Венгерские писатели о судьбе венгерской нации

МЕСТО В МИРЕ И В ИСТОРИИ Венгерские писатели о судьбе венгерской нации

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ПО СЛУЧАЮ ЮБИЛЕЯ

Мне всегда казалось, что венгры - народ везучий. Мало того, что они, оставив своих сородичей в болотах Западной Сибири и Верхнего Поволжья, вышли в 896 году, ведомые предприимчивым князем Арпадом, на благодатную Придунайскую равнину и не только не растворились, подобно многим пришельцам, среди славян, но заставили их говорить па свеем языке. Мало того, что они уцелели на протяжении столетий, многократно сминаемые и распыляемые то татарами, то турками, то немцами. Мало того, что в 1848 - 1849 годах они, восстав против владычества Габсбургов, совершили революцию, которая хотя и закончилась военным поражением, однако из всех европейских революций того времени оказалась самой результативной: спустя двадцать лот Венгрия стала почти равноправной партнершей Австрии в двуединой монархии. Мало того, что Венгрия хотя и с огромными травмами, но вынесла две мировые войны, которые прокатились по ее земле, по ее людям подобно самому страшному тайфуну в сочетании с землетрясением. Мало того, что, по известному, хотя и неизвестно кому принадлежащему высказыванию, Венгрия была в социалистическом лагере самым веселым, самым либеральным бараком и кадаровская диктатура получила постоянный, хотя и не лишенный иронии, эпитет "мягкая". Всего этого мало: венгры, кажется, единственный на нашей планете народ, который имеет основания праздновать - пускай раз в столетие - свое рождение!

Конечно, когда я говорю знакомым венграм, какие они, венгры, везучие, они воспринимают это как не слишком остроумную шутку. Ну что ж: со стороны виднее.

Во всяком случае, грех не поздравить венгров с тем, что они - после всего перенесенного - дожили до своего тысячестолетия. И не предположить, что, кроме везения, им помогла выжить и сохраниться некая особая сила национального духа. И не поразмышлять, вместе с венгерскими писателями, в чем же секрет этого духа, этой устойчивости и верности себе.

Тем более что сейчас, после долгих десятилетий, когда мы повторяли за Марксом, что у пролетариата (а пролетариат, как известно, гегемон, самый прогрессивный класс) нет родины, и готовы были отказаться от нации, заменив се классовой принадлежностью, - оказалось, что национальное не только существует, но и требует пристального внимания к себе. Ведь и, скажем, рассуждения о судьбах России, о русском - не просто мода, но, очевидно, дань какой-то потребности. И то и дело звучащие слова о великой России, о великом русском народе - тоже, наверное, отражение неких душевных процессов, происходящих в самосознании нации, нуждающейся и в такой форме самоутверждения (жаль только, что нет пока внятного объяснения, в чем же оно, наше величие).

Венгры, как народ не очень многочисленный и многократно - при всей своей везучести - битый, не могут позволить просто сказать о себе, что они - великие. Поэтому они терпеливо и настойчиво, с большой или меньшей степенью логичности и убедительности, размышляют о том, в чем же особенность их как нации, что в них есть хорошего и что не очень.

Может быть, сама логика их рассуждений поможет и нам уяснить что-то о себе. Тем более что у нас с венграми есть и общие проблемы: взять хотя бы наше положение между Западом и Востоком, которое часто заставляет наших писателей задумываться, кто же мы: европейцы или

азиаты?

Публикуемые ниже работы принадлежат перу венгерских писателей, которые известны не только как создатели художественных произведений, но и как мыслители. Дюла Ийеш (1902"1983) хорошо знаком и нам. Свойственный ему широчайший европейский кругозор, сочетавшийся с чем-то неуловимо крестьянским в складе ума, в манере выражения, даже в облике, позволяет ему быть в своих размышлениях одновременно и филигранно-тонким, и основательным, фундаментальным. Эссе "Ответ Гердеру и Ади" (написано в 1977 году), думается, хорошо это показывает. Некоторый налет дежурного оптимизма, обязательный для той, уже, слава Богу, ушедшей в прошлое эпохи, объясняется временем, когда писалось эссе. Но нас интересовали мысли Ийеша о том, как венгры, совершив в какой-то мере невозможное, опровергли пророчество Гсрлера, убийственность которого для венгров заключалась, может быть, даже не столько в его смысле, сколько в равнодушном, констатирующем тоне, каким оно было высказано. Универсальность поднятой им проблемы и побудила нас, в нарушение хронологического принципа, открыть подборку его статьей.

Деже Керестури (1904"1996), поэт, писатель, критик, публицист, формулировал свои мысли о месте ветров в мире в весьма, казалось бы, неподходящий для этого момент - в годы второй мировой войны (впервые работа "Венгры и их место в мире" была опубликована в 1946 году). Но, может быть, именно исторические условия, когда стремительно катилась к национальной катастрофе гитлеровская Германия, таща за собой и свою союзницу Венгрию, помогают Д. Керестури взглянуть на судьбу своего народа с предельной, пронзительной объективностью, без всяких иллюзий, даже без того романтического налета, который присутствует, например, в "Скифах" А. Блока.

Наконец, статья современного писателя Дердя Конрада (р. 1933) "Что такое венгерскость" (1993) - это взгляд сегодняшний, тоже чуждый романтике, спокойный и мудрый. Хотя и не претендующий на то, чтобы быть истиной в последней инстанции. В чем-то он, вероятно, антитеза точкам зрения и Ийеша, и Керестури; синтез - дело читателя. Или скорее истории.

Публикуемые статьи - разные и по времени написания, и по подходу к теме. Авторы их не дают исчерпывающих ответов на вопрос, что такое венгры, каков их национальный характер. Но сама непохожесть этих рассуждений, возможно, и даст некоторую опору, чтобы составить представление об этом народе, нашем соседе. А заодно и более объективно взглянуть па самих себя...

Сокращенный перевод эссе Д. Ийеша "Ответ Гердеру и Ади" выполнен по изданию: 111 у b s Gyuln, Szellem 6s croszak, Budapest, Magvero Kiado, 1978.

Сокращенный перевод работы Д. Керестури "Венгры и их место в мире" выполнен по изданию: Keresztury Dezso, Helyunk a vilagban. Tanulmanyok. Uj vilogatas, Budapest, Szepirodalmi Kony vkiado, 1984.

Перевод эссе Д. Конрада "Что такое венгерскость" выполнен по изданию: ^nrad Gyorgy, 91 - 93, Budapest, Pesti Szalon Konyvkiado, 1993.

Дюла ИЙЕШ

ОТВЕТ ГЕРДЕРУ И АДИ

В завершающемся году нашу духовную жизнь вновь всколыхнуло, пускай только на поверхности, знаменитое пророчество Готфрида Гердера относительно венгров. "Единственный народ во всей этой расе, оказавшийся в числе завоевателей, - это венгры, или мадьяры... Тут, между славян, немцев, валахов и других народностей, венгры составляют меньшую часть населения, так что через несколько веков, наверное, нельзя будет найти даже и самый их язык"1.

Слова эти написал не кто-нибудь, и обнародованы они были не где-нибудь. За спиной автора четырехтомного труда "Ideen zur Phi1osophiе dеr Geschichtе der Menschheit" ("Идеи к философии истории человечества") тогда уже были и "Uber Urschprung der Sprache"2, и большой ряд исследований о Шекспире, Осси-ане, о Библии, о фольклоре различных народов. Его учитель - Руссо, его ученик, один из многих, - Гете. Гердер ищет причины, выявляет зависимости. Авторитет его выходит далеко за пределы его эпохи.

Высказывание его в данном месте и в данное время - не пророчество, а утверждение. Момент, когда оно осознается венгерским обществом, - это момент ужасающего кровопускания (после едва ли не векового обморочного состояния3). Потеря крови - не метафора: летом 1794 года разгромлены венгерские якобинцы4. Топор палача и тюремные решетки угрожают в первую очередь литературе, духовной жизни.

Стал уже общим местом тот утешительный, самоусыпляющий вывод, что всполошившее умы утверждение - или даже приговор - Гердера стало подобием целительного укола, который впрыскивает в слабеющее тело и душу больного опасное, но благотворное лекарство, и оно изгоняет недуг; сознание нации, более того - сознание народа обновилось, История литературы до сих пор повторяет эту мысль. Гений народа-де вновь встал на ноги!

Мысль эта - ложна, мнение - поспешно, утешение - самоусыпляюще. Пресловутое впрыскивание лишь в том случае благотворно, в том случае бодрит кровь, если организм и сам достаточно крепок. Если нет - оно объединяется с губительными бациллами.

И страдающий организм - в словах Кельчеи, Бержени, Вёрешмарти5 - тут же дал иного рода сигналы о собственном состоянии. В словах этих самоусыплением и не пахнет. В их интонации покоряет то (это и сбивает с толку многих, кто слушает лишь интонацию), что она - мужественна. Но что они сообщают о будущем?

...Иные стяги взреют на брегах четырехречья, Иные гимны будет петь иной народ6.

И вся "Вторая песня Зрини" едва ли не дословно зарифмовывает Гердера. "Гимны", конечно, здесь значит - язык.

Еще тревожнее, чем жалобы, - молчание, сковавшее уста больного. Или - базарный гам, который заглушает сокрушенные вздохи. Или - празднично-натужная суета, крикливое возбуждение, как принято изображать - опять же слишком огульно и поспешно - эпоху Соглашения7, блаженное время хозяйственного подъема, - ведь этот подъем, как любое вытягивание жил из народа, усугублял немоту. Знаменитая стихотворная строчка о том, что полтора миллиона наших людей - нет, не эмигрировали, а "убрели, шатаясь?8, потому стала гениальным поэтическим прозрением, что те полтора миллиона в самом деле пустились в путь, едва держась на ногах от голода; но данная поэтическая строка в то же время позволяет видеть, в каком состоянии должны были находиться оставшиеся. Компьютеры за минуты выдадут сведения, насколько больше нас было бы на исконной земле, не случись подобного уменьшения численности народа. В дальнейшем нужно принимать это к сведению.

Важная тема разговоров эпохи реформ: десятилетия, оставшиеся венгерскому языку, можно пересчитать на пальцах двух рук, - к концу столетия все еще остается темой, но уже пустой, вызывающей скорее скуку, чем интерес. Как и другая тема: все реже всплывающая озабоченность, что тают не только венгерские слова, но и сами венгры.

Эту тревогу, обозначившуюся особенно четко, заглушали два голоса, звучащие с довольно-таки противоположных сторон. Во-первых, тот лагерь, мнение которого первым, с детской наивностью выразил Пал Хойчи9, считавший вполне возможным срочное увеличение количества венгров до тридцати миллионов. Другой лагерь на симптомы тревоги и нездоровья не то чтобы искал контраргументы, а просто махал рукой: дескать, посконный патриотизм, провинциальная привычка петушиться, короче - реакционные бредни, которых уважающий себя человек должен сторониться как чего-то совершенно неприличного.

А что же те, кто и спустя сто лет не мог забыть гердеровско-го пророчества? У кого были глаза и уши, чтобы адекватно воспринимать происходящее?

Жутковатый и гротескный образ одного такого человека рисует Лайош Фюлеп10. Человек этот, которого Фюлеп считал одним из самых больших и чутких талантов эпохи, признавался ему:

"...Утром, очнувшись от короткого, тяжелого сна и оглядев гнусный гостиничный номер, как заключенный оглядывает свою камеру, один-одинешенек в целом мире, - знаешь, о чем я думаю? Ты будешь смеяться!"

Друг Лайоша Фюлепа, протирая большие свои глаза и уныло беря одежду, думал вот что: "Сейчас встает и одевается последний из венгров".

После другой ночи, проведенной за тихим, но упорным ви-нопитием, доканчивая на заре последний стакан, человек этот говорил близкому другу буквально следующее. Достоверность воспоминанию придает повторение. Близкий друг, Лайош Фюлеп, который и вообще заслуживает доверия, в течение долгих лет часто вспоминал и так еще прочнее закрепил в памяти эти необычные слова. Тем более что сказаны они были не кем-нибудь, а - Эвдре Ади11.

"...Когда я надеваю ботинки - вот на эти венгерские ноги, вот этими венгерскими руками... знаю, это смешно, но ничего не могу поделать, эта мысль ни на минуту не оставляет меня, даже во сне...".

Снова: мысль о том, что он - последний из живущих на земле венгров.

И, как это запечатлелось в голове Фюлепа, Ади при этом вытянул ногу, поднял правую руку, посмотрел на них и показал "последние венгерские конечности".

Это у меня что-то вроде мании преследования, - продолжал он, - только имени у этой болезни нет, медицине она пока неизвестна".

Имя этой болезни известно - из учебников психиатрии; но давайте пока не брать объяснение из этого источника: пускай оно самое новое, самое модное - все равно слишком поспешное. Когда-то мы имели обыкновение частенько рыться в подобных справочниках и, следуя моде (а мода тогда была на комплексы, которые так и кишели вокруг), приклеивали, готовые хоть сию минуту приступить к научным доказательствам, ко всему, что попадалось под руки, такого рода этикетки: комплекс Исайи, комплекс Иеремии12. Таким комплексом страдал уже Эней, что очевидно из его жалоб Дидоне.

Так пророки и изгнанники всех времен отождествляли себя со своим народом, свято веря, что их глаза, их уши - глаза и уши их народа, их племени (потому что наций тогда еще не существовало); что языком их говорит Господь; то есть - сохраняющее начало, гений, дух их сообщества.

И что они - последние, кто в силах поднять голос против рока, грозящего их племени, и потому они должны упорно, смело - смело до безумия - выкрикивать свои пророчества, наперекор даже раздражению собственного племени, даже гневу царей.

Ибо им - ведома истина.

А значит - иначе зачем ведать истину" - будущее.

Ади и то утро, глядя куда-то в пространство, медленно, размеренно говорил: "Моя венгерскость есть только во мне, кроме меня нигде. Она есть в народе, но в нем она не жива, ибо нема, неосознанна. Я сижу, я чувствую ее в нем. Он же в себе не видит, не чувствует, а потому не увидит и во мне. Ее нет нигде вне меня. Я - последний живущий венгр".

Сам Ади тоже характеризовал это чувство в себе как одержимость. Словно слышал в себе чей-то чужой, посторонний голос. То голос древнего мифического Злыдня, то - заблудившегося всадника, призраком скользящего над болотами и тростниками, всадника, о котором он написал самое, пожалуй, модерное из своих стихотворений.

Вместе с чуткостью Ади как лирика мы воздаем должное его чуткости как провидца. "Пророчества о Венгрии" - такое название носил сборник его статей, сборник, который наделал в свое время немало шума. В чем его пророчества могли быть более эффектными, чем слова самого Гердера?

В том, что они один за другим - сбывались. Причем сбывались у нас на глазах.

Чем же объяснить, что шок, проникающий в самую глубь сознания и пробуждающий его, все же едва-едва был заметен? Произошло то же самое, что с Бержени и Вёрёшмарти. Этическое было перекрыто эстетическим. Гармоничность, свойственная их стихам, уже как бы предполагала преодоление, победу над тем, что она выражала; виртуозная, завораживающая новая форма отвлекала внимание от мрачного и совсем, увы, не нового содержания.

Ну, а те, кто улавливал этот жалобный, уходящий в глубь веков и всегда такой похожий на Ади голос венгерской поэзии" Как они воспринимали его, чем объясняли, хотя бы и задним числом? Возьмем самое новое и самое авторитетное мнение; Дердь Лукач13 об этой особенности венгерской духовной жизни - постоянно терзающей боли за нацию - не однажды отзывался так: здесь, собственно, оплакивает себя умирающий класс, класс джентри14, сословного дворянства. Значит, если ты считаешь это проявлением национального духа, ты грубо ошибаешься. В этом выводе, который и сегодня является фактом нашей духовной истории, ошибается сам Дёрдь Лукач. Этот голос разрывающей грудь, перехватывающей дыхание тревоги знаком и по простонародной литературе; он свойствен неписьменной лирике, народной песне в той же мере, как и куруцской15 поэзии. Кстати, Эндре Ади, наиболее впечатляюще воплотивший этот голос в своей поэзии, сам не был джентри,

Не был он и дворянином. Кем же тогда? Вот еще один щекотливый - и именно поэтому требующий отпета, хотя бы беглого, - пункт. По той простой причине, что нельзя же не попытаться понять, как и откуда родилось в голове Ади столько модерных и в основе своей вовсе не декадентских по духу стихов, выразивших такие чувства, которые и у него самого вызывали то улыбку, то краску смущения.

Человеку, знающему землю, особенно венгерскую, достаточно одного-единственного взгляда на фотографию эрминд-сентского16 дома семьи Ади, чтобы проникнуться уверенностью: у того, кто увидел свет в этой крестьянской хате с тремя подслеповатыми окошками и соломенной кровлей, отец сам ходил за плугом и таскал солому в хлев на подстилку, а мать сами доила коров, щупала кур, мешала корм свиньям. Князь Онд как предок Ади со всеми его внуками родился в задурманенной Соглашением голове Лайоша Ади17.

Этот вот Эндре Ади, посланец крестьянского, с крепостных времен не изменившегося хозяйства, сохранивший в душе верность предкам-хлеборобам, и ощутил себя последним венгром - последним из могикан - в атмосфере той эпохи, в духовном мире Миллениума (тысячелетия. - Ю. Г.), и высказал это ощущение со стоном и зубовным скрежетом, на уровне, превышающем границы возможного. Вековой стон, обретший голосовые связки под эрминдсентской соломенной крышей, - это не плач вельможи. Высокая лирика Ади рвется из сердца примерно так же, как поет скрипка у циркового акробата в рассказе Каринти18. Поэт, чьи тревоги были самыми европейскими для той эпохи, одержим был желанием на самом высоком уровне выразить боль онемевшего народа, выразить, даже находясь в нелепом и унизительном положении. Он сам объясняет в пересказанном тем же Лайошем Фюлепом признании:

Граф, по всей очевидности, постоянно чувствует, что он граф; даже если он один в комнате. Батрак, приятно ему или нет, всегда чувствует себя батраком. Но ни один из них не чувствует, что он последний из подобных себе. Я же чувствую это всегда. И если так было вчера, и позавчера, и раньше, так было всегда, то наверняка так и есть. Ну, скажи, можно так жить"?

Часто возвращающийся вопрос!" - завершает Фюлеп признание Ади таким восклицательным знаком, который не был бы оправдан, если бы не свидетельствовал о том, что вопрос этот терзал не только Ади; и он, Фюлеп, тоже повторяет его, ожидая ответа.

Да, вопрос этот то и дело встает перед нами до сих пор.

Мы не ответим на него достойно, пока не дадим, уже в наше время, ответа на вопрос, прозвучавший в гердеровскую эпоху, понимая вопрос и как проблему. Пока не постараемся ответить на него с такой ответственностью, какая достойна человека, который ставит этот вопрос, даже если он одержим - но велик, как Ади.

В странном положении, почти что в ловушке оказывался тот, кто, следя за Ади и его предшественниками, пытался быть одновременно истинным европейцем и - скажем здесь уже словами Чоконаи" - "истым мадьяром". И с той и с другой стороны над ним нависала дубина. Но можем ли мы сказать меньше, чем то, что видел" тем четче, чем более европейцем он был - каждый "истый мадьяр"?

Целительный, наполненный ядом шприц - когда он был в моих руках - я всегда пускал в дело с боязнью. Как мы видели, мерилом образованности, европейскости венгра тоже является его отношение (пусть подсознательное) к уделу своего заклейменного народа. Негативна или позитивна в нем гердерова реакция. Были чрезмерно чувствительные (скажем так: артистические) натуры, которые вместе с привитым им сознанием опасности получали страшный вирус мучительной лихорадки. Опыты по дроблению стран, по организованному истреблению народов производились на наших глазах и не так уж далеко от нас. Это примеры Польши, армян, евреев, не будем перечислять, скольких еще национальностей. Были и у нас минуты, и не в таком уж глубоком прошлом, когда страна в виртуальном смысле слова прекращала свое существование, а будущее нации становилось игрушкой в руках армий. А после - ставкой в шахматной игре, которой во все времена любят развлекаться власти предержащие. Да ведь были факты, и тоже вовсе не мимолетные, которые переплюнули самые буйные мечты и желания завоевателей эпохи переселения народов. Так, тщательно взвесив слова и тем самым проявив свое уважение к идеям, которые движут людьми, скажем прямо и четко: да, был в середине XX века ответственный государственный муж - Бенеш20, который, давая выход своей одержимости, включил в правительственную программу, потом в государственный закон полное лишение прав для венгров на значительной части своей страны, то есть по существу полное изгнание народа, сопроводив это такими комментариями (то есть проявив полное пренебрежение к весу слов), что они еще в течение десятилетий вызывали безответственный хор: гнать их всех в Азию, там им место, там, откуда они нагло пришли сюда. Да, физической опасности это еще не означало... могло не означать; но потому лишь, что не один только национализм двигал фигуры на политической шахматной доске. Но опустошения, производимые таким пеноизвержением в душе, в самочувствии народа, все равно были огромны. Ведь существует - как раз об этом мы и хотим говорить - опасность душевная, существуют травмы, искажения сознания и, в некоторых случаях, общественного сознания.

Гердер был уже европейским авторитетом, кумиром мыслящей части человечества, и его пророчество заставило не только венгров вскинуть головы. Оно было услышано и духовными вождями тех народов, меж которыми, по Гердеру, вклинился этот немногочисленный народ. С определения Гердера - определения не злонамеренного, но все же рокового - начинается то "пробуждение", которое провозгласит венгров инородным телом среди многих связанных друг с другом общностью судеб народов. Одновременно с появлением на арене Бачани21 и его единомышленников - с Запада, с немецкой стороны, сверкают ударами молнии взмахи топора на Кровавом поле22 и приговор веймарского философа; вспышки полыхают и с других сторон света, позже они окажутся еще более губительными. Последняя часть гердеровского пассажа - "наверное, нельзя будет найти даже и самый их язык" - страшна вдвойне. Она означает, что венгров уже в то время не принимали в расчет, даже в той мере, в какой их соседей. Которые теперь-то уж наверняка почувствуют венгров непрошеными пришельцами. Разрушение средневековой общности народов началось и в Дунайском бассейне.

Все это - позади. Духовная эволюция мира совершила с тех пор довольно крутой поворот. Как ни первостепенно решающи, то есть наиболее весомы, материальные интересы и выгоды, стоит положить на чашу весов и слово. Ведь если лекарство, которое вырвалось из моего шприца, вызвало жар и недомогание, - что ж, я принимаю это. И с полной ответственностью произнесу несколько успокоительных фраз, даже перед лицом все еще время от времени появляющейся тени Гердера.

Не мое дело характеризовать эмоциональное поле, окружавшее нас в прошлом, давнем и недавнем. На степень его накала нам не дано воздействовать непосредственно. За положением нашей "диаспоры" мы тоже можем лишь наблюдать. И на то и на другое можно, однако, влиять тем, как мы держимся в собственном нашем кругу.

Наше экономическое положение, состояние нашей общественной жизни уже довольно давно вызывают уважительное внимание, которое расходится все более широкими кругами, достигая заокеанских стран; во внимании этом бывает и доля зависти. Уважение венгры заслужили как народ, который и после стольких испытаний встал на ноги, отстоял свое место среди других народов и уверенно идет по ступеням прогресса. Гердер сегодня его не узнал бы. И уж тем более не узнали бы те, кто злорадно распространял его пророчество, оснащая его все новыми деталями.

Признаки подъема и очищения налицо и в нашей духовной жизни; уходят в прошлое те симптомы идейного хаоса, перед которыми отпрянул бы в испуге дух Ади. Развеиваются мутные страсти и непонимание, и в возрастающей ясности становится все очевиднее, какие громадные задачи еще стоят перед нашей культурой. Главная из них - служение современному самосознанию нации.

Сколь значительна степень агрессивного воздействия внешних сил, столь же значительна, и не только в человеческих коллективах и сообществах, появляющаяся в них здоровая внутренняя сила, сила сплоченности, сцепления. Семья, членов которой за стенами дома незаслуженно обижают, становится дружнее, и не только вследствие родственных, кровных связей. Насилие вызывает к жизни и нравственные силы, хотя бы уже но закону действия и противодействия; затем механизм индукции вырабатывает, как силовые установки на водопадах, добавочный электрический ток. Так самое мрачное угнетение работает ма торжество света.

Такова ситуация, в которой находится сегодня, неоспоримо окруженная уважением, Венгрия в центре Европы.

Современная венгерская духовная жизнь, правда, скрипела всем своим основанием, воспринимая неистовые толчки исторических бурь. Но задачу свою она осознала быстро; у нее был и опыт - опыт былых успехов, - чтобы легче найти способ действия. В литературе "безродного народа" уже в пятнадцатом - шестнадцатом столетиях появились и выросли два великих поэта высочайшего европейского уровня, писавшие один на латинском, второй на венгерском языках23. В пылу общественных, философских и - особенно яростных - религиозных (связанных с протестантизмом) споров страна поднялась на такую высоту, что первый на континенте закон о терпимости - о свободе вероисповедания - был принят на этой земле в 1606 году. Наши лучшие публицисты, демонстрирующие образцы сдержанности и беспристрастности, оставили - только развивай! - и ныне актуальные традиции, ратуя за обсуждение, в пределах страны и вне их, самых трудных вопросов, разрешения всех недоразумений и противоречий.

Перенесшие много невзгод крестьяне наши оставили нам прекрасное слово и обычай: калака24. Калака - это когда собираются соседи, чтобы бескорыстно помочь кому-либо в уборке урожая, в сборе винограда, в строительстве дома. Сегодня прочен лишь тот мир, который складывается, возводится под крышу лишь на основе такой добрососедской калаки.

В сотрясаемом бурями мире Венгрия находится в некотором ветровом затишье. Это показывает и внешний облик наших городов. На наших улицах, столько раз лежавших в руинах, но каждый раз упрямо восстанавливаемых и приводимых в порядок, житель любого континента не найдет ничего, кроме гостеприимной надежности...

Безумие распространяет тот, кто любого противоречия касается, пусть даже бегло, таким образом, что тем самым, хотя бы в мыслях, расшатывает состояние мира. Это следует весомо повторить и здесь, помня о том, что национальные меньшинства бурлят во всем мире и бурление это становится все более раздраженным.

Нет дня, чтоб газеты не приносили новые и новые сообщения на эту тему. "Осколки народов" в нашем столетии словно бы ощущают особенно остро, что время работает против них. Но это - всего лишь видимость. Цивилизация сгоняет население в города, а города во все времена были плавильными печами ассимиляции. Машины и механизмы, служа этому процессу, умножались в последнее время так стремительно, что процесс стал переходить в другую крайность, и уже сейчас вполне можно допустить, что в ближайшем будущем даже они будут служить противоположной тенденции. Признания своих национальных прав, прежде всего в вопросе пользования своим языком, каталаны, например, добились с помощью радио - и теперь совершенствуют этот язык, вопреки (иногда даже могущему быть названным доброжелательным) давлению с двух, сторон. То или иное национальное меньшинство - как, впрочем, и нация - в наши дни может проиграть соревнование только потому, что непоправимо отстанет в увеличении своей численности. То есть в том случае, если народ не даст индивиду сознания, что его потомкам обеспечена, среди прочего, и защита: защита со стороны сообщества, ради которого он как личность приносит жертву, - и они будут жить без тревога и с верой в будущее.

Строгий подход к прошлому, выяснение недоразумений открывают путь такой вере, помогая с привлечением фактов развеять, отныне и навсегда, мрачную атмосферу былых пророчеств. Есть древнее поверье: если упорно смотреть льву в глаза, лев отступит. Верю, что для человечества наступит рассвет. И рассвет этот принесут взгляды, усмиряющие дикого зверя.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Цит по: И. Г. Гердер, Идеи к философии истории человечества. Серия "Памятники исторической мысли", М. 1977, с. 464-465. Под "этой расой? Гердер имеет в виду "финскую народность" и родственные ей племена, то есть, говоря нынешним языком, народы финно-угорской языковой группы.

2 "О происхождении языка" (1769).

3 После поражения венгров в национально-освободительной войне (1703"1711) против габсбургского владычества, возглавляемой великим князем Трансильвании Ференцем II Ракоци (1676"1735).

4 Под влиянием Великой французской революции в среде венгерской интеллигенции возникает группа якобинцев во главе с Игнацем Марти-новичем. Группа поставила целью провозгласить Венгрию республикой; ее членами готовился проект новой буржуазной конституции. В 1794 году организация была разгромлена, 18 человек казнены.

5 Ференц Кёльчеи (1790-1838), Даниель Бержени (1776"1863), Михай Вёрешмарти (1800-1855) - венгерские поэты.

6 Строки из стихотворения Ф. Кёльчеи "Вторая песня Зрини" (перевод мой. - Ю. Г.).

7 Имеется в виду Соглашение 1867 года об образовании двуединой Австро-Венгерской монархии; оно действительно стимулировало в последующие десятилетия экономический прогресс.

8 Строка из стихотворения Аттилы Йожефа "Отец" (перевод мой. - Ю. Г.).

9 Пал Xойчи (1850-1927) - венгерский политический деятель шовинистического толка.

10 Лайош Фюлеп (1885-1970) - венгерский критик, историк искусства, философ.

11 Эндре Ади (1877-1919) - великий венгерский поэт.

12 Ветхозаветный пророк Исайя предсказывал бедствия, ждущие иудеев и израильтян в скором будущем (Книга пророка Исайи, 1, 12). Пророк Иеремия говорил о проклятии, которое грозит Иерусалиму, и о разрушении Храма Господня в Иерусалиме (Книга пророка Иеремии, 26, 6).

13 Дердь Лукач (1885-1971) - венгерский философ и эстетик.

14 Джентри в Венгрии называли среднепоместное дворянство, со второй половины XIX века быстро беднеющее, идущее на службу в канцелярии и учреждения, но упорно держащееся за сословные привилегии и образ жизни.

15 Куруцы - участники национально-освободительской войны 1703"1711 годов против Австрии, сторонники Ференца II Ракоци.

16 Эрминдсент - родное село Ади; ныне - на территории Румынии.

17 Онд - один из семи племенных вождей, которые, ведомые князем Арпадом, в 896 году привели венгров в Дунайскую низменность. Лайош Ади (1881-1940) - литературовед, младший брат Эндре Ади.

18 Фридеш Каринти (1887-1938) - венгерский писатель. В рассказе "Цирк" говорится о мальчике, который страстно хотел сыграть людям на скрипке сочиненную им мелодию, но никто не хотел его слушать. Тогда он поступил в цирк, выучился на акробата, построил головоломную пирамиду, на вершине которой на одной ножке стоял стул, и, балансируя на этом стуле, вынул скрипку - и сыграл-таки свою мелодию.

19 Михай Чоконаи-Витез (1773"1805) - поэт эпохи венгерского Просвещения.

20 Эдуард Бенеш (1884"1948) - государственный и политический деятель Чехословакии: министр иностранных дел, премьер-министр; в 1935-1938 годах - президент Чехословакии.

2 Янош Бачани (1763"1845) - венгерский поэт, последователь идей Великой французской революции.

22 На Кровавом поле (Вермезе) были казнены и 1794 году И. Мартинович и другие венгерские якобинцы.

23 Имеются о виду Ян Панноний (1434"1472) - епископ, придворный короля Матяша I Корвина (1443"1490), выдающийся представитель латиноязычной поэзии, и Балинт Балашши (1554" 1594) - поэт и воин, культивировавший в своем творчестве ренессан-сные традиции.

24 В русском языке этому слову соответствуют слова "помочь" и, в северных областях России, "толока".

Деже КЕРЕСТУРИ

ВЕНГРЫ И ИХ МЕСТО В МИРЕ

Любому народу в критические моменты его истории свойственно задаваться вопросом: каково то место, которое он занимает среди других народов, в чем его роль, есть ли в его существовании некий более глубокий смысл? Особенно характерны подобные раздумья для тех небольших народов, которые волей судьбы оказываются в точке столкновения могучих сил, формирующих облик мира, и для которых найти свое место нередко значит то же самое, что получить ответ на сакраментальный вопрос: быть или не быть?

На протяжении своей более чем тысячелетней истории венгры много раз оказывались перед подобного рода проблемами; особенно тяжелыми, мучительными, требующими напряжения всех сил были в этом отношении последние полтора столетия. Возникая снова и снова, эти вопросы так или иначе преодолевались неумолимым течением жизни, так и не будучи проясненными до конца. Может быть, потому-то сегодня, на одном из самых крутых, кардинальных, решающих исторических поворотов, мы опять стоим там же, все перед той же проблемой: где наше место в мире, существуют ли роль и призвание, которые придавали бы смысл, вес, значение именно нашему национальному бытию? Венгрия, как известно, не располагает ни огромными сырьевыми запасами, ни большими людскими ресурсами, не выдвинула идей, которые могли бы стать путеводными для всего человечества. Но она способна добавить в многоцветную палитру мира свой самобытный, неповторимый, обладающий собственной ценностью цветовой оттенок, свою своеобразную культуру, внести в общую копилку произведения своих писателей, художников, ученых, трудолюбие и изобретательность своих работников, готовность участвовать всеми силами и способностями в общем деле прогресса. Таким образом, вопрос о том, каковы место и роль венгров в мире, сегодня более точно следует, видимо, сформулировать так: какова роль венгерской культуры в современном мире?

Найдется ли человек, кто рассказал бы нам о писателях-венграх и о сочинениях их" Мне такой человек неведом. Не думаю, что кто-либо когда-либо на эту тему писал и что об этом вообще можно что-либо существенное сказать, ибо по натуре своей венгры всегда были таковы, что выше ценили быстрого коня и острую саблю, чем интересную книгу" - так писал и 1708 году немецкий ученый-энциклопедист Йохани Рейман. А в 1817 году Давид Цвиттингер, венгерский теолог, получивший образование в Германии, ответил ему, приведя длинный ряд знаменитых венгерских имен и произведений, чтобы таким образом доказать богатство и европейский ранг венгерской культуры. Этот спор, в котором "книга" фигурирует как символ культуры, а "конь и сабля" - отсталости, но сей день можно считать характерным в отношении к венграм. Человек посторонний и сегодня ищет у нас прежде всего проявление некоего варварского этнического начала, яркое пятно восточной экзотики. Для венгерской духовной элиты же главный предмет гордости заключается в том, что она движется вместе со всеми течениями цивилизованного мира, является равноправной и неотъемлемой частью человеческой культуры.

У подобной двойственности есть свои объективные основания, с которыми мы встречаемся в любой точке того пояса, что связывает большие культуры Западной и Восточной Европы. У народов, живущих здесь, высокая культура, в сущности, имеет западное происхождение, а процесс их развития ускоряется или замедляется в соответствии с тем, сколь существенно они отстают или отклоняются, под влиянием вновь и вновь прорывающихся с Востока сия, от Запада и сколь быстро догоняют его и сливаются с ним. Однако под изменчивой поверхностью высокой культуры везде в этом регионе живет не признающая государственных границ, полностью до сих пор не изученная, варварская по характеру, глубинная народная культура, о которой снобы, с благоговением взирающие на Запад, часто понятия не имеют, но к которой"как к единственной сокровищнице исконных национальных традиций - обращаются апостолы и хранители народной индивидуальности. Здесь надо искать объяснение того, что, с одной стороны, литература этих народов действительно способна отразить и воспроизвести все выдающиеся явления европейской литературы, а с другой стороны, народы эти могут гордиться и великолепной народной поэзией, богатейшими фольклорными традициями. Однако с этим же связано, очевидно, и то, что ведущие представители этой культуры - фигуры яркие, но чаще всего издерганные, трагические, одинокие, что в этих литературах есть удивительные произведения, но нет самостоятельного "стиля" - в том смысле, в каком он присущ французской или английской литературам.

Между Востоком и Западом": в сущности, именно к этой формуле свелась за минувшие полтора столетия проблема места венгров в мире. Да, проблема стала как будто совсем простой - но и более пустой. Ибо, скажем честно, эта стертая, избитая фраза, которой пользовались изо дня в день, не задумываясь о се настоящем значении, в конце концов стала восприниматься как некая отмычка, пригодная для любого замка. Туман не рассеялся и сегодня. Правда, после краха, который потерпела лживая, иллюзионерская идеология, господствующая у нас до недавнего времени, мы уже дошли до того, что не превозносим себя одновременно как "восточноевропейскую Голландию" и как "западную инкарнацию древней азиатской души". В то же время сейчас, когда венгерский радикализм идет по правильному пути, перестраивая анахроничную структуру общества под знаком самой прогрессивной идеи мировой истории, идеи демократии, мы уже не пытаемся, во имя какого-то туранизированного культа Вотана1, во славу себе и на потеху чужестранцам, устраивать принесение в жертву белой лошади. Однако что же конкретно понимать под Востоком и Западом, мы все еще должным образом не выяснили.

Иные западные и отечественные философы проповедуют теорию, в соответствии с которой культурный уровень снижается по мере продвижения от Западной Европы к Востоку, так что мировая культура представляет собой как бы склон, по которому с Запада на Восток в последние века сочатся ручейки цивилизации. Теория эта не выдерживает критики даже с географической точки зрения, поскольку понятия "Запад" и "Восток" получают разный смысл в зависимости от того, в каком месте находится наблюдатель. Но вопрос, конечно, гораздо сложнее. И особенно очевидно это по отношению к народам Восточной Европы.

Прежде всего нельзя забывать о самостоятельной культуре народов этого региона. Но сверх того: мы знаем, что и этом культурном поясе было и движение с Востока на Запад. Это свойственно не только Средневековью, когда через этот регион проходили торговые пути между Европой и Азией. В течение XIX и XX веков многие приходящие с Запада через русское или балканское посредничество духовные веяния, получив здесь своеобразный оттенок, возвращались в Центральную и Западную Европу. А сегодня, в свете развертывающихся сравнительно-исторических исследований культуры народов Восточной Европы, мы постепенно начинаем видеть, что существовали и значительные культурные веяния, которые, исходя из восточных источников, оплодотворяли духовную жизнь Западной Европы.

Принимая во внимание разнообразные, меняющиеся от столетия к столетию факторы, течения, поля тяготения, приходится сделать вывод, что духовная жизнь и духовная история венгров - это сфера взаимодействия, синтеза западного и восточного начал. В этом - своеобразие, в этом - один из источников силы нашей культуры и литературы.

Святой Иштван2, создатель средневекового христианского королевства в Венгрии, именно с Запада приглашает в страну христианских миссионеров, проповедников новой веры, по западным образцам создает себе двор. Место рыцарей и монахов с течением времени занимают вельможи, ученые, художники, писатели и банкиры; именно этот тонкий слой духовной элиты, на протяжении столетий сохраняющий большую или меньшую отчужденность от народа, определяет ритм развития венгерской культуры. Хотя суть ее он собой не исчерпывает, однако в общих чертах определяет ее облик. Он поднимает вопросы развития, идею прогресса и проявляет волю к ее осуществлению. Своей приверженностью к новому он снова и снова вызывает сопротивление сил традиционализма, стимулирует замкнутое и легко коснеющее венгерское общество к осознанию своего положения и обновлению. И после бурных половодий, приходящих из чужих краев, чаще всего с Запада, отечественная вегетация, словно удобренная нильским илом, освеженная, поднимает голову. Западная ориентация сделала венгерскую культуру культурой европейской - не только потому, что пропускала через отечественную среду каждое западное течение, но и - гораздо раньше и основательнее - потому, что сформировала европейскую структуру основных форм венгерской культуры. От церкви венгры переняли латинский алфавит, ради которого забыли свое древнее руническое письмо; с этим алфавитом сделали первые шаги к письменной культуре. У западников государственная верхушка учится европейской практике, способам и навыкам хозяйствования и мышления. Но благодаря этому мостику высокой культуры, выстроенному над нациями, и венгры выходят на европейскую сцену. Мадьяры Арпадовых времен, добирающиеся в своих походах до Франции, остаются в сознании Запада примерно в таком виде, в каком они изображались в писаниях ученых мужей, живущих в страхе перед язычеством; а в XII веке в церковной литературе уже появляются святые из венгров, а с ними картины христианской Венгрии, которую Бела IV3 в своем письме к папе (1253) называет стражем христианства. Эту мессианскую идею, так же как и конкретные сведения о венгерской истории, языке, народе и крае, вносят в западное сознание широко известные в Европе деятели венгерского гуманизма. Теологическая элита Средневековья и у нас дополняется постепенно носителями светской образованности: политиками, учеными, писателями, художниками, целой плеядой людей высокого духа, которых Венгрия дала человеческой культуре. И если в глубине представлений, бытующих о венграх на Западе, все еще жива память о варварских ордах, то западничество противопоставляет этим представлениям мысль о духовном равенстве.

Как я уже сказал, венгерская высокая культура питается прежде всего из западных источников. Подсознательные, глубинные слои народной индивидуальности, ее традиционные ценности, резервы неиспользованных сил нынче принято искать в низовой, народной культуре. Однако ошибаются те, кто эту культуру представляет как уникальный, ни на что не похожий продукт экзотического, замкнутого в себе венгерского острова. Тысячелетняя история связывает его с кровообращением европейской культуры, а прежде всего - с широким спектром крестьянских культур Восточной Европы. И едва ли можно сказать, что это более гомогенная целостность, чем целостность нашей высокой культуры. Сама социальная база главного носителя этой культуры - крестьянства характеризуется значительным расслоением; в качественном же плане остатки восточного наследия венгров, сохранившиеся воспоминания о древнем мире верований и обычаев почти до неузнаваемости перемешаны с мотивами, позаимствованными у соседних народов, и с элементами, пришедшими сверху. Персидско-сасанидский орнамент покрывает детали западного костюма; на христианских кладбищах мелькают тюркские намогильные памятники; в народных песнях григорианские мелодии, перешедшие в светскую среду, смешиваются с заупокойными мотивами угорских медвежьих песнопений; за грубоватым юмором крестьянской сказки светится лукавая усмешка Поджио или Боккаччо. Единство в эту пестроту привносила на протяжении столетий некая, с трудом поддающаяся определению, особенность характера, душевного склада.

Характерные черты венгерского народного мироощущения обычно видят в индивидуалистическом складе характера, в спокойной манере созерцания и выражения, в предметном воображении. Но ведь очевидны и такие черты, как безрассудное молодечество, как неистребимость народной мистики, как склонность к анархическим, разрушительным порывам; эти явления заставляют думать об огромных запасах неизрасходованной энергии, таящейся под спокойной поверхностью и ждущей подходящего исторического момента, чтобы со стихийной мощью вырваться на поверхность.

Древняя, из кочевых времен унаследованная культура венгров, что пришли с Арпадом на Дунай, отозвалась на победу христианства многовековым молчанием. Медленное переплетение высоты и глубины, правда, началось и постоянно продолжается, но реальная роль слоя, связывающего два мира, до конца остается непроясненной, противоречивой. А именно на этот слой, находящийся между отчуждающейся высотой и лишенной самосознания глубиной, падала задача выражения национального своеобразия, осознанной гармонизации европейского и венгерского. Это была исключительной трудности миссия, которую этот слой - по крайней мере лучшая его часть - брал на себя, но выполнить способен был лишь частично.

Народ, широкие массы переживают свою судьбу скорее бессознательно, чем осознанно. Размышлять об этой судьбе, противостоять ей или подчинять ее инерцию воле нации - дело мыслителей, государственных мужей и поэтов; народ если и осмысляет себя и свою судьбу, то четкие мысли получает от этих людей. Вот почему наиболее ясный, впечатляющий, если угодно - культурфилософский взгляд на проблему "Восток - Запад" следует искать в произведениях, в личном примере, в учении тех великих венгров, которые в поступках ли, в раздумьях ли, но пытались найти решение этой дилеммы нашего бытия.

Но тут исследователь оказывается перед новым вопросом; вопрос этот особенно остро встает в наше время, время полной релятивизации основополагающих понятий и ценностей. Кто они, великие венгры, игравшие решающую роль в судьбе нации"

Каждая эпоха на этот вопрос отвечает по-своему. Были поколения, которые определяли величие независимо от времени, места и аудитории; другие считали, что гений - выражение нации sub specie acternitatis*. Для нас - здесь и сейчас - ни один из этих подходов не кажется правильным. Гениями, оторвавшимися от своей родины и народа, мы можем гордиться, но ответа на наши вопросы мы от них не получим. А тот факт, что признаком и предпосылкой национального величия не может служить, пусть подтверждаемая документально, принадлежность к венгерской нации до седьмого колена, уже не требует каких-то особых доказательств. В нашем случае могут приниматься в расчет лишь те венгры, кто сам пережил противоречивость венгерского бытия и принят нацией как выразитель ее идеалов, предчувствий, мечтаний и намерений. Нация - это сложный феномен, который изменяется в ходе истории, трансформируясь в социальном составе, желаниях и возможностях; поэтому и выразителем полноты ее духа не может быть один-единственный человек, даже если он и относится к величайшим гениям. Так что, если мы хотим получить ответ на поставленный нами вопрос от великих венгров, придется выслушать их всех. Нельзя удовлетвориться одним лишь Сечени4: следует обратиться и к Кошуту5, и к Деаку6. Ади может представлять лишь один вариант, наряду с которым нужно выслушать и Пазманя7, и Пель-барта Темешвари8, и Дёрдя Дожу9, и Петера Борнемису10, и Яноша Араня11. Балашши мы должны спросить точно так же, как и Жигмонда Кеменя12 или Чоконаи, Святого Иштвана - точно так же, как и короля Матяша. Причем каждого - в контексте его времени. Ориентироваться тут, естественно, не так-то просто, ответ будет не таким однозначным, как если бы мы захотели лишь подкрепить несколькими хорошо подобранными примерами собственное мнение. К истине, однако, можно приблизиться только так.

Утверждение, будто память о своем восточном происхождении, равно как и все наследие древней культуры и традиций в миросозерцании наших великих соотечественников еще в старые времена стерлись или опустились в самые низы народа, - не только преувеличение, но и большая глупость; множество аргументов и фактических доказательств свидетельствует как раз об обратном. Известно, что наши высшие классы - они особенно - всегда гордились своим восточным происхождением и что в старом венгерском идеале солдата сохранилось много восточных или считаемых таковыми черт. Но эти восточные элементы уже в раннем Средневековье обрели совсем иной смысл. Если даже (как это стало модным в недавнем прошлом) противников Святого Иштвана возводить в ранг великих пред-

с точки зрения вечности (лат.).

ставителей нации, а Коппаня13 - в ранг венгерского святого великомученика, то это все равно не отменяет того факта, что борьба их носила скорее династический, чем культурно-политический характер, и поражение их означало практически йодный отказ от восточной ориентации, сторонником которой, как предполагается, была оппозиция. Если Святой Ласло14 или Бела IV переселяют печенегов или половцев в свою страну, они заставляют их принять крещение. Если Юлиан15 отправляется на поиски оставшихся на исторической родине родственников, то для того, чтобы этих несчастных, живущих, "аки скоты", загнать в хлев христианства. Правда, гунно-скифская традиция - если даже принять, что она была всего лишь вымыслом книжников или распространением легенды о происхождении королевской семьи на всех венгров, - на протяжении столетий была органической частью венгерского сознания; но традиция эта и в том случае, когда она была доказательством древности военного сословия, и в том случае, когда стала горделивым самооправданием нации, с мечом в руках защищающей христианство, - все равно получила свой ранг и смысл от западных, христианских, рыцарских идеалов. Король Матяш особенно культивировал память Аттилы16 и всю гуннскую древность; но найдется ли такой наивный человек, который увидел бы в этом нечто иное, кроме как проявление ренессансной светской жажды славы громкого имени, а также проявление направленной на Запад политики" Известно, что и в самые тяжелые годы венгерские государственные мужи шли на союз с турками только по необходимости; восточно-магометанская культура, если не обращать внимания на некоторые поверхностные детали, однозначно и полностью отвергалась даже теми, кто позже, спасаясь от западного соседа, искал убежища в Турции.

Что же касается сознания принадлежности к Европе, то оно во всех выдающихся деятелях старой Венгрии, от Святого Иш-твана до короля Матяша, Зрини17 и Ракоци, было постоянным и неизменным. Все наши гении воспитывались и действовали в соответствии с идеалами христианства, рыцарства, ренессан-сного гуманизма, Реформации и прочих значительных, пронизывающих и преобразующих Европу течений. Если же мы видим в этих людях какой-то внутренний слом, то он весьма часто объясняется именно возмущающими обстоятельствами в их отношениях с Европой, Таков Ян Панноний, чувствовавший себя несчастным в чуждых музам, холодных, варварских дунайских краях (первый из бесчисленных несчастных венгров); или Ба-линт Балашши, разочарованный герой окраинных крепостей, рассердившийся на равнодушный Запад, бросивший венгров в беде, не ведающий, что такое солидарность (главный довод и сегодняшних антизападников). Оба эти типа душевного состояния сохраняются на всем протяжении нашей истории, у самых великих дополняясь жаждой преобразований, самоотверженного труда или героической верностью идеалам, даже в полном одиночестве, даже перед лицом смерти. Насколько нам известно, не было в старину ни одного выдающегося венгра, кто бы отверг духовную солидарность с Европой. Если в стране развертывалась духовная борьба, то и тут друг другу противостояли духовные противники западнического толка; Восток в эту борьбу практически не вмешивался - разве что в образе чужестранных сил.

Восток как важный фактор, играющий решающую роль в представлениях венгров о жизни и о самих себе, начинает фигурировать все более весомо в минувшем столетии. После вековой не на жизнь, а на смерть борьбы за выживание судьба дает венграм силы и, на время, относительный мир, чтобы восстановить разрушенную страну. Важнейшие цели и результаты Эпохи реформ18 общеизвестны: Венгрия восстанавливает свою конституцию, заново организует свою общественную, хозяйственную, духовную жизнь; одним словом, возрождается. Естественно, что в этом охваченном лихорадочным созиданием столетии, когда почитание традиций отделено от отсталости столь же неопределенной границей, что и плодотворные реформы от бессмысленного обновления, вопросы венгерского самосознания снова встают в полный рост, и порой кажется, будто венгры Востока и венгры Запада в смертельной вражде противостоят друг другу. Конечно, Восток теперь значит не то, что прежде: Азия и в военном и в экономическом отношении отходит на задний план, становится разве что объектом науки, поэзии, местом, куда ездят писатели и экспедиции. Как конкретная реальность Восток все больше становится обозначением Восточной Европы, огромной территории, которую, к сожалению, в прошлом столетии обходили вниманием и великие венгры; лишь некоторые исключительные умы признавали в полном объеме огромную историческую роль славянства. Таким образом, в то время как Восток оказывается все дальше от венгров, уходя в дальнюю перспективу фантазии и мифа, влияние Запада возрастает в невиданных масштабах: европейская цивилизация и образ жизни все в большей мере становятся идеалом даже для венгерской деревни. Так что в поисках некоего противовеса безудержному, безоглядному западничеству проявляется элементарный жизненный инстинкт нации. Так обретает Восток - рядом со стремящимся к исключительному господству Западом - новый смысл в венгерских умах.

Противопоставление Востока и Запада для Венгрии обладало примерно таким же смыслом, что для Европы XVIII - XIX веков - борьба между сторонниками рационализма, цивилизации, научного прогресса, с одной стороны, и сторонниками возвращения к природе, к непосредственной, неиспорченной жизни - с другой (борьба эта получила выражение в споре Вольтера и Руссо). С точки зрения представлений о прогрессе Запад очень скоро стал означать пример для подражания, реальный идеал гражданской гармонии и культуры, идеал, следовать которому настоятельно необходимо было не только ради всеобщего благополучия, материального благосостояния, политической свободы, но и подчиняясь моральному долгу стремления к лучшему. Именно поэтому в глазах последовательных цивилизаторов-западников то, что представлялось в Венгрии характерно восточным: консервативные жизненные формы, упрямое следование традициям, подчеркиваемые как национальные свойства характера и поведения, неистовость и т. д. - не без оснований воспринималось ими как причина отсталости, как барьер на пути прогресса, - одним словом, венгерское дикое поле, восточное варварство. Все это в иррациональном освещении национальной романтики обретало другой оттенок. Для псе западничество - тоже в очень многих случаях справедливо - было синонимом легковесности, безоглядной увлеченности поверхностной цивилизацией, в лучшем случае - восторженной, но бессмысленной жертвенности, духовного авантюризма или пусть благородной предприимчивости, чреватой отрывом от корней, преувеличениями, отчуждением. И естественно, обращение к Востоку выглядело здесь как возвращение к исконному, плодотворному, настоящему, как признание похороненных под наслоениями времени венгерских глубин, как понимание мистического послания, идущего от истоков.

Об этом важном сдвиге в духовной ситуации нельзя забывать ни на минуту, если мы хотим получить правильное представление о том, что наши великие мыслители последних полутора веков думали о нас, венграх. Такое двойственное, с точки зрения Востока и Запада, видение мы наблюдаем уже у Берже-ни, Шандора Кишфалуди19, Кёльчеи и Казинци20; эти два подхода полемизируют друг с другом в той огромной литературе, которая возникла вокруг агитационных выступлений Кошута и Сечени. Интерес, который пробуждается к миру народных низов, сначала в литературе романтизма, потом и в науке, побуждает разыскивать и предметные остатки Востока. Вёрёшмарти

21 22 23 24

и Ипойи , Кёрёши-Чома и Регули , Лайош Калмань и мно-

гочисленные исследователи древней истории венгров, Ади и Мориц23, Кодай26 и Барток27...достаточно упомянуть лишь эти имена. Что во всем этом действительно относилось к древнему восточному наследию нашего народа, к его исконному характеру, мироощущению, мировоззрению, и что было не более чем плод мечты и фантазии, - об этом здесь не будем говорить; это задача науки. Одно, однако, несомненно: чем больше старались эти великие умы проникнуть к исконным слоям венгер-скости, чем сильнее стремились - как стало принято говорить в последние годы - "высвободить венгерскую душу", тем важнее становились в их глазах вес и значение всего того, что эпоха пыталась, хотела или могла открыть в венграх как людях Востока.

Чем ближе к нашему времени, тем чаще упоминается и выше ставится роль венгра как человека Востока - и как типа, и как конкретного человека, которого хотят таким образом увидеть в конкретных личностях. К сожалению, пропорционально растет и путаница в относящихся сюда представлениях и понятиях, которые все более наполняются эмоциональным туманом и становятся все более размытыми. Какого-либо научного ответа на вопрос, каков же он, венгр Востока, в чем его особенность, у нас практически так и не было дано.

Может быть, чуть больше оснований для создания такого портрета в области мировоззрения, особенно мировоззрения духовных поводырей нации. Однако если отвлечься от наивных фантазий, которых немало и в этой сфере, и стараться не покидать почву беспристрастности, то мы обязательно придем к выводу: во всей венгерской литературе, поэзии и философии невозможно собрать столько восточных элементов, сколько христианства, скажем, налицо в "божественных" стихах одного лишь Балашши.

Но поскольку мы соскользнули к литературе, то, очевидно, следует сказать, что здесь, в литературе - в широком смысле этого слова, - и следует, видимо, оставаться при изучении нашего вопроса. Прежде всего потому, что именно в этой сфере наиболее тесно и плодотворно сотрудничают самосознание и вдохновение, намерение и инстинкт. Если где-то можно всерьез говорить о влиянии Востока, о печати Востока, то с наибольшими основаниями - именно здесь. У великих представителей старой Венгрии и в этой сфере довольно мало реальных, не допускающих другой интерпретации следов. Уж если говорить

8 "Вопросы литературы", "6

225

только о поэзии: если даже предположить, что пришедшие с Арпадом венгры принесли с собой с Востока развитую поэзию, то достоверных, убедительных признаков этого в значительных произведениях последующих времен не осталось; такое предположение опирается лишь на несколько смутных отсылок да на некоторые этнографические данные. Даже в старину способ, средства, образцы писательства мы брали с Запада. Подспудное влияние Востока обнаруживается разве что в оттенках фантазии да в некоторых, на Западе не всегда выявляемых, особенностях художественного выражения. Действительно ощутим восточный характер лишь в тематике: в обработке преданий о происхождении венгров, во внимании к гунно-скиф-ским добродетелям и в их фиксации. Что же касается стиля, формы, художественных приемов или художественной моды, то они приходят если не с Запада, то в лучшем случае из восточноевропейского региона, хотя и здесь еще до конца не исследовано, какие элементы являются совершенно автохтонными, а какие - такой же переработкой элементов западного происхождения, как у венгров. (Некоторые исключения лишь подтверждают правило.)

Темы и идеалы, то есть прежде всего содержательные моменты, вдохновляют поначалу и великих представителей венгерской духовной жизни Нового времени. Лишь постепенно, по мере того как углублялись познания о духовности и истинной жизни Востока, как мало-помалу начинал брезжить исконный образ наших восточных праотцев, обретающий достоверность благодаря данным древней истории и этнографии, начинают играть более существенную роль определенные элементы формы, стиля и тона. Вёрёшмарти, например, делает попытку создать вокруг мадьяр Арпадовой эпохи своеобразную восточную мифологию; однако мифология эта предстает перед нами в формах барочной эпической традиции, заимствованной у Вергилия. Первым добивается эпической достоверности - а с нею и определенного убедительного восточного колорита - в характерах, описании среды, поэтическом видении - лишь Янош Арань. И все-таки; как далека даже его эпическая поэма "Смерть Буды" от любой заурядной восточной баллады! В новой мифологии нуждался романтизм, который у нас развивался вместе с национальным чувством, искал национальные предания и брал их там, где находил. Вёрёшмарти и, позже, Йокаи28 - в восточных учениях и в собственной фантазии, Ипойи - в сохранившемся венгерском фольклоре, Калмань - в народных поверьях. Но и туг нужно быть очень осторожными: ведь они стремились к поэтическому оживлению некой ушедшей эпохи, к собиранию ее реликвий или, возможно, еще жи-

вых остатков, а не к воскрешению восточной, языческой поэзии и веры; тем более что сами они были верующими христианами, а иные из них - католическими священниками. Конечно, незачем отрицать, что и они были активными участниками того процесса, который искал и подчеркивал определенные древние, если угодно, восточные черты венгерского идеала красоты, идеала личности; процесс этот за минувшие полтора столетия во многом изменил самовосприятие венгров. Но едва ли найдутся аргументы и доказательства у тех фантазеров, которые этот восточный колорит захотят сделать единственным и исключительным критерием венгерскости. Такие мечтатели часто ссылаются на поэзию Ади, в которой, по их мнению, находит выход бунт задавленного восточного характера венгров, получающий к тому же первое триумфальное поэтическое выражение. Ади мы тоже считаем одним из наших величайших поэтов, но не можем видеть в нем такую непревзойденную инкарнацию венгерского творческого духа, которая сама по себе опрокинула произведения и свидетельства всех выдающихся венгров минувшего тысячелетия. И вообще его весьма спорная "восточ-ность" является разве что дополнением, противовесом к его же западничеству, за которое его столько корили.

В заключение скажем, что Восток и в произведениях новой Венгрии, Венгрии последних полутора веков, остался в основном орнаментальным элементом, более или менее сознательно вносимым оттенком. Сегодня ситуация изменилась в корне. В условиях реальной политики Восток и Запад значат совсем иное, чем раньше; иное и с точки зрения возможностей культурной ориентации венгров, и с точки зрения общественного устройства. Наша социальная, политическая, экономическая структура изменилась в своих основах. Народ, или, если угодно, мир глубинной народной культуры, претерпевает полную перестройку; прежний уклад крестьянского быта разрушен, складываются его совершенно новые формы. Такие формы, которые выходят за пределы сформулированных в старом смысле противоречий между Востоком и Западом и ищут себе место в новом, демократическом строе, опирающемся на сосуществование разных социальных слоев и трудовых отраслей.

Новая ситуация выдвигает перед руководителями венгерской духовной жизни и перед главными ее представителями исключительные задачи. В игре сил Востока и Запада, как вновь и вновь возникающий мотив, рождается мысль о возможности какого-либо особого венгерского пути. Если мы пытаемся отыскать свое место в мире, это носит весомый, глубокий, особый

8+

227

смысл, выходящий за пределы критериев повседневной ноли-тики. Народ, оказавшийся под ударами сталкивающихся валов двух разбушевавшихся океанов, должен собрать все силы, чтобы не быть стертым с лица земли. Сохраняют высшую справедливость слова Зрини: "Бежать? Некуда. Нигде более Венгрии мы не обретем... Сладостной свободы для нас нет более нигде, кроме как в Паннонии". Истина эта, пройдя через Кельчеи, Сечени, Кошута, Петефи, до наших дней остается самой светлой и актуальной. Нам, стиснутым на клочке земли, объятым ужасом перед призраком всенародной гибели, красоваться и восхвалять себя в качестве авангарда Запада ли, Востока ли было бы опасной, самоусыпляющей иллюзией. Самой большой задачей, которая стоит перед нами, и сегодня остается задача: "спасти для человечества один народ!"

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Туранская низменность - легендарная прародина венгров (мадьяр). В хортистской Венгрии существовало реакционное националистическое движение "туранизм". Вотан - один из древних богов германцев. "Туранизированный культ Вотана": автор иронизирует над попытками венгерских политиков подражать нравам, царящим в "третьем рейхе".

2 Иштван I Святой - с 997 года князь, с 1001 год" - король Венгрии. Ввел в Венгрии христианство. Умер в 1038 году.

3 Бела IV - в 1235-1270 годах венгерский король; во время его владычества Венгрия подверглась нашествию татар, после которого Бела сумел довольно быстро восстановить страну.

4 Ищтван Сечени (1791-1860) - общественный и государственный деятель, публицист.

5 Лайош Кошут (1802"1894) - общественный деятель, руководитель венгерской революции 1848"1849 годов.

6 Ференц Деак (1803"1876) - общественный деятель, идеолог Соглашения 1867 года, в результате которого появилась Австро-Венгерская монархия.

7 Петер Пазмань (1570-1637) - деятель контрреформации.

8 Пельбарт Темешвари (1435-1504) - деятель католической церкви, писатель.

9 Дердь Дожа (7 - 1514) - предводитель крестьянской войны 1514 года.

10 Петер Борнемиса (1535 - 1584) - один из крупнейших деятелей венгерской Реформации.

11 Янош Арань (1817-1882) - венгерский поэт.

12 Жигмонд Кемень (1814"1875) - писатель, публицист.

13 Коппань - один из племенных вождей венгров, противник введения христианства; в 998 году поднял восстание против Иштвана, бьш разбит и казнен.

Ласло I Святой (ок. 1040-1095) - венгерский король. 15 Юлиан (XIII в.) - монах-доминиканец; в 1235 году отправился на восток и обнаружил венгров-язычников в районе реки Белой. Услышав о приближении татар, поспешил на родину, чтобы предупредить сооте-

чественников об опасности. Второе путешествие предпринял через два гоня, но обнаружил, что сородичи уже уничтожены или рассеяны татарскими орлами.

16 Аттила - легендарный царь гуннов (правил в 433-455 гг.). В своих походах добрался до Галлии и до Рима, создал огромную, но недолговечную империю. На протяжении веков существовало (ошибочное) мнение, будто гунны и мадьяры - родственные племена.

17 Миклош 3 рини (1620-1664) - крупнейший венгерский поэт XVII века, полководец. В эпической поэме "Осада Сигета" воспел ратные подвиги своего прадеда, тоже Миклоша Зрини.

18 Эпоха реформ - такое название в венгерской историографии получи период 1825-1848 годов, характеризующийся бурной политической и общественной деятельностью, направленной на обретение государственной и экономической независимости.

19 Шандор Кишфалуди (1772"1844) - венгерский поэт.

20 Ференц Казинци (1759-1831) - венгерский поэт.

21 Арнольд Ипойн (1823"1886) - исследователь средневековою венгерского искусства.

22 Шандор Кереши-Ч ома (1784"1842) - путешественник, ученый-востоковед, исследователь Тибета.

23 Антал Регули (1819-1858) - ученый-лингвист, исследователь финно-угорских языков.

24 Лайош Калмань (1852"1919) - этнограф, собиратель венгерского фольклора.

25 Жигмонд Мориц (1879-1942) - венгерский писатель.

26 Золтан Кодай (1882"1967) - венгерский композитор, исследователь народной музыки.

27 Бела Барток (1881-1945) - всемирно известный венгерский композитор.

28 Мор Йокаи (1825-1904) - венгерский прозаик.

Дёрдь КОНРАД

ЧТО ТАКОЕ ВЕНГЕРСКОСТЬ?

Это - любой, кто был венгром, кто будет венгром, кто сегодня венгр; это - всякое брожение, движение, в котором зарождалось настоящее, в зафиксированном виде - история, то, что по-французски - devenir, то есть становиться чем-то; это - поведение, национальная культура, национальная политика; это - любой, кто называет себя венгром (или - и венгром тоже).

Что такое венгерскость? Сфера памяти, мир, объединяемый словом Hungaria, где находится место формированию многих других пародов, и тем, кто вливается в него или приспосабливается к нему, оставаясь самим собой, и тому, что все они приносят с собой.

Вся hungarika, все тексты на венгерском языке, все, что написано на другом языке здесь или в другом месте, но о нас.



Любая мысль, которая, появившись в чьей-нибудь голове, неважно где - в Альфельде или в Гималаях, относилась и относится к венграм.

Любое связанное с венграми событие, которое оставило какой-то след или которое помнит только Всевышний, если он выполняет, как мы надеемся, свои обязанности архивариуса с безграничной памятью. Все твои поступки и проявления, твоя мудрость и твоя глупость, все, чем ты гордишься и чего стыдишься, что читал или слышал, но что веришь и во что не веришь, - если ты хоть с какой-нибудь стороны венгр. Все письма, отправляемые по почте, если на них наклеена венгерская марка и написан венгерский адрес. Невероятное количество слов, которые мог бы ежедневно записывать какой-нибудь су-перподслушиватель, подключаясь третьим ухом в наши телефонные разговоры.

Все дома в любой точке мира, в которых жили венгры, и вещи, которыми они пользовались. Жесты и движения, сопровождающие работу, домашнюю деятельность, игру, перебранку, любовь, развлечения, - конечно, если бы их фиксировала какая-нибудь вездесущая камера. Словом, та не поддающаяся охвату разумом, многослойная, многосторонняя реальность, дать которой однозначное определение возьмутся только ослы. Нечто, для чего можно найти столько определений, сколько человек будут высказываться о нем. Нечто, чему ты можешь давать - когда найдет такой стих - тысячи оценок, но оно вес равно будет шире их. Святые и убийцы-маньяки, герои и продажные шкуры, гении и дебилы... продолжай, пока не устанешь; самый разный народ. В том числе те, кто ставит такие вопросы. Найди в английском или французском слово, соответствующее "мадьярству". Нет у них ни "английства", ни "французст-ва". Они говорят: "французы". Они знают, что французы - многие и разные, и горды этим. А любая дефиниция - литература, такая, какая есть,

На вопрос, что такое "венгерскость", можно дать только литературный ответ, и контуры этого ответа я обозначил бы не уже, чем весь книжный фонд Национальной библиотеки, и в нем - вся венгерская литература.

Из ответов заведомо вычеркиваю - как не соответствующие действительности - оценочные и нормативные описания, все равно, чем они продиктованы, льстивым или презрительным отношением. Храбрость? Есть венгры храбрые и есть трусливые, пропорцию я не высчитывал. Есть венгры правдивые и есть лживые, есть красивые и есть безобразные, великодушные и корыстные, гостеприимные и ненавидящие гостей, добросердечные и жестокие.

Можно ли найти общую дефиницию для всех наших дел, для всех нас? Напрасные старания! Подобные попытки лишь вынуждают задаться еще одним вопросом: что такое происходит с этими людьми, чего им не хватает, зачем они ставят такой ленивый и неряшливый вопрос" Чего ради добиваются, чтобы вместо множества книг человек прочел лишь один абзац или пускай одну статью?

Есть коллективные чувства, коллективная гордость, коллективный стыд, семейные предпочтения и семейная неприязнь; они - есть, и они представляют собой благодарную тему для литературы. Но какова реальная основа этих сентиментальных мифов"..

У албанцев вера в будущее куда сильнее, чем у венгров; однако вторые вряд ли согласились бы поменяться местом с первыми...

Вечером перед тобой - видение апокалипсиса, а утром ты встаешь и принимаешься за свои повседневные дела.

Работать венгры умеют; как - об этом свидетельствуют кое-какие наши успехи и свершения, достигнутый нами уровень. Свое место мы можем отыскать в международных статистических ежегодниках.

Нас более или менее можно отождествить с тем, что мы производим и потребляем, что покупают у нас другие; мы - это те произведения словесности, живописи, музыки, те плоды раздумий, расчетов и логических выводов, к которым проявляет интерес остальной, иноязычный мир; мы "это вся наша конкурентоспособная продукция. Но мы - это и та наша продукция, которая по той или иной причине не пользуется спросом.

И если венгерскость - это не поддающееся охвату, выходящее за пределы возможностей любого индивидуального ума множество, то сам собой напрашивается вывод: не следует искать венгерскость как особую субстанцию, ибо она живет в текстах и вещах, и если ты пожелаешь извлечь ее оттуда как некий экстракт, то обязательно забредешь в какую-нибудь абстрактную фальшь, погрязнешь в дешевом китче. Пока речь идет о школьном сочинении, всякие псевдоглубокомысленные банальности и клише еще куда ни шло, но дальше с ними делать нечего.

Какую из сотни книг Йокаи или сотни книг Круди1 ты назвал бы определяющей с точки зрения нашего вопроса? Покажи на любую - все будет произвол, верно? И почему именно Йокаи или Круди" Почему не та рукопись на венгерском языке, которую вскоре закончит какая-нибудь никому не известная юная женщина или какой-нибудь пока безымянный юноша?

Задай себе этот вопрос, иначе у тебя есть все шансы оказаться в таком же положении, как тот ученик, который спросил учителя, что такое дао. Учитель пропустил сю слона мимо ушей. Ученик спросил снова, и учитель снопа не услышал ею. Когда вопрос прозвучал в третий раз, учитель неожиданно схватил палку и огрел ученика по спине. Суть здесь не в наказании; суть здесь в том, что "дао - то, что я делаю". И ответ этот недалек от другого отпета: "Я есть то, что я есть". Ты венгр в том, что тождествен себе самому. Ты обогащаешь нацию своей непохожестью на других. Обогащаешь тем, как ты берешь на руки младенца или строишь фразу. Ты патриот тем, что не такой, как другие. А какой? Такой, какой есть.

Венгр-еврей, венгр-немец, венгр-словак, венгер-румын, венгер-серб, венгр-цыган, американский венгр, шведский венгр, японский венгр - все они обогащают венгерскую нацию своей ев-рейскостью, немецкостью, словацкостью, румынскостью, сербскостью, цыганскостью, американскостью, шведскостью, японскостью.

Каждый вносил в нее что-то свое, и каждому было что внести. Вопрос в том, как венгры воспринимают самих себя: узко или широко.

Если их мучает страх, то - узко; их терзают подозрения, они ощетиниваются, занимают круговую оборону и стараются вытолкнуть из бункера каждого, кто недостаточно венгр. А кто и в какой степени венгр - это ведомо лишь специалистам по субстанциальной и эссенциальной венгерскости. Тем, кто вылезает с идеями, что они кого угодно способны проэкзаменовать на венгерскость и выставить соответствующий балл. На что можно ответить лишь: ну-ну!

Может, самые почитаемые венгры - это те венгры, которые дома и за границей демонстрируют встречному и поперечному: кто-кто, а мы-то знаем, что такое венгр и что такое венгерскость?

Узколобая национальная стратегия ищет, что, по се мнению, не национально, и находит радость в осуждении таких вещей. Широкая, дальновидная национальная стратегия ищет, нет ли в окружающем мире еще чего-нибудь, близкого тому, что до сих пор считалось национальным, и находит радость о усвоении выученного. Мы дважды употребили слово "стратегия". В самом деле, понятие "национальная стратегия" мне кажется более подходящим, чем "национальная идентичность". Второе понятие - статично, неясно, неуловимо, тогда как стратегия видна в поступках. У всех нас есть осознанная или неосознанная жизненная стратегия, что означает: действия наши подспудно взаимосвязаны.

Слепок стратегии - история. Стратегия - это план действий, замысел трока, который или выигрывает, или проигрывает. Игрок, сохраняющий надежду на выигрыш, анализирует свои поражения, учится на них и пробует выработать иную, более успешную стратегию. Ибо можно считать, что как индивидуальные, так и коллективные поступки - игра с судьбой; но в наших широтах ленивые умы склонны считать судьбой то, что было всего лишь ошибкой.

У ошибочного (ведущего к поражению) поступка есть альтернатива: это - успешные поступки, которые тоже существуют под луной. Умы, возводящие ошибку в ранг судьбы, - герои узколобой, самоограничивающей стратегии. Противоположность ее - умножение связей. На это можно возразить, что излишества тоже вредны: сперва перевари то, что съел. В общем, лучше всего не слишком ломать голову над тем, что именно является национальным и что не является таковым. Надо жить - и говорить между делом: я и есть национальное.

Да что уж тут отрицать: национальное таково, каков я. То же самое, многоуважаемая аудитория, каждый из вас может сказать о самом себе.

Если в ближайшем будущем вам снова приспичит задуматься над вопросом, что такое венгерскость, горячо советую не тратить понапрасну серое вещество, а просто подойти к зеркалу. Быть ветром - это сегодня значит: быть, как я, как ты, как он. И никто не наделен правом и полномочиями сортировать: венгр, не венгр, направо, налево, этих вообще уведите... знаете куда.

Стратегия поисков врага - возможна; но если она успешна, это означает войну; тогда господствует логика эскалации, а игрокам навязывается жесткий регламент: шаг в сторону - стреляю без предупреждения.

Широкая, или, если угодно, великодушная, стратегия - возможна. Она, однако, предполагает: те, кто предпочитает этот вид спорта, и сами должны быть дальновидными, великодушными игроками, уметь проявлять самостоятельную инициативу. Вместо обиженной ворчливости рекомендуется искусство инициативы. В этом городе, в этой стране есть склонность к такому стилю, готовность выстраивать связи, налаживать обмен.

Освободившись от паров литературного хмеля, я увидел народ скорее проворный, чем трагический. На Западе о венграх - сам не раз слышал - бытует мнение: эти войдут в вертящуюся дверь за тобой следом, а выйдут раньше тебя. Как мы сказали выше, апокалипсис - вечернее развлечение, утро же - время работы. Когда мне случается корчить трагическую гримасу или наслаждаться, видя се на лице у других, жена высмеивает меня.

В конце концов, у человека бывают разные настроения. Мне нравится, что здесь, в наших краях, настроения изменчивы, как погода, и столь же разнообразны. Так что при всем желании нельзя отрицать, что присущее четырем реальным временам года непостоянство, все богатство вариантов и переходов - налицо и в арсенале оттенков и настроений венгерской литературы.

В связи с чем, высокочтимые венгры, давайте признаем особую значимость всегдашнего настоящего, бесконечно изменчивого Сейчас. Признаем - и воздадим ему по достоинству! А если потянет к набожности, то - да святится ускользающий миг, который вносит в будни частицу хмельного блаженства бытия, короткую, как мгновение ока.

И между прочим, этим я, ты, он - мы выполнили свой патриотический долг.

Этим? Полно! Не этим, а тем, что здесь, в непосредственной близости от этой штуки, от бренности, прожили большую или меньшую долю своей жизни. Надо быть, надо жить в согласии с собственным вкусом, одолевая страхи, в постоянном двойственном тренинге свободы и сострадания, - и это одновременно ответ на вопрос: что значит быть венгром.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Дюла Круди (1878"1933) - венгерский прозаик.

Вступительная заметка, перевод с венгерского и примечания Ю.ГУСЕВА.