М. Р. ЗЕЗИНА ШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ: ОТ 1953-ГО К 1956 ГОДУ

ИСТОРИОГРАФИЯ, ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ, МЕТОДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

1995 г. М. Р. ЗЕЗИНА ШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ: ОТ 1953-ГО К 1956 ГОДУ

В течение трех лет - с 1953 по 1956 год - многомиллионное население Советского Союза испытало два психологических потрясения: смерь И. В. Сталина - человека, олицетворявшего собой социализм, партию, родину, и низвержение его с пьедестала. Что могли думать и чувствовать искренне рыдавшие в дни траура люди, когда им открылась страшная правда о преступлениях "отца народов"? Насколько целительной оказалась эта правда для сознания, сформированного тоталитарным режимом?

Общепризнано, что тоталитарный режим в СССР опирался не только на репрессивный аппарат, но и имел социальную базу и глубокие корни в общественном сознании. Пожалуй, что ни один из политических лидеров в XX в. не обладал такой властью над страной, над умами и сердцами ее граждан, как Иосиф Сталин. Конечно, при жизни Сталина пропаганда преувеличивала масштабы народной любви и преданности вождю, а диссонансы в общем хоре славословий были крайне редки, потому что оплачивались свободой или жизнью. Однако, несомненно, что для миллионов его имя символизировало строительство самого справедливого общественного строя, победу в войне, могущество Советской державы. Половинчатая хрущевская "критика культа личности" стала горьким прозрением для многих, но тоска по сильному лидеру, твердой руке, порядку в государстве за годы хаотичных реформ и чиновничьего беспредела брежневского застоя только усилилась. И через пятьдесят лет после смерти Сталина, когда стала широко известна жестокая правда о личности генсека и кровавом режиме, названном его именем, и, казалось бы, для иллюзий уже не осталось места, его портреты на демонстрациях свидетельствуют, что "дело Сталина" продолжает жить.

Жизнь Сталина после смерти в качестве идеи сильного руководителя, символа успехов социализма, памяти о великой державе, ушедшей в небытие, - историческая реальность, которая должна стать предметом научного изучения. Исследование эволюции общественного сознания в эпоху разложения тоталитарного режима поможет лучше понять причины провала попыток перестройки советской системы и некоторые политические реалии сегодняшнего дня.

Предлагаемая статья посвящена главным образом событиям 1953"1956 гг. когда массовое общественное сознание пережило смерь "отца народов" и шок от разоблачения его преступлений. Для одних это стало началом избавления от ложных идеалов и мифических целей, для других - долгожданным возмездием, третьи не в состоянии были принять правду, которая ломала их привычные представления. Именно в эти годы, а особенно после XX съезда в монолите "морального и политического единства советского общества" обнаружились первые трещины, оказавшиеся впоследствии разрушительными, и началось медленное разложение общественной системы, остатки которой до сих пор мешают современным реформам1.

Общественная реакция на смерть Сталина, как эти известно по многочисленным

Зезина Мария Ростиславовна, кандидат исторических наук, доцент исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

воспоминаниям современников, была очень острой и неоднозначной: от искреннего глубокого горя до тайного ликования . 1953-й год прочно отпечатался в исторической памяти народа наряду с 1917, 1941, 1945-м и стал важной вехой в истории страны. Трагические похороны, унесшие сотни человеческих жизней, обозначили конец эпохи.

Смерть советского лидера имела самые серьезные последствия. Сталин не оставил преемника, и для властных структур это означало изменения в общем балансе сил и необходимость перестройки всей системы отношений в руководстве страны и партии. Рядовые граждане лишались высшего авторитета, к которому можно было апеллировать, на чью мудрость и справедливость можно было надеяться. Как верно отмечает Е. Ю. Зубкова, "не надежды на перемены к лучшему, а опасения "как бы не стало хуже" формировали главную психологическую установку тех дней" .

В марте 1953 г. в ЦК хлынул поток соболезнований и предложений по увековечению памяти Сталина, которые в значительной степени отразили состояние умов и первые сбои в механизме взаимодействия руководящих звеньев. По аналогии с Лениным, именем которого освящалось все - от метрополитена до горных вершин, трудовые коллективы и отдельные граждане предлагали присвоить имя Сталина Московскому университету, Архитектурному институту, Политехническому музею, построить в Москве район "Памяти товарища Сталина", переименовать комсомол из ленинского в ленинско-сталинский, Москву в город Сталин, Грузинскую ССР в Сталинскую и даже Союз Советских Социалистических Республик в Союз Советских Сталинских Республик а (такое название, впрочем, более точно отражало бы сущность государства, чем его существование).

Ни одно из предложений принято не было. Поворот был совершен буквально в один день группой из ближайшего окружения Сталина, включая тех, кто в последние месяцы его жизни оказался в опале. Резкость этого поворота и его неожиданность хорошо иллюстрирует воспоминание А. Н. Шелепина, бывшего в то время первым секретарем ЦК ВЛКСМ. Речь идет о событиях одного дня - 5 марта. "Собрали бюро ЦК ВЛКСМ - предложили переименовать комсомол в ленинскосталинский. Все были единодушны в этом решении... Звоню Хрущеву, сообщаю о нашем решении. Пауза, а потом: - На, а что? Давайте, действуйте!" Мы быстро составили Обращение в связи с переименованием комсомола, я доложил членам бюро о разговоре, утвердили текст Обращения. В 12 часов ночи звонок домой. Хрущев: "Когда Пленум" - "Завтра"." "Вы Обращение подготовили" - "Да". И он так спокойно, как о чем-то обыденном: "Не надо этого делать. Мы тут посоветовались и решили, что этого делать не надо" .

Изменения в расстановке сил наверху были обнародованы на следующий день. Уже 6 марта 1953 г. был пересмотрен состав Президиума ЦК КПСС, избранного на Пленуме после XIX съезда партии, и отстранены почти все новые сталинские выдвиженцы. Укрепились позиции тех, кто был в опале. Был достигнут временный компромисс среди наследников Сталина, что отнюдь не снимало остроты борьбы за власть.

По негласному решению Политбюро в первые дни и месяцы после смерти Сталина его имя постепенно стало исчезать со страниц прессы без каких-либо объяснений и критики в его адрес. К. Симонов вспоминал, как разгневан был Хрущев из-за публикации 19 марта редакционной статьи в "Литературной газете? "Священный долг советских писателей", где сознание образа "величайшего гения всех времен и народов" объявлялось самой важной задачей советской литературы . Для Симонова и других достаточно опытных журналистов эта реакция секретаря ЦК была неожиданной, так как прямых указаний, как и что писать о Сталине, они не получали.

Принцип коллективного руководства и отказ от "политики культа личности", заявленный Г. М. Маленковым на заседании Президиума ЦК 10 марта 1953 г. были скорее вынужденным компромиссом, а не идеологической установкой.

122

Фигура умолчания о Сталине свидетельствовала о существовании разных взглядов среди членов Политбюро. Масса читающей публики недоумевала, и логика событий неизбежно вела к необходимости прояснить позицию руководства.

Впервые критика ошибок Сталина прозвучала на июльском Пленуме ЦК в 1953 г. Пленум был посвящен разоблачению Л. П. Берии, арестованного незадолго до того, и в заключительном слове Маленков заговорил о культе личности Сталина. Скорее всего, это было реакцией на выступления А. Андреева и И. Тевосяна, которые обвинили Берию в дискредитации имени Сталина .

Вопрос о культе личности и о преемнике вождя был тесно связан с борьбой за власть, поэтому в защиту Сталина выступали партийные деятели, не претендовавшие на первые места в руководстве. Просталинское выступление любого из членов послесталинского триумвирата могло рассматриваться как подрыв принципа коллективного руководства и претензия на то, чтобы занять опустевшее место единовластного лидера. Поэтому инициатором критики культа личности выступал Маленков, который по своему положению, как Председатель Совета Министров, мог считаться преемником Сталина.

Маленков отметил, что "культ личности Сталина в повседневной практике принял болезненные формы и размеры", методы коллективизма были отброшены, и делу руководства был нанесен ущерб. Среди ошибок Сталина он назвал дискредитацию Молотова и Микояна на октябрьском Пленуме 1952 г. предложения увеличить налогообложение деревни, идеи о продуктообмене вместо товарообмена при социализме, решение о строительстве Туркменского канала .

Начавшийся после ареста Берии пересмотр некоторых судебных дел и реабилитация невинно осужденных по политическим делам неизбежно ставили вопрос об ответственности за нарушения законности. Вся ответственность была возложена на Берию, Меркулова, Деканозова, Кобулова и других работников органов внутренних дел, арестованных вместе с ним. Но подобное объяснение не выглядело достаточно убедительным. Оно подрывало представление о Сталине как о всемогущем, мудром и справедливом правителе и бросало тень на всех его соратников. После казни Берии резко выросло число ходатайств о помиловании. Если в ноябре - декабре 1953 г. было рассмотрено 4683 заявления (из них удовлетворено 686), то к 25 июня 1954 г. в Президиуме Верховного Совета находилось на рассмотрении 90124 дела 8.

На фоне закулисных интриг принимались решения, обозначившие поворот во внутренней и внешней политике страны, который в равной степени можно было связывать с именами Берии, Маленкова или Хрущева . Ошибки и достижения стали неразличимы в ходе разоблачения одних и возвышения других лидеров. Предложение предпринять шаги к нормализации отношений с Югославией в 1953 г. вменялось в вину Берии, а в 1955 г. было реализовано. Маленков, который на августовской сессии 1953 г. Верховного Совета выступил с предложениями усилить материальное стимулирование колхозников, в январе 1955 г. был обвинен в ошибках в сельскохозяйственной политике и правом уклонизме, а начатые им реформы никто не отменял.

Отсутствие четкой политической линии, закулисная политическая борьба, уход со сцены харизматического лидера ослабили авторитет власти. Высший авторитет, олицетворявшийся "отцом народов", исчез и "коллективное руководство" не могло заполнить этот вакуум. В обыденном сознании это выражалось недоуменным вопросом "За кого теперь пойдут умирать? За Маленкова что ли"? Сталин, редко появлявшийся на публике, воспринимался не как реальный человек, а как символ социализма и победы в войне. Смерть "отца народов" принесла коллективное чувство сиротства.

Если Сталин был вне критики, то этого нельзя сказать о его преемниках. Материалы партийных организаций 1954"1955 гг. свидетельствуют, что, по выражению писателя Федора Абрамова, "время рабьего молчания кончилось". Многие рядовые коммунисты, особенно в интеллигентских парторганизациях, поверили в возможность перемен и почувствовали свою личную ответственность

за происходящее в стране. Начавшаяся реабилитация создавала впечатление, что с нарушениями законности покончено, и освобождала людей от страха высказываться свободно. "...До сих пор мы верили ЦК, и теперь многое для нас неясно, - говорил на партсобрании философского факультета МГУ, посвященном январскому 1955 г. Пленуму ЦК КПСС, студент А. Могилев." Нельзя верить ЦК по важнейшему вопросу государственной политики. ...весь разговор ведется вокруг ошибок Маленкова, его доклада о производстве зерна в стране... это не столько вина и политическая ошибка ЦК ...таких казусов не будет, если будут публиковаться все документы ЦК, особенно по жизненно важным вопросам". На этом же собрании звучали реплики: "... ЦК имеет ошибки, а рядовые коммунисты имеют право критики снизу этих ошибок" "... на факультете у нас установился такой порядок, когда людям говорить не дают, рты зажимают... это не только наш порок, это идет дальше и выше" "... наша избирательная система не является демократической <...> необходимо публиковать все партийные документы, делать это под лозунгом демократии, чтобы коммунисты все знали, что делается в ЦК" . Партком МГУ и вслед за ним райком партии исключил всех "вольнодумцев", участников этого собрания из партии, но после обращения студентов в городской комитет исключение было заменено строгим выговором.

Подобный конфликт между парткомом и рядовыми коммунистами обнаружился и в Ленинградском университете. В октябре 1956 г. Ф. Абрамов, который тогда был доцентом филологического факультета ЛГУ и работал над своим первым романом, записал в своем дневнике: "Вчера началась отчетно-перевыборная партконференция университета. Историческая конференция! Поворотный момент в жизни университета! В ней впервые выявилось то новое, что медленно, но упорно назревало в нашей жизни в последние годы. ... Вчера я впервые ощутил силу, ум и энергию коллектива, который не заменит ничто. Есть люди и в наше время! И вчерашнее собрание дает могучий толчок для нового роста людей" . Столь восторженная реакция далеко не юного и не наивного человека была вызвана выступлениями преподавателей Коган и Пашкевич, которые открыто заявили о недостатках в работе обкома партии и ЦК. Главный упрек, предъявленный первому секретарю обкома Козлову и областному руководству, заключался в том, что они не выявили корни "Ленинградского дела". ЦК критиковали за нарушение "норм внутрипартийной демократии" и за порочную практику пересылать жалобы членов партии для разбора на местах, что фактически закрывало возможности для критики. Критические выступления были заклеймены ректором и секретарем райкома как политически вредные, но поддержаны некоторыми участниками конференции, в том числе будущим писателем. Возмутители спокойствия руководствовались самыми благородными побуждениями - "чтобы было меньше заблуждений, ошибок и произвола" . Со смертью Сталина ореол непогрешимости партийного руководства исчез, а призывы развивать критику, часто звучавшие в выступлениях лидеров воспринимались некоторыми буквально. Критическая волна, которую инспирировало и готово было допустить в определенных масштабах высшее партийное руководство, легко перешла и на Центральный Комитет. Вопрос, который был на устах у многих, прозвучал в выступлении Ф. Абрамова на упомянутой партконференции: "Как могло случиться, что эти мерзавцы (Берия и Абакумов." М. З.) могли долгое время орудовать безнаказанно на наших глазах"?

Единственным выходом для бывших соратников Сталина, ставших теперь во главе власти, было осуждение мертвого Сталина, гипотетической альтернативой которому могла стать только коллективная отставка. Публичная критика Сталина представляла для его соратников психологически трудный шаг, решиться на который мог не каждый и далеко не сразу. Во время своего визита в Югославию, в мае 1955 г. Хрущев признал вину КПСС в инициативе разрыва отношений между двумя странами, 4 но персональная ответственность за это возлагалась на Берию, а не на Сталина . По словам участника делегации философа Ф.В. Константинова, Хрущев прямо там сказал, что "Сталина на поругание мы

124 вам не отдадим" 15. Менее чем через год он выступил на партийном съезде с докладом о преступлениях Сталина. Впоследствии Хрущев вспоминал: "Съезд шел, я бы сказал, хорошо. Но меня мучила мысль: "Вот съезд кончится. Будет принята резолюция. Все это формально. А что же дальше? На нашей совести останутся сотни тысяч расстрелянных людей, две трети состава Центрального Комитета, избранного на XVII партийном съезде? .

Нет оснований сомневаться в его искренности, в том, что им владело чувство раскаяния, стремление восстановить справедливость. Но нельзя объяснить действия политического лидера лишь эмоциональными мотивами. Решение провести на съезде закрытое заседание с докладом Хрущева "О культе личности и его последствиях" было принято Пленумом ЦК накануне съезда, 13 февраля . Это опровергает версию мемуариста, утверждавшего, что вопрос об обнародовании данных Комиссии Поспелова был поставлен им перед членами Президиума ЦК в перерыве между заседаниями съезда. Выступление Хрущева на съезде было прежде всего политическим шагом. Остановить начавшуюся реабилитацию было невозможно, комиссии по реабилитации были завалены письмами и просьбами о пересмотре дел. Люди стали возвращаться из лагерей, скрывать правду о трагических страницах истории стало невозможно. Выступая на съезде, Хрущев брал инициативу в свои руки. Но реакция общества в значительной степени скорректировала шаги руководства по десталинизации.

Резолюция по докладу Хрущева была принята единогласно, хотя это скорее свидетельствовало о силе партийной дисциплины, обязывавшей поддерживать исходящие сверху решения, а не о единодушии делегатов. Доклад не обсуждался на съезде, но по многочисленным ремаркам в стенограмме ("шум в зале", "движение в зале") можно судить о реакции зала. Общественный резонанс на антисталинское выступление Хрущева был еще более острым. Его доклад стал бомбой замедленного действия, последствия взрыва которой тогдашние советские руководители не могли предвидеть.

Открытые материалы съезда давали достаточно оснований, чтобы судить о новой антисталинской линии советского руководства еще до доклада Хрущева. Зарубежная пресса отметила новые акценты в выступлениях на съезде, особенно речь Микояна, в которой впервые публично прозвучала критика Сталина. Изменилась ли политика Москвы после смерти Сталина" этот вопрос был главным для зарубежных обозревателей. Но в оценках нового курса КПСС у них не было иллюзий. Сталина осудили его соратники, которые разделяли его ответственность за все преступления режима. Этого было достаточно, чтобы подорвать какие-либо надежды на возможность перемен в СССР. "XX съезд Коммунистической партии войдет в историю Советского Союза из-за своего цинизма", - отмечала французская газета "Орор" (20 февраля). А "Нью-Йорк Тайме", подводя итоги съезда, писала: "Мы можем немедленно отмести утверждение Хрущева, что исправление сталинских извращений в ленинских доктринах знаменует собой возвращение к ленинизму. Сам факт единодушия, которое было характерно для съезда, разоблачает это утверждение... Тоталитарная диктатура России остается диктатурой, и эта основная сущность отодвигает второстепенный вопрос о том, осуществляется ли диктатура олигархией "коллективного руководства" или одним человеком" (27 февраля).

Таким образом, XX съезд не изменил привычного для Запада образа Советского Союза как государства тоталитарного и не растопил льда отчуждения и предубеждения по отношению к нему. В Англии был даже создан специальный комитет протеста против приезда в страну Хрущева и Булганина, официальный визит которых планировался в апреле 1956 г. Комитет, заявивший об отвращении к "бездушному кровавому режиму", готовил массовый митинг и собирал подписи против визита советских лидеров .

5 марта 1956 г. Президиум ЦК принял постановление "Об ознакомлении с докладом тов. Хрущева Н. С. "О культе личности и его последствиях" на XX съезде КПСС". Предполагалось, что текст доклада будет разослан всем

партийным организациям и будет доведен до сведения всех коммунистов и комсомольцев, а также "беспартийного актива рабочих, служащих и колхозников" . Сразу после съезда доклад Хрущева начали читать на партийных, комсомольских и профсоюзных собраниях. В век радио и телевидения в стране всеобщей грамотности Центральный Комитет правящей партии распространял важнейшую информацию устно. Расчет был прост - настроения людей легче контролировать на собраниях, а партийная дисциплина обязывала коммунистов подчиняться решениям вышестоящих органов. Но выступления на собраниях вышли далеко за рамки традиционного послушного одобрения очередного решения партии. По характерной фразе первого секретаря МК и секретаря ЦК Е. А. Фурцевой, произнесенной на собрании московского партактива 9 марта 1956 г. - "товарищи к этому недостаточно подготовлены" - можно судить, что рядовые коммунисты оказались не столь молчаливы как делегаты съезда. Чтение доклада перенесли на городские и районные партийные активы. Очевидно, что в Политбюро не было единства в вопросе о культе личности Сталина, а партийные руководители среднего и низшего звена были в растерянности. Как говорил один из ораторов на партийном собрании 27 марта 1956 г. в Министерстве культуры, "происходят странные вещи: сначала дана директива читать доклад Хрущева профсоюзному и комсомольскому активу, сейчас как будто нельзя читать вообще никому. Сначала поступило указание, чтобы коммунисты выступали, затем, чтобы даже портреты не снимать. Кое-где сняли, сейчас не разрешают, говорят, что 1 мая пойдем на демонстрацию с портретами Сталина? .

Слухи о "секретном докладе" быстро распространялись по стране. В некоторых местах события выходили из-под контроля. 5 марта 1956 г. в третью годовщину смерти Сталина, в Тбилиси началась студенческая демонстрация в защиту памяти любимого вождя 22. Шествие к памятнику Сталина с портретами Сталина и Ленина и траурными флагами продолжалось и в последующие дни, становясь все более массовым и организованным. Прекратились занятия в университете, ряде вузов и школ, не работали мелкие учреждения, был парализован общественный транспорт. Демонстранты захватывали грузовики и разъезжали по городу с песнями о "великом Сталине". Совершенно очевидно, что подобные массовые действия, нарушавшие нормальную жизнь города, не могли произойти без молчаливого согласия, а может быть, и срытой поддержки властей. 6 марта в ЦК Компартии Грузии прошло совещание с приглашением журналистов. Совещание было своеобразным: собравшиеся прослушали письмо ЦК КПСС о культе личности и разошлись, не задавая вопросов. По свидетельству очевидца, тбилисская милиция наблюдала за происходящим и не вмешивалась даже тогда, когда демонстранты насильственно захватывали грузовики и избивали шоферов. Более того, по требованию демонстрантов над зданием горсовета было вывешено панно с изображением Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а на штабе Закавказского военного округа - полотно с изображением Ленина и Сталина. Через установленные репродукторы по городу разносились призывы ораторов: "бороться за дело Сталина, не щадя жизни!", "Грузинский народ не простит критики Сталина!" На митинге выступали известные грузинские писатели и поэты. По улицам города ходили артисты, загримированные под Ленина и Сталина, держась за руки .

Также при бездействии партийных органов и госбезопасности проходили многодневные митинги и демонстрации в Кутаиси, Гори, Сухуми и других городах республики . По требованию митингующих 9 марта грузинские газеты вышли с передовыми статьями, посвященными третьей годовщине траурной даты. 9 марта на митинге в Тбилиси выступил Первый секретарь ЦК Компартии Грузии В. Мжаванадзе. К вечеру того же дня массовые волнения достигли апогея: митинг принял резолюцию прекратить чтение письма ЦК КПСС о культе личности и потребовал смены центрального правительства. Очевидец пишет о том, что толпа бросилась к Дому связи, стремясь захватить его. Готовилось нападение на склад оружия. Вероятно, это было спровоцировано, чтобы оправдать применение

126 оружия против митингующих. Солдаты открыли огонь, а танки рассеяли скопление народа на центральных улицах и площадях города. С 10 марта в Тбилиси было введено военное патрулирование и ночные дежурства на предприятиях. По данным ЦК КПСС, только в столице Грузии в манифестации участвовало более 60 тыс. человек, около 20 человек погибли, более 60 были ранены .

Даже внешний ход событий в Грузии показывает, какой непредсказуемый всплеск может вызвать в обществе попытка разрушить привычные представления, какими бы ложными они не были. Массовое сознание, в которое десятилетиями вбивалось преклонение перед сильной и непогрешимой личностью, "отцом народов", корифеем всех наук, вождем мирового пролетариата и т. д. и т. п. не могло быть изменено по решению ЦК. Люди, искренне оплакивавшие смерть вождя в 1953 г. не могли согласиться с развенчанием его в 1956-м. Тем более что до них доходили лишь слухи о секретном докладе Хрущева, а не сам текст. Как считал свидетель грузинских событий корреспондент "Труда? Статников, беспорядки были спровоцированы иностранными шпионами и диверсантами. В Обращении ЦК Компартии и ЦК комсомола Грузии к жителям Тбилиси речь также идет о дезорганизаторах и провокаторах, пытавшихся использовать скорбные чувства грузинского народа . С версией о провокации можно было бы согласиться, если отбросить привычные для того времени жупелы "шпионы" и "диверсанты". Если считать волнения в Тбилиси провокацией, то они были спровоцированы непродуманными шагами властей, отсутствием достоверной информации и бездействием местных руководителей. Основная масса партийных руководителей на всех уровнях не хотела открытых разоблачений сталинских преступлений. Антисталинское выступление Хрущева бросало тень на партию в целом, подрывало привычные идеологические и пропагандистские стереотипы партийной работы, наконец, заставляло пересматривать собственные взгляды и отношение к "хозяину". Республиканские и городские власти в этой ситуации предпочитали выждать и использовать традиционную ежегодную демонстрацию в день смерти Сталина для того, чтобы проверить, насколько последователен поворот, заявленный XX съездом.

Особую остроту конфликту придал национальный аспект. Хотя Сталин, грузин по рождению, никогда не выказывал особой привязанности к Грузии, которая пострадала от террора ничуть не меньше других республик, для грузинского народа он оставался предметом особой национальной гордости. Развенчание Сталина не только разрушало привычный стереотип, но задевало национальные чувства, и поэтому вызывало особо резкий отпор. Внешние формы почитания Сталина - в топонимике, в скульптурных изображениях, фотографиях, выставленных на всеобщее обозрение, - сохранялись в республике и в последующие десятилетия.

Волнения в Грузии были крайним проявлением тех настроений и чувств, которыми встретили люди критику Сталина. После многих лет лжи страшная правда о прошлом воспринималась с трудом, особенно теми, кто не изведал ни ареста, ни лагеря, ни ссылки. Эта инертность массового сознания, его стихийный консерватизм усугублялись многолетним воздействием тоталитарного режима на общество.

Подобный тип сознания преобладал, но не был единственным. Весной 1956 г. когда доклад Хрущева стали читать по партийным организациям, особенно заметно звучали голоса людей, которые сохраняли способность к самостоятельному мышлению.

Собрания с обсуждением материалов XX съезда проходили бурно, особенно в творческих организациях, вузах, научных учреждениях. В Московской писательской организации такое собрание продолжалось три дня. "У нас первое партийное собрание, когда по душе можно говорить. Нас пугают, как бы чего не вышло. Если мы перехлестываем, то мы хотим правильно жить и хотим собственные мозги повернуть и хотим очиститься перед детьми" . Эти слова В. Б. Рудного могли бы стать эпиграфом к стенограмме партийного собрания писателей. Этот трехдневный

127 разговор "по душе" наглядно выявил различные позиции и настроения в Союзе писателей. Остановлюсь на этом подробнее, потому что примерно таким же был разброс мнений и в целом в обществе. В силу специфики своей профессии литераторы отчетливее других улавливали и выражали то, что витало в воздухе. Основной доклад по итогам съезда сделал делегат съезда первый секретарь Союза писателей А. А. Сурков. Его позиция типична для крупного номенклатурного работника: все, что нужно ЦК делает, "огромная работа по восстановлению ленинских норм жизни партии проведена" задачи Союза писателей сводятся к тому, чтобы "устранить из литературы произведения, которые были орудием утверждения культа личности" . Поддержка курса на разоблачение культа личности на словах и нежелание ничего менять по существу были характерны для номенклатурного слоя, включая Политбюро.

Однако главный постулат доклада Хрущева о том, что основы социалистического строя остались неизменными, а нарушения сводились лишь к личным ошибкам Сталина, вызывал у рядовых коммунистов сомнения. "Сталинская эпоха поставила под удар самые основы Советской Конституции, революционную законность, великую идею интернационализма". "Ликвидация последствий культа личности проходит со скрипом из-за сопротивления советских органов" (Бляхин) . "Избирательная система нуждается в демократизации, надо иметь несколько кандидатов в депутаты. Надо поставить в ЦК вопрос об отмене системы отделов кадров. Самое тяжелое последствие культа личности - двойной счет. Он проявляется в разрыве между общественном мнением с одной стороны и печатью - с другой" (Р. Орлова). "Свалить сейчас на Сталина все беды и ошибки - это оборотная сторона культа личности. Мы не можем снять с себя ответственности" (Бершадский) .

Сталинизм как тоталитарная система пронизывал все ячейки общества. Союз советских писателей с могущественным первым секретарем во главе и с кастой несменяемых секретарей правления можно рассматривать как мини-модель общественной структуры. Многие писатели после XX съезда заговорили о необходимости преодоления "последствий культа личности" в самом Союзе писателей. "Фадеева пытались сделать маленьким Сталиным в Союзе писателей. Он решал вопросы распределения квартир, поддерживал нужных людей? 31, - говорил на собрании Богданов. "Сурков говорил о прошлом, надо - о реабилитации живых людей. Необходимо критически пересмотреть всю литературную политику за последние годы". "У нас судьба книги и писателя иногда определяется по звонку. Мнение инструктора превращается в директиву <... > Ушли от ответственности те, кто впервые ввел скобки, назвав Мельникова Мельманом, кто издал знаменитый позорный писательский справочник под редакцией Софронова, где Гроссман Василий Семенович - Иосиф Соломонович Гроссман. Его травили по телефону" (Рудный). "Можно ли сейчас напечататься без особого труда, чтобы на вас не смотрели, какой у вас нос и что стоит у вас за скобками" (Ермашев) . "В литературе действуют тормозящие силы, которые мешают и будут мешать претворению в жизнь решений съезда... Каждая смелая острая статья пробивается на страницы журналов с огромным трудом. Статьи обтекаемые, гладкие, никого не затрагивающие, проходят с необычайной легкостью? .

Рядовые члены партии свободно говорили о наболевшем впервые за долгие годы вынужденного молчания. Страх зажимал им рот, когда уже после смерти Сталина официальная критика превращала в идейных противников талантливых литераторов - авторов "Нового мира? В. Померанцева, Ф. Абрамова и М. Щеглова. Осуждение культа личности XX съездом дало надежды честным и думающим людям на перемены к лучшему. Они поверили в возможность возвращения к "ленинским нормам и принципам партийной и государственной жизни". Именно они задавали тон на собраниях весной 1956 г. забрасывали вопросами лекторов из ЦК, пытаясь глубже разобраться в происходящем.

Голоса защитников Сталина в это время звучали слабо, хотя, как свидетельствовали грузинские события, их было немало. В защиту памяти обожествляемого

вождя выступали и некоторые московские писатели: "У Хрущева определенно говорится, что Сталин много сделал для советского народа. Если будем смешивать Сталина и Берию, то этим совершим большое преступление перед партией и народом" (Шундик) . Казалось, что именно эта консервативная просталинская позиция составляла противодействие курсу XX съезда, именно против нее должно было быть направлено острие партийной пропаганды. Но тогдашние руководители увидели опасность не справа, а слева. Главный конфликт, обозначившийся в обществе после XX съезда был между частью рядовой интеллигенции, которая сохраняла веру в партию и идеалы, ею провозглашенные, и официальной партийной линией.

Стенограммы собраний по итогам съезда тщательно анализировались вышестоящими партийными органами. В ЦК поступали сводки наиболее существенных вопросов, которые были заданы на собраниях. Чаще всего повторялся вопрос о соратниках Сталина - нынешних руководителях партии, которые не могли не знать о преступлениях. Поступали вопросы о реабилитации жертв репрессий, о привилегиях и всевластии первых секретарей на местах, о необходимости демократизации избирательной системы, об истоках антисемитизма в советском обществе . Вопросы отражали различное восприятие нового партийного курса. Одних волновало, что борьба против культа личности Сталина сводится к замене его на культ Ленина, других - "зачем нужно снова муссировать давно известный партии вопрос о "завещании Ленина"?". Одни сомневались, нужно ли сохранять многочисленные памятники Сталину, другие удивлялись, почему работы Сталина не рекомендуются в лекциях и семинарах.

Как потом признала Фурцева, "наши некоторые кадры даже теоретически не были подготовлены и стали уходить от ответов под различными предлогами, даже не присутствовали на таких собраниях" 36. А если присутствовали, как на собрании Московской писательской организации, где были представители ЦК, горкома и райкома, то предпочитали отмалчиваться, хотя их просили выступить. Партийные работники оказались в растерянности: "Когда это было, чтобы кто-то выступил на собрании открыто и стал говорить антисоветские вещи" Раньше за такое выступление в очереди где-нибудь его привлекли бы" . Они видели крамолу и опасность уже в том, что рядовые коммунисты посмели высказываться свободно, но понимали, что время, когда за это можно было "привлечь к ответственности", прошло, а спорить по существу и отвечать на вопросы не умели.

Особенно трудно приходилось им среди студентов и творческой интеллигенции, где брожение умов было наиболее явным. На пленумах Московского и Ленинградского горкомов партии постоянно звучали жалобы на "политическую незрелость" студентов, которые слушают антисоветские передачи, восхваляют американский образ жизни, читают журнал "Америка". Студенты Московской консерватории пытались организовать дискуссию об импрессионизме и "протащить на нее доклады, в которых пропагандировался импрессионизм и проводилась мысль о беспартийности искусства". Студенты ВГИКа предлагали отделить искусство от политики и избавить его от партийного руководства .

В рабочей аудитории собрания по итогам съезда проходили в целом спокойно. "Клеветнические высказывания" на заводских собраниях, как правило, исходили от инженеров, сотрудников многотиражек, секретарей парткомов . Это увеличивало антиинтеллигентские настроения в партийном руководстве. Однако антисталинские настроения не были ограничены только интеллигентской средой. По сводкам, поступавшим в ЦК КПСС, были случаи разрушения рабочими памятников Сталину, изготовления антисталинских плакатов и листовок. Так двадцатипятилетний рабочий Верховского лесопункта в Архангельской области Б. А. Генерозов 5 апреля 1956 г. читал рабочим изготовленную им самим листовку, где говорилось, что сталинская партия, антинародная и преступная, не имеет ничего общего с ленинской .

После доклада Хрущева рамки дозволенного оказались размытыми. Нужно

129 было четкое указание сверху, что можно, а что нельзя в критике Сталина. И такой документ, определяющий границы отступления, появился. Это - постановление ЦК от 30 июня 1956 г. "О культе личности и преодолении его последствий". В отличие от хрущевского доклада постановление было опубликовано и содержало не столько разоблачение сталинских преступлений, сколько объяснение, почему нарушения законности оказались возможными при социализме. Ошибки прошлого списывались лично на Сталина, его ближайшее окружение и партия в целом выводилась из-под критики. "Тот факт, что сама партия смело и открыто поставила вопрос о ликвидации культа личности, о недопустимых ошибках, которые были сделаны Сталиным, является убедительным доказательством того, что партия твердо стоит на страже ленинизма, дела социализма и коммунизма, соблюдения социалистической законности и интересов народов, обеспечения прав советских граждан" . Природа социалистического, общественного и государственного строя объявлялась неизменной, несмотря на серьезный ущерб, нанесенный культом личности. Опыт весны 1956 г. когда санкционированная сверху критика культа личности Сталина вышла из-под контроля, был учтен. Постановление о культе личности было куда более умеренным и сдержанным, нежели доклад Хрущева на съезде.

Помимо открытого постановления 16 июля было подготовлено и разослано по партийным организациям закрытое письмо ЦК "Об итогах обсуждения решений XX съезда". В нем говорилось: "Нельзя замалчивать имевшие место на собраниях ряда партийных организаций отдельные антипартийные выступления, в которых под видом осуждения культа личности ставилась под сомнение правильность политики партии и решений XX съезда, содержалась клевета по адресу партии и советского общественного строя, огульно охаивался и дискредитировался партийный и государственный аппарат, кое-где делались демагогические заявления, задавались провокационные вопросы" . Несмотря на серьезность ярлыков "антипартийный", "клевета", "огульное охаивание", серьезных неприятностей у не в меру смелых ораторов не было. Парткомы ограничились указаниями на "неправильные формулировки" и "ошибочные мнения? "отдельных товарищей". Самая строгая мера была принята против партийной организации Теплотехнической лаборатории АН СССР, которая была распущена. В решении о роспуске необходимость этой редкой меры партийного наказания объяснялась тем, что коммунисты лаборатории "порочили демократический характер советского строя, восхваляли фальшивые свободы капиталистических государств, ратовали за распространение в нашей стране враждебной буржуазной идеологии" .

В 1957 г. в стране прошла волна арестов, направленных на ликвидацию зарождающихся диссидентских групп. В Ленинграде были арестованы группа Р. Пименова и "Союз коммунистов", в Москве - Союз революционного ленинизма и

44

группа аспиранта исторического факультета МГУ Л. Краснопевцева . Организационно разрозненные, они были объединены общими идеями. Они считали, что сталинизм исказил природу социалистического строя и видели выход в возрождении революционного коммунистического идеала. На судебном процессе Пименов отрицал антисоветскую направленность своей деятельности, называя ее антиправительственной. В своих воспоминаниях он писал о том впечатлении, которое произвела на него статья в польском журнале о неоднородности состава ЦК КПСС, куда входили и сталинисты, и либералы, и центристы. Он был настроен оппозиционно не ко всему правительству, а к отдельным его членам .

На советских руководителей повлияли события в Польше и Венгрии, толчок которым дали начавшиеся реформы в СССР и критика Сталина. Если в Польше удалось достигнуть компромиссного решения конфликта с Москвой, то в Венгрии попытка избавиться из-под советского диктата была подавлена вооруженным путем. Кровавые события в Венгрии стали грозным предупреждением для советских реформаторов из ЦК об опасности избранного пути, который логически вел к подрыву основ существующей власти и общественного строя.

Внешняя политика Советского государства в те годы не подлежала обсуждению,

130 поэтому среди открытых откликов на венгерские события можно встретить лишь одобрение вооруженного вмешательства советских войск в дела суверенного государства. 22 и 24 ноября "Литературная газета" опубликовала открытое письмо "Видеть всю правду", где в полемике с французскими писателями, протестовавшими против советского вторжения, доказывалась правомерность этой акции. Среди 66 подписей - имена А. Твардовского, К. Паустовского, М. Алигер, И. Эренбурга, других литераторов, известных своими демократическими убеждениями. В 1956 г. такие письма было еще не стыдно подписывать. (В 1968 г. Твардовский категорически отказался поставить свою подпись под письмом, одобряющим введение советских танков в Чехословакию .)

Судя по письмам читателей в редакции газет и журналов, имперское мышление было широко распространенным в массах и питало ностальгию по Сталину. "У нас на автозаводе часто от рабочих слышно недовольство таким отношением к Сталину, - писал технолог из Горького в редакцию "Коммуниста", - Сталин не допустил бы кровопролития в Венгрии. А руководители Хрущевы растерялись и не знают, что делать со своим коллективным руководством" . "С нашей народной советской точки зрения, ввод войск не только в Венгрию, а во всю Западную Европу нужно было сделать еще в мае 1945 года и водрузить красное знамя на берегу Бискайского залива и Пиренеев..." - писал в "Правду" пенсионер из Харькова . Осуждалось кровопролитие, но не сам факт вмешательства в дела другого государства.

Протесты против советского вторжения в Венгрию носили единичный характер. В сводках КГБ они попадали в число наиболее значительных происшествий, даже если речь шла о десятикласснике, развернувшем во время демонстрации в Ярославле 7 ноября самодельный плакат с требованием вывода советских войск из Венгрии . Написание и распространение тезисов о Венгерской революции стало одним из основных обвинений на процессе группы Р. Пименова.

Разрозненные открытые протесты одиночек было легче подавить, нежели усилившееся после XX съезда брожение в интеллигентской среде. Роль своеобразного общественно-политического клуба взяла на себя литература. В центре внимания оказались вопросы партийного руководства литературой и искусством, свободы художественного творчества. Прямой разговор о необходимости тех или иных реформ подменялся обсуждением литературных произведений и критических статей. Литература "оттепели" не пережила своего времени даже в лучших своих образцах, таких, как роман В. Дудинцева "Не хлебом единым" ("Новый мир", - 8"10), рассказы Д. Гранина "Собственное мнение" ("Новый мир", - 8) и А. Яшина "Рычаги" (альманах "Литературная Москва", кн. 2), поэма С. Кирсанова "Семь дней недели" ("Новый мир", - 9). Писатель в те годы, по выражению Б. Слуцкого, был учителем в школе для взрослых, а современный читатель эту школу уже закончил. Художественные произведения тех лет, которые оказались в центре читательских споров и нападок официальной критики, сейчас интересны как документы эпохи, своеобразный барометр общественных настроений. В них в художественной форме ставились проблемы, жизненно важные для общества, которые нельзя было обсуждать открыто из-за идеологических запретов. Эти вопросы поднимались на читательских конференциях и при обсуждении литературных произведений. Так, роман В. Дудинцева о судьбе одиночки-изобретателя, который ведет неравную борьбу с бюрократами, вплотную подводил читателя к проблеме бюрократии в советском обществе. Выступление К. Паустовского на обсуждении романа Дудинцева, где он впервые заговорил о новом классе, порожденном сталинской эпохой, - бюрократии, распространялось через самиздат. Позднее его стали изымать при обысках как антисоветский документ 50. "За" или "против" в таких литературных дискуссиях означало гораздо больше, чем сама оценка обсуждаемого при этом художественного произведения, это было выражением общественной позиции.

Символическое совпадение - на следующий день после обсуждения романа Дудинцева в Московском отделении Союза писателей в Будапеште начались

131 демонстрации и митинги, кульминацией которых стало свержение чугунной статуи Сталина. Параллель напрашивалась сама собой: антисталинские и антисоветские настроения в Венгрии начали распространяться через литературные дискуссии, рассадником свободомыслия был кружок Петефи. Как показали события в Венгрии, путь от литературных диспутов до уличных демонстраций оказался очень коротким. Разгром народного восстания в Венгрии и критика романа Дудинцева, происходившие одновременно, конечно, явления разного масштаба, но одного порядка.

В начале декабря 1956 г. в ЦК прошло пятидневное совещание по вопросам литературы. Беспокойство вызывали не только "крамольные" произведения. В течение 1956 г. в печати и публичных выступлениях неоднократно звучала мысль о необходимости изменения политики партии в области литературы и в частности пересмотра постановлений ЦК по идеологии 1946"1948 гг.51. Партийные работники среднего уровня, стоявшие на страже идеологических устоев, как правило, не решались публично вступать в спор, тем более что "крамольные" мысли всегда находили поддержку аудитории. К тому же в атмосфере некоторой идеологической неопределенности они предпочитали действовать, только получив четкую санкцию сверху.

Такое указание было дано в закрытом письме ЦК в декабре 1956 г.: "Партийные организации и все коммунисты, работники литературы и искусства, научных учреждений обязаны... давать решительный отпор всяким попыткам пересмотреть линию партии в области литературы и искусства" . Одиозные постановления ЦК по идеологическим вопросам, в которых подверглось гонениям творчество М. Зощенко, А. Ахматовой, С. Прокофьева, Д. Шостаковича, С. Эйзенштейна, были объявлены правильными по существу53. (Впоследствии эти постановления публиковались в сокращении без грубых выпадов, что создавало искаженное представление о них.) В многочисленных литературно-критических статьях, последовавших за письмом ЦК, речь шла не столько об отдельных произведениях, сколько об "определенной тенденции, придерживаться которой в некоторых кругах нашей художественной интеллигенции стало с недавних пор своеобразным "хорошим тоном". Это - тенденция нигилизма, одностороннего критицизма в оценках и в отношении ко многим коренным явлениям и закономерностям нашей жизни" .

Окончательно точки над "и" были поставлены на встрече руководителей партии и правительства с участниками Третьего пленума правления Союза советских писателей 13 мая 1957 г. Как вспоминал В. Каверин, "в кулуарах до заседания и на самом заседании в любой речи чувствовалась неуверенность: никто не знал, зачем нас созвали и что скажут члены правительства, сидевшие за столом в полном составе? 55. Двухчасовая речь Хрущева перед участниками писательского пленума, по словам Каверина, была похожа на обваливающееся здание. Между бесформенными кусками, летящими куда придется, не было никакой связи. Но смысл ее был совершенно ясен - против интеллигенции, "потерявшей почву под ногами". "...Некоторые товарищи односторонне, неправильно поняли существо партийной критики культа личности Сталина. Они попытались истолковать эту критику как огульное отрицание положительной роли И. В. Сталина в жизни нашей партии и страны и встали на ложный путь предвзятого выискивания только теневых сторон и ошибок в истории борьбы нашего народа за победу социализма, игнорируя всемирно-исторические успехи Советской страны в строительстве социализма? .

Рассеяние последних иллюзий", - записал в своем дневнике А. Твардовский после этого пленума 57. "Пахло арестами, тем более что Хрущев в своей речи сказал, что "мятежа в Венгрии не было бы, если бы своев5ременно посадили двух-трех горлопанов"", - вспоминал впоследствии Каверин . Арестов провинившихся литераторов не было. В большинстве случае интеллигентское свободомыслие испарялось при первом же окрике сверху. "Можно спорить с Сытиным, можно спорить с Тевекеляном, но я не могу спорить с ЦК партии,

132 потому что это наша последняя инстанция", - заявил критик Макарьев на заседании парткома Московского отделения Союза писателей 22 мая 1957 г. незадолго до того реабилитированный и восстановленный в партии .

В печати началась кампания борьбы против очернительства советской действительности. Предъявляемые претензии выходили за рамки чисто литературной критики, и носили идеологический характер. Партийные идеологи обозначили брожение умов после XX съезда как праворевизионистские шатания. Обвинение по тем временам серьезное и неожиданное для обвиняемых. "Мы были совершенно искренними, когда отвергали обвинения в ревизионизме, - писал впоследствии Л. Копелев, - ведь мы не хотели ничего ревизовать, а напротив, отстаивали дух и букву законов и уставов, которые давно существовали. Мы думали, что нам нужно только сломить сопротивление арьергардов сталинщины. Однако в действительности мы противостояли советской системе, сами того не осознавая? 60. Осознание пришло позже.

Призвать к порядку московских писателей, а именно Московское отделение Союза писателей стало одним из рассадников свободомыслия в эти годы, было сравнительно нетрудно. Если среди них и оставались несогласные, то они предпочитали молчать, и не выступали открыто против ужесточения партийной линии. Более жесткие меры были применены в вузах. В 1957 г. были восстановлены классовые критерии набора студентов, отмененные еще в 30-е гг. Преимущественным правом при поступлении в вузы стали пользоваться молодые люди, имевшие стаж практической работы на производстве не меньше двух лет.

Таким образом, брожение в обществе, вызванное развенчанием Сталина, было успокоено с помощью различных средств воздействия - от танков, как это было в Тбилиси, и арестов до партийных взысканий и идеологических ярлыков. Тем не менее реформы, названные А. Авторхановым "калькулированной десталинизацией", продолжались.

Частичная реабилитация имени Сталина не помешала проведению многих мер социальной направленности - был принят Закон о государственных пенсиях, сокращен рабочий день, отменена судебная ответственность рабочих и служащих за самовольный уход с работы или прогул, введено авансирование колхозников, отменена плата за обучение в старших классах школы и вузах. Продолжалась реабилитация жертв репрессий, была реорганизована система исправительно-трудовых лагерей, началось возвращение репрессированных народов и восстановление их национальных автономий. Наметилось потепление в международных отношениях, был возобновлен иностранный туризм, расширялись культурные контакты, страна стала более открытой миру.

В 1957 г. после неудавшейся попытки переворота в партии была отправлена в отставку группа, олицетворявшая консервативное крыло в руководстве. Ряд политических процессов, прошедших над представителями наиболее радикальной интеллигенции в том же году, свидетельствовал, что власти стремились избежать не только давления со стороны консерваторов, но и подталкивания со стороны радикалов. Зарождающееся диссидентское движение оставалось слабым и малозаметным. На основе медленных и часто противоречивых шагов по пути десталинизации был достигнут временный компромисс, объединивший большинство руководства и общества.

Примечания

1 В последние годы появилось большое количество публикаций как документальных и мемуарных, так и исследовательских, посвященных послесталинскому десятилетию. Наряду с такими общими работами, как "XX съезд и его исторические реальности" (М. 1991), книга Ю. В. Аксютина и О. В. Волобуева "XX съезд КПСС: новации и догмы" (М. 1991), появились исследования по истории общественного сознания (см. напр.: Зезина М. Р. Из истории общественного сознания периода "оттепели"//Вестник Московского университета. Сер. 8. Истор.

1992. - 6; Барсуков Н. Оборотная сторона "оттепели" (Историко-документальный очерк)//Кентавр.

1993. - 4; Зубкова Е. Ю. Общество и реформы 1945-1964. М. 1993). Существенные различия в оценках деятельности политических лидеров, общественной атмосферы, характера и направленности реформ того времени побуждают автора настоящей статьи высказать свою точку зрения.

2 "Смерть Сталина потрясла нашу жизнь до основания. Занятий в школе не было, учителя плакали навзрыд, и все ходили с распухшими глазами... чувствовалось как-то, что больше нет власти" (Буковский В. "И возвращается ветер...": Письма русского путешественника. М. 1990. С. 77). По свидетельству другого автора, за показной печалью могли скрываться совсем иные чувства. "Вхожу в кабинет к отцу, - вспоминал А. Герман, сын писателя Ю. Германа, - и говорю - умер Сталин, а он бегает по кабинету и кричит: "Сдох, сдох, сдох, хуже не будет". И потом к нам приходят люди и плачут, и отец молчит, а я сижу потрясенный, смотрю на отца, который сидит с постной рожей, а мне все слышится: "Сдох, сдох, хуже не будет..." (Известия. 1992. 19 июня).

3 Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 104.

3а См.: Центр хранения современной документации (далее - ЦХСД), ф. 5, оп. 30, д. 41, л. 45?

49.

4 Хрущевские времена. Непринужденные беседы с политическими деятелями "великого десятилетия" (А. Н. Шелепин, В. Е. Семичастный, Н. Г. Егорычев) /Записи Н. А. Барсукова//Неизвестная Россия. XX век. Вып. 2. М. 1992. С. 273.

5 Симонов К. Глазами человека моего поколения//Знамя. 1988. - 4. С. 119.

6 Пленум ЦК КПСС 2-7 июля 1953 г.: Стеногр. отчет//Известия ЦК КПСС. 1991. - 2. С. 187, 185.

7 Там же, с. 195.

8 ЦСХД, ф. 5, оп. 30, д. 78, л. 18, 232.

9 Реформаторские инициативы и потенциал двух лидеров Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущева анализирует Е. Ю. Зубкова (см.: Зубкова Е. Ю. После войны: Маленков, Хрущев и "оттепелью/История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории Советского государства. М. 1991). Попытка переоценки традиционно негативной оценки роли Л. П. Берии сделана в статье Б. Старкова "Сто дней "лубянского маршала" (Источник. 1993. - 4).

10 Буковский В. Указ. соч. С. 78.

11 Таранов Е. "Раскачаем Ленинские горы!": Из истории "вольнодумства" в Московском университете (1955-1956 гг.)//Свободная мысль. 1993. - 10. С. 95.

12 Абрамов Федор. В защиту критики (Речь на партийной конференции Ленинградского государственного университета 25-26 октября 1955 года)//Знамя. 1990. - 2. С. 216.

13 Там же.

14 Аксютин Ю. В. Волобуев О. В. XX съезд КПСС: новации и догмы. М. 1990. С. 90. Центральный государственный архив общественных движений г. Москвы (далее - ЦГАОД г.

Москвы), ф. 8132, оп. 1, д. 1, л. 136.

16 Мемуары Н. С. Хрущева//Вопросы истории. 1992. - 6. С. 84. 18 См.: Известия ЦК КПСС. 1989. - 3. С. 166.

18 Отклики зарубежной печати приводятся по обзору, подготовленному для Общего отдела ЦК КПСС. См.: ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 138, л. 30-45.

19 Там же, л. 166.

20 Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (далее - РЦХИДНИ), ф. 556, оп. 1, д. 705, л. 146.

22 ЦГАОД г. Москвы, ф. 957, оп. 1. д. 70, л. 93.

22 Ход событий 5-10 марта 1956 г. в Грузии восстановлен по письму тбилисского корреспондента газеты "Труд? Статникова, бывшего очевидцем событий. Письмо написано 12 марта. См.: ЦХСД, ф. 5, оп. 30. д. 140, л. 53-64.

23 Баучидзе Тенгиз. Мартовская трагедия 1956 года в Тбилиси//Литературная Грузия. 1988. "7. С. 113.

25 ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 138, л. 81-84.

25 Исторический архив. 1993. - 6. С. 74.

26 ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 140, л. 66, 68.

27 ЦГАОД г. Москвы, ф. 8132, оп. 1, д. 5, л. 153. . 112, 141.

. Москвы, ф. 8132, оп. 1, д. 6, л. 7, 10. . 7, л. 42, 44, 121. . 6, л. 107. . 57, 63, 62, 73-74. . 7, л. 48, 49. 119.

28 Там же, л

3290 ЦГАОД г

3301 Там же, д 3312 Там же, д 32 Там же, л Там же, д Там же, л

33 34

36 ЦХСД, 5, 'оп. 30, д. 139, л. 5-12.

36 РЦХИДНИ, ф. 556, оп. 1, д. 693, л. 244. Из заключительного слова Е. А. Фурцевой на пленуме

МГК 26 ноября 1956 г 37 Там же.

37

38 См.* РЦХИДНИ, ф. 556, оп. 1, д. 671, л. 30-31; д. 760, л. 30-33 . 39 Там же, д. 671, л. 29. 41 ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 141, л. 14"15.

41 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 8. М. 1978. Т. 7. С. 212.

42 РЦХИДНИ, ф. 556, оп. 1, д. 608, л. 157.

43 Там же, л. 158.

44 Подробнее об этих группах см.: Пименов Р. Воспоминания//Память: Исторический сборник. Вып. 3. Париж, 1980; Дело молодых историков (1957-1958 гг.)//Вопросы истории. 1994. - 4.

45 Пименов Р. Указ. соч. С. 75.

46 Кондратович А. Новомирский дневник. 1967-1970. М. 1991. С. 294.

47 ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 140, л. 197.

48 ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 141, л. 110. 50 Там же. Л. 67.

50 Орлова Р. Копелев Л. Мы жили в Москве. М. 1990. С. 40.

51 О. Берггольц, выступая на семинаре в Доме литераторов в июне, предложила отменить постановление "О журналах "Звезда" и "Ленинград" как порождение культа личности. См.: Оттепель: 1953"1956: Страницы: русской советской литературы. М. 1989. С. 470..В октябре на межвузовском совещании в МГУ К. Симонов "произнес блестящую речь, направленную против постановления ЦК 1946 г." См.: Каверин В. Эпилог. М. 1989. С. 332. Мысль о том, что партия должна больше доверять интеллигенции и меньше вмешиваться в художественный процесс, пронизывала статью Б. Назарова и О. Гридневой "К вопросу об отставании драматургии и театра?//Вопросы философии, 1956, - 5.

53 ЦГАОД г. Москвы, ф. 8132, оп. 1, д. 17, л. 112.

53 См. редакционную статью "Партия и вопросы развития советской литературы и искусствам/Коммунист. 1957. - 3.

55 Еремин Дм. Заметки о сборнике "Литературная Москва?//Литературная газета. 1957. 5 марта.

56 Оттепель: 1957-1959: Страницы: русской советской литературы. М. 1990. С. 374. 56 Там же.

эт Знамя. 1989. - 8. С. 127.

58 Оттепель: 1957-1959: Страницы русской советской литературы. С. 375.

ЦГАОД г. Москвы, ф.' 8132, оп. 1, д. 18, л. 25. Орлова Р. Копелев Л. Указ. соч. С. 43.

© 1995 г. М. Б. МИРСКИЙ *

ДОКТОР РОБЕРТ ЭРСКИН - ПЕРВЫЙ РОССИЙСКИЙ АРХИАТР

Царь-преобразователь Петр I в осуществлении коренных реформ Российского государства имел умных и инициативных помощников. "Птенцы гнезда Петрова", как сказал о них А. С. Пушкин, были самые разные люди. "Одна из граней дарования Петра Великого состояла в умении угадывать таланты, выбирать соратников, - отмечает Н. И. Павленко." Можно назвать десятки ярких индивидуальностей, раскрывших свои способности в самых разнообразных сферах деятельности. Но Петр умел не только угадывать таланты, но и использовать их на поприще, где они могли оказаться наиболее полезными" 1.

Одним из близких соратников Петра I был доктор Роберт Эрскин - лейб-медик царя, а затем архиатр - главный начальник всего медицинского ведомства. К сожалению, об этой незаурядной личности современный читатель вряд ли что-либо знает - ни зарубежные, ни отечественные историки не обращались к этой теме специально.

Роберт Эрскин (Areskine, Erskine), или Роберт Карлович Арескин, как его называли в России XVIII в. происходил из аристократической шотландской семьи, состоявшей в родстве с лордом Марром, одним из сподвижников Якова Стюарта (III), претендента на английский престол. Дата рождения Роберта Эрскина неизвестна. Образование он получил в Оксфордском университете и, защитив в 1700 г. диссертацию "О распределении частей человеческого тела" ("Dissertatio medica inauguralis circa oeconomiam corporis humani. Trajecti ad Rhenum") 2, получил ученую степень доктора философии и медицины. По-видимому, он был компетентным специалистом, так как состоял членом Британского

* Мирский Марк Борисович, доктор медицинских наук, профессор, заведующий отделом НИИ социальной гигиены:, экономики и управления здравоохранением им. Н. А. Семашко РАМН.