?СОВЕТСКИЙ СОЮЗ И ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА?: ОТКЛИКИ

По следам наших выступлений

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ И ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА": ОТКЛИКИ

Предлагаем вниманию читателей первые отклики, полученные редакцией в ответ на публикацию материалов "круглого стола? "Советский Союз и страны Восточной Европы: эволюция и крушение политических режимов, середина 40-х - конец 80-х годов XX в. - (см. История СССР. 1990. - 1).

БЫТЬ ИСТОРИКОМ НЕПРОСТО

Развитие нашей исторической науки долгие годы шло так, что многие поколения советских ученых практически оказались лишенными возможности использовать открытую, свободную дискуссию как форму научного общения и поиска. Поэтому понятен "всплеск? "круглых столов", развеявших миф об однородности научных позиций советских ученых.

Развернувшиеся на страницах многих научных журналов дискуссии свидетельствуют, сколь непросто быть историком сегодня... Слишком велико давление политических страстей, слишком велик порой соблазн во имя приобретения искомого политического имиджа принести в жертву даже научную достоверность и принцип историзма.

Среди множества опубликованных дискуссионных материалов наше внимание привлек "круглый стол? "Советский Союз и страны Восточной Европы: эволюция и крушение политических режимов". Он интересен как по выбору предложенных для обсуждения проблем, так и по составу (историки, политологи, философы) участников дискуссии. Именно привлечение к обсуждению специалистов разных дисциплин позволило сделать его действительно междисциплинарным. Хотя не все из предложенных редколлегией проблем стали предметом анализа за "круглым столом", ключевые из них, наиболее научно и политически дискутируемые получили, на наш взгляд, во многом новое прочтение.

Нам как специалистам по послевоенной истории стран Восточной Европы весьма импонировало то, что подавляющее большинство участников дискуссии (прежде всего И. М. Клямкин, Л. Н. Нежинский, Д. М. Фельдман, А. Е. Липский, К. Ф. Шацилло, Е. И. Пивовар и др. ) стремились, исходя из конкретно-исторического материала, отказавшись от догматического понимания субъективности в истории, поднять "ранг" внутренних факторов, воздействовавших на послевоенное развитие региона. Мы полностью согласны с тезисом И. М. Клямкина о том, что необходимо еще исследовать, в какой степени названные страны были "предрасположены" к авторитарно-тоталитарным режимам своей собственной историей, а в какой - они стали жертвами экспансии со стороны Советского Союза. Прав И. М. Клямкин и в том, что мы пытаемся найти ответ на этот вопрос до того, как исследовали "проблему во всей ее конкретности" (с. 48).

Вместе с тем развернутый обмен мнениями показал, что у специалистов по новейшей истории "узким местом" по-прежнему остаются глубоко между собой связанные методология и информационная база исследований. Мы видим несколько методологических изъянов, наиболее отчетливо проявившихся в рассуждениях А. С. Ципко, Ю. С. Новопашина, И. И. Попа. Нам представляется, что при обсуждении таких вопросов, как "СССР и освобождение Восточной Европы от фашизма" и "Советский Союз и установление единовластия компартий на Востоке Европы", в выступлениях уважаемых коллег просматривается стремление во многом отреагировать на новую политическую конъюнктуру путем смены оценочного знака с "плюса" на "минус". При этом, как и ранее, только "навыворот" используется старый методологический подход - ограниченное толкование субъектности в истории.

Роль субъекта опять отводится только СССР, объектами остаются страны и народы Восточной Европы, с той только разницей, что если раньше роль СССР и компартий стран региона оценивалась исключительно позитивно, то теперь - исключительно негативно.

Логика такого методологического приема неизбежно продиктовала искусственное обособление в историческом процессе и гипертрофирование внешнего фактора и его роли в возникновении новых политических режимов в странах Восточной Европы, сбрасывание со счетов целого "пакета" разнообразных внутренних факторов, в немалой степени обусловивших рождение именно этих авторитарно-тоталитарных политических режимов.

Изучение проблемы возникновения коммунистических режимов в регионе позволяет нам, опираясь на документы советских и национальных архивов ряда стран Восточной Европы, утверждать, что сила воздействия внутренних факторов на определение направления послевоенного развития была значительно выше, чем можно себе представить, исходя лишь из внешнеполитической "картинки" военных и первых послевоенных лет.

Ни в малейшей степени не отрицая всю меру политического влияния СССР и Коминформбюро на процесс послевоенного развития стран Восточной Европы, считаем, что нельзя сводить суть дела только к этому влиянию, сбрасывая со счетов воздействие таких внутренних факторов, как унаследованная от довоенного периода социальная структура общества, находившегося в разных странах на разных стадиях перехода от феодализма к капитализму (за исключением Чехословакии), переживавшего еще этап становления основных социальных компонентов буржуазного общества. Это была переходная социальная структура, которая в годы войны испытала воздействие резкого "выброса" в рабочий класс (в большинстве стран региона во многом еще доиндустриальный) различных по происхождению маргинальных слоев и широкой люмпенизации общества. Как важнейший внутренний определяющий фактор следует рассматривать традиционность авторитарно-тоталитарных политических структур и общественной психологии в большинстве стран региона, исключая Чехословакию. Следует также иметь в виду и отягощенность политических институтов и массового сознания в балканском регионе (особенно в Болгарии) "наследием" османского ига. Требует своего непременного учета такой часто уходящий от внимания исследователей факт, как достаточно широкое разочарование различных слоев общества в старом, довоенном общественном устройстве и в правом тоталитаризме, в буржуазной демократии довоенного образца, в западных державах как надежных союзниках малых государств и народов.

Нельзя, не изменяя принципу историзма, игнорировать такое весьма существенное обстоятельство (сколь бы оно сегодня ни выглядело непопулярным), что в годы войны и особенно на фоне военных побед СССР стала резко возрастать притягательность идеи социализма как в ее коммунистической (Югославия, Албания, Болгария), так и некоммунистической интерпретации (Чехословакия).

Только в сочетании и взаимопереплетении этих разнородных факторов, создававших определенный социополитический климат, и следует видеть внутренние источники того временного кредита доверия, которым часть послевоенного обнищавшего общества * Восточной Европы (в разных странах - разная как по удельному весу, так и по социальному составу) наделила тогда коммунистов, являвшихся, без сомнения, выразителями имевшихся в обществе леворадикальных настроений. О формировании доверия к ним свидетельствует такой исторический факт, как стремительный, "взрывообразный" рост численности рабочих и прежде всего коммунистических партий. Например, в Румынии в 1944 г. из подполья вышла компартия, насчитывавшая около 800 человек, в 1946 г. в ее рядах было 600 тыс. членов. Соответственно в Венгрии - 2500 (октябрь 1944 г. ) и 150 тыс. (май 1945 г. ), в Польше - 18 тыс. (сентябрь 1944 г. ) и 300 тыс. членов (апрель 1945 г. ). Вряд ли присутствием советского "человека с ружьем" и действиями особых отрядов НКВД (кстати, проблема, о которой много и эмоционально говорим, остается пока абсолютно не изученной), а также имевшей место политикой репрессий и страха можно объяснить превращение компартий в массовые. Не грандиозность ли и величественность, приданные программам коммунистов, обеспечивали последним поддержку широких, неискушенных в политике слоев населения?

По-видимому, ближе к истине, чем утверждения некоторых участников дискуссии, находятся суждения 3. Найдера, бывшего сотрудника Института литературных исследований в Варшаве, советника "Солидарности". В конце 80-х гг. он, анализируя послевоенную ситуацию в Польше, писал: "... Способность к самообману у многих людей была огромной. Был создан такой облик нового мира, который вдохновил людей, и не только единицы, но сотни, тысячи, миллионы... Восстановление страны, великое переселение из деревни в город, индустриализация - это не были только лозунги, это было действительное дело". (Urotowicz W. St. Oles. Czy Polakow stac na optymizm. Rozmowy ze Zdzislawem Najderem. Berlin Zachodni. 1988, s. 45-46).

Знакомство с документальными материалами дает возможность утверждать, что уже в 1944" 1945 гг. в ряде стран, например, в Польше, Болгарии, Чехословакии, существовало немалое радикальное "давление снизу", обусловленное формированием такого общественного явления, как революционный энтузиазм и нетерпение. Более того, создавалась своеобразная "вилка" между курсом руководства большей части компартий региона на решение общенациональных задач через социальные компромиссы и политические союзы в рамках антифашистской демократической коалиции и настроениями активной части членской массы компартий в пользу классовых, простых и скорых революционных решений на пути продвижения к социализму по советскому образцу.

Таким образом, мы считаем возможным говорить о чрезвычайно благоприятном для коммунистического движения, выражавшего реальные леворадикальные настроения в обществе, стечении многообразных внутренних и внешних условий, открывших коммунистам путь сначала к участию в коалиционной демократической власти, а затем и к политической монополии. Что касается воздействия советского фактора, то его вряд ли правомерно сводить только к насилию и навязыванию "социализма". Документы тех лет подтверждают правильность постановки проблемы Ю. И. Игрицким, который считает, что "широкие круги населения (Восточной Европы. - Авт. ) находились под гипнозом" героической победы СССР в войне, отсутствия в СССР безработицы: и экономических кризисов, стремительного экономического развития в период форсированной индустриализации, прожектов социального переустройства (с. 35). Действительно, в массовом сознании значительной части общества, особенно экономически отсталых стран региона, закрепился (временно!) образ СССР как могучей страны, политически, экономически и нравственно одолевшей фашизм, на классовой основе решившей главные социальные проблемы. О цене победы и сути общественного строя в СССР для многих речь тогда не шла. Безусловным историческим фактом является то, что СССР воспринимался в послевоенные годы именно как освободитель от фашизма и оккупации. Он и был таковым. В этой связи мы не можем согласиться с рассуждениями И. И. Попа.

Даже в Польше, где антисоветские настроения были, как известно, более, чем широко распространены, лидерам движения Сопротивления, ориентированного на эмигрантское правительство в Лондоне, не удалось сразу после войны создать в стране атмосферу простой "смены оккупации". Это констатируют современные польские историки, которых ни в коей мере нельзя даже заподозрить в симпатиях к коммунистам и СССР (См. напр.: Kersten К. Narodziny systemy wladzy. Warszawa. 1985). Массовое (в некоторых странах) восприятие СССР как нового, послевоенного оккупанта пришло позднее, уже в другую эпоху, и профессиональному историку вряд ли позволительно во имя политических дивидендов производить такие примитивные подмены, нарушая принцип историзма.

Освобождение Восточной Европы Красной Армией от фашизма как правой разновидности тоталитарного режима - было. Оно могло бы стать исходной точкой движения к демократии. Другое дело, что через исторически короткий срок (разный для каждой конкретной страны) развитие стран региона было введено в русло левого тоталитаризма через установление властной монополии компартий. Объективными показателями стремления народов Восточной Европы на рубеже войны и мира уйти от фашизма к демократии могут служить, например, превращение Партии мелких сельских хозяев в ведущую общенациональную силу Венгрии (что открыто констатировали советские представители в СКК) и внушительная победа этой партии на выборах 1945 г.; стремительный рост общественной поддержки таких мелкобуржуазных демократических партий, как БЗНС (во главе с Н. Петковым) в Болгарии, или Польское сторонництво людове (лидер С. Миколайчик) в Польше, предлагавших свою альтернативу послевоенного развития. Нарушение принципа историзма ведет еще к одному методологическому изъяну. Он бросается в глаза при знакомстве с материалами "круглого стола". На наш взгляд, это стремление некоторых участников дискуссий к построению новых схем, ориентированных на нужды политической конъюнктуры сегодняшнего дня. Такое стремление особенно отчетливо прослеживается в выступлениях А. С. Ципко.

Пытаясь анализировать причины мирного характера антитоталитарных революций 1989 г. А. С. Ципко строит свою аргументацию на весьма важной посылке о сохранившейся от прошлого во всех странах региона социальной и культурной инфраструктуре гражданского общества (с. 15), о том, что в большинстве стран Восточной Европы коммунистам не удалось разрушить социальную инфраструктуру гражданского общества и "под тонким слоем коммунистического асфальта сохранялась почва европейской цивилизации" (с. 16). Конкретно-исторический материал свидетельствует, что говорить о существовании гражданского общества в странах Восточной Европы в межвоенный период значит заниматься откровенным историко-политическим мифотворчеством.

Гражданское общество в феодальной Албании" В королевских Югославии и Румынии" В монархической Болгарии" В санационной Польше и хортистской Венгрии" Что это? Незнание исторической фактуры или преднамеренное ее искажение?

Поступательный процесс формирования гражданского общества имел место лишь в Чехословакии в период между двумя мировыми войнами. В остальных же странах региона постепенное зарождение после первой мировой войны элементов гражданского общества было прервано утверждением авторитарных и военно-авторитарных режимов. Нам представляется в этом плане принципиально важной позиция И. С. Яжборовской (с. 20), по сути дела обосновавшей несостоятельность центральной посылки А. С. Ципко, показавшей антиисторичность его подходов, их методологическую устарелость. Жаль, что аргументы И. С. Яжборовской и ее весьма емкий анализ межвоенного политического развития региона не получили развития в других выступлениях. Заключение же уважаемого А. С. Ципко о том, что в противостоянии "цивилизации нецивилизованным, тупиковым формам развития" гражданское общество выстояло, мы думаем, может быть отнесено только к общемировому процессу, но отнюдь не к Восточной Европе, ситуация в которой была предметом его анализа.

Думается, что недостает А. С. Ципко взвешенности и историзма в подходе и к проблеме, генофонда коммунистического движения (с. 51). Безусловно, трагизм этого движения сегодня и в том, что в его руководстве возобладали (возможно, закономерно) интеллектуальные посредственности, "троечники", по терминологии А. С. Ципко. Но вряд ли правомерно сводить генофонд коммунистического движения к "феномену? Гришина, Живкова, Якеша или Черненко. В эту схему не укладываются такие европейски образованные интеллектуалы, связавшие в разные годы свою судьбу с коммунистическим движением в странах Восточной Европы, как Б. Шмераль, О. Ланге, Ю. Хохфельд, Л. Фрейка, Д. Лукач, Л. Патрашкану, С. Малешова и др. Наша задача как исследователей понять, почему произошло отторжение большинства из них уже на начальном этапе становления политической монополии компартий. Это позволит избежать упрощения и однозначности оценок даже такого, для многих сейчас одиозного, явления, как коммунистическое движение.

Как же было бы просто объяснить крушение коммунистического движения и его смещение на общественную периферию Восточной Европы только возобладанием "троечников"!

Знакомство с материалами "круглого стола" нас все более убеждает, что построения философов и политологов и их прогнозы находятся в прямой зависимости по меньшей мере от двух моментов: от освоения добротной конкретной основы, которую им могут дать историки, и от умения и желания использовать эту основу, не подгоняя ее под априори избранные схемы. Корректное обращение с конкретно-историческим материалом позволило Л. Ф. Шевцовой избежать упрощений в ходе обсуждения проблемы характера революций 1989 г. и их форм (с. 59-60). В своей аргументации она вполне обоснованно "не замыкает" суть явления на традициях гражданского общества, справедливо говорит лишь о "зачатках гражданственности" как способности общества жить в условиях демократии. Такой подход открывает ей возможность более широкого вывода о том, что в современной Восточной Европе речь идет не о непосредственном возврате к довоенному якобы гражданскому обществу, как вытекает логически из рассуждений А. С. Ципко, а о возможном возникновении нового общества, которое отнюдь не будет партийно-этатистским, но и не станет аналогом западноевропейским демократиям.

Нам думается, что именно знание конкретной истории стран Восточной Европы и следование принципу историзма позволяет политологу Л. Ф. Шевцовой (с. 54) вплотную подойти к постановке новой для советских исследователей проблемы историко-хронологических пределов "жизни" коммунистического движения, общественной роли и обусловленности его возникновения, существования и подъема конкретной социально-исторической средой, определенным этапом развития цивилизации, который в странах Восточной Европы уходит сегодня в прошлое.

Публикация материалов дискуссии свидетельствует, что в современном советском обществоведении идет серьезное переосмысление фундаментальных проблем истории СССР и послевоенного развития стран Восточной Европы.

Мы не являемся специалистами по внешнеполитическим проблемам, но считаем правомерным отказ Л. Н. Нежинского от однолинейного толкования факта присутствия Советского Союза в странах Восточной Европы. Документальные материалы периода 1944"1947 гг. подтверждают, что это присутствие действительно "носило различный характер и разную степень интенсивности". Только конкретно-историческое исследование проблемы позволит уйти от политизированных ее интерпретаций.

Научность поиска новых концепционных подходов подтверждают выступления многих участников "круглого стола". Нам же хотелось отреагировать лишь на некоторые из тех суждений, что представляются спорными или упрощенными. Из прошлого ничего нельзя выбросить, иначе получится в лучшем случае схема, в худшем - фальсификат. Быть историком сегодня непросто, но нужно.

Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова - ведущие научные сотрудники Института славяноведения и балканистики АН СССР (Москва)

НЕОБХОДИМЫ НОВЫЕ ПОДХОДЫ

С большим интересом прочитал материалы "круглого стола? "Советский Союз и страны Восточной Европы: эволюция и крушение политических режимов". Их ценность в том, что в выступлениях участников дискуссии отразились не только результаты научного анализа событий в восточноевропейском регионе, но и рельефно проявились недостатки существующей методологии.

Характерно, что спор разгорелся именно по поводу оценки послевоенной истории восточноевропейских стран. Для одних это - "потерянное время", напрасно затраченные усилия нескольких поколений (например, А. С. Ципко). Ншешний период, рассматриваемый с этих позиций, представляет собой лишь возврат к естественному ходу общественного процесса. С точки зрения других, послевоенный период не зигзаг, так как имеет свой смысл, свое оправдание, ибо страны Восточной Европы решали в это время задачи исторического масштаба, такие, например, как индустриализация и урбанизация (И. М. Клямкин).

Эти противоположные концепции сходятся в своей основе: они базируются на анализе исторических явлений с позиций прогресса, понятого как линейный одномерный процесс. В качестве вершины исторического развития избираются западноевропейские страны, США, иногда Япония, остальные же - отсталые, развивающиеся, догоняющие, нецивилизованные и т. п. Отчетливо логику такой позиции формулирует участник дискуссии Ю. К. Князев. Он предлагает "определить шкалу ценностей, критериев оценки", ведя отсчет от достижений "западных и многих развивающихся стран". Сравнение, конечно, не в нашу пользу. Вся сорокалетняя история - сплошной провал. "Ущерб, понесенный за прошедший период, - говорит Ю. К. Князев, - вряд ли с чем-нибудь можно сопоставить".

Фактически восточноевропейским странам отказано в собственном историческом бытии, они рассматриваются как ущербные, выпавшие из процесса развития цивилизации. Характерно, что конкретность исторического времени при данном подходе интерпретируется в таких понятиях, как провал, попятное движение, зигзаг, борьба цивилизованности с нецивилизованностью, акцент делается на абсурдности и неукорененности тоталитаризма в этих странах. Памятная теория двух миров, двух "противоположных систем", как птица Феникс, возрождается в еще более утрированном методе "сравнения". Он, конечно, необыкновенно доходчив, неотразимо действует на обыденное сознание, но строить на нем историческое и политологическое исследование - это все равно, что подменять политэкономию бухгалтерским учетом.

Еще один методологический порок - отождествление причинности с закономерностью. А. С. Ципко, по сути дела, потому отказывается искать внутренние причины авторитаризма, что для него их признание означает и признание закономерности появления сталинизма в восточноевропейском регионе. И. М. Клямкина он критикует именно за то, что тот пытается "вписать" послевоенный период в логику всемирно-исторического процесса. Но найти и исследовать причины тех или иных исторических явлений не значит доказать закономерность их появления. Сейчас, казалось бы, мы отходим от упрощенных представлений об исторической закономерности, видим в ней более богатый по содержанию феномен, чем, скажем, биологическая или физическая закономерность. Но, как видно, взгляд на нее как на "историческую неизбежность", фатализм присущ нам помимо нашей воли.

Более того, с понятием закономерности связаны и трудноискоренимые психологические установки. Скажем, она воспринимается нами, в том числе и участниками дискуссии, не иначе как свидетельство "исторической оправданности" событий. Рассуждения строятся по схеме: восточноевропейские режимы имеют (не имеют) внутренние причины, значит они закономерны (не закономерны), значит они неизбежны (случайны), значит их появление оправданно (не оправданно). Из области научного анализа мы, сами того не замечая, переходим в плоскость "морально-политическую", такую привычную в минувшие десятилетия. Как тут не дать волю эмоциям и чувствам, как тут не поупражняться в оценках! Но наука здесь не при чем.

На мой взгляд, плодотворным будет исследование послевоенной европейской истории в русле эволюции современного мира. Необходимо преодолевать рецидивы взгляда на эти страны как на особый "социалистический лагерь", обладавший своей, противоположной всему остальному миру качественной спецификой и логикой развития. Как бы в критическом запале ни хлестали мы политику "железного занавеса", нельзя всерьез считать, что благодаря ей удалось "выключить" наши страны из мирового общественного процесса. К счастью, даже самые всемогущие диктаторы сделать это неспособны.

Формационный подход вообще доказал свою ограниченность. С его помощью практически невозможно объяснить историю XX в. или хотя бы второй его половины. Его вульгарная интерпретация, до сих пор присущая советскому обществоведению, в лучшем случае ориентирует на глубокомысленно-отвлеченное изучение "диалектики прогресса и регресса". Необходим не просто "мировой контекст", а комплексный и системный анализ мировой цивилизации и ее развития. Появление авторитарных режимов в Восточной Европе - не изолированный процесс, порожденный внутренними причинами (или потребностями) этих стран, не результат "имперских замашек" сталинского ареопага. Это - проявление мировых тенденций, характерных для современной цивилизации. По мнению специалистов, история нашего столетия насчитывает 4-5 волн диктатур, прокатившихся по странам с различным уровнем развития, культуры, с различными национальными и политическими традициями. Восточноевропейский авторитаризм - лишь одно из звеньев этого глобального процесса, его уникальность тускнеет как только мы перестаем расцвечивать его эмоциональной экзальтированностью и, увы, немного запоздалым гражданским пафосом. Кстати говоря, практически все восточноевропейские страны еще до сталинизма прошли через горнило диктатуры, новый авторитаризм для них стал своеобразным продолжением режимов, существовавших в этих странах прежде, так сказать, новой их формой.

Если не "выключать? Восточную Европу из мировой цивилизации, то можно предположить, что эволюция этих режимов и особенно их крушение связано с так называемым кризисом индустриальной цивилизации. Этот кризис обычно объясняют появлением глобальных проблем, исчерпанностью потенциала индустриального типа развития, но, по всей видимости, дело этим не ограничивается. Волны авторитаризма и тоталитаризма нынешнего столетия, поразительная склонность к ним как "левых", так и "правых" сил - это судороги умирающей индустриальной цивилизации и одновременно "муки родов" новой. Это попытка с помощью мощной государственной машины накинуть удавку на стихийные общественные (и прежде всего экономические) процессы, грубым и варварским способом, но с применением новейших средств, удовлетворить настоятельную потребность в общественном регулировании социальных процессов. Диктатура - попытка найти новый баланс между государством и гражданским обществом, соединить управление и самоуправление, реакция на то, что в современном обществе государство не может уже довольствоваться ролью "ночного сторожа". Там, где отсутствует солидный "задел" в виде демократических механизмов организации как государственной власти, так и гражданского общества, авторитаризм становится практически неизбежным вариантом.

Авторитаризм XX в. - с точки зрения мировой цивилизации - это способ изживания тради ционной системы политической власти, основанной на классовом господстве. Последним актом ее существования должна была стать диктатура пролетариата. Неудачи, связанные с ее практи ческим осуществлением, это не свидетельство ущербности данной формы власти, а симптом исчерпанности самого традиционного типа "классовой" власти. В странах с укорененной демокра тией вопрос решался сравнительно легко, через ликвидацию классовых перегородок, интеграцию левых партий в политическую систему, ликвидацию избирательного ценза и распространение поли тических прав и свобод на всех граждан. Тем не менее будущее современной партийно-парла ментской системы, учитывая кризисные явления, на которые указывают зарубежные специалисты, критическое отношение к ней населения и особенно молодежи, довольно проблематично.

В заключение скажу, что для исследования авторитаризма в русле мировых процессов, естественно, нужен и новый понятийный аппарат. Без него даже самые серьезные рассуждения неминуемо скатываются к традиционным пропагандистским схемам колониализма, раздела сфер, влияния, сверхдержав и сателлитов и т. п. очевидная слабость которых - в игнорировании современных интеграционных процессов и тенденций глобализации.

О. Г. Мясников, кандидат философских наук (г. Макеевка)