охранной грамотой для возвращения на родину. И такие случаи, как видно из этой и последующих статей (Т. Фреплера и П. Стегны) были вовсе не единичны. Иногда речь шла о сотнях "рутенов" и "московитов" (такие списки сохранились в архивах Мальты и Рима), подобно Ивану Болотникову обретших свободу после более или менее длительного пребывания в турецком рабстве и получивших возможность вернуться в Россию или Речь Посполитую. Но особое внимание названных авторов привлекают фигуры побывавших на Мапьте сподвижника Петра Первого Б.П. Шереметева, а также П.А. Толстого, отправленного на Запад вместе с другими дворянами учиться корабельному мастерству и оставившего дневник своего путешествия,

Со второй половины XVIII в. русско-мальтийские политические связи приобрели более или менее регулярный характер. Их разные аспекты нашли отражение в ряде статей сборника. Кульминация этих связей - проанализированные французским историком, профессором Сорбонны А. Блонди контакты Павла I с Мальтийским орденом. Автор показывает, как известные особенности биографии, воспитания и характера русского императора отразились в его внешней политике, в которой навязчивое желание стать главой Мальтийского ордена стало едва не главным императивом (с. 95). Блонди справедливо напоминает, что многое в деятельности Павла I было продиктовано вовсе не государственными интересами, а особенным умонастроением сына Екатерины II, на которого сильнейшее впечатление производили контакты с Западом и католической культурой - от усвоенных в детстве рассказов о крестоносцах до впечатлений от поездки вместе с супругой по Европе (встреча с папой Пием VI, участие в папской литургии в храме Св. Петра, прием в Версале, устроенный рыцарями Ордена Св. Духа, пребывание при дворе родственников жены Марии Федоровны в Монбельяре и беседы со знаменитым физиог-номистом и протестантским мистиком И. Лафа-тером в Цюрихе).

Все это привело, в частности, к тому, что после воцарения Павла I на российском престоле на Мальтийский орден, по констатации одного из его историков, пролился "золотой дождь" из российской казны (с. 82). Став покровителем Ордена, Павел, не спрашивая, разумеется, мнения российских церковных иерархов, создал православное ответвление (приорат) Ордена, куда были включены представители многих русских аристократических семей. После перехода Мальты под французский контроль в июне 1798 г. Дж Литта, папский нунций в Петербурге, и его брат, находившийся при Римской курии, воспользовались увлечением русского царя, который умудрялся "стареть не взрослея", чтобы сместить сдавшего Мальту Бонапарту Великого магистра

Malta and Russia. Journey through the Centuries. Historical Discoveries in Russo-Maltese Relations. Malta. Progress Press Company. 2002. 480 p.

Мальта и Россия. Путешествие через века. Исторические данные о русско-мальтийских отношениях.

Гомпеша, создавая у Павла иллюзию, будто Рим готов отказаться от верховной юрисдикции над Орденом. Этот план сорвался, Липа был даже выслан из России, но чуть позднее ту же слабость Павла стали эксплуатировать Ш.М. Талейран и британская дипломатия. Фактически Блонди выявляет, как личные капризы царя и его инфантильные фантазии оказались мощным фактором европейских дипломатических коллизий рубежа XVIII и XIX веков. Французы, англичане, папство, руководители Ордена использовали в своих целях идею-фикс Павла 1, и неизвестно, к чему бы все это привело, если бы не цареубийство 1801 года. Знаменитая страница истории русско-мальтийских связей - прекрасный пример вторжения иррационального в "высокую" политику, где мы чаще всего ищем логику и здравый расчет, тогда как по временам она оказывалась результатом случайностей и довольно нелепого прожектерства власть имущих.

К этим же эпизодам русско-мальтийских отношений возвращаются и авторы других статей. Г. Малковский прослеживает, какую роль соперничество в борьбе за Мальту играло в эпоху наполеоновских войн, вплоть до Венского конгресса. В двух статьях (Д. Бонелло и Р. Элюль-Микаллеф) анализируются русские связи средиземноморского корсара Г. Лоренци, который был возведен в полковники русской армии, награжден орденом св. Георгия и пытался врасплох захватить Мальту (якобы, для передачи ее России), за что и был казнен в Ла Валетте в январе 1799 года. Продолжая эту же тему, А. Абе-ла освещает русско-мальтийские политические связи во время русско-турецкой войны 1828" 1829 гг. и Наваринской битвы, а в статьях Е. Ми-каллеф-Валенции и В. Викман дан очерк истории российско-мальтийской торговли в XIX в. и представлена роль членов купеческой семьи Та-льяферро (один из братьев Тальяферро стал первым российским консулом на Мальте), развернувших в 1830-е годы торговлю с Россией и поддерживавших коммерческие связи с нашей страной вплоть до 1920-х годов. Статья М. Ка-мильери содержит обзор документов по русско-мальтийским отношениям из Национальной библиотеки в Ла Валетте, над которыми в свое время успели поработать российские историки Э. фон Берг и Е.Ф. Шмурло.

Е. Золина посвятила две статьи русским эмигрантам, оказавшимся на Мальте в 1919 году. Большинство из них позднее осело в других европейских странах, но некоторые, как военный историк К А. Военский, которому целиком посвящена одна из статей Золиной, так и остались на Мальте. К этой же теме примыкает и статья М. Эллюля, в которой речь идет о финансовых потерях мальтийских держателей облигаций российского дореволюционного правительства.

Во второй части книги рассмотрены русско-мальтийские связи в области искусства. Тут особое внимание привлекает работа Ю. Пятницкого, хранителя византийских коллекций Эрмитажа, о реликвиях Мальтийского ордена (икона Филермской Божией Матери, правая рука Иоанна Крестителя и частица Креста Господня), переданных Павлу I в 1798"1799 годах. Они были встречены специальной церемонией, устроенной Павлом в Гатчине, и потом помещены в домовой церкви Зимнего дворца. Реликвии хранились в Зимнем дворце, а с 1850-х годов до 1916 г. в Гатчине и Петербурге. Они оказались в руках Белой армии после занятия ею Гатчины в октябре 1919 г. и были отправлены (как предполагает Пятницкий, по поручению императрицы Марии Федоровны и благословению патриарха Тихона) в Эстонию, потом в Данию, а оттуда - сначала в Берлин, а затем - в Белград. В 1941 г, их удалось тайно увезти в Черногорию, где они были спрятаны в одном из монастырей, пережили всю войну, послевоенный период и только в 1993 г. во время визита в Черногорию Московского патриарха Алексия II, снова стали доступны верующим.

Ряд статей и заметок касается тех или иных эпизодов художественных связей между Россией и Мальтой. Статья А. Абелы рассказывает о так называемой русской часовне в президентском дворце Мальты. Построенная в XVII в. она использовалась для православного богослужения. А. Ганадо повествует о художнике Н. Краснове, жившем и писавшем на Мальте, и скульпторе Б. Эдвардсе, родившемся в Одессе и проведшем на острове значительную часть жизни. В другой статье Ганадо идет речь о русской карте Мальты, опубликованной в 1800 г. и мальтийском альбоме, посвященном Крымской войне. Л. Маркина рассказывает о находящемся во дворце Ла Валетты портрете Екатерины II кисти Д.Г. Левицкого, П. Шембри - о нескольких письмах, отправленных Н.В. Гоголем с Мальты в 1848 г. а Н. Широкова - о "Приоратском" дворце в Гатчине, построенном по приказу Павла I после создания Российского приората Малтийского ордена и провозглашения Павла его главой. Е. Фа-руджиа сравнивает судьбу иконы Владимирской Божией матери с иконой Дамасской Богоматери, забранной рыцарями-иаоннитами с Родоса в 1523 г. и ставшей объектом почитания на Мальте, а А. Мицци делится с читателем собственным опытом перевода стихотворений A.C. Пушкина на мальтийский язык.

В третьей части книги собраны материалы мемуарного характера. Это воспоминания Ш. Ваттерсон об отце, майоре Ю. Адаире, который

отвечал за прием русских эмигрантов на Мальте в 1919 г. заметка Л. Качьи о российском консуле на Мальте Б. Рудавском, который издал в начале XX в. грамматику мальтийского языка и брошюру об его связях с арабским языком. Статья В. Депаскаля рассказывает об открытии им в конце 1970-х годов ряда русских манускриптов в Национальной библиотеке Мальты. Здесь же помещена заметка М. Серрачино-Инглопа о посещении Мальты А. Алехиным в 1934 г. по приглашению местной ассоциации шахматистов, воспоминания Т. Байона о княгине Наталии Путятиной, размышления М. Церафы, соосновате-ля общества дружбы "Мальта"СССР", о раз- витии связей Мальты с Советским Союзом в послевоенный период, заметка об установлении диппоматических отношений между двумя странами в 1967 г. (Ф. Амато-Гаучи), статьи Д. Мицци о визите мальтийских скаутов в СССР в 1991 г. и Р. Каруаны о пребывании на Мальте российской военной эскадры в 1996 году. Не остался без внимания, конечно, и мальтийский саммит Д. Буш - М. Горбачев в 1989 г. (статья П. Науди).

Рецензируемая книга является превосходным памятником российско-мальтийских связей на рубеже XX и XXI веков.

М.В. ДМИТРИЕВ

S. JANSEN. Pierre Cot. P. Fayard. 2002. 680 p. С. ЖАНСЕН. Пьер Кот.

Жанр исторического и политического портрета становится все более попупярным. Правда, отечественные издательства предпочитают печатать работы не российских, а зарубежных авторов, причем нередко не лучшие из них. Серьезных переводных книг по новейшей истории выходит очень мало. Поэтому российские читатели лишены возможности познакомиться с исследованиями, посвященными многим видным политикам XX века.

В последние четверть века биографический жанр переживает во Франции настоящий расцвет. Беллетризованные описания жизни знаменитых людей публикуют писатели. Популярные биографии своих знаменитых предков и современников пишут журналисты и даже политические деятели. Наконец, объемные серьезные исследования, основанные на архивных материалах, выходят из-под пера историков. Рецензируемая книга написана известным французским историком Сабин Жансен. Это ее докторская диссертация. Жансен много пет кропотпиво собирала материал в архивах Франции, Англии, США и России, несколько раз приезжала в Москву, изучала документы Архива внешней политики Российской Федерации, Российского государственного архива социально-политической истории (где хранятся документы Коминтерна), Российского государственного военного архива, что позволило ей и воссоздать все перипетии отношений Пьера Кота с СССР, с которым была связана его политическая карьера почти на протяжении всей жизни. Ряд документов автор впервые ввела в научный оборот.

Автор напоминает, что герой ее книги родился в 1895 г. в небольшом городке Куаз в краси- вейшем французском департаменте Савойя у подножий Альп. Он ушел добровопьцем на первую мировую войну, участвовал в битве при Вердене. После войны Кот закончил факультет права парижского университета, но затем начап не юридическую, а политическую карьеру. В1926 г. вступил в партию радикалов и уже в 1928 г. был избран от нее в Палату депутатов. Он прочно зарекомендовал себя как левый радикал.

Жансен отмечает, что Кот стал известен в политических кругах Франции, когда председатель кабинета министров радикал Э. Даладье в 1933 г. назначил его министром авиации. Кот развернул на своем посту интенсивную деятельность. Как показано в книге, он реорганизовал гражданскую авиацию страны, создав компанию Эр Франс. Не меньше внимания уделял он и военному авиастроению. Автор подчеркивает, что Кот выступал за тесное сотрудничество с СССР. В 1933 г. он прибыл в Москву с официальным визитом с целью осмотра и закупки советских военных самолетов. Как пишет Жансен, в 1930-е годы Кот стал "знаковой фигурой французско-советского сближения" (с. 172). Он покинул свой пост в 1934 г. но уже в 1936 г. вновь стал министром авиации в правительстве Народного фронта, возглавляемом социалистом Л. Блюмом. Занимавшийся национализацией авиапромышленности, Кот организовывал поставку самолетов сражавшимся в Испании республиканцам.

Переломный момент в политической судьбе Пьера Кота наступает, подчеркивается в книге, с началом второй мировой войны. Когда Ф.Пе-тэн сформировал профашистское правительство, Кот покидает родину и прибывает в Лондон, где намеревается присоединиться к осно-

ванной Ш. де Голлем "Свободной Франции". Однако генерал категорически отказывает ему, опасаясь, видимо, его слишком левой политической ориентации. Тогда Кот уезжает в США.

Здесь он начинает преподавательскую деятельность, но, как отмечает автор, одновременно принимает очень важное для себя решение: напомнить о себе советскому руководству. По словам автора, "в ситуации, возникшей из-за войны, единственной оставшейся "специальностью? Пьера Кота, лишенного официального мандата и публичной ответственности, были его связи с Советским Союзом. Изгнанному, дискредитированному, не принятому руководством Свободной Франции, ему ничего не оставалось как разыграть советскую карту, чтобы вернуться на политическую арену". И он начал действовать, одержимый стремлением "установить привилегированные отношения с СССР" (с. 354).

В книге приводятся интересные факты. Через генерального секретаря Коммунистической партии США Э. Браудера Кот в ноябре 1940 г. предложил свои услуги эксперта по международным делам руководству Коминтерна. А когда в октябре 1941 г. в Соединенные Штаты прибыл резидент внешней разведки СССР В.М. Зарубин, Кот вступил с ним в контакт и неоднократно встречался впоследствии. На этом основании некоторые французские историки и журналисты в середине 1990-х годов утверждали, что Кот был завербованным агентом Советского Союза. Жансен считает, что прямых доказательств этому нет; по ее словам, Кот хотел быть полезным Франции и поэтому "встал на путь тесного сотрудничества с одной из двух главных воюющих держав. Таким образом он занял позицию персонального союзника СССР" (с. 399).

Во время войны Пьер Кот начинает серьезно изучать марксизм. Его увлекают социалистические и коммунистические идеи. Меняется отношение бывшего министра Народного фронта и к Французской коммунистической партии (ФКП). В 1943 г. как подчеркивает автор, Кот полагал, что на французской земле только коммунисты "смогут возглавить и организовать борьбу против фашизма" (с.413).

Когда де Голль в Алжире возглавил Французский комитет национального освобождения (ФКНО) и созвал Временную Консультативную Ассамблею, формируя ее из представителей движения Сопротивления и бывших парламентариев, пригласили и Пьера Кота. Казалось бы его размолвки еде Голлем на этом закончились. В следующем, 1944 году генерал даже решил отправить Кота в СССР в качестве официального представителя ФКНО. Тот сразу согласил- ся, что, однако, не означало его расположения к де Голлю. Целью визита было изучение опыта СССР по восстановлению разрушенного войной хозяйства.

В книге приводятся факты, что Кот был очень доволен вновь оказаться в Москве. Здесь он встретился со многими официальными лицами. Почти всех удивили нелестные отзывы бывшего министра Народного фронта о Шарле де Голле. Так, например, В.М. Молотову Кот заявил, что генерал "реакционен и склонен к диктатуре" и что ему "нельзя полностью доверять" (с. 429). Со своей стороны заметим, что такая характеристика де Голля совпадала с мнением официального представителя СССР при "Свободной Франции", а затем при ФКНО А.К. Богомолова и представителя ФКП при Коминтерне Андре Мар-ти. В то же время посол СССР в Лондоне ИМ. Майский и представитель ФКП при ФКНО Ф. Тренье относились к де Голлю благосклонно (мне представляется, что в восприятии де Голля всеми этими людьми главную роль играло их чисто субъективное отношение к генералу). В целом же визит Пьера Кота прошел очень удачно. Он пробыл в СССР три месяца и в начале лета I944 г. вернулся в Алжир.

С1946 г. начинается второй этап политической карьеры Пьера Кота: по словам Жансен, она развивалась в трех главных направлениях - "поддержке Французской коммунистической партии, борьбе за мир и безоговорочной верности СССР" (с. 467).

Как депутат Учредительного собрания от партии радикалов Кот в 1946 г; поддержал проект новой конституции, выдвинутый коммунистами, за что его исключили из партии: с тех пор он решил связать свою судьбу с ФКП. Он не вступил в ее ряды, но несколько раз становился депутатом парламента в качестве присоединившегося к коммунистам. Неизменно призывая к борьбе за мир и коллективную безопасность, он "систематически вел кампанию против разделения мира и Европы и критиковал политику "ат-пантизма" и "европеизма". В Советском Союзе оценили преданность Кота. В1954 г. он получил Сталинскую премию мира, в 1960-х годах его приглашали на отдых в Крым.

В последние годы своей жизни, как пишет Жансен, Пьер Кот отдалился от активной политической деятельности, хотя и продолжал зорко следить за событиями в своей стране Он был активным сторонником совместной профаммы левых сил, приветствовал вступление ФКП на путь еврокоммунизма. Умер Пьер Кот в своем родном Куазе в 1977 году.

Политических деятелей Франции часто делят на два лагеря. Но достаточен ли такой примитивный подход? Кто такие правые и левые?

168

В XX в. грань между ними порой стиралась, деленно: он был представителем классической

Многих из них трудно оценить, только отнеся к французской левой, тому или иному политическому лагерю. Но о

Пьере Коте можно сказать совершенно опре- М.Ц. АРЗАКАНЯН

СИ. ЛУЧИЦКАЯ. Образ Другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб. "Алетейя". 2001. 398 с.

Книга ведущего научного сотрудника Института всеобщей истории РАН, доктора исторических наук СИ. Лучицкой посвящена весьма важной и актуальной теме - историографической, литературной и иконографической традициям изображения мусульман в эпоху крестовых походов, хри-стианско-мусульманским конфликтам и контактам в средние века. Эта тема вписывается в более широкий контекст"тематику образа Другого.

Проблема "образ Другого", "свой и чужой? "одна из ключевых в философии, социологии, психологии и истории. В том или ином обличье она неоднократно вставала на страницах исторических и культурологических изданий, хотя в собственно исторической науке, в том числе и отечественной, она почти не рассматривалась, или же под этим флагом изучались совсем иные проблемы - культурное взаимодействие, культурные или политические контакты, международные отношения и прочее. И тогда суть указанной проблематики растворялась в более общей и традиционной тематике. Отчасти это связано и с недостаточной теоретической разработанностью самой темы - "образ Другого", непродуманностью методики ее изучения, круга относящихся к ней вопросов и приемов анализа источников.

Лучицкая предприняла попытку восполнить эти пробелы. Ее книгу можно назвать новаторской. Это действительно современное исследование, в известной степени экспериментальное, учитывающее новые эпистемологические веяния, проблемы и подходы. Автор предлагает определенные методики, процедуры исследования взаимных представлений народов, отношения к иноверцам в разных обществах, восприятия "чужого", утвердившиеся в разных культурных традициях.

Исследованию христианского восприятия мусульман предпослан содержательный и компактный историографический раздел. В нем показано - в конкретно-историческом и в более широком эпистемологическом аспекте - изучение их взаимных представлений.

Стремясь изучить христианский воображаемый универсум изнутри, автор исходит из представлений об исламе, присущих самим хронис-

и там, а для этого исследует взаимодействие различных традиций (исторической, литературной и визуальной) в формировании представлений о мусульманах, выявляя динамику эволюции образа ислама в эпоху крестовых походов. Лучицкая начинает свое исследование с анализа языка - терминов и понятий, обозначавших мусульман (с. 40-70). Этот метод реконструкции представлений весьма близок методике понятийной истории (Begriffsgeschichte), разрабатываемой в немецкой историографии, прежде всего в трудах Р. Козеллека Тщательный лексический анализ, рассмотрение тонких смысловых нюансов в том или ином словоупотреблении позволяют автору увидеть разнообразные смысловые коннотации терминов, обозначающих мусульман, - политические, моральные, идеологические, в основном же конфессиональные. Исходя из тех значений, которые эти термины приобретают в разных контекстах, автором была разработана анкета - список тем, по которым задавались вопросы источникам: религиозный культ и традиции, мораль, военная тактика, повседневная жизнь, политические институты мусульман и др. При помощи данных этой анкеты подвергались анализу представления хронистов о религии, морали и образе жизни иноверцев.

Автор испопьзует иконографический анализ. Исследование произведений искусства, как исторических источников, -весьма надежный способ реконструкции представлений о "Другом". Ведь даже абстрактные понятия приобретают зримый материальный облик, будучи воплощены в иконографии. То же можно сказать и относительно представлений о мусульманах, отразившихся не только в хрониках или героическом эпосе, но и в иллюстрированных хрониках крестовых походов. Здесь используется анализ семиотики визуальных изображений (с. 317-346). Этот, пожалуй, наиболее оригинальный раздел открывает новую перспективу в исследовании данной проблематики. Лучицкая выделяет знаки, обозначающие иноверцев: символическое значение геральдики мусульман, условное изображение жестов и поз, одежды, используемых в иконографии пространственных пропорций и

размеров и пр. Интересным представляется наблюдение автора: художники в большей мере опираются на устную традицию, в частности, героические песни, чем на хроники крестовых походов.

Основной метод Лучицкой заключается в том, чтобы проанализировать повествовательную манеру хронистов, языковые приемы, с помощью которых конструируется образ ислама. Автор исходит из того, что между нарративной манерой хронистов, стилем повествования и представлениями об исламе существует несомненная связь. И поэтому в исследовании акцент переносится с анализа содержания на форму. Лучицкую интересовали содержащиеся в сочинениях хронистов и поэтов топосы и клише, риторические фигуры и литературные тропы, с помощью которых создавалось представление о "Другом". При этом исследовательница опиралась на опыт как западных постструктуралистов и лингвистов (Р. Барта, П. Серио, Э. Бенвенис-та), так и отечественных семиотиков (М. Бахтина, Ю. М. Лотмана и др.).

Суть предложенного ею метода заключается в выявлении создаваемых хронистами в процессе повествования нарративных матриц, как внутренних, так и внешних - по отношению к тексту. Автор исходит из следующих соображений: средневековый памятник в общем не является чем-то неизменным и самодостаточным, он как бы посредник между средневековым писателем и его предполагаемым читателем, между адресатом и адресантом. Их взаимодействие и определяет структуру текста. Средневекового хрониста (или поэта) и его читателя связывали общие представления, символические знания о мире, совокупность принятых в обществе норм и ценностей (Ц. Тодоров называет это знание "разделяемым" данной культурной традицией)2. Лучицкая и стремилась выявить эту имппицитно присутствующую в тексте культурную традицию.

Исходя из этих принципов исследования, автор анализирует различные сюжеты, отразившиеся в сочинениях хронистов: искаженные представления о культе мусульман, их "идоло поклонстве" и "языческих" обрядах, массового обращении в христианство, фантастические рас сказы о Мухаммеде (Магомете), а также пове ствования о политических институтах и иерар хий, существующих в мусульманском мире моральных и интеллектуальных качествах ино верцев, их военной тактике и образе жизни и пр Эти же сюжеты рассмотрены не только приме нительно к хроникам Первого крестового похс да, но и к хронике Гийома Тирского.

Исследование привело автора к ряду вывс дов. Выясняется, что хронисты использовали своем повествовании о мусульманском мире Целый ряд риторических фигур и стилистичес- j ких средств, своего рода риторику инаковости - инверсию, сравнение, параллель, перевод, имея в виду создание правдоподобного для средневекового читателя образа ислама. Про-цедура инверсии использовалась в рассказах о Мухаммеде (истинному пророку противопостоит фальшивый мусульманский пророк), смирению христиан противопоставляется гордыня мусульман, таким же смыслом наделяется и описание военной тактики последних, вероломной, с точки зрения принципов честного рыцарского боя. Святилище мусульман оказывается профанным, христианской вере противопоставляется идолопоклонство, религиозному культу"их суеверие и т. д.

Другая важная процедура, используемая хронистами для создания образа "Другого" -сравнение, параллель, характеризующая более толерантное отношение к мусульманам, преимущественно при описании реалий их политического мира. Часто хронисты испопьзовапи и способ перевода имен и названий, который, однако, не служил целям коммуникации. Речь шла лишь о том, чтобы по принципу метонимии подставить "другое" название для мусульманского института, аналог которого хронисты обнаруживали в христианском мире. Подобные нарративные приемы должны были придать правдоподобность повествованию хрониста. "Эффект реальности" создавался путем использования не только риторических фигур, но и топосов и стереотипов. В формировании образа ислама участвовали различные символические традиции средневековья: церковная, античная, библейская, литературная и прочие. Мусульмане изображались как язычники, им приписывались многобожие, поклонение демонам, они рассматривались в эсхатологической перспективе. Миф об идолопоклонстве и моральном несовершенстве иноверцев питался ветхозаветной традицией. Весьма влиятельной была и античная традиция: под пером хронистов мусульмане вклю-! чаются в число древних народов - ассирийцев, парфян, или даже вымышленных гиперборейцев. Большую роль в создании образа ислама сыграл и французский героический эпос, почерпнутые из него мотивы и сюжеты. При сравнении хроник Первого крестового похода (начало XII в.) и хроники Гийома Тирского (середина XII в.) обнаруживаются существенные различия. 1. Если первые опирались на традицию символи-!- ческого изображения мусульман, присущую ге-н роическому эпосу, то у Гийома Тирского топосы и стереотипы, характерные для литературных "- традиций, оттесняются конкретными наблюдени-в ями и сведениями. Создаваемый им образ ис-

170

лама не столько опосредован различными культурными традициями"церковной, литературной и библейской - сколько отражает реальный эмпирический опыт и непосредственные впечатления. Отмечаются и изменения терминологии: если хронисты Первого крестового похода для обозначения мусульман употребляли соответствующие понятию "язычник" термины gentiles, pagani, perfidi, то Гийом Тирский обходился более нейтральным "неверный" - infid?les. В целом устная традиция в хрониках Первого крестового похода еще преобладает над письменной: в хрониках присутствуют мотивы и сюжеты героических песен - прямая речь, монологи и диалоги, а в сочинениях хронистов второй половины XII в. в частности, Гийома Тирского влияние устной традиции становится менее значительным, исчезают и прежние топосы и стереотипы, хотя в иконографии, как показывает автор, все эти стереотипы присутствуют. Исчезнув из хроник, эти предрассудки впоследствии появятся в записках миссионеров, путешественников XIII-XIV вв. а позже отразятся в иконографии этих сочинений. Один из важнейших выводов автора заключается в следующем: одни и те же знаки инако-вости одинаково присущи и хроникам, и героическим песням, и иконофафическим источникам. Представления об идолопоклонстве мусульман, их моральном несовершенстве, их ложной вере и пр. присутствуют и в литературных и исторических памятниках, и в иконофафии. На самом же деле, как убеждает в этом исследование Лу-чицкой, все эти традиции расчленяются лишь в сознании современного исследователя, а в эпоху средневековья они представляли собой неразделимое целое.

М.Ю. ПАРАМОНОВА

Примечания

1. См.: KOSELLECK R. Historische Semantik und Begriffsgeschichte. Stuttgart. 1978.

2. См.: TODOROV T. Les genres du discours. P. 1978, p. 48.

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ__

Логика сталинизма

50-летиие со дня смерти Сталина вызвало целую волну публикаций как в западной, так и в российской прессе. В данном письме мы попытаемся представить собственную позицию по пробпеме сталинизма, которая, конечно, также носит дискуссионный характер. О Сталине можно сказать, что он не только продолжил, но и углубил русскую революцию. Лев Троцкий назвал его "термидорианцем". В этом отношении он неверно обозначил характер сталинской системы. При сталинизме - в противоположность "Термидору" - речь ни в коем случае не шла о попытках завершения доктринально-террористи-ческой фазы революции. Напротив, Сталин как раз довел эту линию развития русской революции до ее апогея. Сталинской "революции сверху", начавшейся в 1929 году, удалось в самом широком масштабе подогнать российскую действительность под большевистскую доктрину. Теперь было достигнуто то, чего безуспешно добивался Ленин в первые годы после большевистского захвата власти (прежде всего в период так называемого "военного коммунизма" 1918"1921 гг.). Сталин стремился к полному контролю подчиненного ему общества, всякая спонтанность была ему подозрительна.

Подобно классикам марксизма Сталин был убежден в первенствующей роли, примате экономики и начал свою "революцию сверху" с радикального изменения отношений производства и собственности.

В общем и целом зачисленная в разряд невыполнимых задача экспроприации земель более чем 100 миллионов крестьян была впервые "одолена? Сталиным. Нерешенный аграрный вопрос был из поколения в поколение одной из самых взрывоопасных проблем России. Лишь сталинскому руководству удалось смирить крестьянство, сломать егои именно тем, что оно устранило крестьянство как таковое посредством его почти полной экспроприации. Частная собственность и свободный рынок - главные объекты ненависти ортодоксальных марксистов - были теперь вследствие сталинской "революции сверху" повсеместно отменены. Теперь режим мог непосредственно контролировать и управлять общим хозяйственным потенциалом страны, всеми ее материальными и человеческими ресурсами. Это было важнейшим результатом коллективизации сельского хозяйства, а не повышение урожаев, что ожидалось прежде всего. Только теперь поборники централизованного планового хозяйства в стране могли приступить к радикальным действиям. Был положен конец предельно сложному сосуществованию государственного и частного секторов хозяйства эпохи нэпа, что было причиной чрезвычайно многих напряженностей и конфликтов. Свободная игра экономических сил, являвшаяся в глазах правоверных марксистов воплощением хаоса, была заменена государственным регулированием.

Однако сталинской "революции сверху" удалось не только положить конец хозяйственной, но также и политической спонтанности, и именно посредством дисциллинирования партии, которая со времени большевистской революции представляла собой единственный политический субъект в стране. О такой партии мечтал еще Ленин. В своей программной работе "Что делать" (1902 г.) он представил проект концепции строго дисциплинированной организации

профессиональных революционеров, "партии нового типа". Эта партия должна была в первую очередь действовать, а не вечно дискутировать по различным основоположениям. В 1904 г. Ленин пояснял, что социал-демократическая партия не есть семинар, на котором дебатируются разные новые идеи. Это боевая организация с определенной программой и четкой иерархией идей. Вступление в эту организацию влечет за собой безусловное признание этих идей.

Этот поступат Ленин никогда не мог осуществить. Большевики оставались дискутирующей партией. Провозглашенный в 1921 г. на X партийном съезде большевиков запрет фракций помог мало. Впоследствии партию продолжали сотрясать внутренние полемические раздоры еще более значительного масштаба.

Лишь сталинская "революция сверху" изменила характер партии. Последняя перестала быть конгломератом различных течений и фракций. За этим ослаблением, или скорее, самоослаблением партии последовало - в 1936"1938 гг. во время так называемого "большого террора" - ее обезглавливание. В середине 30-х гг. после успешно завершенной коллективизации сельского хозяйства, большевистская партия вела себя как всемогущий демиург, которому по силам в кратчайшие сроки сотворить новый мир и нового человека. Но в унифицированном обществе сознающая себя подобным образом партия представляла инородное тело. Несколькими годами позднее это инородное тело было интегрировано в общий социальный организм. Мнимый демиург был низведен до положения послушного инструмента в руках вождя.

Подобные процессы происходили также и в области культуры. Искусство, так же как гуманитарные и социальные науки, и даже некоторые естественнонаучные школы служили с самого начала сталинской "революции сверху" в первую очередь одной цепи - прославлению Сталина и созданной им системы. Парадоксально, что литературные и художественные школы, которые изображали тогдашнее господство страха и террора как земной рай, именовались "социалистическим реализмом". Это направление в литературе, предписанное на первом съезде советских писателей в 1934 г. и нашедшее свое отражение в изобразительном искусстве, так же как и в других областях искусства, представляло собой эквивалент генеральной линии партии. Отклонения от нее строго карались, нередко они стоили жизни. Художественная и литературная дискуссия, которая в известной мере соответствовала внутрипартийным дискуссиям 20-х гг. была задушена партийным руководством. Художественный и литературный авангард, который господствовал на культурной сцене в 20-е гг., должен был уступить место так называемому реализму. Так сталинский режим смог достичь того, к чему прежде безуспешно стремилось и царское самодержавие и позже пенинское руководство - принудить к конформизму подавляющее большинство образованных людей и кроме того привпечь их к созданию фиктивного мира, в котором реальное попожение вещей было буквально поставпено с ног на голову.

Фикционалистские элементы содержались и в период ленинской фазы развития большевизма. Пример подобной фикции представляет собой советская конституция 1918 г. в которой Всероссийский Центральный исполнительный комитет Советов, безвольный инструмент в руках большевистской партии, характеризовапся как "высший законодательный, исполнительный и контролирующий орган" государства. Но поскольку партия до конца 20-х гг. сохраняла свой дискутирующий характер, было невозможно достичь единодушия при переименовании "черного" в "белое" и наоборот. Только при Сталине провозглашенная сверху фикция была безоговорочно заявлена действительностью и объявлен преступным так называемый "буржуазный объективизм", показывающий действительность такой, какой она была. Утопизм Ленина, который мечтал о "светлом будущем", был теперь замещен фикцией уже построенного рая на земле.

Правда, к сущности сталинизма принадлежал не только безграничный оптимизм, но и стопь же безграничный пессимизм, страх потерять достигнутое. Так как победа социапизма во всемирном масштабе еще не была достигнута, так как "рай трудящихся" был окружен мрачными капиталистическими силами, которые стремились к его уничтожению, советские фаждане должны были непрерывно готовиться к последнему бою с классовым врагом. Но и в самом рае трудящихся еще оставались классовые враги, которые после своего поражения не полностью с этим смирились. Поэтому большевиков, полагающих, что классовая борьба должна стихать ввиду успешно закончившегося социалистического наступления, Сталин охарактеризовал как "перерожденцев, ... двурушников, которых надо гнать вон из партии. Уничтожение классов достигается не путем потухания классовой борьбы, а путем ее усиления", заявил Сталин в январе 1933 года. Это было абсурдное, но типичное для "сталинской логики" положение. Годом позже, на XVII съезде партии, Сталин обвинил некоторых коммунистов в "ошибочном самосознании", в пережитках оппозиционного, "антиленинского" мышления. Как пример путаницы в головах иных коммунистов Сталин назвал тезис о спонтанном врастании Советского Союза в бесклассовое общество: они приходят "в теля-

чий восторг в ожидании того, что скоро не будет никаких классов, - значит не будет классовой борьбы, - значит не будет забот и треволне-ний, - значит можно сложить оружие и пойти на боковую, - спать в ожидании пришествия бесклассового общества? '.

Сначала было не совсем ясно, какими средствами Сталин хотел побороть "ошибочное сознание" многих коммунистов. Только в 1936 году этот вопрос постепенно прояснился - преодоление "ошибочного сознания" было достигнуто по сути устранением его носителей. Ко времени большого террора сталинский режим достиг вершины своей иррациональности. Властвующая клика вела тогда тщательно спланированную и последовательно осуществляемую войну на уничтожение, направленную против советской руководящей элиты - в своей основе важнейшую, если не единственную опору системы. Какую внутреннюю логику имели эти действия" Многие наблюдатели полагают, что Сталин хотел с помощью большого террора избавиться от своих внутрипартийных противников, которые ставили под вопрос его авторитет, его непогрешимость. В этой связи они указывают на московские показательные процессы 1936"1938 гг. которые были направлены в первую очередь против выдающихся представителей старой большевистской гвардии и прежних критиков Сталина. Но в действительности сведение счетов с бывшими левыми и правыми критиками Сталина представляло собой второстепенный аспект большого террора. Потому что сталинская команда планировала тогда операцию совершенно иного, в своей основе беспримерного масштаба, где она рисковала всем. Сущностью второй, начавшейся в 1936 году, сталинской "революции сверху" являлось не устранение партийных оппозиционеров, которые к концу 20-х годов были уже политически бессильны, а обезглавливание властвующей элиты. Рядовые члены партии и "беспартийные бопьшевики"простые советские люди - были призваны критиковать и доносить на высокомерных партийных функционеров. Подобные "бесстрашные маленькие люди" - доносчики - теперь почитались как герои. Этот псевдодемократический девиз был в действительности боевым кличем. Он должен был привести к кровавому походу Сталина не только против своих противников, но также и против его соратников, убежденных сталинистов, которые занимали ключевые позиции в партийном, государственном, хозяйственном и военном аппарате. К сущности сталинской системы относилось то, что ее творец не доверял не только контролируемым - подчиненному ему обществу - но и контролирующим"всемогущему партийному и государственному аппарату.

1 Обезглавливание руководящей сталинской элиты проходипо по другому сценарию, нежели расчеты Сталина с прежними партийными оппозиционерами, по сути тайно, не на глазах мировой общественности. Какой же смысл имели тогда показательные процессы 1936"1938 годов" Должны ли они были просто отвлекать внимание мирового общественного мнения и переводить его на второстепенные события большого террора? Вряд ли. Показательные процессы с их абсурдными обвинениями и не менее абсурдными признаниями обвиняемых все же выполняли в фантасмагорическом на первый взгляд сталинском мире некую определенную функцию. Они должны были доказывать, что ближайшее окружение Ленина состояло почти без исключения из изменников и заговорщиков, покушавшихся на его жизнь, которым противостоял светлый образ"Сталин, разоблачавший и соответственно каравший всех этих врагов, которые скрывались под маской друзей.

Московские показательные процессы давали знать мировой общественности: даже наихудшие противники советского государства допжны были в конце концов признать, что в отношении Сталина речь идет о гениальнейшем после Ленина государственном вожде всех времен. Таким образом основатели советского государства, лишившиеся власти уже к концу 20-х годов, сослужили перед своей смертью последнюю службу сталинской тирании и внесли свой вклад в ее укреппение.

К концу 1938 года террор был немного смягчен. Был сломан хребет последней "непокорной" и остававшейся относительно автономной части советского обществапартии. Теперь вся советская империя состояла только из "колесиков" тоталитарного механизма. Это был, вероятно, крупнейший перелом в истории страны, чье стремление к свободе не смогли задушить ни царское самодержавие, ни Ленин. Сталин насмехался над Иваном Грозным, которому не удалось полностью ликвидировать могущественное в его время сословие - бояр. На его пути стояла его религиозность, у него было слишком много угрызений совести. Вопреки этому пренебрежительному замечанию Сталин рассматривал себя как продолжателя и исполнителя дела Ивана Грозного - но также и Ленина. Вновь и вновь он подчеркивал, что русские цари и Ленин не могли даже мечтать об успехах, которых достиг Советский Союз под его, Сталина, руководством. Итак, он считал себя и величайшим русским самодержцем, и величайшим революционером всех времен. Советская пропаганда непрерывно превозносила оба эти аспекта сталинского "гения". Так в сталинскую эпоху осуществилась смена парадигм политической культуры советс-

74

кого государства. Интернационализм во все большем масштабе замещался великодержавным шовинизмом. Революционный разрыв 1917 года казался преодоленным, непрерывность истории - вновь восстановленной. Теперь в России произошла своего рода реставрация. Однако прославление всего русского всегда осуществлялось сталинистами с некоторым "но". Депо никогда не доходило до полного слияния с русским национализмом, интернационально-революционный компонент никогда не был полностью изгнан из сталинизма. Он был просто лишен своего прежнего центрального значения и отодвинут на идеологическую периферию. Но он никоим образом не перестал определять лицо сталинизма. И эта двуликость, это колебание между интернационалистским и русоцентристс-ким полюсами, между революцией и реставрацией являет дополнительный аспект сталинской лотки.

Сталин хотел свести воедино историю России и историю революции, а свое собственное руководство представить как вершину обеих исторических линий развития. Характерный для марксизма исторический детерминизм попучил в сталинизме особенно яркое выражение. Теперь русский пролетариат даровал человечеству столь долго ожидаемого спасителя (несмотря на свое грузинское происхождение Сталин почти попностью идентифицировал себя с Россией). История человечества достигла теперь высшей стадии развития. Исследование этой исторической закономерности являло собой по сути глав-ную установку почти всех, еспи не вообще всех научных направпений сталинской эпохи. Задачей всех представителей искусства было изображение этого небесного рая на земле. Этот "научный" и "художественный" канон был строго регламентирован и имел свою собственную логику - "логику" сталинизма.

Люкс Леонид, профессор, заместитель директора Института Центральной и Восточной Европы Католического университета Эйхштедта. ФРГ.

Примечания

1. СТАЛИН И. Соч. Т. 13. М. 1952, с. 210-211,350? 351.

Contents

The Political Archives of the Twentieth Century. A.A. Chuprov and the Bolshevik Revolution (Introduction and cd. byA.L. Dmitriev and A.A. Semcnov). Articles: I.V.Pavlova. 1937: Election as a Mystification, Terror as Reality; O.N. Bredikhin. Evolution of Inter-Communal Relations at Cyprus. Historical Profiles: lu.E. Ivonin. Friedrich II Hohenzollcm and Joseph II Habsburg. New Explorations on History of the USSR. A.A. Iskenderov. Civil War in Russia: Its Causes, Essence and Aftermath. Historical Publicist ics. D.A. Andrccv. Reflections of an American Historian on "Scenarios of Power" in Tsarist Russia. Contributions: V.P. Danilov. An Unusual Episode in the Interrelations of the OGPU and the Politburo, 1931: O.A. Vasil'chenko. State Policy of the Populace Shift to the Far East (I860-1917). People. Facts. Events: V.V. Ermakov. The Ushkov Family and People Education in Iclabuga; S.P. Shchavelev. Slavs' Tribute to Khazaria: New Materials and Interpretations. Historiography. S.M. Iskhakov. Akhmed-Zakki Validov: Recent Literature and the Facts of His Political Biography. Reviews on Books. A History of Russia (by K.A. Soloviev); A. lu. Vatlin. Germany in the 20* Century (by 0. Nagornaia); Malta and Russia. Journey through the Centuries. Historical Discoveries in Russo-Maltese Relations (by M.V. Dmitriev); S. Jansen. Pierre Cot (by M.Ts. Arzakanian); S.I. Luchitskaia. The Image of the Other Muslims in the Chronicles of the Crusades (by M.Iu. Paramonova). Letters to the Editor. L. Lux. The Logic of Stalinism.