Журнал "Аврора" "10 / 1976 год

ВРЕМЯ. ПРОГРЕСС. МОЛОДЕЖЬ

Александр Вавилов,

профессор, делегат XXV съезда КПСС, ректор Ленинградского электротехнического института имени В. И. Ульянова (Ленина)

Дальнейшее ускорение темпов научно-технического прогресса, развитие фундаментальных и прикладных исследований, ускорение внедрения их результатов в народное хозяйство, как подчеркивалось на XXV съезде партии, - решающее условие повышения эффективности и интенсификации общественного производства.

Ленинград, где размещены ведущие в своих отраслях мощные научно-производственные и производственные объединения, институты Академии наук СССР, представляющие почти все направления ее деятельности, многопрофильные высшие учебные заведения, вносит достойный вклад в ускорение и дальнейшее развитие научно-технического прогресса. За годы девятой пятилетки только ученые вузов нашего города выполнили крупные научно-исследовательские работы на сумму пятьсот семьдесят пять миллионов рублей, получили свыше пяти тысяч авторских свидетельств и сто восемьдесят два патента на изобретения. За прошлую пятилетку десять ленинградских ученых были удостоены Ленинской премии и тридцать ученых - Государственных премий.

На XXV съезде с особой остротой говорилось о необходимости дальнейшего повышения эффективности работы научных учреждений, совершенствования проектных, конструкторских и технологических решений. В десятой пятилетке нам необходимо искать пути тесной кооперации ученых Академии наук СССР, отраслевых институтов, производственных объединений и вузов для решения крупных межотраслевых проблем, намеченных в "Основных направлениях развития народного хозяйства СССР на 1976-1980 годы".

Коллективные усилия ленинградских ученых, например, могут быть объединены на решении межотраслевых проблем, связанных с эффективным применением вычислительной техники в народном хозяйстве, автоматизацией технологических процессов, проектирования и научных исследований, повышением эффективности сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР, изучением и освоением Мирового океана, охраной окружающей среды и исследованием природных ресурсов.

Партийный съезд поставил перед высшей школой задачи дальнейшего повышения уровня подготовки и идейно-политического воспитания специалистов, расширения подготовки специалистов по новым направлениям науки и техники, обеспечения кадрами районов интенсивного развития производительных сил. Ведущая роль в этом должна принадлежать ленинградским вузам. За годы девятой пятилетки они выпустили сто девяносто две тысячи молодых специалистов.

В современных условиях ускорения темпов научно-технического прогресса система повышения квалификации и переподготовки специалистов стала неотъемлемым звеном в общей системе подготовки кадров. С годами эта система приобрела межотраслевой хар ктер, в частности - повышение квалификации в области микроэлектроники, криогенной техники и сверхпроводимости, применение ЭВМ длв управления и проектирования и т. д. Но решается эта задача часто по ст ринке - за счет создания мелких отраслевых институтов со слабыми кадрами и слабой материальной базой. Назрела необходимость создать в Ленинграде на базе ведущих научно-производственных объединений, НИИ и вузов крупных межотраслевых центров повышения квалификации, способных распро-стра ить самый передовой опыт в различные отрасли.

Жизнь поставила перед нами сложную проблему: подготовить кадры дпя Ленинграда и всего Северо-Западного региона, причем эту задачу нам необходим**) решать не за счет увеличение приема студентов в ленинградские вузы, а за счет определения оптимальной структуры обучение специалистов. Поэтому, видимо, целесообразно сократить подготовку кадров по некоторым специальностям в ленинградских учебных заведениях и передать ее в новые вузы, организованные за последние годы в Новгороде, Пскове и других городах. Эту сложную и подчас болезненную для нас проблему необходимо реш тъ, чтобы полнее использовать высокий научный потенциал ленинградских вузов.

В связи с этим все большее значение приобретают вопросы перспективно-целевого планирования подготовки специалистов. Уже за две с половиной годв до распределения студента мы должны знать, где он будет р ботать. В этом случае мы могли бы обеспечить более правильную его подготовку. Сейчас же обучаем специалиста вообще - исходя из опыта предыдущих пет, хотя можно было бы учесть заблаговременно, будет ли он конструктором, технологом или организатором производства, будет ли он заниматься технической кибернетикой ипи электронной техникой... В общем, нам необходимо нв базе фундаментальной подготовки- вместе с ведущими в двнной отрасли промышленными предприятиями - готовить специалиста, который значительно быстрее вдаптировапся бы на производстве. Другими словами, речь идет о профессиональной ориент ции нашего будущего выпускника. Проблема эта, по существу, социальная.

Все, что я сказал выше, касаетсв тех традиционных направлений, по которым мы выпусквем специалистов. Но ведь есть и другая сторона вопроса: все время появляются новые научно-технические направления в сввзи с чем мы в институте должны организовывать новые кафедры, - на это уходит не меньше года. Потом принимаем ребят на первый курс. Потом пять лет учебы... Пройдет шесть-семь лет, пока появится мвподой специалист по новому профилю. А ведь ЛвЧКно было бы выпустить человека по любой новой специальности на базе общенаучной и общеинженерной подготовки всего за два с половиной года!

Есть и второй путь решения данной проблемы - допустим, внутри Ленинграде. И в какой-то мере мы ее в общем-то уже решаем. Выпускники нашего института работают на объединениях "Позитрон", "Светлана", предприятиях судостроительной промышленности... И вот мы кооперируемся с этими объединениями и предприятиями - либо за счет создания базовых кафедр, либо на основе целевой подготовки. (Допустим, готовили инженеров-радиотехников для судостроительной промышленности. В последний год учебы студенты находились там, выполняв конкретную работу, и никто из этой группы потом не пожелал уйти в лабораторию - все стали конструкторами. Так же мы готовили технологов дпя "Позитрона"). А ведь как часто вузы критикуют - впрочем, вполне справедливо - за то, что там выпускают специалистов дпя НИИ, а нв для производства. И вот здесь кан раз есть пути решения этого вопроса. И мы это делаем. Но еспи бы знали заранее - еще за два с половиной года, где, на каком предприятии, в каком учреждении ждут каждого нашего студента, то смогли бы всю систему подготовки молодых специалистов коренным образом перестрои

Еспи заглянуть вперед и помечтать, каким он будет - специалист 2000-го годв! Ведь наши воспитанники, которые в десятой пятилетке заканчивают институт, в 2000-м году, неверное, будут определять всю техническую политику. Существует мнение, что семьдесят процентов знаний, которые потребуются инженеру- тому самому инженеру, что сейчас учится в вузовских стенах, еще не открыты. Харвктерно в этой связи, что ныне наметилась тенденция резкого ускорения научно-технического прогресса, внедрения нов идей в практику. Как известно, дпя внедрения в жизнь радио от момента его изобретения потребовалось тридцатилетие. Рвдиопокация была внедрена уже за пятнадцать пет, интегральная схема - за пять, лазерная техника - зв два года. Процесс ускорения системы "открытие - внедрение" необратим и требует коренного изменения не только элементной бвзы, но прежде всего изменения, как принято говорить, идеологического подхода к созданию новой техники. Конкретная задача по совершенствованию прибора ипи констру ции, которая ранее ставилась перед инженером, ныне уступает место задаче комплексного подхода к созд нию принципиально новой системы, нового метода управления процессами, цехами, заводами, отраслями производства. Бурное обновление информации приводит к тому, что за пять-восемь пет она "стареет" наполовину.

Все это говорится к тому, что учителя, дпя того чтобы учить молодежь, должны учитьсв постоянно сами. Должны учиться учить творчески. Одной только фундаментальной и специальной подготовки недостаточно. Важно, чтобы наш выпускник вышел из института не чиновником от науки, работающим "от сих - до сих", в ищущим специалистом. Мы, преподаватели, должны привить вму трудолюбие, по.ему

С

что любой талант без трудв ничего не значит. Принципиально важно дать студенту не только объем знаний, но и систему, научить его определенной логике мышления, чтобы он не бояпся нового, бып уверен в своих сипах. Уже на студенческой скамье нвдо психологически готовить молодого специалиста к тому, что в течение своей жизни ему, может быть, придется менять свою специальность, заниматься совсем не тем, чему его учипи, - то есть подготовить человека к профессиональной мобильности. И еще одно необходимое для молодого специалиста качество - умение работать в коллективе. Время одиночек в науке и на производстве прошпо, и еспи посмотреть Основные направления развития народного хозяйства на десятую пятилетку, то станет ясно, что мы переходим от автоматизации отдельных машин к автоматизации технологических процессов, целой системы машин, что всегда решается коллективом...

Я назвал слагаемые молодого специапиств. Но дпя всех нас исключительно важно, чтобы вуз выпускал не только хорошего специалиста, но и прежде всего настоящего гражданина своей Родины. Формирование мировоззренческих основ личности - наша особав забота. Вот и традиции ЛЭТИ стараемся беречь свято... Мы помним, квк в первые же дни войны наши мальчики уходили добровольцами на фронт, как бились с фвшистами за свою Родину, - как помним мы и другие славные депа своих питомцев. Память о них здесь, в этом доме, священна. И в уверен: воспитанные в подобной атмосфере ребята семидесятых годов вырастут патриотами своей социалистической Родины.

Нам, педагогам высшей школы, очень важно еще уметь общаться с молодыми. Молодые вообще, по-моему, должны в нас, старших, видеть не мэтров, а товарищей, более солидных по прожитым годам, более умудренных по житейскому опыту, но - товарищей.

Как-то нв Ученом совете, обсуждая итоги экзаменационной сессии, мы вдруг завели разговор о взаимоотношениях преподавателей и студентов, о том, что молодого человека надо уважать... Наивно звучит) Понимаете, мы хорошо умеем применять меры наказания: двойка, выговор, лишение стипендии... Вот если бы мы так же нвучипись использовать и меры поощрения, чтобы развивать в молодом человеке чувство уверенности в своих силах! Это чрезвычайно важно... У нас в институте эту истину понимают - может быть, в частности, и поэтому так успешно трудится здесь студенческое научное общество... В связи с новым строительством собираемся значительно рвсширить студенческое конструкторское бюро... В С КБ студент многое может депать сам, своими руками, выступав и как конструктор, и как технолог, и как мастер. Тут важна профессиональная ориентацив студентов. Студент в СНО считает, что звнимается наукой, и дальше в жизни видит себя непременно ученым. Но ведь наукв по силам далеко не каждому, и очень важно, чтобы уже в СКБ человек попробовал что-то сделать своими руками, чтобы искал себя и так и эдак, дабы определить дпя себя в жизни место, где бы он мог трудиться с максимальной отдачей. Работа должна доставлять человеку радость, тогда она будет впрок - и ему, и обществу.

Когда у студентов сессив, я за них, естественно, переживаю, невольно вспоминаю себя в подобной ситуации. Хотя трудно сравнивать условия нынешних студентов с теми, что были у нас. Между первым и вторым курсом у меня прошло пять с половиной пет, потому что в сороковом году со студенческой скамьи я был призван в армию и демобилизовался только в декабре сорок пятого... Пришли мы в аудитории в гимнастерках, испытывая огромную жажду знаний. А ведь за войну-то уже все было забыто-перезабыто... Вчерашние школьники, бывало, рядом с тобой свободно дифференцируют, интегрируют, а тебе и апгебры-то срезу не вспомнить. Порой охяатывапо отчаяние. Спасибо педагогам - как они в таких, как я, верили тогда, как помогали!... И постепенно пошло, пошло... И уже не только одной наукой были живы - уже и театры дпя нас распахивались, и Филармония...

Многие из моих бывших педагогов и сейчас трудятся вместе со мной. Когда в прошлом году на Ученом совете меня поздравили в связи с присуждением звания почетного доктора Гданьсного политехнического института, то в ответ в первую очередь я поблагодарил своих бывших учителей - Владимира Васильевича П -сынкова, Андрея Владимировича Фремке, Роберта Ивановича Юргенсона, Нинолая Пантепеймоновича Ермопина и многих других...

Круг повседневных забот, конечно, обширен. Кроме ректорских обязанностей, я председатель научно-методической комиссии Министерства высшего и среднего специального образования СССР по автоматике и телемеханике, председатель бюро ленинградской территориальной группы национального комитета СССР по автоматическому управлению, заместитель председателя совета ректоров. А впрочем, советов, в котор е я вхожу, очень много... Ну и забот в связи с этим, естественно, хватает... Недавно, к примеру, к нам в гости приезжал ректор Гданьского политехнического института профессор Томаш Вернадский - чтобы обсудить планы совместной научной работы на пвть лет.

А самому заниматься наукой приходится в основном вечерами. Тогда же встречаюсь и с аспирантами. Завершаю совместно с двумв учениками книгу "Многокритериальный подход к параметрическому синтезу систем управления"... А иногда, бывает, вдруг случается счастливый вечер: все депа откладываются в сторону, и мы с женой идем смотреть, как разводят мосты... После такой прогулки обоим кажется, что лет на десять помолодели...

Мне не раз со стороны доводилось слышать, что "микроклимат" в ЛЭТИ очень располагает к научному творчеству. В чем тут дело! Чем, в первую очередь, этот "микроклимат" определяется! На мой взгляд - деятельностью нашей партийной организации, которая всегда стремится связать воедино проблемы научные и социальные... Многие из молодых специалистов и профессоров ЛЭТИ пробовали себя и на партийной работе - и хотя, может быть, общественные дела несколько усложивпи им жизнь, хотя дефицит времени, отводимого дпя науки, возрастал во много раз, но зато эти люди учились ценить времв, смотреть на проблемы шире: в общем, обретали ту широту взгляда, которая нашему современнику абсолютно необходима.

Литературная запись Льва Сидоровского

Борис Павлов

Борис Павлов - рабочий. Ижорский завод - место его постоянной трудовой прописки. Он любит свое дело, свой коллектив, верен его традициям.

Постоянной н непременной спутницей трудовой жизни Бориса Павлова была и остается навсегда - Поэзия.

С юных лет в душе колпинского парня пробудилось к ней влечение - большое, неодолимое. Люблю смотреть я утром рано, Как новый день зарю кует, Как трос невидимого крана Из пекла солнце достает. Так может выразить свои чувства только человек, у которого чуткое поэтическое сердце. От гордости, что ты рабочий, что труд - это радость, пришли к Борису Павлову строки, открывающие одно из его ранних стихотворений - "Родился день".

Все волнует поэта: и заводские будни, яркие, кипучие, и дружба, н любовь, чистая, верная, и немеркнущая память о Великой Отечественной войне...

Занимается заря над Колпином. Начинается новый трудовой день. Борис Павлов на своем рабочем посту, рядом с ннм его неизменная подруга - Поэзия.

Значит, будут новые стихи.

И пока онн зреют, мне хочется пожелать молодому поэту большого творческого счастья.

Анатолий Чепуров

Товарищам по школе рабочей молодежи

Играет музыка,

Горят кинорекламы.

Где хочешь,

Там и время проведешь.

До мимо клубов,

Губы сжав упрямо,

Идет с работы

В школу

Молодежь.

Идут и те,

Кому уже за тридцать. Их жизнь сама Заставила прийти. Шофер и слесарь, Токарь, крановщица... Ведут их к парте Разные пути! Конечно, трудно. Даже трудно очень Работать днем, Учиться по ночам. Но время - золото! И нам, рабочим, Его нельзя терять По мелочам. Не думай, друг, Что я излишне жесткий. Нет,

Просто я советую: Держись!

Чтобы потом, Как говорил Островский, Нам больно не было За прожитую жизнь!

Монтажник-высотник

Кувалду, лом, балончик газореза Монтажник тащит наверх за собой. И, если надо, он туда залезет, Куда орел взлетает не любой На крыше ветер, леденящий сердце, Глаза колючим снегом залепил. И негде там монтажнику согреться Среди покрытых инеем стропил Иные люди гнутся в знак вопроса. Бегут к костру, ташкентский жар любя, А наш монтажник дедушку Мороза Большой кувалдой гонит от себя! Здесь человек тепличного режима И в первый день потребует расчет. И почему - уму непостижимо - Людей к такой профессии влечет?! А может быть, за длинными рублями Монтажник лезет к черту на рога? Нет, нас получкой с многими нулями Кассир еще не баловал пока. Мы, как орлы, рожденные под солнцем, Не можем жить на первом этаже. И нас влекут не длинные червонцы. Нет, просто мы - романтики в душе!

Призвание

По ночному шоссе Мчатся желтые фары. Жертву ждет гололед И крутой поворот. Будь, шофер, начеку, А не то "под фанфары" - Резко шею судьба, Словно руль, повернет. Сквозь метель и пургу Раньше всех, спозаранку, Как солдат на посту, Человек за рулем. Как штурвал корабля. Крепко держит баранку, Как в невесту свою Он в машину влюблен. С ней вдвоем, за рулем, Он встречает рассветы, Днем с огнем не найти - Знай баранку крути. Очень редко о нем Вспоминают газеты, Потому что шофер В бесконечном пути. Вы на спор, на запор Дверь кабины закройте, Дайте белый халат, Поманите рублем. Вам ответит шофер: "Лучше в землю заройте, Я - шофером рожден И умру за рулем!"

Георгий Беллер

В ТОМ ПОЛЕВОМ СЕЗОНЕ

РАССКАЗ

В ту весну комплектование отряда проходило так же, как н в прошлую и позапрошлую и во все предшествовавшие весны, и, как видно, будет проходить и в будущем, несмотря на то, что каждую осень собираешься впредь подбирать сотрудников заранее, много загодя до отъезда в экспедицию, еще зимой или даже осенью, - обещаешь себе да не выполняешь.

Осенью об этом не думается, зима проходит незаметно, в обработке собранного за лето материала, и лишь весной, когда временя остается мало, начинаешь обзванивать друзей и знакомых, н тебя спрашивают: "А тебе кто нужен - девушка нлн парень"", и ты сначала говоришь "парень", а потом "можно и девушку", а потом сам вывешиваешь объявления в институтах и клубах туристов, и приходят девушки, и парни, н мужчины, но иных не устраивают сроки, иные кажутся неподходящими, иным же не приглянешься ты сам, а время бежит, и зачастую берешь в отряд того, кто приходит последним.

Берешь - и мучаешься с ним, раздумывая, как лучше к нему подступиться: то у него плохое настроение, то занемог, а на сто верст в округе нет врача, или кончились продукты, а стоит непогода, и бог весть когда прилетит вертолет. Мучаешься н зарекаешься, что в следующий сезон начнешь комплектовать отряд загодя, с зимы, ио нроходит 8И-ма - в все повторяется снова.

Так было и в ту весну.

После телефонных звонков н объявлений заходило человек семь. Четверым я отказал сразу: мужчине со следами хронического алкоголизма на лице, двум девушкам с таким субтильным телосложением, что первый же ветер уиес бы их в Ледовитый океан, и парню с лихорадочным взглядом шизофреника.

Четверым отказал я, а двое, узнав условия, отказались сами, и когда до отъезда оставалось несколько дней, из трех необходимых нам с Олегом рабочих был лишь одна - Ольга. Невысокая, ладно сложенная девушка с усмешливыми зелеными глазами, широким ртом н такой густой копной каштановых волос, что жизненных сил ее, если верить примете, с избытком хватило бы на трех женщин.

Ольгу рекомендовала знакомая, к которой, поверив в легкую ее руку, и обратился я вновь. Она сказала, что может прислать еще двух мальчиков. "Мальчиков" - переспросил я с сожалением. "Ну, относительно, - им лет под тридцать, и ребята они крепкие, один - занимался боксом, он из хорошей семьи, но только любит выпить, однако если держать его з руках, то все будет в порядке". Насчет другого она, помедлив, сказала, что рекомендовать его не может. "Посмотри сам, - сказала она. - Единственно что могу сказать - он тоже выпивает".

Любовь ребят к выпивке меня не смущала - в местах нашнх работ спиртного не было, как, впрочем, и других признаков цивилизация. Меня озадвчи-ло не то, что ребята любили выпить, в то, что один из них был боксером.

Так случается редко - когда человек вдруг глохнет, слепнет, немеет то ли от охватившего его страха, то ли от нахлынувшего упрямства, ио он вдруг "столбенеет", и никаким крепким словом не пробиться в оцепеневшее его сознание, а через несколько минут сорвется глыба, вспыхнет палатка, навалится медведь - через несколько минут случится беда, еслп не вывести его нз столбняка, не подчинить своей воле за одно мгновение.

Такое случалось с людьми в прежних моих экспедициях, ио они не занимались боксом, а как поведет себя после пощечины боксер - этого я не знал...,

Виталий был крупным парнем, с красивой головой и живым лицом, которое не портил перебитый на ринге нос. В легкости, с которой владел он своим телом, в скоординированных, как у танцовщике, движениях угадывалась стремительная и точная сила, а глаза его были думающими и удивительно голубыми.

Не понравилась мне лишь его уверенность, с которой он говорил: не задумываясь, твердо, словно давным-давно н навсегда решил все вопросы - и свои и чужие.

Его уверенность показалась мне тогда удачливостью или беспечальяостью, но я ошибся.

Много времени спустя его отец попал в автомобильную катастрофу н лежал в больнице, по мнению врачей - без всякой надежды на выздоровление. Виталий, однажды побывав у него, не появлялся больше н дома, а мать рассказывала, что каждый день отец спрашивает о нем, спрашивает глазами, - говорить он не мог, так как был парализован.

Я разыскал Виталия в пивном баре. Оставив приятелей, он усадил меня за служебный столик ж пошел к стойке за пивом, не слушая моих возражений. Принес шесть кружек, держа их по три в каждой руке, н, поставив передо мной на столик, сел рядом.

Вот так... - сказал он устало, помятым, больным голосом.

Да?

- Спасибо, что пришли.

Помолчим лучше, - предложил я, вновь ощущая боль, которую испытал сам, узнав о смерти отца, умершего давно, вдали от меня, в одиночестве.

Мы помолчали минуту, потом Виталий сказал:

- Не могу. Не могу видеть его таким. Ои же был крепким, здоровым, веселым, а сейчас. - Он звлпом выпил пиво, затянулся сигаретой.

Весь переломан, забинтован, беспомощный, хочет сказать что-то, я по глазам внжу - хочет, - не может...

К столику подошел один из его приятелей - невысокий парень со стертым, испитым лицом и бегающим взглядом, наклонился к Виталию, что-то ва-шептвл ему в ухо мокрым ртом, а тот отмахнулся, сказал:

- Ну, иди, возьми у Никиты... Скажи - я заплачу.

Уйдем отсюда, - сказал и.

Нет, мне здесь лучше. На людях.

На людях ли" - кивнул я на подходившего.

А-а, все равно.

Пойдем ко мне.

Я останусь. Так мне легче.

А отцу? Виталий молчал.

Знаю, тебе тяжело. Только если ты сейчас не будешь с отцом - будет еще тяжелее. И уж - ив всю жизнь.

Он молчал.

Тебе больно, - оказал тогда я. - А ты этого боишься.

Смотрите. - Он отдернул рукав рубахи, покааывая покрытую свежими язвами ожогов руку. - Смотрите, - повторил он и стал прижигать руку сигаретой.

Все демонстрируешь, - с легкой усмешкой произнес чей-то знакомый голос.

Это был Петр.

Петр был вторым парнем, о котором говорила мне знакомая. Я познакомился с ним в тот же день, что и с Виталием. Мы заканчивали нашу первую беседу, когда Петр вошел и приостановился в дверях, не ожидая увидеть Виталия, а тот проговорил:

- И ты здесь...

Вы знакомы?

Знакомы, - с едва уловимой иронией ответил Петр.

Я хотел было спросить, откуда они знают друг друга, да вспомнил, что прислал их ко мне один и тот же человек, и когда узнал, что знакома с ними и Ольга, то уж удивился не этому, а той тревоге, с которой она сказала:

- Ох, лучше вы их не берите...

Почему?

Да так... - Она замялась, н я подумал, что ей не хочется говорить плохо о людях, с которыми она, очевидно, бывала не раз в одной компании, и не стал расспрашивать, сказав только, что все будет в порядке, но лицо ее оставалось тревожным.

Рисунок Владимира Кордубайло

Это был, пожалуй, единственный случай, когда я видел тревогу на ее лице, и не потому, что не было больше в тот сезон у нее причин для тревог, ио тогда она не тревожилась. И мы хорошо относились к ией, и Виталий называл ее "ма" - быть может, потому, что она кормила иас всегда хорошо и вкусио, даже тогда, когда у нас почти не было продуктов; а Олег называл ее Одигитрня - он увлекался древней историей, - и только мы с Петром всегда обращались к Ольге по имени. Я - по соображениям "административного" порядка, а Петр просто не мог называть людей иначе.

Я рассказал Петру о предстоящей экспедиции, об условиях и районе работ, а он сказал:

- Был я в тех местах...

По делам или по стечению обстоятельств" - помягче спросил я, поняв, в чем дело.

Срок отбывал, - ответил он.

За что?

За драку.

Расскажите подробнее.

Да что тут рассказывать! - с глухой досадой произнес он и посмотрел на меня спокойно и отре-ченно, словно наперед зная, что в экспедиции ему уже не бывать, и принимая зто как должное. - Напали ночью на меня пятеро, прижали к ограде. Пьяный я был, выхватил из ограды железный прутик, ударил одного. Его - в больницу, а мне - срок. Пять лет. Строгого режима. Через четыре года расконвоировали, послали на химию. На стройку химкомбината. Проработал там два года. Вот и все. Сейчас грузчиком работаю. - Он достал из кармана пачку "Севера". - Курить у вас можно?

Я пододвинул к нему пепельницу.

Может быть, все так и было: и ночь, и нападение пятерых. А может быть - по-другому. Люди, побывавшие в заключении, неохотно рассказывают о прошлом, а порой и искажают истинные события. Но знал я и то, что в экспедиционных условиях большинство из них трудолюбивы, сдержанны и находчивы. Потому лн, что хорошо знают цену доверию или прошли суровую жизненную школу, ио они надежны и как товарищи и как сотрудники.

Впрочем, может быть, это и не правило, может быть, мне просто везло.

Район наших работ лежал в долине речки Темной. Пожалуй, в каждом краю есть речка Темная, названная так из-за темной воды, или мрачных берегов, или плохого русла, или какой-нибудь истории, случившейся на ией когда-то. За что получила "наша" речка свое название, вам так и не удалось узнать - очень разными были истории, рассказанные обитателями небольшого деревянного городка, где ждали мы вертолета. Однако все эти истории сходились на том, что ничего хорошего от речки ждать нам не следовало. Да и волновало нас тогда только одно - как побыстрее до нее добраться.

Тогда шел конец месяца, экипажи вертолетов выработали свои санитарные нормы, ограничивавшие летное время, - все, кроме одного, а заявок скопилось много, и мы ждали очереди, поставив палатки возле летного поля, позади большого, потемневшего от времени и дождей сарая со старым, проржавевшим флюгером на крыше, скрипевшим протяжно и печально.

Всякое ожидание досадно, а ожидание в безделье, в чужом маленьком городке, еще и тягостно, особенно в дожди, которые стояли тогда над городом, - мелкие, холодные, затяжные.

В такие дни мы собирались в большой палатке, разжигали примус н сидели в тепле, слушая шелест дождя, лай редких собак да глухой стук шагов по мокрому дошатому тротуару, ведущему в аэропорт.

У палатки была темно-синяя шатровая крыша и ярко-оранжевые стенки, в любую непогоду создававшие иллюзию ясного солнечного дня. В тундре она невольно привлекала взгляд своей яркостью, служила хорошим ориентиром и вносила необычно веселую краску в суровый северный пейзаж.

Иннокентий Петрович, пастух-иеиец, искавший на Темной речке отбившихся от стада оленей, рассказывал:

- Еду, смотрю - камень стоит. Синий, странный камень, никогда раньше тут не стоял. Остановил оленей, встал на санки, смотрю издали - никак не пойму, что за камень такой. Ну, думаю, дай поближе подъеду - может, ничего со мной не будет. Подъехал, а это палатка. Хорошая палатка, издалека видно, не проедешь мимо. Продавай мне...

Из стада у него ушло сорок оленей, а все стадо насчитывало голов семьсот, и он не очень тужил о потере. "Олени гулять пошли, грибки собирать, - говорил он. - Очень грибки любят. Ну, да все равно найду их".

Давай продавай мне палатку, - повторил он за чаем. - Сколько за иее хочешь? Деньги - есть, много денег. А хочешь -спиртом заплачу. Скоро праздник оленеводов, вертолет будем вызывать: кинокартину привезут, и спирта закажем, сколько надо.

Нельзя, - отвечал я. - Палатка казенная.

А ты опиши ее, - уверенно говорил Иннокентий Петрович. - Спяши, акт составим, я подпишу. Напишем - потонула.

Не могу.

Ну, смотрн. Я еще приеду.

Приезжай, гостем будешь. А о палатке и не думай.

Ладно, ладно. - Он поднялся из-за стола - двух сдвинутых вьючных ящиков, подошел к упряжке - олени отдыхали, опустив головы, - и принес большой кусок свежего мяса:

- На, подарок. Хорошее мясо, молодое, витаминов много - больше, чем в консервах. За чай - спасибо, хороший был чай. А мне ехать, однако, надо. Ну, пока, до свидания! - И он сел в нарты, прикрикнув, ткнул оленей хореем я уехал. А Петр обратился к Ольге:

- Когда Олег с Виталием придут, ты скажи, что мясо Тишка принес.

Ольга рассмеялась, тряхнула головой и пошла к печке с трубой, сделанной из консервных баиок...

Тишка был вымыслом Петра, его фантазией - и "появился" однажды вечером, когда мы вернулись с маршрута, в который ходили попарно: Олег - с Виталием, а Петр со мной. Так работали мы до конца сезона - мне казалось, что Олегу больше подходит Виталий, которого Петр называл иногда "сентиментальным боксером", но не потому, что тот был действительно сентиментальным. Он был чувствительнее, тоньше надломленной и вновь грубо спаянной натуры Петра, раскрывавшейся порой неожиданно, как в первом маршруте. Я обрабатывал обнажение, отбирал, откалывал образцы, а Петр писал на них этикетки, сначала под диктовку, ио вскоре самостоятельно, и складывал их вместе с образцами в мешочки.

Обычно нам попадались мешочки без тесемок, и мы сами их пришивали, а тут все они оказались с завязками, и я подивился вслух, а Петр сказал, что в лагере перед маршрутом он перебрал все мешочки и взял только те, что были с завязками.

А Виталий?

Виталию не до мешочков было. Они с Олегом выясняли, каким должен быть настоящий мужчина.

То есть?

Олег говорил, что настоящий мужчина на шалости жены смотрит сквозь пальцы, а Виталий спорил с ним.

А ты как?

А я мешочкв отбирал. - ответил ои, не желая, видео, продолжать этот разговор.

Но потом, на привале, который мы делали в середине маршрута, чтоб попить чайку да закусить, он рассказал историю своей семейной жизни.

Красивая она была, - рассказывал он о жене. - Бывало, пройдет по другой стороне улицы, а у меня аж дух захватывает. Долго я ходил за ией, прежде чем она вышла за меня. Сына родила. Прожили Два с лишним года, потом - срок я получил. А через четыре года, когда я уж на химии работал, на ноябрьские праздники полетел я к ней. Нам, конечно, не разрешалось, но я с летчиками договорился, они меня в грузовой люк взяли. С грузом летел. Темно, холодно - на высоте восемь тысяч летели, - если б не прихватил я с собой две бутылки, наверняка загнулся бы тогда... Ну, прилетел, взял такси, купил торт, коньяк, шампанское - и домой. Открыла мне соседка. "Нииа дома" - спрашиваю. "Кажется, дома". Стучу в дверь, слышу - за дверью шумок, но открыли сразу. В комнате темно, только телевизор включен. Врубил я свет, смотрю - жена на диване растрепанная сидит, а за столиком - парень в болонье. Муторно мне стало, поставил я бутылки на стол, говорю ему: "Что ж, коллега, давай выпьем", а он стушевался: "Не пью я", - и подался к двери. В дверях остановился, толковище начал разводить, что ничего, мол, такого у него с Нинкой не было, иу да я так ему сказал, что он по лестнице загремел. Жена - в слезы: говорит, что знакомый с работы заходил, за книжкой, а какие там книжки, когда она сроду-то ни одной не прочитала... "Сука ты, - говорю ей. - Ну и я с тобой поживу два дня как с сукой". А утром сына увидел - он у тещи был. Одет плохо, пальтишко худое, а я ей каждый месяц из колонии по шестьдесят рублей переводил. Улетел я с теми летчиками обратно... В тот раз посадили они меня в багажный отсек - там тепло было...

А сейчас как?

Угол снимаю у старухи одной. Хорошая старуха, душевная. Виталий смеется надо мной: "Ты, говорят, ослаб совсем, не можешь с женщинами", а я на них смотреть не могу после всего...

Рассказывая, Петр разводил костер, пристраивал на огне котелок с водой, а когда вода закипела - полез в нагрудный карман штормовки. Рука его ушла по локоть.

Что, карман-то у тебя худой, что ли"

Да иет, нормальный. - Порывшись, Петр извлек пачку чая. - Я его побольше сделал. - Он распахнул штормовку, показывая удлиненный, подшитый мешочками до пояса карман. - На случай, если потеряемся, у меня тут все есть: спички, сухари, соль, лук, сахар...

А вечером, когда мы вернулись в лагерь, за обедом он вдруг произнес:

- Сегодня я Тишку в тундре встретил. Сразу его узнал. Говорю ему: "Тишка", а он голову повернул: "Чего" - "Да ничего, - говорю, - так". - "А-а-а, - говорит ои. - Ну, тогда так".

Кого встретил" - переспросил Виталий.

Тишку, - невозмутимо повторил Петр.

Какого Тишку?

Обыкновенного...

Загадки загадываешь! - Виталий повернулся ко мне. - Валерий Петрович, что за Тишка?

Не знаю, - пожал я плечами.

Тот Тишка, что испокон веку здесь живет. Старый совсем, но еще крепкий, - сказал Петр.

Сказки все это! - фыркнул Виталий, а на другой день, в маршруте, мы поймали в реке две больших кумжи, потеряв зацепившуюся за каменистое дно блесну, я вечером Петр рассказывал:

- Сегодня Тишка опять приходил. Блесну взял рыбалить. Две рыбины поймал, а когда мы на обнажение ушли - куда-то скрылся. Рыбу оставил, а блесну унес.

Виталий вопросительно посмотрел на меня, я кивком указал на рыбу, н с той поры для Виталия и Олега Тишка стал лицом реальным, человеком из плоти и крови. Впрочем, может быть, он и действительно существовал...

Но все это было в тундре, а тогда мы сидели в городке, в ожидании вертолета, и Петр все чаще повторял, вздыхая:

- Скорей бы уж домой, на речку Темную...

Он приваживал чью-то собаку, ходил каждый день для нее в магазин за колбасой. И когда собака совсем уж прижилась у нас, пришел хозяин, привязал молча ее на веревку и увел, а на другой день мы улетели. И, может быть, благодаря собаке, хозяин которой оказался командиром авиаотряда.

Он был хорошим командиром, и потом, в августе, сам прилетал за нами в тундру, где ждали мы вертолета две недели. Первые дни - спокойно, по опыту зная, что редкие заявки выполняются в срок, а потом стали запрашивать аэропорт по радио, и нам отвечали как-то непонятно - мы не знали тогда, что в, авиаотряде запретили все вылеты до окончания иепогоды. Этого мы не знали, а единственный, не считая грибов, продукт питания нашего - найденный в зимовье куль муки - подходил к концу.

Он очень нас выручил - этот куль ржаной муки, оставленный в зимовье колхозными рыбаками, промышлявшими зимой навагу и морского зверя.

Изба была небольшой и крепкой, стояла на побережье почти полета лет, - на притолоке иад дверью в сени виднелась постертая за полвека пургой, дождями и ветрами засечка: "1920".

Она показалась нам совершенством архитектурной мысли - эта иеприбранная, грязная изба с ее нежилым духом.

Оиа была нашим спасением - большая часть продуктов и вся рыболовная снасть наша и палатка потонули на порогах.

О них мы говорили много, не раз ходили смотреть, выискивая в камнях лазейку-протоку, чтоб провести лодки водой не разгружая, не перетаскивая грузов по прибрежным скалам, но подходящей протоки не было, хоть Виталий и уверял нас, что берется провести лодки "с гарантией, как в Аэрофлоте".

Их было два, и они стояли друг за другом, первый - небольшой, а второй - побольше, с двух-трехметровым водопадом, и торчавшие из воды камни перекрывали все русло, сжатое скалистыми берегами.

Вот тебе и Темная речка! - произнес Петр, глядя на грохотавшую воду.

Мы решили подогнать лодки поближе и разгрузиться, перетащив грузы берегом, а Виталий все говорил, что можно и не разгружаться, не ломать хребтов по скалам, пойти по воде.

Вот уж и вправду: "Сила есть - ума не надо", - говорил он.

До порогов мы спускались долго, часто застревая на перекатах и перетаскивая через них лодки волоком. Но потом немного и проплыли, сидя на загруженных лодках как на возах, - мы с Петром и Ольгой впереди, а ребята чуть поодаль.

День стоял солнечный, я было тихо, тепло и бездумно. Бесшумная вода неторопливо уносила нас вниз, к концу работ, к краю тундры. А когда заговорили пороги, я увидел, как из-под второй лодкн вынырнула банка от растворимого кофе, что служила нам пепельницей в палатке, - увидел и крикнул Виталию, и тот подобрал ее. И лишь позднее до сознания моего дошло, каким же образом банка эта очутилась в воде.

Давай к берегу!

Еще метров триста можно пройти, - прокричал в ответ Виталий. - Зачем на себе зря таскать!

К берегу! - заорал я, круто повернув свою лодку.

Потопишь все! - закричал Петр и добавил, перечисляя всех святых, такое, что Олег стал морщиться, но тюки, на которых сидел он, начали медленно оседать, уходить вниз, и, стряхнув сапоги, Петр бросился в воду.

Стала разуваться и Ольга, но я остановил ее - ничего сделать уже было нельзя.

Олег с Виталием плавали возле своей лодки, Петр подводил под нее веревку, а вода, теперь стремительная и сильная, несла их на темные, окруженные пеной камни.

Бросайте все! - закричал я, и они поплыли к берегу - Олег и Виталий, а Петр, ухватившись за веревку, пытался еще вывести, вытащить лодку из стремнины.

Петр! - Но было уже поздно, вода уже вцепилась, с маху ударила лодкой о камень - та медленно, словно нехотя, опрокинулась, и Петр успел только перебросить свое тело на круглый резиновый борт.

Их сбросило с первого порога, перевернув, швырнуло в другой, и тот будто выплюнул их с досадой вниз, в спокойную воду.

Как оглушенные, покачивались они с минуту на легкой волне - черная лодка с продранным днищем, державшийся за нее Петр и голубая эмалированная кастрюля с темным пятном на побитом боку. Потом Петр, не выпуская лодки, начал медленно подгребать к берегу.

Цел" - спросил я, помогая ему выйти из воды.

Да вроде. Закурить бы...

Я протянул ему жестянку с махоркой, н он подрагивавшими пальцами свернул папиросу.

Бросать надо было все к чертовой матери! - в сердцах проговорил я, представив иной, менее благоприятный исход. - Мог бы ведь и не выбраться.

Гнулый я, - усмехнулся Петр.

Какой?

Глупый, значит. В детстве я "эл" не выговаривал, вместо него "эн" говорил. Вот сейчас вдруг вспомнил.

На, хлебни, - плеснул я в кружку спирта из фляги.

Петр выпил, зачерпнул воды из реки - запил и сказал:

- Могу снова повторить. Если, конечно, потом еще поднесете.

Еще не вечер, сорок верст до избы. Может, и повторишь. А сейчас и без того забот хватает...

Потонули у нас два ящнка с консервами, мука, половина запасов круп и сахара, большая палатка с завернутой в нее рыболовной снастью и часть посуды. Спальные мешки и одноместную палатку, где жила Ольга, мы выловили из реки инже порогов. Вытащили и застрявший на камнях вьючный ящик, где лежали промокшие книги; канцелярская мелочь, б

мага, мои документы, завернутые в целлофан, н экспедиционные деньги.

Документы почти не промокли, и я высушил их быстро над примусом; так же пытался сушить и деньги в небольших пачках - по сто и триста рублей, плотно уложенных и склеенных крест-накрест узкими бумажными лентами Госбанка, - мне не хотелось нарушить их удобную упаковку.

Насадив пачки на шомпол, я держал их над синим огнем примуса, переворачивая временами, однако, высохнув с поверхности, внутри оии оставались сырыми, а потом стали подгорать по краям, и тогда я разорвал бумажные ленты и разложил деньги на камнях, придавив сверху камнями помельче.

Но тут пошел дождь, загнавший всех иас в палатку, где теперь спали мы впятером, трое - вдоль, а двое - поперек. Дождь стих только к утру.

Утром мы двинулись к избе и шли почтя не отдыхая, благо ночи были еще светлыми. Ночи были светлыми, но холодными, а дни - теплыми, и по вечерам на тундру ложился туман. Он медленно заволакивал небо, я солнце мутнело, серело, скрывалось совсем, седела тундра, и речные берега едва угадывались в белесой мгле.

Мы шли рекой, таща подклеенные лодки, по колено, по пояс, по грудь в воде - Виталий, Олег, Петр и я. Ольга шла берегом, с ружьем, патронташем наискосок через грудь, фотоаппаратами и полевыми сумками с картами, документами и мокрыми деньгами.

Те сорок верст мы шли двое суток и только на третьи вышли к избе, к устью реки, где во время отлнва, когда оголилось, обнажилось неровное, покрытое илом каменное дно, мы нашли наконец то, что искали все лето...

А что вы ищете" - спросил меня паренек в том деревянном городке, откуда началась наша экспедиция.

Такой вопрос я слышал часто - почти от каждого, и когда-то, отвечая на него, говорил, что не ищу ничего. Но мне не верили, и приходилось объяснять, что геология - это наука о Земле, и многие геологи не ищут полезные ископаемые, а изучают геологические процессы, геологическую историю н их закономерности, которые впоследствии, конечно, составляют основу поисков. "Понятно, - говорили мне. - Но все же вы ищете что-то" - "Да, - отвечал тогда я. - Ищу докембрий".-- "А что это за руда" - "Это не руда, это период геологической истории". - "Но он, очевидно, связан с каким-то полезным ископаемым" - спрашивали знакомые, не желая признавать правомерность исследований ради познания.

Подобные беседы кончались обычно обоюдным неудовольствием, и тогда я придумал етвет, от которого мой любознательный собеседник или умолкал многозначительно, полагая, что коснулся бестактно государственной тайны, или умолкал растерянно, не понимая ничего и доставляя мне тихое удовлетворение, или же. обижался, считая, что ему просто не хотят ответить серьезно на такой, в сущности, простой вопрос: "Что вы ищете"?

Тот паренек подошел к нам на улице возле почтамта, где мы получали письма, и обратился ко мне:

- Вы геологи"

Да-

- А что вы ищете?

Счастье, - привычно ответил я.

Парень внимательно посмотрел на меня н произнес:

- Ну, вы-то, наверно, свое счастье теперь уж не найдете.

Я невольно рассмеялся и сказал:

- Может быть, твое найдем.

Возьмите меня с собой в партию...

Мне захотелось взять его, я я жалел, что не могу этого сделать, но потом забыл о ием, и вот вспомнил только осенью, глядя на обнажившееся в отливе грязное дно со светлой полосой расчищенного нами стыка двух разных геологических эпох.

Отлив кончился, от реки остались небольшие протоки, неслышно впадавшие в море. Море было пустынным и тихим, только где-то вдали порой вскрикивала по-кошачьи то ли иерпа, то ли чайка, то ли русалка. Впрочем, русалки, кажется, в северных морях не живут.

Тихим было и иебо, мягкое, укрытое светло-серыми облаками, а в полосе по горизонту - чистое, с красным, к ветру, закатом.

Ветер задул в ночь, и к утру небо стало тяжелым и темным и запахло знмой, но в избе было тепло и тихо, - нам хорошо жилось там, в избе, где была печка и было окио, и в любую непогодь часами можно было смотреть на море, на иебо, на Черную речку, от которой мы уже не зависели.

Правда, в последние дни у нас кончилась мука, но в тундре было много грибов, и мы ели очень грибной суп на завтрак, в обед - просто грибной суп и не очень грибной суп - в ужин.

За грибами ходили каждый день, все вместе, только Виталий 'недовольно бурчал каждый раз, что он лучше будет сидеть голодным, чем снова "ломаться по тундре", а Петр называл его "тюльпанчиком" или говорил: "Опять вечный студент тюльку взялся гонять". В тех местах, где он побывал, "тюльпанами" называли лодырей, а Виталий учился заочно в институте, третий год на втором курсе. Но зимой из института он ушел я работал по снабжению в городском управлении телефонной сети, а однажды, заболев, лежал недолго в больнице, где лечила его моя давняя приятельница. Он об этом не знал и рассказывал ей о Севере, об экспедиции и о трудностях экспедиционной жизни. Рассказывал очень живописно - я с большим удовольствием слушал потом его и наши приключения в пересказах своей приятельницы. Она отнеслась тогда к Виталию сочувственно, а он обещал помочь ей с установкой телефона, в чем я усомнился: мне он давно обещал то же.

Но это случилось позже, в другой нашей жизни, а тогда мы жили на краю тундры в зимовье и питались грибными супами. А в канун праздника авиации отправили в авиаотряд радиограмму: "Две недели ждем вертолета. Продукты кончились. Поздравляем днем доблестной авиации".

В День авиации погода выдалась нелетной: ветер принес снеговые тучи, снег шел с дождем, и вертолета мы не ждали. Мы собирались идти за грибами, когда натягивавший сапоги Петр вдруг замер, прислушиваясь, и неуверенно произнес: "Летит вроде..."

Виталий посмотрел на него как на человека с помутившимся разумом, ио тут и все мы услышали приближавшийся шум вертолета.

Мы выбежали из избы, стали стрелять в снежное небо из ружья н ракетницы в, конечно, кричать...

Шатра Шатинов

Табунщикам барометра не надо - Мутнеет к непогоде Уч-Сумер. Уже полнеба облачной блокадой Обволокло, и день от влаги сер. Мои глаза - как лодки в этом море, И о сухом тепле печаль моя. Следы копыт на скатерти предгорий Наполнены по самые края. В долину, вниз, мой аргамак несется. Стоит, жует корова у болотца, Мычит вослед, глаза ее грустны. Откуда знать дурехе, что над бездной Не конь земной, а конь уже небесный Сейчас взлетел и сгинул до весны?!

На перевале

Гляжу с перевала я, Сидя в седле: Поклон от батыра Алтайской земле! Промытый ветрами, Искрится простор. Вхожу я, как равный, В содружество гор. Что твой алюминий Расплав ледника. Кипят кучевые Внизу облака. Могучие кедры, Что в небо вросли, Рокочут о славе Алтайской земли. И в воздухе горном На весь Каракол Натруженным горлом Клекочет орел... Пусть жгла меня стужа И ветер хлестал, - Я перенял стойкость Деревьев и скал!

Стать бы мне...

Стать бы мне нагорным кедром В каракольской стороне! Под седым не дрогнуть ветром, Зеленеть бы вечно мне. Расколоть гранит корнями, Чтобы травы проросли. И небес безбрежных знамя Целовать - как сын земли.

Круг тесней!

Есть старинная игра: Нехитра, зато мудра. Наши прадеды играли, Нам играть пришла пора. Э-э-эй

Круг тесней!

Ты мой друг и он мой друг - Так составим общий круг, Так поможем общей песне, Нам без песни - как без рук! Э-э-эй

Круг тесней!

Ты да он, да вы, да я -

Обнялись мы, как семья.

А в кругу у нас как будто

Наша круглая земля.

Э-э-эй

Круг тесней!

Эту землю нам хранить,

С песней по кругу ходить.

Разойтись поодиночке -

Значит землю уронить!

Э-э-эй

Круг тесней!

Ты поешь, и я пою,

Взявшись за руку твою.

Мы поем о нашем сыне, -

Любим землю, как семью!

Э-э-эй

Круг тесней! *

Радуюсь я, низко кланяюсь Блеску гор, небес голубизне, Солнцу, ослепительной весне, Зелени со льдами наравне Радуюсь я, низко кланяюсь. Радуюсь я, низко кланяюсь Людям, соплеменникам моим, Их сердцам отважным и простым Радуюсь я, низко кланяюсь. Радуюсь я, низко кланяюсь Языку народа моего, Мудрости и складности его Радуюсь я, низко кланяюсь. Радуюсь я, низко кланяюсь Туче - той, что ливень пролила, Ниве-той, что колос родила, Девушке, что в песню завлекла, Радуюсь я, низко кланяюсь!

Перевел с алтайского Гл. Семенов

Иван Сабило

ПОКАЗАТЕЛЬНЫЙ

БОИ

ПОВЕСТЬ

Глава одиннадцатая

Жерди мы разгрузили у телятника. Передали лошадь Марату, и он поехал на конюшню распрягать. Часы показывали половину шестого. Кружилась голова от голода, а до ужина - ого-го!

Идея! - закричал я, когда подходили к нашему дому. - Давай проверим могущество змей на грозном Франеке?

Может, н не испугается. Во-первых, дурак, каких свет не видел, а во-вторых, злой, как Гитлер.

Вот н посмотрим, - сказал я, неслышно ступая к калитке. К нашей радости, она была открыта, так что Франека мы застали врасплох. Ои спал в тени за будкой.

Я подошел совсем близко. Остановившись, тихонько свистнул. Ои вскочил как ужаленный. Могучим п ыжком рванулся ко мне, позабыв от неожиданности залаять. Тогда я протянул ему навстречу извивающегося ужа, и - ах ты, жалость какая! Даже не верится! Даже представить было невозможно, что такое станет твориться. Франек остановился и, крутя мордой, будто над ним вился шмель, стал пятиться за будку. А я подходил все ближе. И Франек заскулил так тихо и жалобно - куда подевался его грозный хрип?

Хватит, не пугай собаку, - сказал Юра. - А для нас должно быть ясно: это он снаружи такой ярый и грозный.

То-то же! - наслаждался я победой. - Теперь будешь деликатнее. Мы ж не самураи какие, чтоб на нас так кидаться. Мы, к твоему собачьему сведению, комсомольцы семидесятой широты.

Пес дрожал и, вероятно, если бы мог говорить, попросил бы прощения.

Мы оставили его и двинулись по дорожке. Я заглянул в окно дома: на столе что-то накрыто полотенцем. Там, дальше, в открытую дверь видна Евдокия Васильевна. Но что она делает?!

Юр... - прошептал я и поманил рукой.

Он тоже посмотрел. Мы увидели кучу ваты на полу рядом с нашими матрасами. Евдокия Васильевна вытаскивала ее из матрасов н часто озиралась на дверь.

Идем отсюда, - сказал Юра и пошел обратно. Я вннулся за ним, не понимая, почему мы уходим. Нужно же что-то делать, как-то поступить. Это же сплошной грабеж! На улице я спросил:

- Куда ты? Она таскает, а мы - ни слова?

Иди, если хочешь, говори...

А ты" Мы же вместе увидели"

Окончание. См. "Аврору" - 9-1976

- Я ничего не видел. Меня это не интересует.

Какой же ты! Я один пойду. И скажу ей все, что о ней думаю. И вообще - противно все это, я не хочу с тобой...

Я быстро пошел к дому. Но чем ближе подходил, тем нерешительнее становились мои шаги.

Я обернулся на Юру. Тот успел отойти к забору н сесть на скамейку у соседнего дома.

Действительно, как тут войдешь? И что скажешь? Это же так стыдно - застать человека, женщину, за такой работой! Нет, лучше потом - с ребятами потолковать, сказать им об этом. Там есть этот Сыров, он ее друг, сам разберется..."

Я вернулся. Присел рядом с Юрой. Он подвинулся ко мне и похвалил:

- Молодец. Я знал, что не пойдешь...

Нет, Юра, не молодец. Просто - илн не знаю, как поступить, или трус. Как ты...

Ов не ответил. Мы встали и пошли бродить по окрестностям деревни.

Сели у стожка. Я прислонился спиной к душистому сену и грелся под лучами чуть теплившегося низкого солнца. Даже спать захотелось. Но стоило подумать о клубе и о том, что сказал утром Сыров, как моя сонливость мгновенно пропала - я стал искать способ, как заставить его отступиться от Нели. Теперь Неля была для меня не просто девочка из нашего лагеря. Кажется, и сейчас я был влюблен в нее - и совсем не так, как это было тогда, в детстве. То есть именно сейчас я и был влюблен... Может, поговорить с ним, попросить не приставать к ней, потому что она ясно дала понять - не хочет с ним. Может, пообещать, что в будущем я сделаю все воэможиое, чтобы оказать помощь ему в любом деле...

Юр, ты слышал, что сказал утром Сыров"

Да-

- Как бы ты поступил?

Он долго молчал, постукивая сухим стебельком по голенищу. Наконец медленно проговорил:

- Не знаю. По-моему, лучше не связываться...

Да, это похоже на тебя! - закричал я. - Не думал, что минчане такие трусливые... А еще партизаны у них, Хатыни у них...

Ну, ты! - рванул он меня за воротник куртки. - Не надо о минчанах, ты их не знаешь, - сухо сказал он. - Идем, она там, наверно, уже кончила...

Он поднялся и, не дожидаясь меня, пошел обратно. Я нарочно остался. Подождал, когда он скроется за первым домом, и только после этого встал.

Юра ждал меня на крыльце. Вместе с ннм я вошел в дом.

А-а, студентики мои! - запела Евдокия Васильевна - она улыбалась так щедро и приветливо, будто мы были ее родными детьми. - Тут я вам и обедик

Рисунок Ольги Биантовско

оставила... Ребятки принесли, на столе дожидается. Разогреть?

Спасибо, - сказал я и поднял со стола записку. Размашистым кривым' почерком было написано: К. и Ю. Мы принесли вам обед. Супу не брали - не понравился, зато второго - сколько осилите. На здоровье! Б. С".

Это Женя вам оставил.

Сыров"

Ну да, главный ваш.

Он не главный, - раздражаясь, сказал я. - Старший по нашей группе - Саня Евдоков.

Ой, да какой же он старший-то? Ему что ни скажет Жеия, то он и делает. Женя главный у вас, Женя!

Правильно, у кого сила, у того и власть, - подумал я, с неприязнью глядя на Евдокию Васильевну. - Играет, дрянь, тоже талант перевоплощения... Только что из казенных матрасов вату гребла, а теперь веселая, рассудительная, да еще создает "общественное мнение", чтобы знали, кто настоящий главный!... Зря не зашел. Хоть бы посмотрел, как она, будто курица, вспорхнула бы иад своей работой. А теперь попробуй ваикнись! В щепкн разнесет, со штанами проглотит. Вишь, у нее Жеия - главный! Знает, за кого голос подавать".

Хочешь есть" - спросил я у Юры.

Нет, - ответил он, даже не глядя на меня. - И тебе не советую. Скоро ужин, только испортишь аппетит.

Да что там за ужин? Тут они вам говяжьей печенки по целой миске принесли, - сказала хозяйка и взметнула полотенце иад тарелками. Там действительно лежали крупные куски светло-коричневой печенки, и я проглотил слюну - так вкусно это выглядело.

Мы в лесу наелись, Марат угощал, - сказал Юра и встал. - Идем мыться, что лн?

А есть не будете" - заволновалась она. - Тогда я в горшок покладу. Может, кто захочет? Или закусить" - подмигнула она.

Давай, натуральное хозяйство!... И зачем ей столько" Может, у нее болезнь такая... клептомания, кажется..."

У калитки затрещал мотоцикл. Мы увидели Кондрата.

Привезли" - спросил он.

Две подводы, полный комплект, - сказал я.

Завтра другие поедут, чтоб не скучно было одну работу делать. А вы - снова на картошку.

И на том спасибо, - сказал я.

Он помчался дальше, а через несколько минут пришли ребята. Шли не с улицы, а с огородов, держа в руках переполненные картошкой корзины. Было видно, что устали, - от поля сюда километра три. Тощий Бушннн нес корзину, прислонив к колену, так что она делала шаг вместе с ногой.

Что, юннаты, по лесочкам? А мы - работай" - спросил он.

Больше не соглашайтесь на прогулки, - дружески сказал Сыров. - Сегодня мы вашу норму принесли, но это тяжело. Особенно огородами.

А кто вас просил" - захрипел я от злости, как Франек.

Тихо, дурачок, - сказал Сыров. - Она к нам, - он кивнул на окно, - хорошо, и мы к ней. Как говорится, рука руку моет. Закон жизни!

Она твою моет! Свою я сам вымою, - сказал я тише. - И вообще, носить не буду. Не могу я, как ты со своими, прятаться огородами. Я ей картошку ношу, а она из моего матраса вату дерет.

Сыров улыбнулся. Провел рукой по рыжеватой щетине.

Это правда?

Сам видел. И не только из моего...

Пойдем, - сказал он н перестал улыбаться. - Ты при ней скажешь об зтом... Горбик, ты видел?

Юра сузил недовольные глаза н качнул головой.

Как тебе не стыдно" - аакричал я. - Ты стоял со мной и видел, как она выгребала... Вот такую кучу!

Ребята заулыбались. Они верили.

Он мог н не видеть, - сказал Сыров. - Но вполне достаточно тебя одного.

Ладно, ребята, не нужно скандала, - проговорил Евдоков. - И так у нас порядка меньше, чем в других домах.

Заткнись, есаул, - перебил Сыров. - Идем?

Не пойду один, мне стыдно. Лучше скажите, кто из вас мои сапоги надел?

Жаль, что ты такой трусливый, - сказал Сыров. - А так взяли бы выкуп за порчу государственного имущества.

Я отошел и присел па корточки у забора.

Какой же ты мерзавец, Горбик! - думал я, с ненавистью следя, как он намыливал подбородок пенным помазком. - Как же это нужно себя ломать и уродовать, чтобы превратиться в такую гниду".. Все, хватит! Больше ни минуты с этим маменькиным сынком! Один буду. Так только на себя надеешься, а тут не знаешь, чего ждать. Ты - правду, он не подтверждает, и выходнт - врешь".

С улицы вошел Славик. За ннм - еще двое. Он и вчера приходил с ними, чтобы сыграть в карты.

Женя пришел?

Жень, Славик зовет! - закричал Копейкин. Сыров выскочил на крыльцо и, словно бы сомневаясь, поинтересовался:

- В очко? Славик кивнул.

В очко, признаться, я плохо... Ладно: проиграю, выиграю - все равно. Ты и ты, - показал он пальцем на Бушнина и Копейкина. - Их трое и нас трое. Только побыстрее, до ужина мало осталось... Идите в избу.

Я встал н направился на улицу. По тропинке к кухне торопливо шла Нина Кондратье на. Она часто оглядывалась на наш дом - как же, там был ее Сыров! - и семенила к реке. Ясно: шла помогать Наде, чтобы не случайно оказаться там, когда мы сядем ужинать.

Все бы ничего, да друга нет...

Глава двенадцатая

Горбик догнал меня уже у самой кухни.

Что не подождал? Обиделся?

Ну тебя!...

Когда-нибудь узнаешь, почему это все.

Меня ничто не интересует. Просто тошно.

Маленький ты еще, Коля. На некоторые вещи нужно смотреть сквозь пальцы. Иначе ззпутаешься в трех соснах... Я научен...

Пошел ты зиаешь куда? Тебя послушать, так для того, чтобы раз в год стать человеком, нужно каждый день быть скотиной.

Неправильно. Если ты человек, умей себя сдерживать. Главное сейчас - коммуникабельность. Вот скажи, много ли толку от дела, когда люди, делающие его, грызутся, как собаки"

Да как же не грызться, когда Сыров... А, черт с ним, надоело. Давай помолчим.

Мы подошли к столу и уселись рядом. Собрались почти все. Не было лишь сыровцев.

Где они" - спросил староста.

Придут, - сказал Сана Евдоков. - Отдыхают после работы.

Вы кончайте там картошку с поля таскать, - сказал Борисов. - Бригадир недоволен, Дмитрию Ивановичу жаловался.

Да, хватит самим позориться и нас позорить, - заорал Витя Корнилов. - Скажут: во, шпану привез, ли. Надо на собрании потолковать.

Она их в свой гарем превратила, да" - захохотал Витя Махт. - С чего бы онн так старались?

У нас, в Гедээре, был случай... - начал было Уигул, ио Борисов перебил:

- Постой, Володя... Саня, ты завтра проследи, чтоб никаких корзин на поле. Неудобно перед колхозниками. Над нами уже смеяться начинают. В конце концов это может плохо кончиться.

Ладно, ребята, сделаем, - сказал Евдоков, опуская голову.

Из кухни выскочила Нина Коидратьевна. Метнула взгляд на нас, убедилась, что Сырова нет. Медленно пошла обратно.

Давали гречневую кашу с молоком. Потом - чаю. Кому нужен чай после молока? Но некоторые пьют. Ввтя Махт рассказывает о Баку:

- Большой город, да? Почти как Ленинград! И такой же красивый. Я как приехал, так и понял, что Баку и Ленинград - это не два города, а два квартала в одном городе...

Послушай, Витек, а кто сильнее - борец или боксер?

Как это?

Ну, если бы в драке, кто бы кому дал? Кто сильнее?

А кто сильнее - слон или кит" - спросил Махт, и мы захохотали. - У каждого своя сила. Плохо совсем без силы, да?

Счастливый этот Махт! - подумал я. - Счастливый, потому что добрый и веселый. А я как прыщ, ною и ною... Легче надо, веселее, и тогда все будет просто... Ужа возьму с собой на танцы. Положу за пазуху и Неле покажу..."

Когда мы вернулись в дом, все шестеро сидели из матрасах, держали карты. По лицу Сырова я понял, что ему не везет. Ои поднял глаза и спросил:

- Можешь денег позычить?

Сколько?

От трех до тридцати. Я дал ему две трешки.

Спасибо, - сказал он, даже не взглянув. Славик и его дружки были в выигрыше. Весело

поглядывали на студентов-неудачников, и каждый на них мурлыкал свою песенку.

Хватит зудеть, - раздражение сказал Сыров.

Хоть бы ты проигрался, - пожелал я ему, надевая пиджак. - И похоже, что эти ребята обломают вам рога. Особенно тот, альбиносик. Вон какие у него умные глазки, будто у аксакала..."

- Готов" - спросил Юра.

Наши проигрывают, - сказал я.

Ты за них не переживай. Они энают, что делают. Не такой уж дурак Сыров, чтобы сорить деньгами налево и направо.

Он в долг взял.

Думаю, липа. Он большой психолог.

Черт с ними, чем бы ни кончилось. Может, в клуб не явятся?

Юра усмехнулся, и я понял - он подумал: "Кто о чем..."

Что же ты, птичка моя, рыбка моя, усмехаешься? И вообще, зачем я с ним? Почему он не пристал к ним? Не приняли" Сыров всех принимает. И со всеми одинаков. Но требует одного - подчинения. А этот вроде и не подчиняется, а все равно, хоть со скрипом, ио делает, что ни прикажут... Заставили пить сивуху - пил. Место уступить - уступил. Картошку - носят. Уж если и подчиняться, то добровольно, а так все это похоже на лакейство: и ненавижу хозяина, а служу. Потому что иначе нельзя... Бросить надо. Бросить и перейти жить к другим! Поговорю с Женей Борисовым, объясню, что не могу с ними. Он толковый парень и поймет. А перевести меня туда, где уже есть десять, не проблема - одним больше, одним меньше..."

Солнце давно уже село за далеким лесом, и на небе проклюнулись первые звезды. Они то разгорались и становились виднее, то будто притухали, - тогда были почти незаметны. Подул холодный ветер. Я поднял воротник куртки. Даже не взглянув на Горбика, сказал:

- Завтра я собираюсь перебраться в другой дом, где Махт.

Ои остановился.

Надоело. И эти, и хозяйка... Вроде бы гордый и неглупый парень, а как она его за сивуху прикупила! Не могу я так, перед собой стыдно. А драться с ними - глухой номер. Да и что за метод?

Как хочешь, - пожал он плечами и пошел дальше.

Вот и хорошо. Раз он так легко на это смотрит, значит, все это не очень волнует его. Значит, я на самом деле прав, что решил уйти..."

Постепенно я стал думать о другом. О Неле, о нашей встрече, о ее подругах... Если Сыров придет в клуб н станет приставать, мы уйдем. По дороге - до самого леса. Выпустим ужа, и потом я ее поцелую... Может быть, плохо, что я об этом думаю, но что же делать, если все-таки думается. Если она разрешит...

От этих мыслей я разволновался, даже забыл про Юру. Забыл, что он идет со мной рядом. Что он живой н умный - и знает, что такое "второе дыхание" и чем питаются ужи. И вдруг...

Ты, наверно, здорово бы удивился, если б узнал, кто я" - Он усмехнулся. - Давай-ка подойдем к фонарю. Тебе мой нос ничего не говорит?

Нет, - сказал я, не понимая, к чему он показывает свой небольшой, с горбинкой, носик.

Этот нос принздлежнт призеру первенства Союза среди молодежи, мастеру спорта по боксу Юрию Горбику.

Какому еще Горбику" - удивился я.

Который стоит теперь перед тобой, - протянул он руку.

Ты с ума сошел, - скззал я. - Боксеры такими не бывают.

Значит, бывают, - потрогал он себя за подбородок.

Я по-дурацки рассмеялся и даже задрожал от желания поверить в это. Тогда... Это же многое меняет, это же черт знает чт 1

- Докажи! Нет, докажи, - подступая к нему, твердил я

- Как я докажу? Бой с тенью показать? Тебя треснуть? Глупо.

А я докзжу, что ты врешь! В одну минуту, хочешь".. Вся твоя жизнь здесь - это жизнь не боксера, а хлюпика, труса, понял" Что с тобой делал Сыров, ты помнишь? Ах, забыл?! Боксер, призер Союза - как не стыдно говорить такое" - тараторил я, но, к собственному удивлению, верил, что он боксер.

Ои молчал, а я не унимался:

- Зачем тогда все? Зачем тогда бокс, вообще спорт, если быть таким? Боксеры такими никогда не были и не будут, слышишь? Настоящий боксер - это личность. Я в кино видел и в книгах читал! Все боксеры мужественные и всегда - за справедливость. И умеют постоять за себя - в этом они одинаковы, - твердил я и мотал головой.

Боксеры-то одинаковые, да люди - они разные. Боксер - на ринге боксер, а не здесь...

Кому ты нужен на ринге, если ты здесь такой?

Значит, есть причины, - сказал он и пошел дальше. Я думал, не захочет больше разговаривать со мной. Но через несколько шагов он остановился:

- Пом ишь я говорил, что учился в институте? Это был Институт физкультуры. В Минске. А потом ушел... Точнее, ушли...

За что?

За мастерство вне ринга.

Ударил кого-нибудь?

Да. Преподавателя другого института.

За что?

За то, что ставил студенткам "неуды", а потом они ходили к нему на дом сдавать.

А зачем на дом?

Юра посмотрел на меня как на идиотика и ничего не ответил. Долго шел молча, словно не знал, рассказывать дальше или нет. Я не торопил. Понимал, что все это не так просто.

Мы с ним на одной улице жили: его дом, а следующий - мой. Меня вызвал следователь, а я ничего не мог доказать. Только бубинл одно и то же: "Он знает, за что".

Но откуда ты узиал, что он...

Случайно. Познакомился в Доме офицеров с девушкой. Оказалось, учится в консерватории. На пианино играет. Она и сказала, что ее сестричка ходит к "одному" пересдавать сопромат. Она рассказывала, а я почему-то думал о своем соседнке. А потом она - бух! - и называет его. А я столько раз видел его на улице с девочками... Потом она и с сестричкой познакомила. Та и не скрывала. А когда я спросил, зачем же она это, она без смущения и говорит: "Что я, одна такая".. Вылетать из института никому не хочется". И говорит об этом так же спокойно, будто рассказывает, как с подружкой босоножки покупав!...

Это она храбрилась, - сказал я.

Не знаю... А мне аж дурно стало. Ну и скотина, думаю. Он всегда скотиной был. Я был еще пацаном, когда он ударил Жору Савицкого за то, что тот катался на его велосипеде. Ну, Жора в больницу - перепонка в ухе треснула, чуть инвалидом не сделался... Несколько дней после зтого я как дуриой ходил. Все не мог представить, чтобы этот ублюдок так ловко пользовался "двойками" свонх студенток. А потом, однажды вечером, увидел его с очередной девицей и вдруг пошел за ними. Шел и думал, что я ему только выскажу все. А он идет, рассказывает что-то своей спутнице. В парадную вошли, по лестнице поднимаются. И тут я окликнул: "Григорий Михалыч, на минутку". Остановился, ждет. А девица на две ступеньки поднялась и тоже повернулась. А я, чувствую, уже не владею собой - маленькая такая девица, с круглым детским лицом и припухшими губами. "Что тебе, Юра" - спрашивает. И гаденькая такая улыбочка... А меня уже вовсю несет. "Да так себе, говорю, я ведь про вас знаю... Нехорошо это - студенткам "двойки" на дому исправлять". Девица, услышав это, еще на две ступеньки поднялась, сумоч

й коленки прикрыла. "Молчи, дурак, - говорит ее спутник. - Кто тебе такую глупость сказал? Она ко мне за ключом идет". "Ах, глупость" - говорю, -

А это у вас кто" - кивнул на девицу. - А Сонечку Рыбакову забыли".." И слышу, этажом выше стукнула дверь. "Вон отсюда, хулиган", - злобно сказал Григорий Михалыч, - и напрасно. Тут я его и треснул. Девица со страху закричала, по лестнице заторопились к нам несколько человек. Узнали меня. "Что случилось" Что такое" - спрашивают. А девица тычет пальчиком в меня и говорит: "Это он его, он, я сама видела!..." Помогли Григорию Михалычу встать, а он, вижу, подыгрывать начал, не стоит на ногах, валится. "Скорую надо, вызовите скорую!" Подтащили к двери, в квартиру ввели, я домой пошел... Потом суд был. И девица свидетельницей выступала...

Ну и дурак, - сказал я. - Нужно было без свидетелей... И тебя судили"

Да. Год условно, приняв во внимание всю остальную биографию. И выставили из института.

За что?

За многое. Во-первых, был боксером не на ринге, а во-вторых, не мог ничего доказать.

А девицы эти, сестрички"

Что ты! "Какое твое дело, - говорили, - чего ты лезешь, куда не просят"? В общем, мало приятного. Да я их и не называл в суде, неудобно...

И это на тебя так повлияло?

Пожалуй, это даже меньше, чем реакция родителей. Я думал, не переживут. Мать парализованная две недели пролежала... Когда дали "условно", меня дисквалифицировали. Сняли мастера, запретили выступать. Устроился грузчиком на товарную станцию. Год отбарабанил, а потом поехал в Ленинград и поступил. А успокоиться не могу - нельзя так. Не тем путем я это сделал... Так моя сила сама себя и уничтожила.

Правильно сделал, - сказал я. - Будет помнить!

Неправильно, Коля. Боксеров судят как за применение холодного оружия.

Боксер ножа не возьмет.

А судят как за нож.

Я только теперь заметил, что мы стояли у клуба, забыв о танцах. Оттуда неслась музыка - какой-то веселенький вальсик, приторный и визгливый.

И ты бы мог нокаутировать Сырова?

Да. Но не сделаю этого. Нужно подумать, как иначе...

Его бы стоило! Он через несколько лет почище твоего Григория Михалыча станет. Идем в клуб, IAM уже все собрались, - вспомнил я о Неле.

Глава тринадцатая

Вошли в клуб и сразу увидели Нелю и Катю. Они стояли у окна и смотрели в нашу сторону. Обе обрадовались и устремились навстречу.

Здравствуйте, мальчики! Мы думали, не придете, уже уходить собрались, - сказала Неля. - Коленька, а что ты не такой сегодня? Будто у тебя праздник. Скажи нам с Катей, что случилось?

Я стал укротителем змей!

Как интересно!... И работаешь ты с ними на расстоянии, да? По способу телепатии"

Нет, прямо на глазах у восхищенных зрителей.

Мальчики, скажите, что это шутка, а то мы с Катей уже н не знаем, как вы из нее выкрутитесь. А если у вас действительно змея - скорее покажите нам. Мы хотим взглянуть, кто у древних греков олицетворял чистоту?

В буддизме змея - символ злобы, - сказал Юра.

Напрасно, - сказала Неля. - Древние греки больше понимали. Они изображали Гигию - дочь бога медицины Эскулапа - со змеей. И до сих пор змея и чаша - символ медицины во всем мире.

Не испугаетесь" - спросил я.

Ты же укротитель, ты с ней сладишь, - сказала Неля.

Я отвернулся, забрался под рубашку и, просунув голову ужа между пуговицами, предстал перед ними.

Ой! - негромко вскрикнули они в один голос и замерли.

Убери, убери, зачем это" - бормотала Катя и медленно отступала к стене.

Неля стояла на месте, но я видел, что она в любую секунду готова броситься наутек. И тут же, пересилив себя, сказала:

- Спасибо. У меня идея: давайте, когда кончится музыка, объявим: "Товарищи, в зале появилась ядовитая змея!..." Никто не поверит, а ты ка-ак достанешь!...

Ни к чему, - сказал я. - Неизвестно, кто кого больше испугается - они ужа или он их. В целях всеобщего процветания шутка отменяется.

Неля сама пригласила меня на танец, но танцевала как бы издали, боясь приблизиться. Потом то ли привыкла, то ли забыла, и все пошло как прежде. Знания, которые я получил вчера, оказались не такими уж прочными, пришлось начинать сначала.

Я поглядывал на Юру и его партнершу. Маленькая Катя была счастлива. Он ей что-то говорит, а она нет-нет да и поднимет голову, чтобы взглянуть ему в глаза.

Надо же! Он был совсем не похож на боксера. А теперь - вылитый боксер: широкие, чуть сутулые плечи, сухое, будто вырезанное из камня лицо, а губы - чуть припухшие, особенно нижняя... Как он выглядит на ринге, посмотреть бы! Там он на месте. А здесь".. Он действительно прав - боксером нужно быть только на ринге. Тем более теперь, после того, что было..."

Неля поправила горячую руку в моей руке и спросила:

- Колеивка, ты вспоминал меня?

Я тут же подумал о возвращении в город тогда, из лагеря. Но я не мог ей сказать об этом.

Больше всего - как ты, переодетая мальчиком, танцевала матросский танец.

Правда" Меня дедушка научил. Он был военным моряком. Он единственный, кто не ворчал на меня, что пошла в стюардессы... Смотри, мы шутить хотели, а тут змея сама пришла...

Я увидел Сырова в окружении "опричников". Все они были в прекрасном настроении - улыбаются, пожимают руки нашим ребятам и деревенским. Чувствуется, приняли по "двадцать капель".

Тут же вошла Нина Кондратьевна. Она села у входа с двумя подружками, с которыми прогуливалась по деревне. Нарядная, повзрослевшая, с распущенными рыжими волосами. Но танцевать их не приглашали, и девочки завистливо поглядывали в зал.

К ним подошел Сыров. Подружки вспорхнули со своих мест, оставив Нину Кондратьевну одну. Она тоже попыталась было пойти за ними, ио Сыров удержал ее за руку и сел рядом.

Нас разделили танцующие, и я долго не видел их. Потом вдруг увидел совсем рядом. Они танцевали. Нина Кондратьевна смущается, но быстро привыкает.

Ну, может ты и забудешь о Неле..." - подумал я с надеждой. И с благодарностью посмотрел на Нину Кондратьевну.

Мимо иас прошел Славик со своими приятелями. Все трое - будто с похорон.

Что я говорил" - кивнул Юра в их сторону. Подошел Бушнин. Шепнул на ухо:

- Тебя Сыров зовет.

Так пусть подойдет, если я ему нужен.

Он проснл - на минутку.

Прости, - сказал я Неле и отошел за Бушни-ным. Сыров увидел меня, вскочил со стула, протянул деньги.

Держи! Твои трешки оказались счастливыми. А это - сверх того! - Он шлепнул на мою ладонь еще десятку. - Бери, бери, не стесняйся. А в остальном - договоримся... Кстати, "сборная Славика" проиграла семьдесят чистыми плюс двести в долг!

Ого! - восхитился я, не представляя себе такой суммы. - Но мне лишние не нужны, у меня есть.

Пригодятся, - хохотнул он, заталкивая мне в карман.

Нет, - сказал я и вернул.

Ладно, понадобятся - скажи. Теперь вот что: у тебя пропали сапоги" Разберемся. И не позднее чем завтра... А если дождь, верно?

Все" - спросил я.

Еще пунктик... Ты не забыл?

Не забыл. Но я на это не согласен. Сыров взял меня за шею. Тихо сказал:

- Пойди, болван, скажи ей "пока" и, ничего не объясняя, вали отсюда. Иначе я сделаю из тебя огнетушитель. И будет стыдно.

Я не знал, что такое "огнетушитель". Но все равно в этом было что-то унизительное н злое. И вместо того, чтобы броситься на него с кулаками, я неожиданно рассмеялся - нервное, что ли... А затем выхватил из-под рубашки ужа н пошел на Сырова, как на Франека. От нас шарахнулись девушки. Лицо Сырова вздрогнуло. Он отшатнулся, но тут же перехватил мою руку и выкрутил ее.

Больно-о, - запищал я. И, получив пинка, очутился в коридоре. Уж остался у меня в руке, Сыров - в клубе. А в дверях застыли "опричники". Я понял, что путь туда мне заказан.

Все, кто видел эту сцену, смеялись, думали - шутка. Некоторые даже выскочили полюбоваться необычной игрушкой.

Я испугался, что своей выходкой навредил ужу, и поторопился спрятать его за пазуху. Он заметался, ища выхода, не понимая, чего от него хотят и зачем мучают.

Покажи, не жадничай, - приставали ребята.

Где взял? В сельмаге".. Я тоже куплю...

Отстаньте, - сказал я и пошел к двери.

Со змеями нельзя, мальчик. Тут не зоосад, - басил Данилович н не пропускал. Ребята же, вместо того чтобы помочь, смеялись, считая, что я только такое отношение и заслужил.

Но тут к дверям подошли Юра, Неля и Катя.

Что случилось" - спросил Юра, оглядываясь по сторонам.

О, как мне хотелось сказать ему правду. И чтобы он наказал обидчика. Прямо слезы из глаз - так хотелось возмездия. Я даже руку поднял, чтобы показать на Сырова, который тоже подошел и смотрел на меня дружески-печально. Но вместо этого, неожиданно для самого себя, проговорил:

- Мне показалось, что уж умирает. Надо выпустить.

Конечно, зачем мучить" - сказала Неля. - Только заберем пальто.

Юра принес наши куртки, мы вышли на крыльцо. Подождали Нелю, но она все не шла. Тогда мы снова подошли к двери. Сыров держал ее за руку. Рядом стояли "опричники".

2 "Аврора" - 10

Юра шагнул к нему, ио я бросился раньше. Схватил Сырова за руку н рванул на себя так, что он потерял равновесие и вылетел в коридор.

Несколько секунд Сыров удивленно смотрел на меня. Этого было достаточно, чтобы Неля очутилась на улице.

Музыка и освещенные окна клуба остались позади. Вскоре мы очутились за деревней. Здесь было темно и тихо, н мы были вместе.

Я ничего не видел перед собой. Катя и Неля тихонько посмеивались над излишней активностью Сырова и хвалили меня за решительные действия. Юра молчал.

Все они покинули клуб из-за меня. Я должен был их развлекать, но у меня это вряд ли получилось бы. И все же я чувствовал радость. Такое ощущение, будто я победил сильного противника.

Что, заскучал" - спросила Неля.

Нет, просто думаю: что значит быть сильным?

Например, укротителем змей?

Да. И укрощать их в самом себе... Расскажите что-нибудь веселое.

"Луна одна в ночном просторе лучи купает в море", - продекламировала Катя. - Мальчики, вы любите стихи"

Стихи можно прочитать в книгах, - сказал я. - Вы лучше расскажите - страшно там у вас, в анатомичке?

Трупы как трупы, - сказала Катя. - Есть ванны с формалином, там лежат препараты... Неля, помнишь, лаборант принес две пары легких"

Розовые и черные?

Да. И стали гадать, почему они такие... Кто-то говорит: "Этот, с черными, курил, а тот, с розовыми, нет". "Неверно, - говорит преподаватель, - оба не курили". - "Тогда этот болел туберкулезом, а тот - нет". - "Тоже неверно, оба здоровые..." И никто не угадал. А оказалось, что с черными - жил в городе, а с розовыми - в деревне.

Такая разница?! - изумился я.

Вот именио. Так что дыши глубже, пока здесь.

Быстро вы привыкли к препаратам" - спросил Юра.

По-моему, да, - сказала Катя. - А некоторые поначалу морщились, кокетничали. А потом и позабыли.

Я тоже через анатомичку прошел. Только в инфизкульте.

В Лесгафта?

Нет, в Минске. И вначале долго не мог привыкнуть, что все это нужно брать руками.

Есть, что и не выдерживают. И уходят, - сказала Неля.

Я тоже так и не привык. Но у нас на курсе была девушка. Беленькая такая, красивая - Таяя Осин-кина. Смотрю на нее, как она болезненно переживает урок анатомии, н думаю: "Вот родственная душа. Лишь она меня поймет-" Потом уехал на соревнования в Киев...

Ой, Юра, вы спортсмен? По какому виду" - спросила Катя.

Я хотел важно произнести: "Мастер спорта по боксу", но Юра опередил:

- По шашкам.

А я люблю больше всего хоккеистов и боксеров, - сказала Катя. - Хоккеистов на то, что они показывают, как можно и нужно жить в коллективе. А боксеров-ва то, что они, по-моему, никогда не бывают трусами.

< Ну да, - скааал Юра. - И вот приезжаю через недельку, прихожу на анатомию - и глазам не верю: моя Осиякина одной рукой копается в трупе, а в другой держит надкусанное яблоко.

Ничего особенного, - сказала Катя. - Девушка приспособилась или просто перестала кокетничать. На" деюсь, вы тоже?

1 - Да. Но потом все же пришлось уйти. И вот я - в Политехнике.

Напрасно, - сказала Катя. - Сейчас почти все - инженеры. По-моему, работать тренером с командой, с людьми - куда интереснее, чем обслуживать машины, чертить болты или гайки в каком-нибудь кабе.

Ну, вачем так" - возразила Неля. - Просто одних больше интересуют машины, а других - люди...:

Хорошо было идти рядом и слушать. И держать в своей руке Нелину руку. И не думать ни о Сыро ни о Евдокии Васильевне, ни о чем, что заставляло внутренне сжиматься и словно бы готовиться к драке. Я не особенно вникал в то, что они говорили, - все что-то суетное и нестойкое и не задевающее чувств. Я шел по белой дороге, дышал чистым, прохладным воздухом, смотрел на большую тревожную луну, мимо которой торжественно плыло небо, н думал о том, как мало я, человек, занимаю места на земле. Вот н сейчас иду по дороге за сотню верст от громадного города, а город, оказывается, и не такой уж большой, хотя в нем - четыре с половиной миллиона!... И надо же было случиться, чтобы из этого количества людей со ми эй приехал один, по фамилии Сыров, н заставлял меня думать не о любимом городе, не о родителях, не о друзьях, не о Неле, а о нем, о Сыро-ве... Есть ли в этом какой-нибудь смысл? А если есть, то как же я должен поступить? Ведь сегодняшним днем наша совместная жизнь не кончается...

Вот и лес, - сказала Неля, сильнее сжимая мою руку. - Может, тут и выпустим?

Еще немного, - сказал я.

Мы свернули с дороги. Я достал ужа, и он обвил мою руку, волнуясь от близости дома.

Живи, - сказал я. - Иди к своим.

Он все понял, соскользнул с руки н крохотным ручейком заструился между листьями и травинками в тень кустов.

Ох и разговоров теперь будет - будто из-за границы приехал! Три дня ужниое племя пировать будет! - сказала Катя.

Мы повернули обратно. Теперь шли парами. Юра и Катя - впереди. Мне хотелось идти как можно медленнее. Только вдесь, с нимн, я чувствовал себя спокойно.

Я вспомнил, что хотел поцеловать Нелю. Но теперь, когда мы были одни, я оробел и даже боялся думать об этом. Ведь просто так не остановишься и не поцелуешь... Нужны какие-то слова, чтобы это не выглядело мальчишеством.

Я тупо смотрел под ноги и не энал, что говорить, о чем спрашивать. В голову потоком хлынули названия каких-то книг, кинофильмов, имена актеров, писателей. Даже фамилии футболистов "Зенита". Даже названия конфет и печенья...

Хорошо, что мы пошли в лес" - спросил я.

Да. Я еще никогда не была в лесу ночью. У меня даже днем, когда я одна в лесу, такое ощущение, что кто-то на мной наблюдает.

Мы снова замолчали. Я уже думал, что не заговорим до самого дома. Но Тут она сказала:

- Знаешь, мне кажется, ты сказал неправду, когда я спросила, вспоминал ли ты меня. Больше всего ты запомнил тот случай в вагоне, когда Женя принес мороженое. Я тогда ваплакала от обиды, а ты смотрел на меня такими глазами, что я поняла, И" кой Стыд - реветь из-за этого. И потом при всякой обиде вспоминала твой взгляд и брала себя в руки.

Правда" - спросил я, не зная, радоваться ли этому.

Да. Мне это помогало. Но я совсем не хотела встретиться с тобой. Я тебя помнила маленьким мальчиком, который был на полголовы нише меня... Поцелуй меня, - сказала она, останавливаясь.

Я прикоснулся губами к ее губам. Они были мягкие и теплые, эти единственные в моей жизни губы...

Не знаю, сколько это продолжалось, - наверно, долго. Но тут донеслось:

- Эй, где вы" Мы ждем!

Неля отстранилась и посмотрела на меня. А я ничего не понял. Мне показалось, Что никаких поцелуев и не было и все это я только придумал. Потому что Неля, как и прежде, была вне меня, была отдельным от меня человеком. И тогда я обнял ее за плечи, чтобы по-прежнему быть вместе, но она легко освободилась и шепнула:

- Они идут...

Глава четырнадцатая

- Вставай, бандит, Вставай, заклинатель змей! - пинал меня ногой Сыров.

Я сбросил одеяло и поднялся. В трусах и майке прислонился к стене н посмотрел на него. Ребята уже встали. Юры не было - наверно, побежал на разминку.

Я тебе говорил, чтобы ты не подходил к Зем-фире?

Ее вовут Нелей.

Он прыгнул на меня и, прижав к стене, сунул пальцы в глаза.

Ослепну", - мелькнуло в голове, и я закричал от боли. И тут же замахал кулаками, стараясь попасть ему в лицо. Он отбежал.

Сегодня подойдешь - убью, понял".. Кстати, ты случайно не видел, где мой перстенек?

Я приложил ладони к глазам и молчал. Я ничего не видел.

Вы ати шуточки с Горбиком бросьте. Чтобы к вечеру перстенек был. Иначе мне придется поставить в известность Дмитрия Ивановича и остальных ребят. Думаю, они вас на это не похвалят.

Он и "опричники", стоявшие молча, вышли из хаты. Я услышал, как Сыров разговаривал с Евдокией Васильевной. И тут же меня позвал Бушнин.

Скорей, онн там насчет сапог, - торопил он меня.

Я вышел вслед за Вушниным. Сыров стоял рядом с Евдокией Васильевной. Она улыбалась и говорила:

- Может, я случайно, сейчас посмотрю... Я в погребе убирала, а свои боты поставила рядом с вашими. Может, и спутала... Старая уже, слепая...

Она пошла в погреб и достала там из ящика резиновые сапоги. Я сразу увидел, что это мои.

Забирай, раз твои, - сказала Евдокия Васильевна.

И больше не путайте, - сказал ей Сыров. - А то нехорошо получается - такими штучками вы нам мешаете вас любить.

Случайно, миленькие. Ей-богу... Каждый спутать может, когда в доме столько обувки...

Я вошел в хату, швырнул на пол сапоги и сел на скамейку. "Черт знает что за человек этот Сыров! И вообще, хватит. Перехожу к ребятам. И Юрке скажу. Хочет - пусть со мной переходит... Еще новости - перстень пропал. Теперь не отвяжется..."

Я оделся, вымылся и подождал Юру. Он прибежал вспотевший, словво бы весь развинченный, расслабленный. Снял свитер и долго плескался под холодной водой. От разгоряченного тела поднимался пар.

Нашел" - кивнул он на сапоги.

Сыров Евдокию Васильевну заставил... Может, договорились?

Не думаю. Просто он понял, что больше некому.

Эй, где Женя" - услышали мы от калитки. Это был Славик.

Мы подошли к нему. Юра на ходу застегивал рубашку и надевал куртку. Я машинально поднял корзины - свою и его.

Брось, - сказал Юра. - Хватит!... Нельзя упустить момент, а то поздно будет.

Я с удовольствием посмотрел в его решительные глаза и отшвырнул корзины к забору.

Зачем тебе Женя" - спросил Юра у Славика. Франек, заметив меня, встал, вильнул хвостом и спрятался в будку.

Проигрались мы, - сказал Славик. - Дураки, в долг играли, а пообещал, что сегодня отдам. А где взять двести рублей".. Надо поговорить, чтобы малость скостил.

Вряд ли, - сказал я. - Он не такой человек, чтобы простить долг. А вообще - попробуй...

Мы позавтракали и направились на конюшню. Прежней дорогой, мимо кузницы, мимо гусей, мимо голубого лагеря на речкой - как давно это было...

Где-то сейчас на работу идет Неля. О чем она думает" Может быть, ругает себя за вчерашнее...

Где ваши корзины" - спросил над ухом Сыров. Я вздрогнул. Быстро сказал:

- Там остались.

А в чем понесете?

Мы не понесем, - сказал Юра.

Ах ты, бледная спирохета, - зашипел Сыров. - Ну, пеняй на себя!

Я только на мгновение представил, как Юра наносит удар Сырову н Сыров, как мешок, оседает на землю... Но Юре нельзя, невоаможно. И я должен его оградить!...

Отойди от него, - крикнул я Сырову. - Это я не стал брать. И ему сказал. Со мной и разговаривай.

Нет, - сказал Юра. - Он тут ни при чем.

Ты, я вижу, смелый стал, - сказал Данилович, напирая, как танк, на Юру. - Давно мы тебя не воспитывали, каррамба!

Юра промолчал. Мы пришли на конюшню н построились. Я почувствовал, что мне совершенно не хочется идти на работу. Да и можно ли работать, когда с самого утра тебя взвинтили, опустошили - н реветь хочется, и драться.

Бригадир н наш Дмитрий Иванович были в прекрасном настроении. Ребята подобрались хорошие, работают на совесть, талонов сдают больше нормы - чего же еще?

Снова нужно было идти на картофельное поле. Мы потянулись туда, н вскоре нас догнал Славик. Посадив "опричников" н Сырова, он покатил впер о чем-то заискивающе разговаривая с ними. Вероятно, просил простить ему долг.

Нет, я бы не унизился до этого, - думал я. - Если бы проиграл, вернул бы - и все. И ни звука".

Трактора еще не пришли. Мы с Юрой сели на ящики и стали ждать.

Не хочется работать, - сказал я.

Ничего, втянешься - и пройдет. Такое и в боксе бывает. Нет желания тренироваться, хоть убей. Апатия, вид зала угнетает, запах перчаток вызывает отвращение. Но стоит пересилить себя - и пошло. Нужно владеть собой. А нет-ин черта ты не стоишь. Мозкешь выколоть на груди: "с юнных лет в жизни щастя не т".

Я хихикнул и сказал:

- Со мной в школе учились два боксера. Такие резкачи - ого-го! На всех вечерах на сцене выступали. Махали перчатками так, что ничего не понять, только грохот стоит. И вечно им "ничью" объявляли!

Показательный бой, - сказал Юра. - Я тоже участвовал. И в роли комментатора, и в роли одного из боксеров. Это делается для того, чтобы привлечь внимание новичков. И сценку придумывали: паренек гуляет с девушкой, а тут - хулиганы: "Дай закурить". - "Нету". - "А ну покажи карманы!" - "Вот еще!..." И так далее. Наконец хулиганы бросаются на него. Но два-три удара паренька - и хулиганы повержены. Остается отвести их в милицию. А на сцене остается какая-нибудь нехитрая хулиганская штука - финка или кастет. Поднимает ее паренек, качает головой н произносит: "Эх, ребята, ребята! Нужно было сначала узнать, какой у меня разряд по боксу..."

- Нет, у нас они просто махались в перчатках.

Ну, поленились художественио сделать.

Смотри, - перебил я и кивнул на край поля. Так появились трактора. Онн опаздывали и потому неслись как угорелые.

А что там за дети"

Я увидел у дороги четверых школьников с портфелями. Среди них была и Нина Кондратьевна.

Сыров, сидевший недалеко, встал н пошел к ним. Поравнялся с Ниной Кондратьевной и положил ей руку на плечо. Отвел в сторону. Та открыла портфель и что-то отдала ему. Сыров торопливо сунул в карман, похлопал ее по плечу и пошел обратно.

Когда дети подошли поближе, Витя Махт спросил:

- Помогать, да?

Нет, в школе дезинфекцию делают, один мальчик скарлатиной заболел.

Они покрутились минут пять на поле, а затем потянулись обратно к дороге.

Помнишь, бригадир говорил, что дочка сколько угодно талонов наштампует" - спросил Юра.

Не может быть... Она же подведет отца!

Малышка еще, дурная.

Черт с ними, с талонами, - сказал я, стараясь этим снять остроту момента.

Ты прав, но пользоваться услугами сопливой пацанки - подло.

Мимо нас прошел трактор, и мы начали работу...

Глава пятнадцатая

На обед мы с Юрой пошли позднее всех. Сдавали ящики, получали талоны, помогали возчику грузить.

Давай поговорим с Борисовым, чтобы перевел в другой дом?

Спросит, почему?

Не хотим, н все. Они поймут, что не ужились.

Вот видишь, и сказать нечего. Да н что это За мода - два адоровых лба бегают от Сырова.

Зато без конфликтов. Чуть что, н ты - сел.

Не думаю, - улыбнулся он. - До этого не дойдет.

Когда мы вернулись домой, Сыров сидел за столом и перебирал талоны. Их у него была целая гора - штук триста. Особенно новые он мял и растирал в руках, чтобы они имели более потертый вид.

Работать надо, - сказал он. - Кстати, вы перстень не нашли"

Мы сняли куртки н рубахн и вышли мыться. Вслед за нами вышел Сыров и "опричники". Я понял, что это не зря, и сердце мое заколотилось.

Значит, перстня вы не видели".. Вова, тащи их пиджаки.

Бушнин бросился в дом.

Проверим карманы, - сказал Сыров и полез в пиджак к Юре. Он по одному проверял наружные и внутренние карманы и, ничего не найдя, приступил к моему. Я молча улыбался, уверенный в том, что ни у Юры, ни у меня перстня не может быть.

Какая унизительная картина! Если бы это видели Неля н Катя..."

И вдруг Сыров достал из внутреннего кармана моего пиджака блестящий металлический перстень.

Говоришь, не брал" - спрашивал он и подходил ко мие. Но я не боялся его. Даже не видел его, потому что кровь бросилась мне в лицо - я не мог отвести глаз от перстня.

Он ударил меня, и я отлетел к дому. Из разбитых губ закапала кровь, во рту скопились осколки зубов. Сжав кулаки, я пошел на него.

Говоришь, не брал" - снова спросил он, поднимая руку для удара.

Я взглянул на Юру. Чуть опустив голову, он отделился от забора и сделал первый шаг.

, - Не надо, Юра! - закричал я, бросаясь к нему. - Ие смей, мы уйдем отсюда, и все!...

Я схватил его за руку и пытался оттащить в сторону. Но он выкрутил свою руку из моих.

А-а, защитник нашелся? Иди, я и тебе врежу.

Я увидел, как расплылось довольное лицо Даниловича. По его выражению было понятно, что все зто ему очень нравится. А ведь ни я, ни Юра не сделали ему ничего плохого!...

Не надо, Сыров! - закричал я. - Он боксер, не надо!

Но Сыров уже замахнулся...

Вначале я ничего не понял: Сыров замахнулся и вдруг сам же начал складываться пополам. Затем почему-то встал на колени и, будто на театральной сцене, стал медленно валиться на бок.

К Юре бросился Данилович. И тут я увидел, как Юра ударил его по животу, и когда тот согнулся, еще раз - в подбородок.

Сражение было окончено. Застывшие Бушнин и Ко-пейкин поглядывали то на Сырова, то на Юру. Они тоже ничего не понимали.

Юра набрал в кружку воды и брызнул в лнцо Сырову. Тот открыл глаза и попытался встать.

Поднимите его, - приказал Юра Бушнину и Ко-пейкину.

Те подошли и подняли Сырова на ноги. Из дома вышли Саня Евдоков и хозяйка. Саня улыбнулся и проговорил:

- Ладно, ребята, бросьте вы...

И тут завыла Евдокия Васильевна:

- Ой, боже ж мой! Убнлн! Двоих убили-и!

Заткнись! - крикнул Копейкин.

Она действительно "заткнулась", рассудив, наверно, что теперь самое лучшее - помолчать. "Неизвестно теперь, кто из них будет главным", - успел я подумать за нее.

Посадите на крыльцо, - сказал Юра. - А ты помоги мие поднять Даниловича.

Я помог, н теперь онн сидели рядом, все еще не соображая, что произошло. Я вытер ладонью губы и смыл кровь. В ушах грохотал пульс. Руки дрожали.

Извинись перед ним, - сказал Юра и кивнул на меня.

Иавини, - медленно проговорил Сыров.

Юра поднял с земли металлический перстень, протянул.

Возьми свое добро. И больше не роняй в чужие карманы, не советую... Идем обедать, - сказал он мие.

9 приложил платок к губам и пошел первый. Юра остановился, кивнул Бушнину:

- Принеси талоны.

Тот бросился в дом н через несколько секунд выскочил с талонами.

Сколько принесла девочка" - спросил Юра у Сырова.

Не помню... Двести.

Считан, - сказал он Бушнину.

Мы ждали, пока он досчитает до двухсот, и молчали. Отсчитал, протянул Юре.

Ему, - кивнул Юра.

Когда Сыров взял, Юра тихо сказал:

- При мне...

Сыров посмотрел на талоны, потом на меня - и стал медленно рвать их, словно это были никакие не талоны, а куски бросовой бумаги.

И пусть с этого Славика не требует денег, - сказал я.

Не наше дело, - сказал Юра. - Там пусть сами... И вот еще что: с этого момента начинаем новую жизнь. Кто не согласен - может перебираться в другой дом.

Мы с Юрой вышли из калитки. Было такое ощущение, что "опричники" пойдут за нами. Не пошли. Но уже н не суетятся возле Сырова...

За речкой, на горе, голубели домики лагеря...

Нина Королева

Мне из-за Уральских гор В городе Сургут С Ленинградом разговор, Может быть, дадут.

Я спрошу: "Любимый мой, Все ли ты сердит"? В трубке шорохи и вой. "Говорите" - "Нет". - Отбой. Нет, не говорит.

А сынок мой как живет"? Телефон молчит. Пыль разгонит вертолет И меня умчит.

С вертолета виден он. Белый город тот, Точно белый телефон На столе болот,

На зеленом, торфяном Новеньком сукне... - Не ответивший мне дом, Вспомни обо мне!

Мой первый ненаглядный человек Был молод, и умен, и человечен, И был любим единожды навек И так уверен в этом и беспечен...

А я бродила меж добра и зла, Томясь от любопытства, как от жажды. Я не пойму сейчас, как я могла, Но я могла забыть его однажды.

Из сердца вон. Потом долою с глаз, Как будто мне глаза застлало дымом. О, сколько раз потом, о, сколько раз Я плакала о первом и любимом!

А мой второй мужчина был красив. И были годы, полные тревоги, Как будто я, о счастье попросив, Кому-то стала поперек дороги.

И потому я не вила гнезда, А все ждала конца или начала, Каких-то слов о счастье навсегда, И по ночам от ужаса кричала,

Что он ушел... Верну его назад!

Каких проклятий только не обрушу!

Его лицо мне радовало взгляд

И безнадежность мне терзала душу...

А третий мой мужчина - был ли он? И кто он был? Да разве в этом дело! Я что-то изменить в судьбе хотела, - А кто-то был, по-моему, влюблен -

Забыла я.

Твержу себе: держись. Построй-ка дом. Иди своей дорогой. Вперед иди. А прошлого не трогай. Она еще не начиналась - жизнь!

Jf*ui JUUK Андрея Вагина

Александр Шалимов

ЗА "ОГНЕННОЙ ЧЕРТОЙ"

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

Ся погибло; области опустошены войной. Храмы и школы разрушены.

Летопись XIV века

- Мы поймали еще одного, Борода.

Сколько ему лет?

На вид за шестьдесят. Но, может, и меньше... Выглядит гораздо старше, чем мы с тобой.

' - А откуда?

Из тех, что живут под развалинами в долине. Я его давно приметил. Ои чаще других вылезал на ружу в пасмурные дни. Я следил за ним в оптическую трубу из верхней лаборатории. Когда он подошел к одной из наших пещер, я сигнализировал ребятам. Они набросили на него сеть. Он даже не пробовал освободиться. Лежал и скулил. Когда стемнело, ребята втянули его к иам.

Бесполезное дело, Одноглазый. От этих Из развалин мы ни разу ничего не добились. Они умирали раньше, чем начинали вспоминать.

А может, это упрямство, Борода? Просто не хотят говорить, как было.

Нет, это кретины... Прошлого для них не существует. Тут одно средство - электрические разряды... Хромой верил, что хорошие разряды способны восстанавливать память прошлого. Но эти - нз развалин - не выдерживают...

Так пустить его?

Пусти, пожалуй... Или нет. Давай сюда! Посмотрю, каков ои...

Двое коренастых парией с чуть пробивающейся рыжеватой порослью на щеках, полуголые, в коротких кожаных штанах и деревянных башмаках, ввели старика. Ои был худ и лыс. Впалые восковые щеки, черные борозды морщин вокруг тонких, плотно сжатых губ. Слезящиеся глаза подслеповато щурились под покрасневшими, лишенными ресниц веками. Старик зябко кутался в короткий дырявый плащ. Дрожь то и дело пробегала по худому, костлявому телу. Из-под плаща виднелся рваный шерстяной свитер; грязные, в заплатах, брюки были заправлены в дырявые носки, подвязанные кусками веревки. Ботинок на нем не было, и он переступал с ногн на ногу на холодном бетонном полу подземелья.

Борода первым нарушил молчание:

- - Ты кто такой?

Старик метнул исподлобья затравленный взгляд и еще плотнее сжал губы.

Борода встал из-за стола, подошел к старику почти вплотную. Старик весь сжался и попятился.

Не бойся, - медленно сказал Борода, - и не дрожи... Не сделаю тебе ничего худого.

А я и не боюсь тебя, разбойник, - прерывающимся голосом пробормотал старик. - Знаю, кто ты, и все равно не боюсь...

Ои умолк и, отступив к самой стене, прикрыл глаза.

Знаешь меня" - удивился Борода. - Откуда".. Старик молчал.

Ну не глупи, отец. Садись поближе к свету. Поговорим. Хочу порасспросить тебя... кое о чем...

Старик продолжал молчать и не открывал глаз. Все его тело сотрясалось от непрерывной дрожи.

Видишь, он уже готов рассыпаться, - заметил Одноглазый.

Парнн, которые привели старика, захмыкали.

А ну! - негромко бросил Борода.

Под низко нависающим бетонным сводом стало тихо.

Почему ты без сапог" - продолжал Борода, снова обращаясь к старику. - Разве у вас в долине теперь ходят так?

Старик покосился на полуголых парней и злобно прошептал что-то.

Вот как" - удивился Борода. - Это ты" - Ои указал пальцем на одного из парней.

Тот нспуганио замотал головой.

Значит, ты. - Борода не мигая уставился на другого парня. - А ну-ка подойди сюда.

Звонкий удар, короткий всхлип. Еще удар и еще.

Теперь ступай и принеси его башмаки. Заслоняя руками окровавленное лицо, парень, пошатываясь, исчез за тяжелой дверью.

Через несколько минут он возвратился. Одной рукой он прикрывал разбитый иос и губы, в другой были башмаки старика. Он молча поставил их на стол и попятился к двери.

Немудрено, что польстился, - заметил Борода, - хорошие башмаки - на меху и подошва совсем не стерлась. Я тоже никогда в жизни не носил таких. Ты, наверно, был богатый, - повернулся он к старику, - раньше, до этого... Ну, понимаешь?

Старик молчал, не отрывая взгляда от башмаков, которые Борода держал в руках.

Конечно, богатый, - усмехнулся Борода, - только очень богатые могли носить такие замечательные башмаки... На, возьми!...

Он швырнул башмаки к йогам старика. Старик быстро нагнулся, схватил их и стал торопливо надевать, подпрыгивая на одной йоге.

А ты запомни, - обратился Борода к парню с разбитым лицом. - Мы не бандиты н не разбойники. Мы исследователи... Исследователи - это значит ученые... Мы должны вернуть то, что они, - он кивнул на старика, - потеряли. Это очень трудно, но другого выхода у нас нет. Ты понял".

Понял, - сказал парень, всхлипывая и размазывая по лицу кровь и сопли.

Вот и хорошо, - кивнул Борода. - Так расскажи нам, - продолжал он, обращаясь к старику, - расскажи, как все это получилось?

Я ничего не знаю.

Не всегда же люди скрывались в пещерах и не могли выходить на солнечный свет!

Старик молча разглядывал пряжки Ва своих башмаках.

Я ведь могу заставить тебя говорить...

Я ничего не знаю, клянусь вам.

Мы поклялись не верить ничьим клятвам, даже своим собственным... Сколько времени ты живешь там внизу, под этими развалинами"

Как помню себя...

Сколько же лет ты себя помнишь.

Не знаю... Много...

Десять, двадцать, пятьдесят? Старик молча пожевал тонкими губами.

Меньше, но я не знаю... Я не веду счет годам... Зачем? Время остановилось.

Это вы остановили его - ты и те другие, кто носил такие же башмаки на меху. Вас давно надо было уничтожить всех, как взбесившихся псов... А вы зарылись в норы и бормочете про остановившееся время...

Кончай, Борода, - глухо сказал Одноглазый. - Это ни к чему. Давай его мне, и я проверю, сохранились ли какие-нибудь воспоминания в его гнилом мозгу.

Не надо, - закричал вдруг старик, - я скажу, что помию. Все... Ничего не утаю... Зачем мне скрывать! Я ни в чем не виноват.

Все вы твердите: "Не виноват", - заметил Одноглазый. - Выходит, все само получилось...

Помолчи, - сказал Борода, - послушаем, что он помнит. Только начинай с самого начала, - повернулся он к старику, - и не вздумай нас дурачить. Кое-что нам известно... Наш... этот, ну, как его... исследовательский центр действует уже давно...

Я знаю, - кивнул старик.

Знаешь?

Да... там внизу знают о вас... Вы крадете женщин и стариков, мучаете их и убиваете. Вас боятся в ненавидят. Боте давно предлагал истребить вас...

Кто такой Боте?

Наш президент.

Ого, Одноглазый, оказывается, у этих крыс внизу есть даже президент!

Сами вы взбесившиеся крысы, - хрипло закричал старик. - Исчадия ада! Не даете людям умереть спокойно. Наступает конец света, а вы торопите его приближение.

"Конец света" - дело ваших рук, отец. Ваше поколение отняло у нас солнце, отняло все, чем люди владели. Да, мы ушли в пещеры и подземелья, у нас не осталось иного выхода. Но мы хотим знать, что произошло... А вы скрываете... Знание должно помочь нам вернуть потерянное. Тогда те, кто доживет, смогут возвратиться в мир света.

Человечество вышло из мрака и перед своим концом возвратилось во мрак. Все предопределено, и вы ничего не измените.

Слышишь, Одноглазый, они там внизу даже придумали целую философию, чтобы объяснить и оправдать свое преступление.

Не трать на него время, Борода. Дай его мне, и я все кончу за несколько минут.

Нет, зто становится занятным. Нам давно не попадался такой разговорчивый гость. Кем ты был раньше, старик?

Раньше?

Да... До этого... Когда люди еще не прятались от солнца.

Раньше... - повторил старик и закрыл глаза. - Нет, не знаю... Какой-то туман тут. - Он коснулся костлявыми пальцами лба. - Это ускользает, не поймаешь его...

Одноглазый резко приподнялся, но Борода остановил его быстрым движением руки.

Говори, отец, - кивнул он старику, - говори, мы слушаем тебя.

Голос его прозвучал неожиданно мягко. Старик вздрогнул, глянул настороженно и отвел глаза.

Садись к столу, - продолжал Борода, - а вы, - он повернулся к парням, молчаливо стоящим у двери, - принесите воды и чего-нибудь поесть.

Парни вышли и тотчас вернулись с жестяным жбаном и глиняной миской, в которой лежали куски черного копченого мяса. Старик неуверенно шагнул к столу, сел на край грубо обтесанной деревянной скамьи, прикрывая ладонью глаза от желтоватого света тусклой электрической лампы.

Ешь, - сказал Борода, придвигая миску с черным мясом.

Старик отшатнулся.

Не бойся. Это летучие мыши. Их много в наших подземельях. Мои парни научились ловить их электрическими сетями. Ешь!

Воды бы... - прошептал старик, глядя на жбан. Борода налил ему воды, и старик пил медленно и

долго, судорожно подергивая худым кадыком.

Хорошая вода, - пробормотал ои, отставив наконец глиняную кружку и отирая губы тыльной стороной ладони, - чистая и сладкая.

Здесь в горах много такой. А у вас разве хуже?

У нас - гнилая... Течет из-под развалин, а там, говорят, остались трупы.

Трупы? С того времени"

Нет. Умирали и позже. Те, кто выходил днем. Это было давно, когда еще не поняли, что солипе убивает.

Много вас осталось в развалинах"

А зачем тебе знать?

Просто интересно, как вы там живете.

А как вы тут?

Нас немного. И у нас хорошая вода и чистый воздух. Здесь по ночам дуют свежие ветры, а у вас внизу смрад и тишина. Я знаю - спускался туда не один раз.

Чтобы красть наших по ночам?

И за этим тоже, но чаще - чтобы посмотреть, понять...

Что ты хочешь понять?

Как случилось такое.

Зачем? Того, что случилось, не исправишь.

Не знаю. Я и многие из наших родились в тот год, когда это произошло. Мы выросли в темноте пещер, но хотим вернуться в солнечный мир. Ои был прекрасен, не так ли"

Не помню. Не могу вспомнить. И зачем".. Прошлого не вернешь.

Не в прошлом дело. Мир велик. Он не ограничивается этими горами. Может быть, не везде так...

Дальше лежит пустыня - оранжевая и черная. Там только солнце, скалы и песок. Никто ее не пересекал.

Ты видел ее?

Нет. Один из наших доходил до края гор. Ои видел пустыню и вернулся.

Он еще у вас?

Нет. Умер. Его убило солнце. Он вернулся, чтобы умереть.

И никто из ваших не пытался уйти совсем?

Уходили многие, кто помоложе. Уходили и не возвращались. Только один вернулся и рассказал о пустыне.

А остальные?

Наверно, погибли. Солнце убило их.

А может, кто-нибудь дошел"..

Куда" - спросил старик и вдруг начал смеяться - сначала чуть слышно, потом громче и громче.

Борода и Одноглазый обменялись быстрыми взглядами. Так смеялся тот, умирая, когда уже перестал чувствовать электрические разряды. Ои так ничего и не сказал, только смеялся... Смех перешел в агонию...

Старик продолжал смеяться и вытирал грязными пальцами слезы, выступившие на глазах.

Замолчи, - глухо сказал Одноглазый, - чего равошелся?

Куда он мог дойти".. - Старик перестал смеяться. Взгляд его снова стал настороженным и Злым. - Вы слепые щенки! Щенки, - повторил он презрительно, - хоть и называете себя исследователями и утверждаете, будто зиаете что-то. Ничего вы не знаете, кроме мрака этих пещер, в которых гнездитесь вместе с летучими мышами. Здесь вы родились, здесь и подохнете. В мире не осталось ничего, понимаете. ничего, кроме нескольких горсток безумцев: мы там, внизу, вы здесь...

Но в других долинах... - начал Борода.

В других долинах только совы, гиены да высохшие трупы.

Ты бывал там?

Это неважно. Я знаю...

Значит, ты помнишь, как это случилось?

Помню только свет, ярчайший, чем тысячи солнц, и огонь, мгновенно пожравший все. Спустя много времени я очнулся там, где живу теперь...

Ты был из этого города?

Не зиаю...

А твои близкие?

Я не помню их.

А другие в развалинах"

Они тоже ничего не помнят. Некоторые считают, что всегда жиля так, хотя лет им больше, чем мне.

Среди вас есть женщины? Старик опять рассмеялся:

- Чего захотел! Вы же украли их.

Борода и Одноглазый снова взглянули друг на друга.

Видишь, я был прав, - заметил, помолчав, Борода... - Кто-то работает в соседних долинах... Мы не крали ваших женщин, отец, - продолжал ои, обращаясь к старику. - Ни одной. Мы только исследователи. Когда из развалин исчезли последние женщины?

Не помню. Давно...

Это важно, постарайся вспомнить.

Несколько лун назад... Не всех украли, некоторые ушли с молодыми и не вернулись...

Он хитрит, чтобы спасти свою шкуру, - сказал Одноглазый. - Разве ты не понял".. Было бы глупо пустить его так...

Отпустите меня, - оживился старик. - Отпустите, а взамен я пришлю вам другого.

Кого же?

Того, кто зиает больше... Президента Ботса.

Ты слышишь, Одноглазый!

Он, видно, считает нас совсем дураками, Борода.

Похоже...

Наступило молчание. Старик растерянно озирался, глядя то на одного, то на другого, потом горячо заговорил:

- Нет-нет, я не обману вас, клянусь. Боте стар, все равно он скоро умрет, а он помнит кое-что - это точно. Только он не хочет говорить. Но вы сможете заставить... И получите пользу для себя...

А для тебя какая же в этом польза" - прервал Одноглазый.

Старик хихикнул: .

И для меня будет польза, пареив... Когда Боте исчезнет, придется выбрать нового президента. Им буду я...

А ты действительно хитрец, - заметил Борода. - Но такой хитрец запросто обманет и нас.

Не обману... Я ненавижу Ботса. Все в развалинах его ненавидят. У него в тайниках есть разные ценные вещи. Много... Есть даже кофе. Вы зиаете, что такое кофе?

Мы слышали о нем, но никогда не пробовали, - сказал Борода.

Я пришлю вам банку, если стану президентом.

Может, отпустим его, Одноглазый, за Ботса н за банку кофе?

Обманет ведь...

Если не верите, оставьте у себя мои башмаки. Вернете, когда Боте будет у вас.

Рискнем, Одноглазый. Найдем в случае чего... Иди, отец, иди в своих башмаках и доставь нам поскорее Ботса...

Где этот Боте?

У меня в лаборатории. Пришлось связать. Кидался, как бешеный.

Очень стар?

У нас еще никогда такого не было.

Начнем помаленьку?

Пожалуй.

Тогда пошли.

Они спустились по крутому полутемному лазу в нижний этаж подземелий. Следуя за Одноглазым, Борода снова думал о том, что здесь могло быть раньше... Когда они, несколько лет назад, нашли и заняли этот лабиринт, в нем еще лежали скелеты и высохшие, мумифицированные тела мужчин, женщин, детей. Множество скелетов и тел. Следов ран на них не было. Может быть, они умерли с голоду или по другой причине?

Интересно, что удастся выведать от этого Ботса... Президент! Ничего себе добыча...

Борода умел читать, и из книг, найденных в лабиринте, знал, что раньше так называли главу большого государства. Когда-то на земле были государства. И одно из иих находилось в этих горах. Развалины городов кое-где сохранились. И под развалинами еще гнездились люди. Как в этой долине внизу.

Это было непостижимо... Почему сразу все изменилось? Океан пламени, пронесшийся над этими горами и всем миром... Откуда он? Переменилось все сразу. Может быть, за несколько мгновений. Все испепелил, разрушил, расплавил огонь. На картинках в старых книгах были горы, покрытые яркой зеленью и цветами, были прекрасные здания из блестящего металла и стекла, которые искрились в солнечных лучах, было синее море, а на его берегах красивые мужчины, женщины, дети, которые не прятались от солнца... Борода невольно вздрогнул. Солнце - самый страшный и смертельный враг тех, кто уцелел. Его лучи безжалостно убивают все живое. Онн убили растения, иссушили реки. Наверно, и на месте синей морской дали теперь бесконечная, сожженная солнцем пустыня. Может быть, причина в Солнце? Изменилось оно, и люди ни в чем не виноваты"..

Но почему Хромой утверждал иное? Всем, что Борода знает, он обязан Хромому. Хромой научил их жить в этих подземельях. Указал цель жизни: понять и пытаться поправить то, что случилось... Он был убежден, что катастрофа - дело рук людей, тех самых ученых, которых Хромой так ненавидел. С Одноглазым и учениками Борода теперь продолжает дело, начатое Хромым. Удастся ли им понять что-нибудь? Стариков остается все меньше, все чаще они умирают, так и не начав вспоминать... Да и хранит ли чья-нибудь уснувшая память воспоминания, которые они ищут?

Одноглазый, шедший впереди, негромко выругался.

Что там" - спросил Борода.

Светильники гаснут. Видишь, почти не светят. Водяные машины, которые нам удалось пустить в ход с таким трудом, выходят из строя. Она дают все меньше энергии. Что будем делать потом?

Надо сделать новые лопатки для колес.

Легко сказать! Из чего и как" Мы еще можем кое-как наладить старые машины, но сделать что-то заново... Это искусство утрачено навсегда, Борода.

Вздор! Все эти машины сделали люди, такие же, как ты и я.

Знаешь, Борода, если Боте нам сегодня ничего не скажет - похоже, мы проиграли... Надо отсюда уходить.

Куда вы пойдете? Ты слышал, что говорил старик.

Можно ночью пойти вдоль гор. Днем будем прятаться в пещерах. Хочешь, пойдем с нами"

В сущности, этого надо было ждать давно, - думал Борода. - Ребятам все осточертело, а главное, им нужны женщины. Одно знание их не увлекает... В их телах сохранился первобытный инстинкт продолжения рода... А впрочем, все это тоже бессмысленно... Женщины давно бесплодны... В пещерах и в глубине развалин рождались лишь дети, зачатые до катастрофы. И если мы ничего не сможем изменить, то станем последним поколением этой проклятой земли".

Старик лежал на столе. Веревки, которыми он был привязан, глубоко впились в иссохшее худое тело. Голова запрокинулась назад, и острый клин бороды торчал вверх, отбрасывая резкую тень на побеленную известкой стену. При виде Бороды и Одноглазого старик шевельнулся, и из его впалой груди вырвался не то вздох, не то скрип.

Развяжите его, - приказал Борода.

Парии, стоящие у дверей, бросились исполнять приказание. Когда путы были сняты, старик, кряхтя, приподнялся и сел.

Посадите его в кресло.

Парни подняли старика и перенесли в потертое кожаное кресло. Над креслом с потолка свисал блестящий металлический шар, от которого тянулись нити проводов.

Старик не сопротивлялся. Посаженный в кресло, он попытался устроиться поудобней и принялся растирать затекшие кисти рук.

Борода и Одноглазый присели напротив на грубо сколоченных табуретзх.

Ну, здравствуй, президент Боте, - сказал Борода. - Приветствую тебя в нашей исследовательской лаборатории.

А я совсем не президент, - довольно спокойно возразил старик, - и никто до енх пор не называл меня Ботсом.

Он твердит это с самого начала, - заметил Одноглазый. - Врет, конечно, как они все...

Значит, не Боте, - кивнул Борода. - Возможно, мы ошиблись... Тогда кто же ты" - Если вам нужен Боте, ищите его. А меня отпустите.

Не раньше, чем ты сможешь доказать, что ты не Боте.

Хитро придумано. - Старик потер пальпамн свою козлиную бороду и задумался. - Что вам нужно от меня?

А вот это другой разговор... Ты достаточно стар и. конечно, помнишь, как это произошло.

Огонь, который пожрал все7

- Да-

- Не знаю... И никто не знает.

А ты помнишь, что было до этого?

Нет... Помню себя с тех пор, как открыл глаза во мраке среди развалин...

Слушай, Боте...

Я не Боте.

Видишь зто" - Борода указал на блестящий металлический шар, свисавший с потолка над головой старика. - Знаешь, что это такое?

Нет... Хотя подождите... - Старив прикрыл ладонью глаза, вспоминая. - Однажды я уже вндел вад собой такое... Это было давно... Очень давно... С помощью такой штуки когда-то лечили разные болезни... Но вы, конечно, используете это для другого...

Нет, и мы лечим... Память... Заставляем вспоминать то, что люди забыли.

И убиваете их.

Не всегда... Только тех, кто не хочет вспоминать.

Не хочет или не может?

Для иас безразлично, отец.

И вы хотите испытать это на мне?

Если ты не захочешь говорить...

Но я могу наговорить вам иевесть чего.

У нас есть средство проверить... Кое-что нам известно. Ложь не спасет тебя.

От чего?

От этого. - Борода кивнул на блестящий шар над головой старика.

Вам никогда не приходило в головы, что старость надо уважать".. Вы называете себя исследователями, ио вы просто дикари

- О каком уважении ты говоришь, отец? За что мы должны вае уважать? Вы лишили нас всего... И если уж говорить о дикости, вы-ваше поколение- сделали нас такими. А мы хотим вырваться из этого кошмара любой ценой! Понимаешь, любой... Ценой ваших признаний и даже... жизней!

Вот вы давно поняли, что солнечные лучи убивают. Как вы это измените?

Может и изменим, когда будем виать причину. Почему они стали смертоносными" Ведь раньше они не убиваля.

Раньше не убивали, верно... Раньше были благодеянием. Благодаря им на Земле появилась и расцвела жизнь...

Ну так что же произошло?

Этого, вероятно, никто из иас не зиает н теперь уже не узнает никогда.

А что ты сам думаешь об зтом? Ты очень стар. Большая часть твоей жизни осталась там, за огненной чертой. Я готов поверить, что ты, как все, ничего не помнишь... Но разум твой еще не угас, и ты не можешь не думать о том, как все переменилось. И почему переменилось...

Старик сплел тонкие пальцы, подпер ими узкий худой подбородок и долго молчал, устремив неподвижный взгляд в дальний угол подземелья. Потом, словно очнувшись, резко дернул головой и заговорил:

- Твой вопрос свидетельствует о твоем уме - прости, я не знаю твоего имени...

Мы зовем его Борода, - сказал Одноглазый. - Он единственный среди иас, у кого на подбородке и на щеках растут волосы.

Единственный... зто интересно... - пробормотал старик, словно обращаясь к самому себе. - Так вот, Борода, - продолжал он совсем другим голосом, отчетливым и твердым, - я действительно думал об этом, и не раз. И если тебя интересуют мои мысля, охотно поделюсь ими с тобой. Я не знаю, чем я занимался раньше, до "Огненной черты", как ты говоришь... Начав вторую жизнь под развалинами в долине, я нашел себе занятие - вероятно, новое, ио тем не менее интересное и важное для меня: я стал изучать сны... Да-да, не удивляйтесь - сны... Свои сны, сны других людей, живущих рядом со мяой.

Я научился понимать сны, объяснять людям их значение... Если бы вы знали, какие иногда снятся интересные сны!

Мие никогда ничего не снится, - сказал Борода.

А я видел сон только раз, - добавил Одноглазый. - Мне приснилась женщина, злая н безобразная. Она преследовала меня, а я никак не мог убежать, и когда она настигла меня, я проснулся...

А потом ты долго болел, не правда ли" - спро-еил старик, внимательно глядя на Одноглазого.

Верно... Как ты узнал?

Такой сон - часто признак близкой болезни.

А если снов нет" - спросил Борода.

Сны есть всегда, просто ты их сразу забываешь, как я и другие забыли то, что было до огненной черты.

Ты, кажется, хотел рассказать нам, какие бывают сны.

Да... Вот однажды мне приснилось поле - зеленое поле, густо заросшее влажной травой н цветами. Было раннее утро, и я бежал по этому полю. Никто не преследовал меня. Просто мне было легко и весело. Я бежал по росистой траве, и надо мной плыли легкие розовые облака. А потом взошло солнце, но не смертоносное, а ласковое... Его лучи только согревали и сушили одежду, влажную от росы...

И что же означал этот сон" - хрипло спросил Борода,

- Вероятно, только то, что когда-то давно, задолго до огненной черты, я встречал солнечный рассвет на цветущем зеленом поле.

А еще?

Еще мие часто снится город. Большой город с очень высокими домами и узкими улицами. Нигде не видно развалин, а на перекрестках улиц кое-где маленькие площади, н на них среди камня правильные ряды деревьев и цветы... Много ярких цветов. И между цветами бьют к иебу струи прозрачной воды, ярко- сверкающие в лучах солнца...

А люди"

Да, и люди. Множество людей... Они спешат куда-то, не обращая внимания на цветы, водяные струи н солнце...

Что же ты помнишь еще?

Я не говорил, что помню. Это всего лишь сны.

Которые ты умеешь толковать.

Толковать - да... Но это не значит, что все так и было.

Я перестаю понимать тебя, отец, - нахмурился Борода.

Сон - лишь призрак, который возникает тут. - Старик коснулся пальцами головы. - Призрак воспоминания или того, что живет в тебе и самому тебе неведомо... Может, это только мечты, а в действительности ничего не было...

Но огненная черта была.

В сущности, и этого мы точно не знаем. Что-то переменилось в мире, в котором мы жили... Люди давно разучились понимать друг друга и даже самих себя. Вероятно, с этого и начались все несчастья.

Значит, в том, что произошло, все-таки виноваты люди"

Не знаю... Ты умеешь читать, Борода?

Да... Но я знаю мало книг. Книги - такая редкость! Они сгорели первыми. А те, что чудом сохранились, пошли на топливо для костров немного позднее. Уцелевшие хотели выжить любой ценой...

У себя в развалинах я собрал немного старых книг. В некоторых есть предсказания, что такое может произойти, если люди не одумаются.

Предсказания?

Да... Были люди, имевшие смелость предсказывать. Их называли фантастами.

Расскажи об этих предсказаниях, отец.

В одной книге то, что случилось, описано так, словно автор видел все зто.

Но эта книга"..

Она написана очень давно - наверно, до моего рождения.

Значит, они знали"

Некоторые, наверно, догадывались.

Ты слышишь, Одноглазый?

Слышу, но можно ли верить? Где зта книга?

Она хранится в развалинах. Обещаю отдать ее вам, если освободите меня.

Слушай, Боте!...

Я не Боте.

Мы уже договорились, что ты Боте. Мне нужна эта книга. Но кто поручится, что ты не обманешь?

Ты должен мне поверить. У тебя нет иного выхода. Я оставлю книгу в условленном месте между развалинами и вашей горой. Завтра ночью ты возьмешь ее.

Хорошо. Я верю... С заходом солнца освободи его, Одноглазый. Пусть наши парни проводят его и запомнят место, где он положит книгу. Я не буду больше утомлять тебя расспросами о снах, отец. Прощай! А пока отдохни у нас до наступления темноты.

Что скажешь, Одноглазый? Ушел он?

Нет... Ои умер, Борода. Умер... не начав вспоминать.

Ты... Ты посмел?

Спокойно, Борода! Глупо было отпускать его так... Я хотел испытать его немного... Ведь я имел право! Я тоже исследователь, как мы все...

Что ты наделал! Книга... Как мы достанем теперь его книгу?

Книга могла оказаться такой же ложью, как и "президент Боте". Он сказал, что его звали Сто Тот старик тоже обманул нас...

Что ты наделал, Одноглазый!

Только выполнил свою обязанность... Мы обязаны экспериментировать в поисках правды. Экспериментировать, а не верить на слово, как последнее время делаешь ты. Эксперимент оказался неудачным, вот и все. Еще один неудачный эксперимент. Но он последний, Борода.

Последний?

Да. Мы уходим. Все... Сегодня ночью. Я тебе говорил... Парни уже собрались. Решай, как ты? Но учти, теперь я командую...

Он очень мучился?

Не очень... Это случилось быстро. Он был слишком стар... Сразу начал бредить... Слова были бессмысленны. Впрочем, одна фраза показалась мне интересной, но он не закончил ее... Он вдруг вспомнил о тебе... Он сказал, что ты обманывал его, обещая свободу...

Проклятие!

Ои решил так... Он сказал: этот, с бородой, который * обманул, ои, пожалуй, мог бы... Солнце не страшно для него... Всего три ночи пути...

Три ночи" Но куда?

Не знаю. Это были его последние слова. Больше я не разобрал ничего.

Ои бредил. Я такой же, как и вы все. Я вырос в подземельях... и никогда не выходил на солнце.

А может, ты родился еще до огненной черты, за год-два".. Почему только у тебя растет борода?

Вдруг солнечные лучи не смертельны для тебя?

Хочешь избавиться от меня таким способом? Не выйдет! - Борода усмехнулся. - Действительно ли он бредил так или ты придумал это сам - я не настолько глуп, чтобы поверить... Инстинкт подсказывает мне, что солнце гибельно. Я страшусь его лучей, как и все вы. И я не хочу умирать. Идите, как решили. Я остаюсь и попробую найти книгу, о которой он говорил.

Подумай, Борода!

Я уже подумал. Наши пути разошлись... Буду искать правду одни.

Это твое право. Но мне жаль, что ты оставляешь иас. И хоть ты обидел меня несправедливым подозрением, повторяю: я ничего не придумал. Старик произнес те слова, и я передал их тебе точно.

Прощай!

Прощая, Борода. Мы пойдем адоль гор на север. Будем оставлять знаки, чтобы ты мог найти нас, если передумаешь.

Я не передумаю.

Одноглазый направился к выходу, ио, не дойдя до двери, вернулся.

Вот, - сказал ои, снова подходя к столу, за которым сндел Борода, - этот порошок - кофе... Его прислал тот старик в башмаках на меху. Опять похоже на обман... Порошок горький... Возьми его, если хочешь.

Одноглазый вынул из кармана кожаной куртки небольшую металлическую байку. Поставил ее на стол.

Борода не шевельнулся. Глаза его были устремлены в темноту поверх головы Одноглазого. Одноглазый потоптался у стола и молча вышел, тяжело ступая подкованными сапогами.

Три иочи подряд Борода пытался проникнуть в развалины, лежащие внизу в долине. Все было напрасно. Часть входов оказалась завалена, остальные тщательно охранялись. Из иих доходил слабый свет, слышны были приглушенные голоса. На стук камня, выкатившегося из-под ног Бороды, просвистела стрела.

Электрические машины давали все меньше энергии. Светильники гасли один за другим. Надо было что-то делать.

На закате следующего дня, когда солнце скрылось за гребнем хребта и густая фиолетовая тень легла в долине, Борода, выглянув в смотровую щель верхней лаборатории, заметил внизу цепочку людей. Они шли от развалин и медленно поднимались по склону вверх к пещерам.

Борода разыскал оптическую трубу и долго рассматривал в иее приближающийся отряд. Впереди шел старик в широкополой шляпе и коротком плаще. Кажется, это был тот самый, который побывал у них в лаборатории. У него на груди на коротком ремне висела черная трубка с блестящей изогнутой рукоятью. Борода знал это оружие. Оно выбрасывало прерывистый огонь и могло умертвить с большого расстояния. У остальных были луки со стрелами и палки с длинными острыми лезвиями.

К иочи они будут у нижнего входа. Борода поспешно спустился вниз. Привалил к двери нижнего входа изнутри большие камни. Привел в готовность секретные ловушки. Пусть поработают и хоть как-то заплатят за разгром лаборатории. Потом он положил в кожаный мешок запас копченого мяса, другой мешок наполнял водой. Кажется, все...

Он остановил водяные машины, и тусклый свет немногих светильников погас. В лабиринте наступила непроглядная тьма. Перебросив через плечо кожаные мешки с едой н питьем, Борода ощупью направился к тайному выходу, известному только ему одному.

Теперь надо было решать, куда идти. Чуть заметная тропа вела вдоль скалистого склона хребта на север - туда, куда ушли Одноглазый и ребята. Но старик, умирая, сказал о пути длиной в три ночи. Ночь приходила с востока, из пустыни.

И вдруг Борода понял, что выбор уже сделан, сделан еще тогда, когда он говорил последний раз с Одноглазым... Путь только один - на восток, в пустыню. И чего бы это ни стоило, он должен дойти. Если даже в конце пути ждет смерть, он, умирая, будет зиать больше, чем знает сейчас. И оставит знак тем, кто пойдет следом за ним. Старик не успел всего сказать, но теперь это не так важно, раз он решил идти...

Рассвет застал его у подножия гор на краю каменистой пустыни. Когда восток заалел, а горы за спиной позолотило еще невидимое солнце, Борода разыскал пещеру-навес и забился в самую глубину, куда не могли бы проникнуть солнечные лучи. Утомленный переходом, он тотчас заснул. Когда он проснулся, солнце уже скрылось за хребтом.

Борода проглотил немного мяса, запил несколькими глотками воды и снова зашагал вперед. Еще некоторое время местность понижалась, потом стала совсем ровной. Пустыня выглядела такой же безжизненной, как и горы, - ни кустика, ни клочка сухой травы. Под подошвами скрипел гравий, иногда попадались более крупные камни.

Борода присел от охнуть* Залитая неярким светом пустыня казалась серебристой. Кое-где сверкали осколки кремня, темнели неглубокие лощины. Ветра не было, полная тишина царила вокруг. Борода долго вслушивался в нее, но не мог уловить ни единого звука. Это была тишина смерти... Суждено ли ему пережить следующий день".. Он поднялся и пошел дальше. Шаг его стал сбивчивым. Тело ломило от усталости, горели стертые ступни. Но он продолжал идти вперед.

Снова заалел восток. Заря стремительно разгоралась. Через несколько минут из-за горизонта брызнут ослепляющие лучи солица. Пора было искать укрытие. Борода оглянулся. Местность вокруг была ровной, как стол. Ни выступов, ни скал... Ои вернулся назад к последней ложбине, которую недавно пересек. Спустился и пошел вдоль нее. Быстро светало. Глаза уже различали ржаво-фиолетовые краски пустыни. Лощина отклонялась к северу и постепенно углублялась. Наконец, когда стало уже совсем светло, Борода разыскал небольшой скальный карниз. Ои выдавался на север и должен был давать тень в течение всего дня. Под карнизом было немного сухого песка. Борода вытянулся на ием, закрыл глаза.

Проснулся от ощущения невыносимого зноя. Он открыл глаза, но, ослепленный, не увидал ничего, кроме сияющей синевы над головой. Ои зажмурился, а когда открыл глаза снова, содрогнулся от ужаса. Вся правая сторона его тела была освещена солнцем, которое висело почти в зените. Ои стремительно отодвинулся, лег на бок, прижался к шероховатой скале. В полдень карниз давал слишком мало тени. Сколько времени он проспал, освещенный солнцем? Смертельно ли поражение, которое его настигло? Борода знал, что люди, пораженные солнечными лучами, иногда умирали не сразу. Может, и у него есть еще какое-то время? Он лежал неподвижно, вслушивался в себя и ждал... Граница света и тени проходила всего в ладонн от его тела. Потом эта граница начала отодвигаться. Солнце склонялось к западу.

Тен становились длиннее, жара уменьшалась, а он Мне жил...

Когда тень заполнила всю лощину, Борода рискнул высунуть голову из-под своего карниза. Солнца со дна лощины уже не было видно, ио его жар еще чувствовался в воздухе. Борода осторожно приподнялся, встал на четвереньки. Каждое движение отдавалось болью в онемевшем теле, кружилась голова, ио он жил, мог двигаться...

Он дождался сумрака, вылез из лощины и побрел на восток. Сначала он шел очень медленно, но с наступлением темноты стало прохладнее, и он прибавил шагу. Облик пустыни постепенно менялся. Местность стала холмистой. Борода остановился. Низко над горизонтом висел узкий бледный серп луны, освещая однообразные застывшие волны песка и каменистых гряд.

Он вслушивался в окружающую тишину, потом задремал стоя. Из полузабытья его вывел какой-то странный, далекий звук. Откуда он донесся, понять было нельзя. Может быть, из безмерных пространств пустыни, а может, с ночного неба? Ои не был похож ни на что: ни на шум ветра, ни на грохот далекого обвала, ни на рычание дикого зверя. Возникнув вдали, он звучал какое-то время и постепенно смолк. И снова вернулась тишина. Но теперь зто уже не была тишина смерти... Она скрывала что-то неведомое, о чем рассказал донесшийся звук. Борода двинулся вперед...

В третий раз впереди загорелась заря. Третья ночь пути подходила к концу.

Когда из-за горизонта появился ослепляющий край солнечного диска и жгучие лучи коснулись лица, Борода только прижмурил веки и продолжал механически переставлять иогн в сыпучем песке. Он уже ни о чем не думал, ждал только, когда упадет, сраженный лучами. Солнце поднималось все выше, а он еще шел, тяжело передвигая йоги. Лицо его горело от зиоя, по щекам стекали струйки пота. Наконец песок кончился, Борода почувствовал под ногами твердую каменистую почву. Потом что-то стало задевать за ногн, мешая движению. Он оглянулся, прикрывая глаза от нестерпимо яркого света, и увидел у своих йог полузасохшие стебли каких-то серебристых трав. Запах был незнакомый, острый н свежий до горечи. Борода опустился на колени и, касаясь лицом жестких сухих стеблей, стал жадно вдыхать их горьковатый аромат. Ои еще не верил самому себе. Неужели это конец пустыни, неужели впереди жизнь"..

Он поднялся и, уже не думая о губительных лучах, которые наливало солнце, торопливо двинулся вперед. Он пытался разглядеть, что было перед ним, ио не привыкшие к яркому свету глаза слезились, расплывающиеся радужные круги застилали все вокруг.

А потом на его пути встала стена... Ои догадался о ее близости по прохладной тени и, протянув вперед руки, нащупал шероховатую поверхность камня. Стена тянулась вправо и влево. Ои поднял руки н не достал до ее края. Пальцы находили только стыки больших, грубо обтесанных плит. Он побрел вдоль стены, ио тут силы окончательно покинули его... Ои прилег на землю и, чувствуя, как сознание исчезает, решил, что умирает...

Но он не умер. Вечерняя прохлада возвратила его в мир запахов, звуков, красок. Он снова почувствовал свое тело и, приоткрыв глаза, увидел, что лежит в густой зеленой траве у подножия высокой серой стены. Солице чуть просвечивало сквозь розоватые облака совсем низко над горизонтом. Прохладный ветер шелестел в траве, а над самым ухом звучала прерывистая трель, похожая на звон многих колокольчиков. Борода начал настороженно всматриваться в окружающую зелень, чтобы найти источник странных звуков, но увидел только крошечное зеленоватое существо с длинными изломанными йогами.

Борода усмехнулся, потом осторожно приподнялся, чтобы не потревожить маленького звонкоголосого соседа. И тут впервые он вдруг почувствовал, как нарастает в нем волна радости... Он жив. Солнце не убило его. Тот старик сказал правду! И впереди за стеной ждало неведомое...

Придерживаясь руками за стену, Борода встал на йоги и осмотрелся. Стена уходила вправо и влево массивной каменной преградой. Она поднималась на пологие возвышенности, спускалась в ложбины и убегала к самому горизонту.

Он направился вдоль стены на север. Солице зашло, быстро темнело. В траве все звонче раздавались трели маленьких длинноногих существ. Борода почувствовал голод и жажду. Присев у подножия стены, он доел остатки мяса и допил последние глотки воды, но жажда продолжала мучить его. Он попробовал жевать стебли травы, но и это не принесло облегчения. Увидев невысокие деревья, на которых висели крупные, мягкие на ощупь плоды, Борода сорвал один из иих и обнаружил внутри сладкую сочную мякоть с очень приятным вкусом и запахом. Он решил остаться тут до рассвета, прилег на мягкой траве под деревьями и мгновенно заснул.

Проснулся он задолго до рассвета. Его разбудили звуки, донесшиеся из-за стены. Что-то приближалось с лязгом и грохотом. Коснувшись ладонью стены. Борода почувствовал, что она дрожит. В ужасе, что стена сейчас рухнет, Борода устремился прочь, в темноту. Ои натыкался на деревья, падал, разорвал одежду и расцарапал лицо. Грохот и лязг постепенно отдалились и смолкли.

До рассвета Борода уже не сомкнул глаз. Иногда из-за стены доносились какие-то неведомые звуки, но источник их находился далеко. И сколько Борода ни прислушивался, он не мог понять, что за странный мир отгорожен этой стеной.

Наконец стало рассветать. Он добрался до места, где каменные плиты, из которых была сложена стена, на стыках раскрошились, образовав углубления. Борода окинул стену оценивающим взглядом и решил, что попытается тут подняться. Дважды он срывался и соскальзывал к подножию стены, но в конце концов дотянулся пальцами до верхнего края, ухватился за него, приподнялся на руках и чуть не сорвался снова, ослепленный и потрясенный тем, что открылось его взору.

За стеной лежала разноцветная волнистая равнина, словно составленная из желтых и зеленых квадратов разной яркости и величины. В лучах утреннего солнца серебристо блестели обрамленные зеленью голубые окна воды. Белые нити дорог пересекали равнину в различных направлениях. Что-то двигалось там встречными потоками, без конца обгоняя друг друга. Повсюду виднелись цветные крыши домов, что-то сверкало в тени деревьев, вспыхивало цветными огоньками, искрилось и сияло в солнечных лучах.

Выбравшийся на вершину стены, он стоял неподвижно, ошеломленный, растерянный... Может, он видит сон".. Ведь это так похоже на цветные картинки, которые встречались в старых книгах... А может быть, он умер, и это видения иного мира".. Мысли его путались, сбивались... Сверкающий прекрасный мир лежал все эти долгие годы всего в трех ночах ходьбы от того царства холода и мрака, из которого он пришел.

Виктор Сосиора

исунки Рудольфа Яхнина

О время, время преходящее, В котором дней дни множат) В. Мирович

. Журнальный вариант непосредственные представители Тайной канцелярия, надзиратели, показывали на суде:

- Ни единого нами не замечено момента в течение восьми лет, когда бы он настоящим употреблением ума пользовался".

Екатерина писала о Власьеве н Чекине как о "двух честных и верных гарнизонных офицерах". Восемь дет они ежедневно общались с узником и ни разу не услышали от иего ни единого умного слова.

Власьев н Чекин постеснялись рассказывать на суде подробности помешательства Иоанна: слишком вопиющие факты идиотизма компрометировали всю царскую семью. Но впоследствии они, конечно, рассказывали о нем, а молва распространяла их рассказы по всей России.

Иоанн Антонович никогда не видел солнца. Пыльная камера, мутные свечи. Прогулок по тюремно двору еще не существовало. Он одичал. Его все боялись - он делал что попало. Если бы его связали, судьба его, связанного, была бы, пожалуй, лучше. Екатерина была слишком снисходительна к узнику. По приказу императрицы Власьев и Чекин должны были выполнять все желания Иоанна, все прихоти.

Он панически боялся воды и не мылся. Помыть его - мука. Волосы перепутались и стали как ненастоящие - какой-то рыжий, красноватый парик. Голубые крошечные глазки совсем прятались в путанице волос. Нос у иего красный, в склеротических прожилках, - он поминутно вытирал его рукавом, и от этого рукав стал как стеклянный.

Он кричал по иочам, требовал женщин. Власьев и Чекии трепетали перед Иоанном - зажигали све и молились, а при свете свечей у иего - не лицо, а оскаленный череп: так просвечивали кости сквозь тонкие, перламутровые щеки. Ничего удивительного: Иоанн двадцать лет не дышал свежим воздухом.

Читать он не умел, сколько его ни учили. Он запомнил какую-то молитву и шептал ее постоянно, заикаясь, задыхаясь; судороги сводили челюсти, и он плакал.

Он грыз ногти и заусенцы. Ои ел мыло. Он бросался на всех, выламывал дверные ручки.

А по иочам он ходил со свечой, в матросской шинели и в вязаном колпаке (дурацком!), и ловил крыс. Он вывешивал крыс на решетки окна, как игрушки, н - хохотал.

Ничего не поделаешь: Власьев и Чекии снимали крыс, выбрасывали трупики в Неву.

Он хорошо ловил мух и давил их на листке белой бумаги, а потом расклеивал листки по стенам камеры и любовался, как красивыми картинками.

Там, где висит икона, в левом углу темницы, он разводил пауков и объяснял с веселой усмешкой своим надзирателям, что пауки - самые питательные существа на земле, что ему не хватает жиров, и бросал пауков в свои и без того жирные щи. Власьев и Чекии деревянными ложками выхватывали пауков из щей, чтобы дурачок не отравился.

Он был совсем слаб, после очередного приступа бешенства он лежал несколько дней и не вставал - так ослабевал.

Взбешенный, он бросался медными мисками в офицеров, а несчастные надзиратели потом отстирывали свое несчастное обмундирование - цветные пятна от борщей, пирожных, жареной свинины.

Исполнительные мученики, Власьев и Чекии восемь лет сдерживали слезы страха и сострадания, восемь лет терпели издевательства этого так называемого императора.

Используя показания Власьева в Чекниа, доне

Шлиссельбург.

Крепость, шпиль, а на шпиле ангел-хранитель. Опять одиночна.

Крепость, церковь, крест, колокола, офицеры караула, коменданты. Одно зврешеченное окошко, забрызганное черной масляной краской, железная койка, табурет, Библия, деревянный люк в полу - нужник. В блюдечке - свеча, над свечой трепещет ночная бабочка: вот и бабочка прилетела, потрепетала и уснула на подоконнике - живое существо.

Иоанн Антонович был правнуком Ивана Алексеевича, брата Петра I. Правнучатный племянник Петра I, он стал императором в двухмесячном возрасте, после смерти Анны Иоаниовны. Его мать, Анна Леопольдовна, правила от его имени Россией всего год и две недели. В иочь с 24 на 25 ноября 1741 года дочь Петра I Елизавета Петровна свергла Анну Леопольдовну и подписала манифест об отправке Иоанна и всей семьи в Холмогоры. В 1756 году семью оставили, а Иоанна перевели в Шлиссельбург, Еще восемь лет заключения.

В 1764 году Иоанну было двадцать четыре года, он просидел в тюрьмах уже двадцать лет.

Естественно, император был болен. От вшей и нечистот - хроническая чесотка. От тюремной пищи, нехватки солнца - рахнт. Двадцать лет он ни с кем не разговаривал - запрещалось и ему, и с ним. Он говорил только сам с собой, заговаривался. Он говорил невразумительно, снльно заикался.

Искалечен двадцатью годами тюрьмы... У него отваливалась челюсть, когда он что-нибудь пытался попросить у караульных, - так сильно он заикался.

Естественно, Иоанн перестал быть человеком в настоящем смысле этого слова - просто существо, оно. Рыжеволосый, с белим и нежным лицом, он был больше похож на четырнадцатилетнюю девушку - ни разу не брился, ни усы, ни борода у иего совсем не росли, а было ему двадцать четыре года.

Несчастный дегенерат. Ничего удивительного - таким его сделали исключительные условия жизии, если этот кошмар животного существования можно назвать жизнью. Пещера с решетками, свечка-огонек, полусырое мясо - неандертальство.

Группа историков "Русской старины" (XIX век, журнал по истории России) девять лет (1870-1879) занималась изучением материалов об Иоанне Антоновиче: "Болезненное состояние Иоанна Антоновича само по себе не только лишало его всяких прав на престол, ио едва ли могло допустить и самостоятельность пользования правами простого гражданина".

Это писали через сто пятнадцать лет.

То же пишут и современники.

Овцын, комендант Шлиссельбургской крепости, доносил - май 1759 года:

Он (Иоанн Антонович) в уме несколько помешался...";

июнь 1759 года:

Видно, что сегодня гораздо более помешался прежнего...";

апрель 1760 года:

Арестант временами беспокоен".

Капитан Данила Власьев я поручив Лука Чекин,

ния Овцыва и вспоминая свою страшную встречу с самим Иоанном, суммируя допросы свидетелей, свои личные впечатления и слухи, Екатерина подсказала историкам объяснение смерти Иоанна Антоновича:

- Кроме косноязычия, ему самому затруднительного и почти невразумительного другим, он решительно был лишен разума и смысла человеческого. Иоанн не был рожден, чтобы царствовать. Обиженный природою, лишенный способности мыслить, мог ли он взять скипетр, который был бы только бременем для его слабости, орудием его слабоумных забав"

Историк Бильбасов писал:

Таков был Иоанн Антонович. Безвинный, безобидный для общества, ни на что не способный, он родился, жил и умер коронованным мучеником деспотизма. С колыбели до могнлы, в течение двадцати четырех лет, он всегда был только слепым, бессознательным орудием политических страстей: никто не хотел в ием видеть человека, для всех он был политическим "фантомом". Он был и убит только потому, что появился какой-то подпоручик, избравший его орудием своих честолюбивых замыслов".

2

Подпоручику пехотного Смоленского полка Василию Яковлевичу Мировичу было двадцать четыре года - как и императору Российской империи Иоанну Антоновичу.

Предыстория Мир вича пустая.

Екатерина писала:

Он был лжец, бесстыдный человек и превеликий трус. Он был сын и внук бунтовщиков".

Действительно, дед Мировича, переяславский полковник Федор Мировнч был предателем (ие бунтовщиком). Ои предал Петра Первого, присоединился к Мазепе и с войсками Карла Двенадцатого ушел в Польшу. Отец, Яков Мировнч, несколько раз был в Польше, тайно. Был сослан в Сибирь. Все наследственные имения Мировичей (правда, небольшие) конфисковала Тайная канцелярия. Род Мировичей не был ни знаменит, ни влиятелен. Известен в пределах Украины был дальний родственник Мировичей, полковник Полуботок. Он тоже оглядывался на Польшу и хотел самостоятельности (национальной). Семья Мировичей попала в Сибирь. Полуботок - в крепость, в кандалы.

Так бесславно окончились претензии зтого рода. Мирович - мечтатель.

Ои пишет письма императрице Екатерине Второй, в которую после переворота 28 июня 1762 года были влюблены все офицеры гвардейских, конных и пехотных полков. И Мирович влюблен. Всех награждают, всех повышают, повсюду - пир, а подпоручик нищ. И он участвовал в перевороте, но не познакомился с вожаками; он всем сердцем был со всеми, ходил с обнаженной шпагой и на каждом перекрестке обнимался с кем нопало, со всеми пил и торжествовал. Потом все просили поощрений и получили кое-что. Мировнч - ничего. Ни копейки. Ни крестика. Его даже не принимают в гвардию. Не только потому, что нищ (хотя и поэтому), но и потому, что - опальная фамилия. А все опальные каллиграфически записаны в Кингу судеб, в секретные списки Тайной канцелярии. Тайной канцелярией теперь командует Никита Иванович Панин, сенатор, действительный тайный советник, кавалер, первый франт петербургской полиции, - в его холеных, женственных руках, окольцованных бриллиантами, - все списки, все судьбы.

Мирович просит: пусть возвратят ему хоть несколько поместьиц, принадлежавших его фамилии, - он займется усовершенствованием хозяйства, он заплатит государству втройне, он останется служить, а служит он лучше всех, вот и характеристики - писал их не кто-нибудь, а полковник Смоленского полка Петр Иванович Панин, брат того, что в Тайной канцелярий. Он, Мирович, не виноват, что его родители - предатели, сам-то он честен и ненавидит родителей за прошлое; ему не нужны ни слава, ни счастье - хоть как-то устроиться с деньгами, а служба сама пойдет!

Безответные мольбы.

Он служит в простом пехотном полку и занимается повседневными офицерскими делами.

Он играет в карты, ио несчастливо, проигрывает последние копейки. Питается в дешевых трактирах, живет где попало.

Ничего судьба не сулит. Ничего он не умеет делать. Нигде он не учился. Никакую службу не любит. В отставку не уйти - некуда податься: разве только в Сибирь, в Тобольск, к родителям.

19 апреля 1763 года Мировича вызывают в канцелярию полка. Вестовой сообщает: на петициях господина подпоручика появилась резолюция. Резолюцию написала сама императрица. Мирович в восторге.

Мирович опрометью бросается в парикмахерскую. Парикмахер бреет его светлую щетину, опрыскивает одеколоном, подвивает горячими щипцами парик (совсем запущенный) и припудривает серебристой пудрой. Мирович подмигивает себе в зеркало: юноша, двадцать три года, смуглое цыганское лицо, парик серебрится! Прощай, жизнь-жуть! Здравствуй, жизнь-надежда!

Мирович влетает в полковую канцелярию и хватает свое письмо. Резолюция написаиа красными чернилами. Глаза слезятся. Поперек пространных жалоб и просьб подпоручика - одна фраза:

Детям предателей Отечества счастье не возвращается".

Имения канули в императорскую казну.

Надеяться больше не на что. Императрица помнит свои резолюции, а Тайная канцелярия фиксирует их. Нужно что-то делать.

Но что может предпринять подпоручик пехотного полка? Он опять пьет. И по пьянке проклинает весь род людской.

24 октября 1763 года Мирович услышал от барабанщика Шлиссельбургского гарнизона грозную новость: в Шлиссельбургском каземате, в камере-оди-иочке, сидит и еле дышит "безымянный колодник нумер первый". Так его называют официально.

Барабанщик пьян и хвастается:

- Кто ои, иумер первый? Не знаешь? Кто бы мог подумать! Ну, признайся, кто это? Какой квас! - восхищается вдребезги пьяный барабанщик.

Не зиаю и не думаю, - чистосердечно признается Мирович.

Барабанщик оглянулся, посмотрел, как будто поправляя суровый ус - левый и правый, - и сказал счастливым голосом Архимеда:

- Безымянный колодник нумер первый - на самом деле не кто-нибудь, а сам император Иоанн Антонович!

Барабанщик упал головой в тарелки и уснул, улыбаясь, а суровые усы солдата разметались по лицу.

Про Иоанна Антоновича ходили опасные слухи. За слухами охотилась Тайная канцелярия.

Уже были заговоры.

Был заговор Петра Хрущева, трех братьев Гурьевых. Они уже пытались освободить Иоанна. Но не успели. Их было слишком много: тысяча офицеров и солдат. На тысячу человек всегда найдется десяток агентов Тайной канцелярия.

Сенат. Приговор - смерть.

Но императрица заменила смертный приговор публичным шельмованием Ошельмовали и сослали на Камчатку.

Это было 24 октября 1762 года. Фатум: сегодня -24 октября 1763 года. Жребий брошен: ИЛИ все, ИЛИ ничего. В конце концов Камчатка - тоже область земного шара!

К оружию! К действию!

Оружие - одна шпага. Действующее лицо - один подпоручик.

Мировича лихорадит. Ои ищет сообщников. Немного. Хоть нескольких.

Он расспрашивает офицеров, сослуживцев. Отклика - иет. Все смеются. Все думают: его вопросы - пьяный бред.

Мировнч не понимает, как он смешон. Денег - нет, связей - никаких, авторитет - лишь застольный, чин подпоручика сомнителен для вождя государственного переворота, над ним смеются товарищи по оружию, на него даже не доносят в Тайную канцелярию - так бессмысленна, так бестолкова его болтовня.

За что же он борется? Какова его программа?

Впоследствии, на суде, Мирович диктует Никите Панину свою программу по пунктам. Офицерское самолюбие. Офицерские формулы. Мечты плебея.

В те комнаты, где присутствовала императрица, допускались только штаб-офицеры. Мирович мечтает, чтобы и его допустили, чтобы и он присутствовал.

Императрица посещала оперу. Туда допускались только любимцы Екатерины. Мирович мечтает стать любимцем Екатерины. Ои хочет ходить в оперу.

Штаб-офицеры недостаточно уважали его, Мировича, когда ему приходилось сталкиваться с ними по долгу службы. Он мечтает, чтобы штаб-офицеры уважали его.

Императрица не возвращала ему фамильные имеивя. Надо возвратить.

Какой смысл с таким манифестом - восстание? Нужно лишь добросовестно служить: пройдет пять, НУ" пусть даже десять лет - и он добился бы своей службой того, что хотел.

Но эти объяснения - для суда, трусливые объяснения, для помилования.

Это - офицерская обида. Потом, когда суд принимает все более ответственный и серьезный характер, Мировнч проговаривается.

Граф Никита Панин спросил Мировича мягко, поигрывая перстнями, охорашивая холеными пальцами парик:

- Для чего вы предприняли сей злодейский умысел?

Мировнч сказал быстро, и цыганское лицо его побледнело:

- Для чего, граф" Чтобы стать тем, кем стал ты, дубина!

Вот программа Мировича. Не пустяки. Стать первым министром, вельможей, а там - и генералиссимусом. Если Иоанн Антонович при помощи Мировича станет императором... Генералиссимус Мирович - это звучит не так уж плохо!

Мирович с пафосом писал перед казнью:

- Я желал получить преимущества по желаниям и страстям.

Г. П. Данилевский писал о Мировиче (его романы были опубликованы в конце XIX века): Я старался быть верным преданию и истории, которые рисуют Мировича самолюбивым, малоразвитым и легкомысленным "армейским авантюристом", завистливым искателем карьеры, картежником, мотом".

Да, у Мировича мания величия, Мирович неврастеник. И он жаждет власти. Своим птичьим умом он раскидывает: "Что такое государственный переворот? Пустяк, меланхолическое шествие с барабанным боем, не нужно никакой особенной организации - вон как прост был переворот 28 июня 1762 года!"

Его лихорадит. Он позабыл, что "простым" переворотом руководила Екатерина, жеиа императора. Что восстанию содействовали фельдмаршал Кирилл Разумовский, сенатор Никита Панин, статс-дама Екатерина Дашкова, сорок офицеров гвардии, что практически их семьи - зто вся свита, все правительство России. Что на имя "Екатерина" откликнулась многотысячная армия, как на имя спасительницы Отечества.

Государственный переворот - веселое затейничество. Со всем этим фарсом Мирович справился бы и один - так он думал.

Мирович. - актер.

Ему нужен сообщник. Не столько помощник, сколько участник, зритель, слушатель. Какой-нибудь офицерик-балбес, который бы восторженно внимал вдохновенным планам вождя, перед которым можно покрасоваться умом и изобретательностью. Мировичу эстету бунта, необходима небольшая, но рукоплещущая аудитория.

Подпоручик пьет. Вии о сопутствует успеху. Пьяному - и море по колено, и морда на коленях.

3

9 мая 1764 года Мирович напивается и идет легким, несколько условным, как у всех пьяниц, шагом к давнему приятелю - поручику Великолуцкого пехотного полка Аполлону Ушакову.

Аполлон, как и Василий, пьян.

Он стоит на карауле при кордегардии у Исааки ского моста.

У него восемнадцать солдат-атлетов, он смотрит на солнце очами орла, у иего золотые офицерские ремни, он поет популярную песню.

Счастливая встреча. Приятели вынимают шпаги и приветствуют друг друга взмахами шпаг. Обнимаются.

Мирович восклицает - без предварительных объяснений:

- Все свои силы, весь разум, все помышления мы обязаны к тому употребить, чтобы оного императора Иоанна Антоновича, вызволивши из Шлиссел бургской крепости, привезти в Санкт-Петербург для водворения его на престол всероссийский.

Ушаков еще не слышал об этом дивном намерении своего приятеля.

Но Аполлон понимает Василия с полуслова. Он слышит и радуется. Ои откликается на слова Мировича:

- Правильно говоришь! Но нужны обязательства. Друг перед другом. Крепкая клятва. Так давай действовать побыстрее, а при новом императоре мы утолим все страсти и пожелания наших юношеских сердец.

Не волнуйся, товарищ! - восклицает Мирович. - Все зто - дело на несколько дней. В первую очередь нужно помолиться. Бунт бунтом, а грехи грехами.

Когда же" - восклицает Ушаков. - Когда же мы будем молиться?

Аврора? JA Ю

33

- Тринадцатого мая, - отвечает Мировнч, - Тринадцатого! Это число я люблю!

И я! - соглашается Ушаков. - Это число мие нравится. В нем - опасность и приключения. А что делать сейчас?

Делать, что делается! - Философия Мировича. И они делают то, что делается.

Мирович и Ушаков ходят по кабакам и хохочут. Они тем и другим рассказывают о своем замысле. Один одобряют. Другие порицают. Все они - собутыльники.

Чтобы запугать и затравить Екатерину, Мирович и Ушаков ходят по иочам, как бесы, вокруг Зимнего дворца и подбрасывают в подъезды красные конверты. В конвертах - письма. В письмах - подробности заговора.

Проходит пять дней. Предварительная подготовка восстания. Несравненное руководство двух вдохновенных алкоголиков.

Комедианты, их действия - пустые. Никто не принимает всерьез их немыслимые признания. Даже Екатерина в письме к Никите Панину от 10 июля 1764 года признавалась:

Нищая нашла на улиие письмо, писанное поддельным почерком, в котором говорилось об зтом. Со святой недели о сем происшествии точные письменные доносы были, которые моим неуважением презрены".

Вот именно.

Если бы Мирович преднамеренно избрал такой открытый метод бунта, он был бы гениальнейшим стратегом всех восстаний. Лучший метод сохранения опасной тайны - самое широковещательное разглашение ее. Когда все знакомы с тайной, а иее уже никто не верит. И тогда момент действий - неожиданный и сокрушительный удар!

Но все несчастье Мировича заключается в том, что он ничего преднамеренно не делал. Ои действовал, как придется.

13 мая Мирович и Ушаков ндут в церковь Казанской божьей матери. Самая осударствениаи церковь в России - ни больше ни меньше. Там принимали присягу многие императоры. Там венчали императриц.

Оии приближаются в алтарю настоящим шагом офицеров пехоты и, на всякий случай, отслуживают - сами по себе - панихиду.

Мирович и Ушаков растроганы. Оии дают сентиментальную клятву: если заговор удастся (какие сомненья!), то ни Мирович. ни Ушаков во всей своей последующей блистательной жизни не аыпьют ин наперстка коньяка, перестанут нюхать табак и не побегут уже, как барбосы, ни за какой юбкой.

Крепкая клятва.

С 13 по 23 мая Мирович работает. 23 мая Мирович оповещает Ушакова о результатах работы.

Драматическим голосом он читает ему плаи действий.

Вот вкратце партитура этой оперы.

Действующие лица: солисты Мирович и Ушаков.

Место действия: Шлиссельбургская крепость.

Время действия: ночь с 4 на 5 июля 1764 года.

Декорации: последние белые иочи, белая луна и иежное небо, каменные казематы, светятся огоньки Светличной башни, золотится купол церкви святого апостола Филиппа, часовой ходит ио стене и поет позывные часового:

- Слу-шай1

А вокруг - тишииа. Только откуда-то с окраин раздается трепетный лай собак.

На башне бьют часы - двенадцать ударов.

Как раз в этот ом на Неве мелькает шлюпка.

Это Аполлон Ушаков плывет на шлюпке. У него прекрасное расположение духа, в за пазухой пистолеты.

На Неве блещут бликн.

В шлюпке - корзина. В корзине - провизия. Шампанское, херес, коивяк и индейка, откормленная грецкими орехами. Вина холодные, индейка жареная, еще тепленькая.

Мирович стоит на карауле. Он дежурный офицер. Он командует караулом. Освещенный голубоватыми небесами, он машет небрежной белой ручкой. Окликает лодку:

- Стой! Кто плывет? Лодка останавливается. Ушаков откликается:

- Это я! Мое имя - ординарец ее императорского величества подполковник Арсеньев.

Никакой конспирации. Все должны слышать.

Часовой? Слышал" - кричит Мирович изо всех сил. - Пропусти ординарца ее величества!

Слы-шал! Слу-шай! - поет часовой. Лодку пропускают в крепость.

Давайте бумагу, подполковник, ординарец ее величества Арсеньев! - кричит Мирович с таким расчетом, чтобы все слышали.

Ушаков - Арсеньев без лишних слов подает бумагу. Бумагу иаписал сам Мирович. Это манифест от имени Екатерины. Манифест начинается словами:

Освободить безымянного колодника иумер первый, который есть не кто иной, как император Иоанн Антонович. Освободить императора Иоанна Антоновича в самый этот момент, нимало не мешкая!"

Мировнч читает манифест с хорошей дикцией.

Слышал" - кричит Мирович часовому. У часового блестит штык. - Что должен делать часовой в таком случае?

Слы-шал! Слу-шай! - поет часовой. - Я зна-ю! Слу-шай! В ружье! В ружье!

Часовой объявляет тревогу. Все солдаты выбегают.

Пока Мирович оповещал манифест, все проснулись, все уже в курсе дела.

Комендант Шлиссельбургской крепости подполковник Вер дииков Иван выходит на крылечко вэ своей семейной спальни, - каменное крыльцо, на стропилах висят ведра.

Подполковник выносит каидалы и цепи.

Бередникова заковывают в цепи, в он благодарит.

Как раз в этот момент солдаты под предводительством Ушакова разбегаются по квартирам гарнизонных офицеров.

Вы арестованы! - заявляет офицерам Мирович. Он отбирает у них шпаги, ломает сталь о согнутое колено. - Убирайтесь прочь! - говорит Мирович.

Как же так" - удивляются офицеры. - А может быть, вы иас убьете" - робко спрашивают два толстяка, Власьев и Чекин.

Ну иет! - говорит Мирович. - И не настаивайте! Живите, жабы, мучительно раскаивайтесь.

Победители церемониальным маршем идут к камере Иоанна.

Они взламывают замки и засовы.

На иих из полутьмы бросается что-то: в трепещущих тряпках, волосатое и заикающееся. Солдаты хотят схватить императора, чтобы сообщить ему приятную новость. Но Мирович не только военный вождь, он еще и пенхолог:

- Не трогайте императора. Пусть он подышит хорошим воздухом. Подышит - и сумасшествие с него как рукой снимет.

Несколько минут Иоанн Антонович бегает по двору каземата и дышит свежим воздухом.

Потом он останавливается перед Мировичем и смотрит на иего осмысленными глазами.

Мирович удовлетворен: у императора появились некоторые признаки ума.

Иоанн оживляется:

- Произошел государственный переворот?!

Вот именно.

В чью пользу" - деловито осведомляется император.

В пользу императора Иоанна Антоновича!

Я император Иоанн Антонович! - сурово и грозно говорит Иоанн.

Ну вот, пожалуйста, сумасшествия как не бывало! - восхищается Мирович. - Поздравляю вас, ваше императорское величество! Вы выздоровели и - как бы получше выразиться?! - вы уже не сумасшедший, а взошедший на ум!

Солдаты быстренько парят Иоанна в финской бане, опрыскивают его веснушчатое лицо одеколоном "Нарцисс", завивают его свежие красноватые кудри шомполами.

На Иоанна набрасывают халат (малиновый, золотые цветы!), купленный Мировичем для такого торжественного случая.

В крепостные шлюпки садятся солдаты. В отдельную шлюпку садятся - император, Мирович, Ушаков, барабанщик и флейтист.

Уже рассвело, н иебо покраснело. Вот-вот взойдет солнце. Оно уже поигрывает наверху: на окнах домов, на вертикальных решетках петербургских мостов. На крышах кричат кошки. Оии ходят по крышам и подслеповато щурятся на солнце.

Император пьет шампанское и совсем перестает заикаться: подействовал наш оздоровительный напиток! Иоанн прекрасно пьет, - он и помнить позабыл, что еще вчера страдал сумасшествием.

Они приплывают в артиллерийский лагерь на Выборгской стороне.

В лагере - артиллеристы и артиллерия.

Уже утро.

Повсюду - пушкн, деревянные бочки с порохом, арбузные ядра, гадючьи фитили, артиллерийская прислуга с факелами, офицеры со светлыми стальными саблями; веселый ветерок, на Неве блещут блики, - восстание!

Мирович встает во весь рост и читает манифест. Ои сам сочинил манифест. Вот смысл этого документа:

- Долой деспотию Екатерины! Да здравствует демократия Иоанна!

Войска и простой Петербург - все присягают. Все восклицают традиционное "ура", надевают шляпы, увитые дубовыми ветвями.

Беспрестанно бьют барабаны, играют флейты, палят пушкн, солдаты стреляют из мушкетов в сторону Зимнего дворца, - вот это бунт так буит!

При поддержке народного миення войска быстрым и блестящим штурмом берут Петербург. Все улицы и переулки в руках бунтовщиков. Мирович рассылает рукописные экземпляры манифеста. Документы относят в Сенат, в Синод, во все коллегии и присутственные места.

Что же нам делать с Екатериной Второй" - растерянные, спрашивают Сенат, Синод, коллегии, присутственные места. - Повесим ее, четвертуем или просто-иапро то расстреляем"..

Что же вы хотели сделать с Екатериной Второй" - спрашивал (впоследствии) Мировнча на суде геиерал-поручик И. И. Веймарн, следователь. Мирович милосерден. Ои отвечает:

- Сослать императрицу в отдаленную и уединенную тюрьму. И ничего более.

Так думал Мирович. Такой ему мерещился балаган.

Но осуществление надежд зависит от случайностей...

4

23 мая 1764 года военная коллегия командирует Аполлона Ушакова а Смоленск.

Исполнение мечты откладывается. Ушаков уехал. Мирович служит. Он ходит в караулы и ожидает возвращения Ушакова.

Проходит месяц. Никаких известий.

Мирович беспокоится, посещает фурьера Новичко-ва: оии вместе были в командировке, все возвратились, но нет Ушакова - где же он, черт побери, куда он запропастился?

Фурьер Великолуцкого полка Григорий Новичков пожимает плечами: подпоручик Мирович только что спохватился, а уже всем известно - Ушаков утонул. Все пили в командировке, духота, купались, кто-то неизбежно должен был утонуть - вот Ушаков и утонул.

Вот и утоиул. Мирович скис. Но ненадолго. Ушаков участвовал в плане-мечте. Но план и мечта остаются в конце-то концов, несмотря ин на каких Ушаковых.

Что ж, рабочую часть восстания можно выполнить и одному, тем более - уже написан такой подробный план, с репликами и ремарками.

20 июня 1764 года Екатерина уезжает в путешествие по Лифляндии.

Она уже две недели путешествует. Заговор нужно приводить в исполнение в ее отсутствие.

Мировичу не терпится.

По графику его караул а Шлиссельбургской крепости - в ночь с 7 на 8 июля. Мирович просится в караул 4 июля. В ночь с 4 на 5 июля, в иочь с субботы на воскресенье, весь Петербург пьянствует. Это и нужно бунтовщику.

Мирович в крепости. У него команда - тридцать восемь солдат.

Вечер 4 июля. Мирович ходит по крепости. Он старается определить на глаз: где окошко "безымянного колодника нумер первый"? Никто не знает, в какой камере Иоанн Антонович. Знают Власьеа и Чекин. Но спрашивать у них нелепо. Они - личные телохранители императора. У них - служба, тайна.

Солнце гаснет поздно.

Последние муравьи уползают в щели крепости. Неподвижные мухи - на потолках. Потемнела Нева. Спит Петербург.

Мирович возвращается в кордегардию. Он пересматривает манифесты, написанные собственной рукой, - фальшивки. Именем Екатерины Второй, именем Иоанна Антоновича. Все правильно, все убедительно. Никаких описок, никаких недоразумений. Его ожидает удача.

Он занавешивает окно голубой шинелью: от комаров, от мух, от постороннего глаза. Вызывает своего вестового Писклова. Объясняет ситуацию.

Бунт! - говорит Мирович, и его цыганские глаза пристально изучают лицо Писклова, гипнотизируют. - Все! - говорит Мирович, отпуская Писклова. - Потом ты будешь майором!

Писклов соглашается.

Мирович вызывает трех капралов: Андрея Кре-нева, Николая Осипова, Авваку-иа Миронова. Капралам он обещает "потом - подполковниками!"

Он вызывает остальных. Поодиночке. Ои обещает им блестящее будущее. Ои осыпает их орденами, одаривает именьями, присваивает звания. Он их провоцирует: все согласны, а вы? Солдаты вы, товарищи по оружию, или сопливые трусы?

Солдаты отвечают:

- Если все согласны и бунт будет, я - со всеми. Полутьма в комнате.

Глухо в крепости.

На крепостной стене - фонари.

На иебе нет звезд. Белые иочи. Белая тьма.

По стеие, как по луне, ходит часовой н кричит время от времени, чтобы не уснуть, и голос его раздается еле-еле, как в высоте, в безвоздушном пространстве:

- Слу-шай!

Все хорошо, все просто, солдаты согласны. Жарко, сыроватый воздух, летом в Петербурге не бывает темно, только - туманно. Воздух сыр и туманен, Мировнч лежит на кровати, голубым пламенем мерцают свечи, нужно встать и отдать две-три команды - и все.

Часы бьют полночь. Пол-ночь. Часы бьют час. Груст-ио.

Часы бьют четверть второго. Стук в кордегардию! Мирович вздрагивает, вскакивает. Поправляет на столе пистолет.

В дверях фигура.

Кто ты?

Это фурьер Лебедев. Он рапортует:

- Комендант приказал пропустить из крепости гребцов.

Пропустить!

Лебедев поворачивается на каблуках, уходит (дверь открыта) в пустоту (дверь закрывается).

Мирович вытаскивает шпагу из ножей, протирает ее суконкой, опускает шпагу на стол (чтобы не услышали, чтобы не зазвенела!); теперь па столе пистолет с пулями, шпага (поблескивает!) и подсвечник с тремя простыми свечами.

Мирович улыбается сам себе. Он рассеян, он гасит одну из трех свечей (фитилек давит пальцами, фитилек мнет); отодвигает подсвечник на край стола, от себя, поближе к двери, чтобы свет свечей освещал вошедшего, чтобы кровать подпоручика оставалась в тени, невидима.

Часы бьют половину второго.

Стук.

Кто ты? Опять Лебедев.

Комендант приказал пропустить в крепость гребцов и канцеляриста.

Каи-це-ля-ри-ста!

Пропустить! - Мирович подписывает пропуск на том краю стола, где свечи.

Больше ни слова.

Часы бьют без четверти два. Опять Лебедев.

Комендант приказал пропустить из крепости гребцов и канцеляриста.

Мирович подписывает пропуск. Греб-цов и кан-це-ля-рис-та!

И вдруг - одна мысль, одна-едииствениая: "Предательство".

Мирович уже семнадцатый раз на карауле в крепости.

Лебедев стучит по каменной лестнице каблуками - каблуки стучат все тише и тише, как часы, которые останавливаются, как оста-навли-вающие-ся часы.

Случайность? Опив час - три пропуска. Такого еще ме бывало. Ни в крен ост, ни и Петербурге никаких чрезвычайных происшествий. Значит, комендант зиает о заговоре, узиал! Солдаты рассказали!

е ников отсылает канцеляристов в Тайную канцелярию! С доносами на Мировича! Больше для торопливости нет причин!

Мировичу не страшно, ио он играет сам с собою в страх.

Ои лежит в ботфортах и слушает часы. Часы тикают. Часы бьют два раза.

Мирович вскакивает. Не одевается. Как в романах про венецианские приключения, подпоручик хватает шарф и шляпу, оставляет пистолет и шпагу, чтобы случайно вспомнить о них и возвратиться, на лестнице вспоминает в возвращается, распахивает двери, чтобы погасли свечн; одна свеча гаснет, одпа не гаснет - колышется огонек; на столе блестит шпага и - тускло - пистолет. Мирович хватает пистолет и шпагу, локтем смахивает на пол свечу - свеча на лету гаснет. Мирович бежит вниз по лестнице, перепрыгивает в полутьме через ступеньки, ни о чем не думает - он думает вот о чем: хорошо, что он знает все ступеньки - вниз, в солдатскую караульную, в пустую, пьяную полутьму.

К ружью! К ружью!

Ои стоит на лестнице (казарма, камни!) - и тяжело дышит.

Темнота, в темноте вспыхивает огоиек, трепещет маленькая, как пальчик, свечечка; она мелькает и падает на пол, на каменный пол - вспыхивает тряпка (ружейная, промасленная тряпица), чья-то волосатая рука бьет по тряпке пустым сапогом, стучит железо и дерево, блестит множество пуговиц.

Мирович истерически плачет - без слез, его лихорадит: началось!

Солдаты уже унесли- ружья, убежали. Мнрович без мундира, шляпа упала на лестнице и укатилась, серебряный парвк порвался, ВИСИТ на последней шпильке, сползает по шее, над глазами перепутались свои волосы (цыганские кудри!), в крепости туман, теплый, светлый, июльский.

Ружья! пулями! заряжай! Солдаты заряжают.

Туман совсем не рассеивается и не рассеивает звуки: шомпола н замки звенят в тумане.

Мировича вдохновляет этот оркестр, он - на сцене и главный герой. Он отдает приказания грозным голосом, жестикулирует, а рукава красной сорочки болтаются на локтях.

На крыльцо комендантского домика выбегает подполковник Бередников, карлик в очках, в золотистом халате жены, - он запутался в халате, маленькая мумия, на лысом лобике блестят очки; он растерялся, кричит фальцетом:

- Я... ружья заряжать не приказывал! (Кашляет.) - Я... тревогу не... объявлял! Сами... самовластье! Дисциплина! Подпоручик Мировнч! Объяснитесь!

Мирович объясняется с комендантом, но по-своему: бросается на крыльцо, бьет подполковника (прикладом- в лоб); карлик в халате катится с крыльца, крошечная лысая головка затерялась в халате, Мирович хватает халат за шиворот в тащит, бросает халат в караульной и отороп вает - совсем нет комен-д нта, это пустой халат: расстояние короткое - до кордегардии десять шагов, Мирович и не почувствовал, как Бередников выпал из халата; подпоручик притащил и бросил пустой халат, комендант пропал, ну и пусть - пропал так пропал!

Повсюду солдаты зажгли факелы.

Факелы сияют в тумане.

Лихорадка охватывает всех.

Примкнуть штыки! Обнажить тесаки! Мы должны умереть за государя!

Мы должны! умереть!

Где гарнизонная команда? Пусть присоединяются!

В три шеренгн становись!

Какой туман! Где казарма? Где гарнизонная команда?

Стой! Кто идет? Стой, сволочь! Мирович со шпагой и с пистолетом:

- Иду к государю!

У нас иет государя! Где государыня? В тумане голос:

- Часовой, почему не стреляешь? Выстрел.

Еще голос:

- Всем фронтом пали! Залп!

Мирович тоже кричит:

- Всем фронтом пали! Залп!

У Мировича - тридцать восемь ружей, у гарнизонной команды - шестнадцать. Беспорядочная перестрелка. Стрельба в пустое пространство - туман!

Около склада пожарных инструментов солдаты окружают Мировича. Передышка. В тумане передвигаются лишь лица солдат. Мирович вынимает манифест, написанный нм самим от имени Иоанна Антоновича. Мирович читает манифест.

Впоследствии (иа суде) солдаты признавались:

- Хоть манифест и был зачитан Мировичем в тот самый момент, когда мы сомневались, нужен ли братоубийственный бой в крепости, ио никто ничего не понял - что он хотел, к чему он клонит.

Подействовал голос. Голос начальника. Ои загипнотизировал солдат.

У Мировича мелькает мысль:

Во время перестрелки убьют императора, шальная пуля - смерть!"

Мирович объявляет своим солдатам:

- Прекратить стрельбу!

Они прекращают. Но гарнизонные солдаты продолжают стрелять.

Прекратить стрельбу! - кричит Мирович и им. Но у гарнизонных солдат свое начальство -

Власьев н Чекин. Солдаты стреляют. Пули слышны на расстоянии, стреляют не прицеливаясь - туман! Мирович в бешенстве.

Ах, так! - кричит он. - Тогда выкатить пушку! Выкатывают пушку.

Пушка шестифунтовая, медная. Приносят порох, пыжи, фитили, шесть ядер. Те - из тумана - стреляют.

Заряжай! Зажигай фитиль!

Пушка заряжена, фитиль зажжен, голос:

- Стойте! Не стреляйте! Мы сдаемся!

Выходит капитан Власьев. В расстегнутом мундире, безоружный, толстое лицо трясется и как-то слезится, что ли.

Все! - вздыхает капитан. - Пошли.

Он вздыхает и ни на кого не смотрит - отворачивается.

Мирович восхищен, обнимает капитана - эту тушу ему не обхватить; усы у Власьева обвисли. Он осторожно отстраняется от Мировича (он не соучастник!).

Солдаты разбегаются по казармам (искать камеру Иоанна). На галерее всех встречает поручик Чекин.

Мирович хочет обиять и Чекина. Чекин, как и Власьев, отстраняется. Он тоже туша, но поменьше и без усов, а с какими-то студенистыми бакенбардами.

Где государь" - спрашивает Мирович резко. Он возбужден до последней степени - то вскакивает, то садится на камень, то хватает за рукава и пуговицы офицеров. Его мечта - в двух шагах!

Осуществленье! У него совсем пересохло во рту, он дышит как рыба, судорожно хватая раскрытым ртом воздух.

И Власьев, и Чекин - в нерешительности, в меланхолии.

Где государь? Ты, туша! - Мирович обращается к Чекину, приставляет к его горлу острие шпаги.

Нет государя, - чуть не плачет добродушный Чекин, и его бакенбарды трясутся, как студень.

Ни слова не говоря, Мирович бьет болваиа рукояткой пистолета - в лоб! Он хватает Чекииа за бакенбарды, и тащит тушу, и трясет:

- Где государь? Показывай камеру!

Власьев стоит у перил галереи, отделяется от перил- усы опущены, лнцо - блестит, как слезится:

- Пошли... я покажу... отпусти человека... Мирович отпускает и послушно идет. Идет за

Власьевым, и хвалит его, и обещает ему всякие блага. Власьев - ни слова, безответен, не оборачивается. Он какое-то время возится с ключами.

А Мирович кричит на всю галерею - в сторону Чекина. Мирович еще не остыл, кричит:

- Посмотри на Власьева, ты, байбак! Это молодец! У него усы! А ты? Тупица! Другой бы давно заколол тебя, кабан! Колите кабана! - кричит Мирович, обращаясь неизвестно к кому. Мировичу нужно покричать. Никто не понимает его криков и не прислушивается. Кого колоть? Какого кабана? Солдаты переспрашивать боятся.

Дверь камеры открыта, распахнута. Мирович рвется в камеру. Там темно.

Подожди, - вздыхает Власьев. - Там темио.

Неизвестно откуда взялась свеча: Власьев зажигает свечу, прикрывая огонек от легкого ветра ладонью (большой, с толстыми пальцами, ладонью).

Он входит в камеру.

Ну вот, - вздыхает Власьев и поднимает свечу.

Камера, большая и пустая, освещена, в стены вбиты деревянные колышки, гвоздики, на колышках - одежда матросская, на подоконнике - склеенные из газет и раскрашенные кубики и матрешки: игрушки двадцатичетырехлетнего императора.

Где же".. - Мирович оглядывается и недоговаривает. Власьев опускает свечу. На полу - распростертое человеческое тело. Какое" Чье?

Это... кто" - спросил Мирович и не пошевелился. - Кто это" - закричал Мирович, оглядываясь то на Власьева, то на труп. Власьев не отвернулся. Он Сгмотрел на Мировича не мигая. Смотрел, и ни один мускул не дрогнул на его толстом лице с соломенными, опущенными усами. Он смотрел на Мировича так, как смотрят в окно, в пустую тьму.

Все.

В ушах - какой-то странный звук, руки онемели и повисли, они болят - наверное, болят от напряжения ногти, то есть под ногтями: Мирович еще судорожно сжимал рукоять шпаги.

Все. Мирович вкладывает шпагу в ножны. Он вертит в руке отяжелевший пистолет и не знает, что с ним, с пистолетом, делать; он подходит к подоконнику и бросает пистолет на подоконник, перебирает раскрашенные кубнки, перебирает матрешек.

В дверях уже солдаты. Самих солдат не видно, брезжат лишь тусклые лица, поблескивают, серебрятся и золотятся пуговицы и пряжки.

На полу блеснула бритва. Мирович поднимает бритву, рассматривает, - с английской короной, вы гравированной на лезвии, и с вензелями на лезвии.

В камере аибрирует голос Чекина. Чекин отчаянно жестикулирует. Его голос - вопль, он все время срывается:

- Это мы! Но не мы! То есть мы не виноваты! Нам все равно, кто ои! Ои не император для тюрьмы - арестант. Мы по присяге! Так приказано! Мы зиали, кто он, но - присяга! Мы - виноваты! Или - нет!

Чекии совсем запутывается. Что он говорит - разобрать нет сил.

Мирович ни на кого не смотрит.

Эх, вы... - говорит Мирович. - Сволочи! Бессовестные вы люди, - говорит он тихо и страшно, - убийцы. Его-то за что вы убили" Ну, ладно, меня бы, ладно уж, - говорит Ои, - ио такого-то человека за что?!

Мы не убили! Присяга! Мы только ударили! - бормочет Чекин.

Он же был глупый и тихий, как птица, - говорит Мирович. - Разве можно ударить птицу - бритвой?

Мирович подходит к трупу и опускается на колени, целует руку мертвеца, поднимает свою черную цыганскую голову - глаза его полны слез.

Он распрямляется и приказывает положить мертвое тело на кровать и накрыть простыней. Притихшие солдаты опускают тело на кровать и прикрывают простыней. Кровать выносят из казармы, солдаты строятся, Мирович идет перед кроватью, за ним шагает Чекии и спрашивает шепотом:

- Что же теперь с нами будет" Что же произойдет?

Солдаты останавливаются и опускают кровать.

Что произойдет и будет? Это ваше дело, - бросает Мирович.

Мирович становится опять самим собой, он входит в новую роль. По всей крепости носят кровать с мертвым императором. Ни шепота. Факелы потушили. Рассветает.

Золотится фрунтовой песок.

Команда строится в четыре шеренги. Маленькая команда, пятьдесят четыре человека.

Мирович стоит простоволосый, без парика, рукава сорочки болтаются на локтях. От пота, от солнца его волосы блестят, как угольные, он поправляет волосы пальцами, глаза - отрешенные. Он говорит:

- Солдаты! Отдадим последний долг императору Иоанну Антоновичу! Он страшно жил и страшно умер.

Солдаты! Бить утреннюю побудку!

В честь мертвого тела ружья - на караул! Залп!

Солдаты! Вот наш государь Иоанн Антонович! Мы могли бы быть счастливы, а вот - несчастны. Я виноват. Я за всех отвечу. Вы нисколько не виноваты, ведь вы не зиали моей цели, вы подчинялись. Так я вам говорю: я виноват, я и приму все муки.

Мирович обходит шеренги и целует рядовых.

Появляется солнце, оно еще только немножко краснеет в стеклянном тумане. Солдаты в смятении. Никто не знает, что же дальше.

Первым опомнился капрал Миронов.

Хитрец капрал подкрался к Мировичу сзади и выхватил из его ножен шпагу. Солдаты перестали обниматься и целоваться, зашевелились.

Отдай шпагу, трус, - закричал Мирович. - Комендант, я отдаю вам шпагу!

Солдаты бросились на Мировича. Он был арестован.

17 августа 1764 года был опубликован манифест Екатерины Второй о заговоре Мировича и об убийстве Иоанна Антоновича.

Власьев и Чекин ничем не поплатились за убийство. Они выполнили свой долг. Правда, их ннкто не уполномочивал убивать Иоанна, но у них не было другого выхода: или смерть одного сумасшедшего - или массовое кровопролитие, междоусобная война. Убийство порицала и Екатерина, но делать было нечего - в манифесте она похвалила их за выполнение долга, а потом отстранила от службы.

Сентенцией Сената Мирович был приговорен к четвертованию. Императрица пожалела авантюриста. Она заменила четвертование обезглавливанием.

Шестьдесят два солдата были наказаны шпицрутенами и батогами и сосланы в Сибирь. Капрал Аввакум Миронов, несмотря на арест Мировича, получил десять тысяч палок и каторжные работы.

Приговор был приведен в исполнение 15 сентября 1764 года. Весь Петербург пришел посмотреть на бунтовщика, на казнь. Казнили на Петербургской стороне.

Подпоручик Мирович был в голубой шинели. Шинель застегнута на все пуговицы, пуговицы блестели. Ои в серебряном, припудренном парике. Холодновато, и его лицо разрумянилось: Мировича не пытали и хорошо кормили в крепости. Он был весел!

Надеяться не на что. Он совершил двойное преступление: бунтовал против императрицы и спровоцировал смерть императора. Пощады быть не могло.

Моросил дождик.

Полицмейстер прочел Сентенцию о казни.

Мирович махнул рукой. Все равно. Это - его последняя сцена. Последняя игра. И она должна быть превосходна. Мирович рассмеялся тихонько, и темное цыганское лицо его просветлело. Он стоял во весь рост и не шевелился, лишь серебряный парик и голубая шинель понемногу темнели от маленького дождика.

Мирович поблагодарил полицмейстера за то, что он прочитал указ. Поблагодарил императрицу н Сенат, что в приговоре нет никакой напраслины. Он поблагодарил простой Петербург, что пришел его посмотреть. Ои сказал, что раскаивается во всем, в чем только хотят, чтобы он раскаялся, но молитвы его - лишь перед богом.

Простой Петербург залюбовался храбрецом, все заплакали.

Мирович был превосходен.

Он театральным жестом снял с пальца перстень и бросил палачу. Палач ничего не поиял и отшатнулся. Палач еще не имел никакого опыта (в России уже двадцать лет не существовало публичной смертной казни). Обыкновенный гренадер, его уговорили за несколько рублей (на кабак), он согласился. Неделю его обучали, как получше отрубить голову барану. На баранах он и научился.

Возьми перстень, - сказал Мирович, - он дорогой. Такой у тебя труд: пожалеешь - промахнешься. Возьми перстеив, дружок, И смотри не промахнись.

Мирович откинул полы голубой шииели, встал на колени, снял серебряный парик, отбросил его, положил свою черную цыганскую голову на плаху.

(В толпе: "Какие кудри!")

Казнь произошла...

Приблизительно так выглядит версия, принадлежащая официальной историографии. Теперь посмотрим другие документы.

... СМЕРТЬ УЗНИКА И КАЗНЬ ПОЭТА

Все факты остаются. Император Иоаии Антонович родился 12 августа 1740 года.

16 октября 1740 года императрица Аииа Иоаиновна объявила его императором.

25 ноября 1741 года Елизавета Петровна арестовала Иоаииа.

С 25 ноября 1741 года арестанта перевозят из крепости в крепость, а 5 июля 1764 года офицеры Данила Власьев и Лука Ч*чсин убивают его.

Василий Яковлевич Мирович родился в 1740 году.

Он был подпоручиком Смоленского пехотного полка.

В иочь с 4 на 5 июля 1764 года Мирович поднял восстание. У него было тридцать восемь солдат.

Он был казнен 15 сентября 1764 года, в среду, в Петербурге, на Петербургской стороне, в Обжорном ряду.

Все факты остаются. Факты - важны. Но не менее важна н трактовка фактов. Итак, трактовка.

Как доказывает Екатерина сумасшествие Иоанна Антоновича?

Она использует документы Сената, протоколы следствия по делу Мировича.

Процитируем еще раз донесения Овцына и показания Власьева и Чекина.

Вот какую фразу приводит императрица: Овцын: "Иоанн Антонович в уме несколько помешался".

Так цитирует Екатерина. Но донесение Овцына выглядит несколько иначе:

Овцын: "Хотя в арестанте болезни никакой не видно, только в уме несколько помешался".

Екатерина цитирует:

Овцын: "Видно, что сегодня в уме помешался больше прежнего".

А вот фраза Овцына из протоколов Сената:

Видно, что сегодня в уме гораздо более прежнего помешался. Не могу понять, воистину ль он в уме помешался или пр ворничествует.

Екатерина использует фразу Овцына о хроническом беспокойстве Иоанна Антоновича:

Овцыи: "Арестант временами беспокоен".

Фраза Овцына на самом деле:

Арестант здоров и временами беспокоен, а д о того его всегда доводят офицеры, которые его дразнят".

Екатерина ни слова не пишет об офицерах, которые дразнят Иоанна. Почему-то ей необходимо реабилитировать убийц - Власьева и Чекина. Почему - попытаемся выяснить позже.

Сейчас главное - опровергнуть основной тезис императрицы: Иоани болен. По традиционным понятиям медицины того времени ("в здоровом теле - здоровый дух"), если человек болей телом, то он болен в душой.

Но здесь-то и начинается крушение всех аргументов, так старательно подтасованных Екатериной. Ничего подобного.

В течение двух лет комендант Шлиссельбургской крепости ежедпевно видит заключенного. Овцын еженедельно и честно доносит в Тайную канцелярию: "Арестант здоров".

Тайная канцелярия провоцирует - по наущению Елизаветы, а потом - Екатерины: не помешался ли узник?

Им нужно, чтобы опасный претендент на престол был сумасшедшим.

Два года Овцын пристально присматривается к молодому человеку. И доносит о своих сомнениях (если Тайная канцелярия подозревает, что узник помешался, может быть, он и помешался, только тщательно скрывает свой психоз. Но, может быть, он в не помешался, а притворяется"):

На прошлой неделе его опять дразнили офицеры. У него от ненависти почернело лицо". (Почернело лицо - ну, значит, помешался.) Но арестант все время здоров и физически развит даже больше, чем положено узнику, не занимающемуся физическими упражнениями. (По донесениям того же Овцына).

Так, пока Овцын подглядывал в замочную скважину за поведением "безымянного колодника* и прикидывал, помешался ли тот или притворяется, Иоаин подкрался к двери, распахнул ее, схватил Овцына за рукав тулупа и так рванул, что оторвал рукав.

Отдай хоть рукав, ты, полоумный! - в отчаянье взмолился Овцын.

Ничего, померзни, холуйская морда! Не будешь больше подглядывать, свинья!

Оторвать рукав у овчинного тулупа, задубевшего на морозе, может человек не просто сильный, а очень сильный. ПОЛИЦИЮ никогда не одевали в гнилые шубы.

Овцын в смятении, он рассуждает: Иоанн или помешался, или высок в горд духом - он не побоялся оторвать рукав у него, коменданта, от которого зависит многолетнее его (Иоанна) благосостояние.

Иоанн Антонович был здоров.

Он был здоров, несмотря на то, что все двадцать четыре года своей жизни провел в камере-одиночке, плохо питался, не дышал свежим воздухом.

Но ведь его посадили в тюрьму ребенком, его организм с детства приспособился к таким условиям, зти условия стали для него естественными, они уже не могли всерьез повлиять ни на физическое, ни на умственное развитие Иоанна.

Никогда - за двадцать четыре года - Иоанн не болел ни одной болезнью.

Сама Екатерина не упустила бы случая перечислить его болезив, если бы они были.

Она не упустила бы возможности распространить слухи о его единственной болезни, если бы болезнь - была.

Она ни слова не написала о его болезнях. Значит, их не было.

И императрица Екатерина Вторая, в ее обергоф-мейстер, действительный тайный советник Никита Панин, вдохновитель и вождь Тайной канцелярии, сенатор и кавалер, мечтали, чтобы Иоани заболел. Об этом их желании свидетельствует инструкция, данная коменданту Бередпикову (Овцын ушел в отставку, Бередников заместил его).

Вот текст инструкции:

Гарнизонного лекаря к Власьеву в Чекину допускать, лишь бы лекарь не увидел арестанта. А если арестант заболеет, то лекаря к нему не допускать, а сообщить мне" (Панину).

То же намерение - ив инструкции об обслуживании арестанта. Инструкция Власьеву и Чекину:

Если арестант опасно заболеет и не будет никакой надежды на выздоровление (!), то позвать в таком случае для исповеди священника.

Но не врача!

Напрасные мечты.

Иоанн Антонович оказался катастрофически здоровым.

Власьев в Чекин дразнят узника. Им тем более приятно его дразнить, что им нечего делать. Их обязанность - лишь смотреть за императором и кормить его. Но Иоанн - не шедевр живописи, чтобы на него можно было беспрестанно в с наслаждением смотреть. И Иоани - не гусь в клетке, которого нужно откармливать на ярмарку. Полицейским персонам скучно. Они дразнят Иоанна еще в потому, что дразнить его - лестно. Они простые офицеры, а он император. Это-то и льстит их холуйскому самолюбию.

Иоанн сердится, ругается, дерется, бьет офицеров по морде ложкой. Офицеры обижаются и доносят:

- Он буйствует. Он бьет нас. Он - сумасшедший. Кто же сумасшедший?

Молодой человек двадцати четырех лет, который на оскорбление словом (его дразнят два дурака) отвечает оскорблением действием (бьет двух дураков ложкой по морде)?

Самое убедительное доказательство - в донесениях Овцына:

Безымянный колодник* кричит на все обиды и оскорбления: "Я - император Иоанн Антонович! Я - вашей империи государь, вы - свиньи!"

Овцын пишет:

В припадках бреда называл себя императором. Он, несомненно, умалишенный".

Последующая историография цитирует эти фразы как доказательства сумасшествия Иоанна Антоновича.

Пускай у недоразвитых офицеров хватало хамства писать о сумасшествии Иоанна. Они - убийцы. Они - свидетели пристрастные. Им нужно оправдаться во что бы то ни стало. Одио дело - убить помешанного колодника, другое - убийство разумного человека, императора. Клевету заинтересованных лиц можно понять.

Но как можно оправдать следственную комиссию - ведь им достоверно известно, что сумасшедшие слова "я - император Иоанн Антонович!" орет сам император Иоанн Антонович!

Он, доведенный до отчаянья тупоумием телохранителей, орет в их пьяные морды свою страшную и беспомощную тайну, а они хохочут - и определяют степень его умственных способностей!

Запомним: больше ни в одном показании, ни в одном донесении, ни во время процесса, ни после суда нет ни одного доказательства, что Иоанн был сумасшедшим.

Значит, он не был сумасшедшим.

Власьев и Чекин рассказали на допросе новеллу о косноязычии императора. Для пущей убедительности они рассказали, будто он заикался до такой степени, что его челюсть ходила ходуном и совсем отваливалась.

Екатерина подтвердила версию убийц.

Она сама оповестила Сенат, что встречалась с Иоанном. Он произвел на нее самое отталкивающее впечатление. Она расплакалась и уехала вся в слезах. Ей страшно было разговаривать с ним - так он заикался, как самый что ни на есть настоящий сумасшедший. У него была уродливая физиономия зверя.

Если бы Екатерина встречалась с Иоанном, зто было бы известно сразу же.

Между тем, одним она рассказывала, что встречалась с императором два года назад в доме А. И. Шувалова. Другим - что встречалась год назад в доме И. И. Шувалова. Третьим - что встречалась в крепости. Четвертым - что Иоанна привозил в ее кабинет Н. И. Панин.

Екатерина помнила все даты и все встречи до мельчайших подробностей. Все ее записки сверены с архивами - ни разу она ничего не перепутала. Если Екатерина перепутала такое событие, значит, скорее всего этого события не было, это вымысел. Императрица не видела заключенного, "уродливой физиономии аверя".

Барон Ассебург, тайный советник датского посла при русском дворе, видел Иоанна.

18 марта 1762 года Ассебург вместе с Петром Третьим посетил Иоанна Антоновича в Шлиссельбурге. Петр хотел освободить Иоанна, но не успел: произошел государственный переворот 28 июня.

18 марта 1762 года Петр Третий посетил Иоанна в каземате Шлиссельбургской крепости.

Петр Третий не заметил, что Иоанн заикается.

Петр рассказывал английскому послу графу Бу-кнвгему:

- Разговор Иоанна был не только рассудителен, но даже оживлен.

Можно скрыть любую болезнь, косноязычие скрыть невозможно.

Пегр несколько часов говорил с Иоанном - в ничего ненормального не заметил.

Первое же слово, произнесенное калекой, должно было выдать его.

Барон Корф полицмейстер Петербурга, присутствовал при этой встрече - он знал Иоанна с детства.

И барон Корф ничего не заметил!

Обер-шталмейстер Нарышкин, барон Штернберг, секретарь Волков сопровождали Петра Третьего. Они присутствовали, они нв на минуту не отлучались, и они ничего не заметили. Никакого косноязычия.

Иоаин жаловался, шутил, шумел, волновался. Он даже запустил в потолок табуретку, н табуретка разлетелась вдребезги. Так вспоминают свидетели.

В. Ф. Салтыков, который отвозил мальчика в Ригу, капитан Миллер, который отвозил Иоанна в Холмого-ры, полковник Вындомский, начальник полиции в Холмогорах, сто тридцать семь полицейских, которые жили с Иоанном в Холмогорах двенадцать лет, сержант лейб-кампании Савин, который тайно вывез Иоанна из Холмогор в Шлиссельбург, майор Силин, который возил юношу в Кексгольм, капитан Шубин, первый надзиратель при Иоаиие в Шлиссельбурге, четыре коменданта Шлиссельбургской крепости - майор Гурьев, капитан Чурмантее майор Овцын, подполковник Бередников... Более ста пятидесяти свидетелей не заметили, что Иоанн Антонович был косноязычен.

Значит, он не был косноязычен.

Итак, Иоанн был здоров.

Он не был сумасшедшим.

Он не был заикой.

Он знал, что он - император.

Он был опасен. Он был серьезно опасен, потому что ему было уже двадцать четыре года, потому что в его пользу было уже четырнадцать заговоров.

Это Власьев и Чекин были малограмотны. Об этом свидетельствуют все (больше полусотни) их доносы. А про Иоанна Овцын писал:

Арестаит доказывал Евангелием, Апостолом, Ми-неею, Прологом... и прочими книгами".

Чтобы читать перечисленные комендантом Овцыным книги, иужио было знать по крайней мере два языка: современный русский и церковнославянский.

Комендант Бередников писал, что узник "читал газеты".

Иоанн читал книги и газеты: он многое зиал, обо всем слышал. Над ннм издевались двадцать лет только потому, что он - претендент на престол. Ои мог взбунтоваться.

Он мог взбунтоваться в найти в той же Шлиссельбургской крепости людей, которые с радостью помогли бы ему расправиться с Екатериной.

Четырнадцать заговоров за два года - неслыханно за всю историю России.

Что-то иужио делать с Иоанном Антоновичем. Но что?

Убить его нельзя ни тайно, ни публично: ни собственная Россия, ни Европа ей не простят. В России будет бунт и ссора со всеми королевскими домами Европы.

Но спокойно жить нельзя, когда живет, хоть и в камере-одиночке, законный, коронованный император.

Опасного претендента нужно устранить. Но как7 Сама по себе напрашивается достоверная версия убийства Иоаннз А то вича. Императрица хитра.

Она ищет исполнителей.

Ей не нужны слепые исполнители, ей нужны романтики.

Впоследствии, в манифесте от 17 августа 1764 года, Екатерина писала:

Мирович, проведя жизнь свою в распутстве, мотовстве и беспорядке..."

Какай жизив"

Мировичу двадцать четыре года.

Он родился в Тобольске. Семья Мировичей, потерявшая все имения, сосланная, совсем обнищала. Отец Мировича служил капитаном в армейском полку. На последние средства мальчик учился а "немецкой" школе.

В школе училось всего аосемь человек - дети ссыльных дворян.

Директором и преподавателем по всем предметам был Сильвестр ни русский немец, лютеранин, человек широко образованный. Он обучал юношей немецкому языку, музыке, математике и другим предметам.

Один из восьми учеников Сильвестровича - капитан Иван Андреев, соученик Мировича, так писал о последнем:

Василий Мирович отличался перед товарищами способностями, шел быстрее всех их и выучился между прочим хорошо говорить по-немецки и играть на скрипке и на бандуре".

Мало того.

В рапорте Бередникова Н. И. Панину комендант писал:

При аресте подпоручика Мировича найдены у него миою... живые писания".

Живые писания" - Мирович рисовал. Мало того.

Г. П. Данилевский, педантичный исследователь архивов, писал:

Прилагаю список с предсмертного, доныне нигде не изданного стихотворения Мировича".

Он писал стихи. Не может быть, чтобы он написал только одно стихотворение - предсмертное. Судя по слогу этого стихотворения, автор был талантлив.

Мирович жил в Петербурге всего два года.

В доме партикулярной верфи на Литейио части он снимал карликовую мансарду вверху, над сенями. Он сам смеялся над своей беспросветной судьбой. Вот что он иаписал на обратной стороне билета - пригласительного билета на придворный маскарад 21 февраля 1764 года:

Было и гулено, и пешком с маскарада придено по причине той, что гранодер с шинелью ушол, и я, не сыскав лошадей, в маскарадном платье домой при-шол".

Что Мирович мог проматывать?

Офицерское жалованье, которое ему не выплачивалось вот уже восемнадцать месяцев"

Какому "распутству" мог "предаваться" нищий подпоручик?

Играть в карты? Не исключено. Только - так, по последней копейке.

Женщины" Может быть. В такой беспросветности вряд ли Мирович мог содержать гарем.

Конечно же, он хотел славы, денег, поместий, орденов и чинов. Но не больше, чем любой молодой офицер. Он зиал: он имеет больше оснований, чем любой, мечтать о привилегиях и о самостоятельности, - он талантлив.

Если бы он был бездарен, распутен, глуп, труслив (так охарактеризовала его императрица после расправы), не на нем остановился бы выбор Екатерины.

Не сохранилось ни одного документа, который бы доказывал связь императрицы с Мировичем. Остались только смутные слухи, недобросовестные сведения иностранцев.

Но эта связь была.

Попробуем на основании косвенных документов доказать эту связь.

Попробуем, сопоставляя известные факты, определить степень причастности Екатерины к делу Мировича, то есть к убийству Иоанна Антоновича.

Панин, Корф, Шешковск, Неплюев, Всйнмарн - вельможи Екатерины, и сама Екатерина, а также все последующие официальные историографы единогласно пишут, что Мирович был безвестен и не мог иметь сторонников.

Это не так.

Мирович не только был известен - он был знаменит.

Сам Василий Яковлевич Мирович не был простым подпоручиком Смоленского пехотного полка - он был адъютантом П. И. Панина, родного брата Н. И. Панина, начальника Тайной канцелярии. Мирович несколько раз обращался к Разумовскому, фельдмаршалу. Неизвестно, что говорил Разумовский Мировичу, которого знал с детства, известно лишь, что фельдмаршал посоветовал подпоручику "хватать фортуну за чуб".

И Мирович - хватает.

Василий Мпрович еще только два года в Петербурге, но его уже знают. Не просто знают - его узнают на улицах н в трактирах. Он затеял процесс в Сенате: он требует возврата имений своего рода.

Процесс - бессмысленный. Поступок - дерзкий.

Его дед еще жив и бунтует в Варшаве. Возвратить имения внуку - значит опять создать легальный очаг бунта в Малороссии.

Сенат отказывает Мировичу. Поэт пишет челобитные Екатерине. Он не стесняется в выражениях по адресу Сената. Брось клич: "Мирович!" - и все Запорожье схватится за свои турецкие кривые сабли.

Василия Мировича еще нетрудно убрать, устранить, сослать.

Почему же Екатерина 1 октября 1763 года присвоила прапорщику Мировичу чин подпоручика? За какие такие особые заслуги" Срок следующего чина еще не подошел. Уиять скандал в Сенате? Дать взятку (чииом!) скандалисту? Посмотрим.

Почему Екатерина не наказала Мировича за сенатский процесс, а назначила Мировичу аудиенцию, как сообщают слухи"

Потому, что она нашла кандидата.

Мирович знаменит, но нищ. Его можно обласкать. Ему, воспитанному в духе малороссийских национальных традиций, можно посулить что-ннбудь.

Но Мирович - потомок еще живых бунтовщиков. С ним можно запросто расправиться (впоследствии).

Неизвестно, на что может решиться обездоленный подпоручик.

Разговоры Мировича с императрицей нигде не записаны. Какое было соглашение (подробности!) - еще неизвестно. Но на допросах Мирович намекает на свое истинное желание: гетманство - значит, речь шла о гетманстве. Какой план предложила Екатерина Мировнчу - неизвестно.

Но начиная с октября 1763 года (присвоен чии, даиа аудиенция) фрейлины Екатерины чуть ли не ежедневно находят в подъездах и в уриах Зимнего дворца подметные письма. Письма не запечатаны, в письмах - пространное изложение нового заговора в пользу Иоанна Антоновича. Фрейлины предупредительно передают письма Екатерине. Императрица спокойна, не обращает никакого внимания.

Проходит два месяца, и Екатерина получает еще несколько десятков писем. Копии распространяются по всему Петербургу. Весь Петербург только и сплетничает о письмах. Императрица - спокойна! Впоследствии она скажет:

- Все эти письма моим молчанием презрены былн.

Неизвестно. Может быть, так, а может быть - написаны ее собственной рукой и переписаны Мировн-чем?

Правдоподобнее второе предположение. И вот почему.

Вспомним так называемый "заговор Хрущевых н Гурьевых".

Это была обычная офицерская пьянка о обычной офицерской болтовней о социальных преобразованиях и переменах.

Однако императрица назвала эту простейшую историю "повреждением спокойствия нашего любезного отечества" и расправилась с п вредителями следующим образом. По ее наущению следственная комиссия приговорила к смертной казни П. Хрущева, А. Хрущева, С, И. П. Гурьевых, к ссылке - В. и Н. Сухотиных н Д. Данилова. Потом процесс еще продолжался, потом их все-таки не казнили, но всех би-лн палками н сослали.

Екатерина боялась даже пьяных восклицаний, даже упоминания всуе именн Иоанна Антоновича.

Как же расценивать ее величественное и непреклонное молчание в данном случае - в деле Мировича? Пятнадцать писем с подробностями серьезного заговора, петербургская полиция - барои Корф, Тайная канцелярия - граф Панин умоляют императрицу поручить им расследование, а императрица спокойна! Она замалчивает дело и запрещает заниматься пустяками.

Значит, был сговор.

3

20 июня 1764 года Екатерина отправилась путешествовать. Она позабыла передать Панину инструкцию о начале следствия над лицами, сочиияющимн возмутительные письма (Мнрович и Ушаков!). Но не позабыла передать соответствующую инструкцию Власьеву и Чекину.

Кто же такие Власьев и Чекин? Действительно лн "больные и честные офицеры"? Все архивные исследования опровергают зту версию императрицы.

Сержант Иигерман н к го пехотного полка Лука Матвеевич Чекин и прапорщик Ингерманландско-го же пехотного полка Данила Петрович Власьев вероятнее всего - заурядные карьеристы. Оии ушлн с регулярной службы в тюремные надзиратели в 1756 году. Иигермаиландский полк входил в состав Петербургского гарнизона. Петербургский гарнизон никогда не воевал. Какой болезнью болели молодые офицеры? Больных на службу не брали. Им захотелось чинов и денег - онн продались Тайной канцелярии. И не ошиблись. Через шесть лет, в 1762 году, прапорщик Власьев - уже капитан, сержант Чекин - поручик. "Через два года после убийства Иоанна Антоновича Власьев - премьер-майор, Чекин - секунд-майор. Они получали жалованье и подачкн, а кормились вместе с узником. Таким образом за восемь лет безделья в шссельбургской крепости они отложили пятьдесят тысяч рублей каждый. Это бешеные деньги дла простого армейского офицера. Если министру платили десять тысяч ежегодной пенснн, то капитану - не больше пятидесяти рублей. На службе в Тайной канцелярии Власьев и Че-кни заработали на тысячу лет обыкновенной пенсии. Был смысл продаваться и убивать? Для них - был. Убивать и чувствовать себя честными - редкая привилегия, за всю историю человеческих отиошеннй ею пользовались только государственные полицейские. Их служба - доносы. В Государственном архиве хранятся все их доносы с 23 августа 1762 года по 5 июля 1764 года (день смерти Иоанна). Сорок пять доносов.

Сохранились распоряжения Панина о питании. За стол садились втроем: Власьев, Чекин, Иоанн. На день "на пищу и питье" - 1 рубль 50 копеек. Фунт первосортной говядины стоил от 1,75 до 2,5 копейкн, фунт хлеба - 0,5 копейки, десяток яиц - 3 копейки, бутылка молока - 0,5 копенки.

Надзиратели клялнсь на суде, что Иоани "был лишен вкуса н не отличал приятного от противного", что "арестант насыщался суровыми яствами, оставляя нежнейших и приятнейших яств". Это понятно. Как же арестаит мог отличить "приятное от противного", если онн крали и жрали, а ему оставляли объедки"! Иоанн уже был мертв и не мог опровергнуть их ложь.

13 октября, через месяц после казни Мировнч с Власьева и Чекина была взята подписка, что "оии никогда и инкому ни прн каких обстоятельствах" не будут рассказывать о том, что участвовали в секретной КОМИССИИ, то есть что убнли Иоанна. Подписка взята, расписка оставлена. И расписка датирована 13 октября 1764 года: "...в том, что ими за участие в секретной КОМИССИИ получено по семь тысяч рублей". Так Екатерина оценила жизнь Иоанна Антоновича - четырнадцать тысяч рублей двум убийцам. Сумма, конечно же, баснословная для армейских офицеров, но пустяковая для Екатерины, которая была щедра и никогда не жалела денег из государственной казны. Так. после переворота она послала своему родственнику, князю Фридриху-Августу, двадцать пять миллионов рублей золотом, чтобы Фрндрих позабыл про смерть своего кузена Петра Третьего, н Фридрих позабыл.

Значит, убийство - не инициатива Власьева и Чекина. Исторнкн с пылом доказывали непричастность Екатерины к убийству Иоанна, утверждая, что она не давала Власьеву и Чекину инструкцию, где было приказано: в крайнем случае - убнть, что это - молва недоброжелателен, лживые и тенденциозные слухи, которые распространяли негодяи-иностранцы, что на самом деле Екатерина была человеколюбива и никак не могла дать подобной инструкции.

Через сто тридцать лет в архивах Шлиссельбург ской крепости инструкция все-таки была найдена! Это был страшный удар по всей самодержавной историографии. Инструкция написана рукой Н. Панина, подпись Екатерины несомненна.

Проанализируем же сначала инструкция и пнсьма Н. Панина, а потом - инструкцию Екатерины.

Все началось летом 1763 года.

По инструкция Н. Панина (предварительной), офицерам Власьеву и Чекнну запрещалось: выходить из крепости, переписываться с кем бы то ни было, вообще разговаривать со знакомыми. Они поначалу с радостью взялись за гуж, потому что получили чины и деньги, но потом им стало не под силу. И офицеры пишут Панину: вы обещали, что наша секретная служба скоро кончится, что она временная, но мы сами теперь не тюремщики, а заключенные, нам ничего нельзя, как самому последнему колодннку. Панин отвечал: "Я не сомневаюсь в том, что вы, находясь в вашем месте, претерпеваете долговрем ную трудность от возложенного на вас дела, однако помню н то, что вам обещано скорое окончание вашей комиссии. Извольте еще немного потерпеть и будьте благонадежны, что ваша служба тем больше забыта не будет, а при том уверяю вас, что ваша комиссия для вас скоро окончится и вы без аоздаяння не останетесь. Ваш всегда доброжелательный слуга Н. Панин. 10 августа 1763 года".

До 10 августа Панин не писал ни разу, что "их комиссия скоро окончится". Значит, еще не было кандидата на провокацию. Теперь кандидат появился. И это был Мирович.

Панин заискивает перед своими полицейскими, просит их. Первое лицо в государстве просит пешек! Зяачнт, не так-то просто было отыскать в России еще двух подобных палачей.

29 ноября 1763 года Власьев и Чекин снова пишут Панину: никаких сил нет добровольно сидеть под замком, помилосердствуйте, Христом-богом просим выпустить нас из Шлиссельбурга.

28 декабря 1763 года Панин отвечает: потерпите еще чуть-чуть, посылаю вам премию по тысяче рублей. "Оное ваше разрешение не далее как до первых летних месяцев продлиться может".

В декабре 1763 года Панни уже знает, что в пер-вые летние месяцы произойдет провокация! Через полгода. Как он мог знать точно этот срок, как мог предвидеть "пустяковый" заговор Мнровича, если ни о заговоре, ни о Мнровнче еще никто и слыхом не слыхал? Он указал точно дату: первые летние месяцы. Попытка переворота произошла с 4 на 5 июля 1764 года.

Значит, был сговор.

И вот, когда все уже подготовлено, когда сговор уже решен, Екатерина н Панин пншут последнюю, важнейшую инструкцию Власьеву и Чекину. Вот ее текст, слово в слово:

Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командою или один без именного Ее императорского величества повеления и захотел того арестанта у вас взять, - арестанта умертвить, а живого его никому в руки не отдавать".

Любимая госпожа предала своего любящего н честолюбивого раба, который писал стихи, рисовал картинки, играл на бандуре я вот - впутался и политику.

Еще одна загадка - Аполлон Ушаков.

Происхождение Ушакова неизвестно.

Судя по всему, Ушаков - сверстник Мировича.

Мирович - подпоручик, Ушаков - поручик.

Мирович говорил на процессе, что он выбрал "верного, надежного н во всем способного товарища". Ушаков - "давнишний, в нравах совсем сходный приятель".

Мпрович в Петербурге только два года. Вряд ли средн офнцеров-собутыльников поэт сумел бы найти верного и надежного друга. Для этого двух лет со-бутыльничества маловато. Тем более - друг "давнишний".

С какой статн Ушаков мог оказаться "давнишним приятелем" Мировича? Все "давнишнее" у Мировича - в Сибири. Там-то они, вероятнее всего, и познакомились, обе семья, - обе сосланные. И у Ушаковых, как я у Мировича, яе хватило деяег, чтобы определять сыновей в гвардию, - и Аполлон, и Василий пошли в пехотные полкя.

13 мая 1764 года Ушаков я Мирович отслужили акафяст и паняхиду. По самим себе - как по умершим.

Если бы Ушаков был просто пьяненькяй оловянный солдатик, кукольная игрушка Мировича, он выполнил бы поручения повелителя, но таким сп гак" лем - панихидой! - ааниматьси бы не стал.

А зто был трогательный и героический театр.

Значит, Ушаков очень любил Мировича, значит, это действительно были близкие люди, значит, они ДРУГ другу беспредельно доверяли, если за какие-то полчаса один открыл другому опасную и грозную тайну и взял его в сообщники, а другой, не задумываясь, пошел за ним, - а зто был последний, смертельный шаг.

Императрица пообещала неприкосновенность. Они ей доверяли. Они ее любили. Тогда ее любили почти все без исключения - она всех угощала и всем обещала. Но могли быть и непредвиденные случайности. Любая оплошность в этом предприятия - смерть.

Но императрица не так наивна, чтобы доверить свою судьбу какому-то подпоручику.

Это нужно было предвидеть.

А Мирович - идеалист.

Неизвестно, как узнала Екатерина о втором сообщнике - признался ли чистосердечно Мярович или рассекретила Тайная канцелярия?

Но дальнейшая судьба Ушакова - загадка.

Почему 23 мая 1764 года Ушаков был отправлен в командировку?

В мае в Великолуцком полку это была единственная командировка от Военной коллегия.

Из всех офицеров полка отправлен был именно Ушаков, единственный сообщяяк Мировича в предстоящей операции.

Случайность? Нет. Потому что действия развивались так.

Военная коллегии органиаовала отъезд Ушакова с небывалой для нее быстротой.

Сохранились документы: коллегия оформляла командировки в двух-пятидневный срок. Разыскивали лошадей, ремонтировали колеса, разыскивали командированных, ремонтировали мундиры, разыскивали деньги, ремонтировали дебет и кредит, бухгалтерия выписывала деньги (по бухгалтерским книгам просто проследить, что составители книг не блистали математическими способностями, но ухитрялись ошибаться в свою пользу).

Отправка Ушакова - рекорд канцелярской деятельности за весь восемнадцатый век!

Ушакова вызвали в девять часов утра - он отправился в путь уже в тринадцать часов!

Случайность? Нет. Вот что произошло.

Ошеломленный таков стремительностью, Ушаков стал присматриваться. Он что-то заподозрил.

Ушаков следовал в Смоленск. Ему поручили передать генерал-аншефу и сенатору князю Волконскому М. Н. пятнадцать тысяч рублей серебром.

Пятнадцать тысяч рублен - это не меньше се ста пятидесяти килограммов монет. Следовательно, коляска, и которой ехал Ушаков, была большая, на тяжелых рессорах.

Сопровождал Ушакова фурьер Гр р й Новичков. Он ехал в простой кибитке, обитой рогожей.

Места в коляске хватило бы н на тронх. Почему Новичков ехал в отдельной кибитке?

Ушаков не страдал манией преследования. В двадцать четыре года офицеров не очень-то преследуют манни. Но по обстоятельствам получалось так, что Новичков не сопровождает Ушакова, а конвоирует.

Ушакова охватывает беспокойство.

Вот что рассказывает Новичков. Вот его рапорт по возвращении.

23 мая онн отправились из Петербурга в Смоленск.

В тридцати семи верстах от Порхова, в Сухлов-с о яму, Ушаков начал жаловаться на головную боль. Ои заболел.

До Порхова все-таки доехали.

Ушаков подал рапорт генерал-майору Петрикееву. Петрикеев - командир Новгородского карабинерного драгунского полка. Ушаков писал: он болен и никуда ехать не в силах. Позвали полкового врача. Врач осмотрел Ушакова и никакой болезни не обнаружил. Петрикеев приказал ехать. Поехали.

Пока показания Новичкова не вызывают подозрений. Лгать ему было слишком опасно. Есть два свидетеля - Петрикеев и врач.

Дальше.

В девяноста верстах от Порхова, и деревне Кня-жей, Ушаков окончательно и серьезно заболел. Ои остается в деревне, а Новичков с деньгами отправляется в Шелеховскяй форпост. Там - князь Волконский.

Новичков отдает деньги, получает квитанцию и отправляется обратно.

Новичкову и здесь нет смысла лгать. Он поехал к Волконскому один. Ои один отдавал ему деньги. Лгать опасно. Свидетель грозный - генерал-аншеф и сенатор. Правда, здесь есть одно и о: Михаил Никитич Волконский - самое приближенное лицо к Екатерине после Н. Панина, братьев Орловых и К. Разумовского. Волконский был один из самых ответственных н активных участников переворота 28 июня 1762 года. Во всей этой истории (дело Мировича!) почему-то все те же действующие лпца - ни одного постороннего: Панины, Разумовский, Корф, Вейн-мари, Волконский. Случайность? Нет.

Новичков приезжает в деревню Княжую. Спрашивает: где Ушаков"

Крестьяне отвечают: как только уехал Новичков, Ушаков, не теряя ни минуты, поскакал в Петербург.

Новичков едет дальше. Во всех деревнях он расспрашивает о своем потерянном поручике. Все отвечают: поручик ускакал в Петербург.

Село Опоки. Жители взволнованы. Они рассказывают:

- Здесь, в селе Опоки, в реке Шел они найдена кибитка, обитая рогожей, и в ней подушка, шляпа, шпага, потом приплывшее офицерское тело, которое зарыто в землю.

Кибитка, обитая рогожей". Значит, в деревне Княжей Ушаков отдал Новичкову коляску с деньгами, а сам пересел в кибитку.

Почему он прикинулся больным? А он прикинулся больным, потому что если бы он действительно был тяжело болен, то лежал бы и болел в Княжей, а не поскакал бы сломя голову в Петербург.

Он поторопился в Петербург, чтобы поскорее приступить к исполнению задуманного? Ни в коем случае. Раз у них тройственный сговор - Екатерина, Мирович, Ушаков, - то первое, о чем они сговорились, - о числах. Императрица уезжала в Лифляндию 20 июня. Торопиться было некуда. До 20 июня можно было по крайней мере дважды добраться до Ше-леховского форпоста и дважды возвратиться в Петербург.

Предположим, что Ушаков не знал дату отъезда Екатерины, то есть не был участником сговора. Все равно, эту дату не так уж трудно было определить. Разговоры о путешествии начались еще в марте. Но совершенно ясно, что ни в апреле, ни в мае, ни в начале июня в Лифляндию ехать незачем. Там - дожди, распутица, бездорожье, грязь. По таким местам путешествуют лишь великомученицы, ио не императрицы.

Почему же торопился в Петербург Ушаков"

Можно многое предполагать, но не будем делать ложные и безосновательные предположения. Пуст факты сами говорят за себя.

В реке Шелони найдена кибитка, обнтая рогожей".

Почему кибитка найдена в реке? Почему не у реки"

Лошади понесли н затащили кибитку в реку?

Это исключается. Лошади уже замучены. Без передышки оии проделали путь от Петербурга до Княжей и без передышки поскакали обратно

Ушаков так торопился, что не стал дожидаться парома, а бросился искать брод, загиал лошадей в воду, лошади стали тонуть, оборвали постромки и уплыли, а Ушаков утонул?

Это исключается. Во-первых, ни одной, даже самой сильной лошади не оборвать в воде постромки, а лошади замучены. Во-вторых, как бы ин торопился Ушаков, нужна была исключительная причина, чтобы он бросился в воду, на верную гибель.

Но пусть так. Пусть он бросился. Пусть лошади оторвались и уплыли. Ои остался в кибитке. Кибитка стала тонуть.

Если Ушаков не умел плавать, то первое, что он сделал бы, как всякий тонущий человек, - позвал бы на помощь и постарался бы продержаться на крыше кибитки до прибытия спасителей (ведь кибитка была из фанеры и обита рогожей, она не могла утонуть!).

Хорошо, предположим, что это случилось ночью, что Ушаков звал на помощь и никто его не услышал. Он мог бы просидеть на кибнтке до рассвета, даже несколько дней. Река Шелонь - не гоголевский Днепр. Его увндели бы и спасли.

Если Ушаков умел плавать и так торопился в Петербург, что не в силах был ожидать спасителей, то, предположим, он бросился в воду и решил самостоятельно переплыть реку.

Пусть так. Он бросился в воду, попал в омут, попытался выбраться и не выбрался - утонул.

Это исключается.

В кибитке были найдены "подушка, шляпа, шпага, рубашка". Все. Больше ничего. Значит, он отцепил шпагу, снял рубашку и бросился в воду. В чем же бросился пловец? Всем известно, что ни в какую командировку никакого офицера армни не отправляют без мундира, без сапог.

Что же получается? Ушаков снял рубашку, снял шляпу и шпагу - вещи незначительные и не мешающие при плавании, а потом надел мундир и са-погн и бросился в воду, чтобы... утонуть?

Может быть, он и не надевал, а все зти вещн связал в узелок и поплыл нагишом? Нет. Крестьяне показывают: "Приплывшее тело офицерское". Офицерское. Значит, труп был в мундире. Только по мундиру (а не по шляпе и не по шпаге) можно было определить офицерство. На шляпы нацеплялись только значки полков. Шпаги носили и капралы.

Если Ушаков проделал все эти манипуляции и утонул, то должны были быть исключительные причины.

Что же делает Новичков"

Он ведет себя как опытный человек.

Он только осматривает платье Ушакова и говорит крестьянам, что это платье он знает- зто платье Ушакова. Крестьяне говорят ему: нужно разрыть могилу и посмотреть, Ушаков ли там и нет ли на его теле каких-нибудь следов насилия. Новнчков осторожен. Он знает, как поступать в таких случаях. Он вызывает комиссию но не из Петербурга (а он должен был вызвать опознавательную н следственную комиссию из Петербурга, с места жительства в службы Ушакова, чтобы труп опознали люди, непричастные к происшествию, - ведь Новичков косвенно, но причастен: он отправлялся в путь вместе с Ушаковым). Нет, Новнчков вызывает комиссию из Порхова. Комиссия прибывает в следующем составе: писарь Василий Холков и солдат Ерофей Петров. Нн писарь, ни солдат не имеют даже приблизительного представления о следствии. Новичков опознает труп - оии записывают. Они не удосуживаются даже допросить ни одного из крестьян, косвенных свидетелей происшествия. Они не удосуживаются даже осмотреть труп, онн напиваются с Новичковым. Ушаков был убит.

Как и кем - неизвестно. Может быть, за ннм ехала специальная кибитка Тайной канцелярий. Может быть, его убил Новичков. Ведь это Новичков пишет, что он приехал в село Опоки и крестьяне ему сказали... На самом деле он мог накануне объехать стороной село Опоки, убнть Ушакова н уехать, а потом возвратиться и опросить крестьян.

Крестьяне говорят, что Ушаков поскакал обратно в Петербург. Неизвестно. Ведь крестьяне говорят только со страниц рапорта Новичкова.

Теперь три окончательных вопроса.

Перед вопросами необходимо оговориться, что сговор был только между Екатериной и Мировичем, что Ушакова Мирович пригласил самостоятельно.

Первый вопрос.

Почему в командировку был отправлен именно поручик В колу о пехотного полка Аполлон Ушаков, давнишний, во всем сходный нравом, верный и надежный приятель Мировича, - накануне заговора?

Второй.

Почему "утонул" прн таких странных обстоятельствах Аполлон Ушаков" Накануне заговора? Третий.

Почему через полтора месяца после командировки фурьер Новичков получил чнн прапорщика (прыжок через несколько чинов)?

Случайности" Слишком много их. Такая коллекция случайностей подтверждает: было совершено преднамеренное убийство.

Несомненно одно: Ушаков был убит. И причастность Новичкова к убийству несомненна.

Так убийство Ушакова доказывает, что сговор между Екатериной и Миров ч м существовал.

Ч.

20 июня 1764 года Екатерина уезжает в Ляфлян-дню.

Событие должно произойти в ее отсутствие.

Впоследствии Екатерина утверждала в манифесте, что Мирович не только не вндел Иоанна Антоновича, но н не знал, где он находятся, в каком каземате Шлиссельбургской крепости.

Важное утверждение.

О том, в каком каземате находился Иоанн, знали только пять человек: Бередни в Чекнн, Власьев, Панин, Екатерина. Иоанн содержался в строжайшем секрете.

Но Мирович тоже знал, где находятся Иоанн.

4 июля 1764 года, в воскресенье, в десять часов утра в Шли пьбург кую крепость по своям делам пряехал подпоручик кяязь С. Чефаридзев.

Вот что известно от Чефаридзева.

Чефаридзев и Мирович закусяли у комендзнтя. Потом пошли прогуляться по крепости. Чефаридзев спросил между прочим:

- Мне говорили, что здесь содержится Иоанн Антонович Так, слухи.

Я давно знаю. Он здесь, - сказал Мирович. Погуляли.

Интересно, - сказал Чефаридзев, - в какой же камере о н? Или - нельзя? Илн - неизвестно?

Почему" - сказал Мирович. - Можно и известно. (Сегодня ночью операция, почему бы и не поиграть в кош -мышкн) Пойдем, - сказал Мирович. - И примечай, - сказал он, - как только я тебе куда-вибудь кивну головой, туда и смотри: увидишь мостик через канал, над мостиком его окошко.

Адрес точный.

Мирович знал. Кто же мог сказать ему, где окошко узника? И Бередииков, и Власьев, и Чекнн исключаются. В инструкции ясно сказано: в случае выдачи места заключения "безымянного колодника нумер первый" - смертная казнь. Панин - лишний свидетель. Значит, место заключения указала нровичу Екатерина - больше некому. Сговор был.

В ночь с 4 на 5 июля происходит событие. Власьев и Чекин великолепно выполнили инструкцию. Екатерина недаром напнеала столько пьес и опер. Премьера зтого спектакля прошла блестяще.

Мирович должен был так расположить свою команду, чтобы никто никого не ранил. С обеих сторон было выпущено стодвадцать четыре патрона! И ни одного убитого, ни одного раненого! Стреляли с расстояния - десять-пятиадцать шагов!

Не меньшую заботу об убитом императоре проявил в Панин. 6 июля 1764 года Панин пнеал Берникову:

Мертвое тело арестанта имеете вы предать земле в церкви или в каком другом месте, где бы не было солнечного зноя и теплоты. Нести же его всамой тишнн е".

Начинается следствие.

Мнрович убежден: императрица его не бросит. С подпоручиком обходятся прекрасно: хорошо кормят, позволяют бриться и не допрашивают. Ему только не дают газеты в не разрешают ни с кем разговаривать. Поэтому Мирович ничего не знает, он целиком полагается на сговор о императрицей и сочиняет всевозможные были н небылицы - пять пунктов о своем офицерском достоннстве (см. версию первую), чтобы представить себя единственным виновником события.

Этого только и нужно Екатерине. Мнрович не знает вакулисной игры. А игра идет простая: спектакль сыгран, актера нужно убрать.

Почему же с такой страстью Екатерина и ее приспешники настаивают на том, что у Мнровнча не было сообщников" Казалось бы, наоборот: произошло серьезное антигосударственное событие, подпоручик не мог действовать в одиночку - наверняка замешаны многочисленные враги Екатерины, необходимо их искать и отрубать головы, как она делала и раньше, и позднее.

Но нет.

Панин пишет:

Не было в сем предприятии пространного заговора".

Екатерина:

Я опасаюсь, чтоб глухие толки не наделали бы много несчастных... Мнрович виноват один. Осторожность вашу не иначе, как похвалить могу, что вы на Мнровичамн приказали без огласки присматривать. Одпако, если дело не дойдет до них, то арестовывать их не для чего, понеже пословица есть: "Брат мой, а ум твой".

Екатерина всея успокаивает, некого не подозревает. Она даже пишет обращение ж Смоленскому пехотному полку, в котором служил Мирович I

Преступление, учиненное влосердием одно-г о, не может вредить других, никакого участия в том не имевших".

Почему Екатерина так старательно не хочет расследовать это дело? Ответ только одни - был сговор. Если дело расследовать - все сокровенное откроется: Власьев и Чекии - проинструктированные жандармы, Мирович - удачно найденный провокатор, инициатор же убийства - она!

Императрица торопит Сенат. Сенат - Верховный суд. Простого подпоручика судили сорок восемь высших сановников империи.

Такой высокий состав суда - неспроста.

Екатерина знала, что делает: свои сановники и иностранные корреспонденты (Беранже, Прессе, Гольц) должны были разнести по всей вселенной весть о ее невиновности. И разнесли. Весть - молва - легенда.

Императрица приказала князю А. А. Вяземскому, генерал-прокурору Сената, присматривать за каждым членом Сената, подслушивать каждое случайное слово и доносить ей - обо всем.

И вот мнение Сената:

Возмутителя Мировича, нимало не мешкая, необходимо взять в Царское Село и в скромненьком месте пыткой из него выведать о его сообщниках. Нужно у иего в ребрах пощекотать, с нем он о своем возмущении соглашался".

1 сентября 1764 года - очередное заседание Сената. Обер-прокурор Соймонов и барон Черкасов обсуждают вопрос о пытке. Генерал-прокурор Вяземский приказывает: отменить!

Черкасов возмутился. Ои написал "собственное мнение". Он обращается к Сенату:

- Нам необходимо нужно жестокой пыткой злодею оправдать себя (себя - Сенат, судей!) не только перед всеми живущими, ио и следующими родами. А то опасаюсь, чтоб не имели причины почесть нас машинами, от постороннего вдохновения вяжущимися, или комедиантами.

Президент Медицинской коллегии баров Александр Черкасов был совестлив. И проницателеи. Этот суд так и остался в истории: фарс, марш марионеток. Екатерина сделала Черкасову небольшой выговор: "вместо того, чтобы побыстрее закончить пустяковое дело, вы, барон, вздором и галиматьей занимаетесь".

Побыстрее.

То же самое она написала и Вяземскому: "Одним словом, шепните иным на ухо, что вы знаете, что я говорю, что собрание, чем ему порученным делом заниматься, упражняется со вздором и несогласиями". Побыстрее!

Заниматься порученным делом". То есть без последнего следствия, только по предварительному, а следовательно - без суда приговорить Мировича к смертной казня. Концы - в воду...

Восходящее солнце полиции, будущий (самый страшный в Россия) главарь Тайной канцелярии С. Шешковский (то лн перестраховался, то ли переборщил!) тоже потребовал пытки Мировнчу. Он предполагал, что сообщники существуют. Екатерина воспротивилась - не из жалости к преступнику, совсем нет. Вспомним пресловутый заговор Хрущевых - Гурьевых. Болтунов-алкоголиков пытали несколько суток самыми зверскими способами.

Государственного преступника, виновника убийства Иоанна Екатерина отказывается пытать! Запрещает. На Шешковского налагается взыскание. Екатерина больше Мировича боялась пытки, Под пыткой Мирович мог заговорить.

К Мировнчу были приставлены (все те же!) К. Разумовский, Н. Панин, П. Панин - чтобы "уговорили преступника признаться". Но такие "уговоры" - не решенье Сената. Сенат совсем растерялся: так приказала императрица. Екатерина боялась. Она изолировала Мировича от суда, приставив к нему свою преданную троицу.

Подпоручик помогает императрице.

Дополнение к протоколу заседания суда 9 сентября 1764 года:

Примечена в нем окаменелость, человечество превосходящая".

Мировича предупреждали, что его ожидает помилование (как бы там ни было!), что помилование засекречено, что награды приготовлены, - только бы он молчал о сообщничестве.

Мировича привезли на место казни накзнуне, в какой-то похожей на кораблик карете, дверцы оклеены кожицей с цветочками. В таких каретах возили почту илн казенные деньги. Конный конвой (башкирцы) сопровождал карету до эшафота, а потом оттеснил толпу - образовалась окружность радиусом метров в двадцать, по окружности расставили роту мушкетеров, а башкирцы летали на лошадках туда и сюда, как в цирке, - конвоировали.

Эшафот построили за одну ночь, не хотели волновать обывателей, - излишние сплетни, сенсации для иностранных корреспондентов; ночью металось два костра, поморосил дождик и прошел, в переулках голосили гулякн. К утру получилось то, что надо, - сруб нз бревен с лесенкой. "Сие сооружение" было уродливо, на бревнах пестрели сучки, и командир мушкетерской роты капитан Корольков откомандировал к полицмейстеру Санкт-Петербурга барону Корфу курьера: не покрасить ли "сню архитектуру"?

Пока полицмейстер протирал глаза, застегивался, пока сносился с начальником Тайной канцелярни Паниным, а тот, в свою очередь, испрашивал "именного повеления? Екатерины, а та выразила "высочайшее согласие на приведение места казни в божеский вид", прошло утро, пора уже было начинать казнь. Весь Петербург теснился в Обжорном ряду. Проталкивались в толпе, попутно прощупывая карманы соседей; девушки-аристократки устраивались на крышах карет, а девки из простонародья - на водовозных бочках; дети, как всегда в таких случаях, плясалн на плечах у родителей и размахивали разноцветными леденцами на палочках; на крышах домов примостились подмастерья, собаки растеряли хозяев, и невозможно было кого-либо разыскать в этой толпе.

Седовласый маляр с металлическими зубами (иностранец), в спецовке, в штанах из чертовой кожи, нежио макал кисть в цинковое ведро с масляной краской, докрашивал последнюю ступеньку лестницы - докрасил, опустил кисть в ведро и ушел в толпу, его пропустили.

Мировича привезли накануне, чтобы не было паники. Лошадей выпрягли и увели, оглобли опустили на землю. Знали или не знали, что там, в карете?

Эшафот был покрашен самой дорогой краской - золотой; солнце слепило, и краска сияла. Землю вокруг эшафота посыпали песком, тоже золотым почему-то, прибалтийским, как будто предстояла не казнь, а премьера итальянской оперы. По песку порхали (повсюду!) воробьи, они что-то искали в песке - мертвых мух, что ли, и что-то клевали - муравьев, может быть.

Палач поднялся на помост первым - он шел, балансируя, как гимнаст, чтобы не поскользнуться на

свежей краске, на лесеяке появились темные пятна от его тяжелых подошв. Палач был одет в черно-красный балахон палачей средневековья с капюшоном - ор зн для глаз, а у капюшона заячья ушя: тоже оперный маскарад. Палач, как ружье, иес на плече большой блестящий топор.

В общем, все смеялись: никому не приходило в голову, что казяв состоится, - слишком похоже на фарс. А потом произошло следующее.

Карета шатнулась. Разлетелась кожаная дверь с цветочками. С подяожки кареты на лестницу прыгнул офицер - блеснули пуговицы, упал на ступеньки, закарабкался по-собачьи наверх, на коленях, на ладонях, встал на помосте во весь рост, перекрестился быстро-быстро, махнул палачу - и палач, как послушная машина, опустил топор.

Ни вздоха. Никто не осмыслил, не сообразил. Увидели: наверху в воздухе блеснула ладонь, измазанная золотом, и блеснул большой топор.

Потом брызнула, хлынула кровь, блестящие бреввсе чернели и чернели, народ смотрел во все глаза - где голова? Не найти голову! А голова покатилась - упала с эшафота и покатилась по песку, переворачиваясь, она же лежала (с чистым, неизма-занным лицом), а из горла, снизу, на песок выливалась кровь, и только цыганские кудри чуть-чуть пошевеливались и поблескивали.

Засуетились солдаты, палач стоял надо всеми, на помосте, ни на кого не смотрел, с топором на плече.

Дверца кареты распахнута, а на подножке - солдат, без парика, с морщинистым лицом, на корточках, руки опущены, в руках слабо держал кандалы.

Появился полицмейстер, н священник полез на шафот.

Полицмейстер, белесый немец, моргал куриными глазами, бегал со своей саблей н кричал голосом растерянны и детским:

- Кто снял каидалы? Кто сиял кандалы, дьявольщина!

Священник полез к палачу и зашумел, размахался крестом, а палач кое-как высвободил из-под балахона руку и показал священнику свои часы с цепью.

Мирович был казнен правильно: минута в минуту.

Василия Яковлевича Мировича казнили 15 сентября 1764 года на Петербургской стороне, в Обжорном ряду.

Державин писал:

Осенью случилась поносная смертная казнь на Петербургской стороне известному Мнровичу. Ему отрублена на эшафоте голова. Народ, стоявший на высотах домов и на мосту, не обвыкший видеть смертной казни и ждавший почему-то милосердия государыни, когда увидел голову в руках палача, единогласно ахнул и так содрогнулся, что от сильного движения мост поколебался и перила обвалились".

Бильбасов писал в 1888 году, через сто двадцать четыре года после казня Мировича:

Записанное поэтом аханье толпы, колеблющиеся мосты - единственное сообщение русского современника о впечатлении, произведенном казнью Мировина русское общество. Русские люди привыкли быть осторожными, научились уже быть необщительными, они предпочитают молчать. Наша мемуарная литература крайне бедна, у нас мало записок, да и те под запретом".

15 сентября 1764 года был солнечный петербургский день, листья уже пожелтели, но еще не опадали. Оии свисали с деревьев, вялые и влажные.

В магазине кружев мадам Блюм появились чудесные брюссельские перчатки для девушек не старше пятнадцати лет. Но сейчас витрины были завешены железными гофрированными шторами, а под шторами, чуть-чуть над тротуаром, висел бронзовый литой замок, отполированный, как золотой.

Церкви стояли как голубые статуи в металлических шлемах.

Караул уже уехал. Оливковые кареты с гербами уже ускакали. У магазинов мод ходили девушки со страстными лицами. Но оживления не было.

Петербург был растерян и потрясен.

Слухи о великодушии императрицы распространялись. Все ожидали помилования.

Украинский писатель Г. Ф. Квитка-Основьяненко писал:

Екатерина располагала непременно даровать жизнь преступнику. Скрытно от окружающих она подписала о сем указ, чтобы выслать указ к эшафоту перед самым исполнением казни. Но она была обманута действовавшими: казнь была совершена днем раньше. Может быть, некоторые были заинтересованы, чтобы Мнрович был казнен скорее".

Может, и были эти некоторые. Но сведения о том, что "казнь была совершена днем раньше", сочинил сам Основьяненко- зто уж его малороссийский юмор.

Казнь была совершена в срок - минута в минуту.

Один из историков XIX века писал:

Великолепный карусель, данный Екатериной Второй на Царицыном лугу, и вслед за тем торжественный въезд в Петербург турецкого посла осенью того же года изгладили из памяти жителей впечатление, произведенное на них казнью Мнровича".

ПОСЛЕСЛОВИЕ Перед казнью Мирович написал стихотворение. Вот оно:

Проявился,

ие из славных, козырный голубь, длияноперистый,

Залетал, посреди моря, на странный остров. Где, прослышал,

сидят на белом камне, в темной клеточке, Белый голубок, чериохохлистый... Призывал на помощь всевышнего творца И полетел себе искать товарища, Выручить из клетки голубка. Сыскал голубя долгоперистого, Прилетел на Каменный остров, И, прилетевши к белому камню, Они с разлета разбивали своими сердцами Тот камень и темную клеточку... Но, не имея сил, заплакав, оттуда полетели К корабельной пристани, где, сидя и думаючи,

отложили,

Пока случится на острове от моря погода, -

Оттуда, простившись, разлетелись -

Первый в Парнж, а второй в Прагу...

Аллегории Мировича нетрудно расшифровать - они просты и прозрачны. Поэтому поневоле возникает возможность еще одной версии: почему - в Париж" в Прагу?

Майя Борисова

Валы по заливу гоняло. Торосами горбило пляж.

Лед вползает шурша

на песчаное поле.

Ну и как ты, душа,

излечилась от боли"

От навязчивых снов,

от стыда излечилась?

Потрясенье основ

не сбылось, не случилось.

Глянь: залив не сердит

и оскала не кажет.

Чайка брюхом сидит

в льдистом крошеве, в каше.

Снег стреножит шаги.

Шелест шарфа на шее.

Шевеленье шуги.

Колышня. Копошенье.

Если в корзину бросить скомканный целлофан, станет он шевелиться, будто бы он - живой. Стихнет, замрет - и снова примется шелестеть, в прежнее состоянье силясь вернуть себя. Нас неживое часто суммой простых примет пробует заморочить, пробует с толку сбить. Плоский пустой окурок скачет по мостовой, словно живой кузнечик или живой листок. Сажа летает вольно, вверх да и снова вниз, вроде живых снежинок или же мотыльков. А нелюбовь заставляет вслушиваться в шаги, сна по ночам лишает, словно она - любовь.

Штормило, штормило, штормило, с оттягом по стеклам секло, Бессонницей ночью томило, срывало на слезы и зло. Свободно вздохнуть не давало. Крутило, вертело винтом. Тепло из щелей выдувало. Толкало бежать за вином.

Древесные ветви мотало, пускалось поземкою в пляс.

Так вот, за вином не ходили. Так вот, не томились в слезах, а очень отчетливо жили в терпенье и честных трудах.

Достойно шторма переждали. С дорожек снега размели. Согрелись, шарфы замотали, Увидели: в ясной дали веселое солнце вставало над лесом и крышами дач. Уж тут-то нас всех и прорвало и в хмель, и в раздоры, и в плач!

На кладбище деревья так шумят, как не шуметь им ни в лесу, ни в парке. Дождь не поет здесь, птицы не шалят и не стреляют высохшие палки.

Просторный шум. качающий леса, здесь заменен упорным, слитным гудом, как будто в нем, устав лежать под спудом, слились людей умерших голоса.

Ходи здесь, думай, только не твори стихов, поскольку ясно станет сразу любому слуху и любому глазу: они твои и не совсем твои.

Случиться может так: внезапно, вдруг пробьется между строк, себя окажет плач детский или стариковский кашель... И рукопись ты выронишь из рук.

Четкое, тихое зимнее утро. Роща седа.

Все в этом мире прекрасно и мудро, все и всегда!

В море белеют граненые льдины, выставка льда... Мы неподкупны и непобедимы все и всегда.

В счастье - добры, а уж как переносим стойко беду!

Солнце рассеяно. Кроны у сосен словно в меду.

А на заборах поверх поперечин розовый снег.

Мир гармоничен и безупречен весь и навек.

Что за аптекарь дал мне украдкой,

сунул в карман

эту пилюлю, эту облатку,

этот обман?

Раз, и растаял - ну что ж, ну и ладно сахарный миг...

Как его долго, как его жадно

помнит язык!

Как просто переправить строчку! Всех дел-то: вмять обратно в почку лист, что развился и расцвел, а почку - втиснуть в тело ветки, чтоб - ни зацепки, ни отметки, а ветку - вбить обратно в ствол. А ствол опять обнять, огладить, броженье соков в нем наладить, в порядке прежнем - рост ветвей, но чтоб одна - чуть-чуть левей... Та, на которой в нужный срок возникнет

чуть иной

листок.

Ах нет, все это - в парке, в роще. В стихах еще, пожалуй, проще. Исправить строчку - вот пустяк! А происходит это так, как если б зарыдать, проститься, почти забыть - и спохватиться, вернуть, вернуться, снова стать несчастным, плачущим, влюбленным, но что-то в шепоте соленом сознательно перешептать.

Как ты уязвим, как ты уязвим! Отец - не бессмертен

и мать - не бессмертна. У тихой жены со здоровьем неладно. А старшая дочь отчужденно взрослеет. А младшая - сущий младенец покуда... Но главное, господи, это безумье: Любовь твоя поздняя, вся - вне закона, Чреватая крахом, позером, скандалом, Ни слова - в открытуш, что там" ни взгляда... Как ты защищен, как ты защищен! Ведь это же надо - родители живы! Жена с каждым годом мудрее и мягче. А старшая дочь скоро на ноги станет. А младшая - вся еще с вами, надолго. Но главное - если уж что-то случится, Любовь твоя поздняя - дерзкий заморыш. Подвальный росток, потаенный фонарик - Лишь взглядом дотронется ты и воскреснешь, Ладошку протянет - все вытерпеть можно.

Август Ярковец

Целина

Пришли мы. В степи этой голой лишь вишня-песчанка цвела. И не было громких глаголов, а громкими были дела. Вы знали бы нашу работу!... Но дело не в адском труде. Вы знали бы нашу заботу, когда по колено в воде ночами толкали, тащили десятки и сотни машин. И бога, и черта просили дать солнце - зерно просушить... Наверно, поэтому дорог, как главное в жизни звено, тот в сердце зеркальный осколок, где прошлое отражено: с полуторки старой, за баней в степи натянув полотно, молоденький киномеханик нам старое крутит кино. И войска целинного ратник, в мякине, пыли и золе, отбросив оборванный ватник, заснул паренек на земле.

Юрий Каминский

*

Простор полей необозрим И так торжественно-печален... Как будто вновь спасая Рим, Тревожно гуси прокричали.

А я смотрю, как у плеча Перо гусиное кружится. В огне закатного луча Оно горит пером жар-птицы.

Еще живет в нем трепет крыл. Еще тепла в нем - чую - столько. Как будто Пушкин только-только Перо вот это уронил.

Эйнштейн

Сегодня он и вправду бог. Насквозь Он светится торжественной улыбкой, И вовсе не смычок - земная ось Пронзила задохнувшуюся скрипку. И струны допоздна звенят в ночи, И слушает луна, глазея сверху, Как в комнате у маленького клерка Звенят от мироздания ключи.

ф ФИЛОСОФСКИЕ БЕСЕДЫ

Валерий Сагатовс!

доктор философских наук

ВАШ ОБРАЗ ЖИЗНИ

XXV съезд КПСС поставил в качестве одной из важнейших задач нашего общества совершенствование социалистического образа жизни. Изучение его характерных черт и закономерностей отмечено как одно из основных направлений в развитии общественных наук.

Но что такое образ жизни" Допустим, вы хотите осознать свой собственный образ жизни, понять, насколько он соответствует нашим коммунистическим идеалам, или вы хотите сопоставить социалистический и капиталистический образы жизни, четко выразить коренную их противоположность и показать решающее преимущество первого из них.

По каким сторонам вы будете проводить это осознание и сравнение? На какие аспекты деятельности общества (социальной группы, личности) следует обратить внимание, если вы хотите понять их образ жизни" Именно об этом пойдет речь в данной статье.

Автор хочет предложить вашему вниманию определенную концептуальную схему, то есть систему понятий, характеризующую любой образ жизни, который может стать предметом вашего интереса.

Образ жизни - это способ деятельности в определенных объективных условиях. Человеку может быть предоставлено многое: возможность учебы, интересная работа, великолепные клубы и спортплощадки, свободное время и материальный достаток. "Все для человека" - таким девизом руководствуется наше общество. Но что выберет человек из этих возможностей, как он сумеет распорядиться ими" Это уже зависит не только от преимуществ нашего строя, но и от того, что представляет собой данное, как говорят в современной управленческой литературе, лице, принимащее решение (ЛПР). Его выбор, его решения определяют его жизненную траекторию. И образ жизни, следовательно, зависит от того, что вокруг него и каков он сам, и от того, что он выбирает в этом окружении. Хорошо разобравшись в том, что представляет собой окружающая обстановка и каковы основания, определяющие решения человека, мы поймем его образ жизни.

А зачем его понимать" Может быть, предоставить каждому принимать решения на свой вкус и не посягать на его личную свободу, не лезть ему в душу" Может быть, больше верить внутренней культуре человеческих чувств, бесконечной ценности личности, чем холодной уке? Цельная личность, которая, не задумываясь, всегда поступает хорошо, выглядит, конечно, благороднее, чем копающийся в себе и других рационалист. К сожалению, такая "цельность" возможна сейчас лишь в условиях, как любил говорить Энгельс, домашнего обихода.

Чем более развито общество, чем больший простор дает оно для развития разнообразнейших потребностей и возможностей человека, тем сложнее, неоднозначнее, неочевиднее становится связь между окружающими условиями и линией поведения, образом жизни.

В нашем обществе создаются все предпосылки для всестороннего развития личности и удовлетворения человеческих потребностей, при этом - не только материальных. "Ведь цель социализма, - отметил Леонид Ильич Брежнев, - удовлетворение также и социальных, духовных, нравственных потребностей людей".

И вот тут возникает самая важная проблема - разумное отношение к благам. Человек не превратится в потребителя только в том случае, если в его сознании будет действовать надежный внутренний регулятор. Только тогда он сможет реализовать сказочные возможности НТР так, чтобы действительно "стать микрокосмом во плоти" (Гете), а не превратить окружающий его мир-универсум в универсам.

Между тем НТР не только предоставляет новые возможности, но и выдвигает достаточно противоречивые ситуации. В середине XIX века человечество ручным трудом создавало девяносто шесть процентов энергии, а теперь только один процент. Это хорошо, но нельзя не вить проблем, которые рождает столь резко меняющийся стиль жизни. Добавьте к этому еще и тот факт, что на человека сейчас приходится девяносто девять лошадиных сил технических мощностей, и представьте воочию: один человек, еще не перестроившийся, оглушенный непрерывными новшествами, одновременно управляет колесницей, запряженной девяноста девятью конями!

Современным образом жизни, чтобы он был разумным, нельзя не управлять. А для эффективного управления надо иметь полную и регулярную информацию об образе жизни, знать его. Хотите удовлетворить потребности людей - изучите их, прогнозируйте тенденции их развития. Хотите, чтобы у человека была социальная, а не антиобщественная направленность, - изучите его возможности и среду, которая на него влияет. Хотите предвидеть, что выберет человек в той или иной ситуации, - изучите его жизненную направленность, ценностные ориентации. Не надейтесь на "авось".

Изучение образа жизни начинается с поведения людей: какие изменения вносят они в окружающую среду, как распределяется их время. Изучив, что делает человек, на что уходит его время, мы получаем ещё очень неполную информацию об его образе жизни: он пока еще для нас "черный ящик", известно лишь то, что он дает на выходе. Нельзя, например, средний показатель посещаемости кинотеатров (три-четыре раза в месяц) рассматривать как некий эталон эстетической культуры. Ведь за фактом посещения кинотеатра могут стоять совершенно разные мотивы: стремление расширить кругозор и приобщиться к красоте, просто развлечься и разрядиться, уйти от будничных забот, наконец, "убить время". В проведенных нами социологических исследованиях среди студенческой и рабочей молодежи было, например, обнаружено такое любопытное несовпадение между фактом поведения и внутренним отношением к делу: в разных группах среди регулярно занимающихся общественной работой от пятидесяти четырех процентов до восьмидесяти одного процента ответили, что, оставшись без общественного поручения, они стали бы с той или иной степенью настойчивости уклоняться от получения нового.

Изучение поведения способно вскрыть противоречия в образе жизни. На одном предприятии, например, за несколько месяцев девяносто восемь рабочих прогуляли сто шестьдесят два дня, двадцать четыре человека побывали в медвытрезвителе; за это же время было прочитано двести семьдесят четыре лекции по самой разнообразной тематике, в том числе, конечно, и на темы морали, и о трудовой дисциплине, и о борьбе с алкоголизмом. Стало быть, некоторые рабочие сумели "распределить" время и на лекции, и на прогулы, и на выпивку. Это тревожный симптом, который говорит, что внутренняя суть этих людей оказалась неподготовленной к восприятию того хорошего, чем "охватывала" их среда (поскольку с большой долей вероятности можно предполагать, что пили они с удовольствием, а на лекциях просто занимали место).

Чтобы понять образ жизни в целом, надо увидеть то, что стоит за внешними проявлениями. Прежде всего это, очевидно, человеческие потребности: именно они побуждают нас к тому или иному поведению. Вы хотите, допустим, приобрести автомобиль. Но почему" Что он для вас - средство передвижения, хобби, пюбовь к технике, "бремя тщеславия", способ поднять свой социальный престиж? Поведение вроде бы одно: купил автомобиль, езжу на нем, лежу под ним. А образ жизни, в зависимости от стоящих за этими актами потребностей, совсем разный.

Какие потребности, например, вы удовлетворяете в процессе общения с другими людьми" В отношении к другим людям можно выделить такие полярные противоположности: с одной стороны - восприятие их только в качестве объектов своей деятельности, средств для достижения собственных целей; с другой - умение увидеть их в качестве субъектов их собственной деятельности, понять, что человек не средство, не винтик, но высшая цель любой деятельности.

Первое отношение возникает и закрепляется в обществах, основанных на социальном неравенстве, антагонизме между людьми. Второе формируется в условиях равноправия и взаимного сотрудничества. Первое отношение связано с потребностью использовать человека как вещь, подчинить его своей воле, поставить себя выше других. Второе сопряжено с потребностью быть полезным другим людям, с потребностью принимать близко к сердцу их интересы, что-то делать для них. Индивидуалистические потребности первого рода, рожденные в условиях эксплуататорских обществ, живучи, они передаются через образцы антисоциального поведения. Очень важно уметь увидеть их проявление и в большом и в малом. И точно гак же - ив большом и в малом - проявляются их антиподы: социальные, альтруистические потребности. Формулируете ли вы свое мировоззренческое кредо или вращаетесь в кругу повседневных мелочей - везде эти противоположные импульсы воздействуют на траекторию вашего поведения.

Переплетение "мелочей" и скрывающихся за ними глубоких жизненных установок хорошо показано, например, в ситуации, описанной А. Добровичем в статье "На "вы" к себе" ("Знание - сила").

Почти год он считал, что ему отвечают взаимностью. Все началось с пустяка, разговора на пляже. Играли кружком в волейбол. Напротив Сережи стоял высокий, красивый брюнет. Он старался посильнее ударить, нисколько не заботясь о том, летит ли мяч к партнерам. (Здесь и дальше разрядка моя. - В. C.J. Мяч, естественно, уходил из круга и скатывался по пляжу к реке. Сереже выпадало бегать за ним чаще других. "Мяч ка игрока!" - кричал он. Это не действовало. Тогда он, чтобы не взорваться, вышел из игры. Только и всего. Алла осталась в кругу. Вернулась, глядя ка него неодобрительно и, кажется, даже с презрением: "Много о себе понимаешь". Слово за слово, я уж не помню, как мы до этого договорились.

Ты просто завидуешь удачливому человеку.

Удачливому! Откуда это известно!

Ну, не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, о чем речь. Рост, внешность, энергия, уверенность в себе.

Это и есть удвчливость!

Брось, не надо заумных разговоров.

Скажи, а если бы этот удачливый поманил тебя, пошла бы!

Очень может быть".

Мне понятно настроение Сережи, - резюмирует автор. - Ты надеешься, что тебя воспринимают как целое, а не как реестр достоинств и недостатков. И вот оказывается, что ты - арифметическая сумма положительных и отрицательных качеств. Все становится ужасающе простым... Кому он нужен, невысокий, резковатый, вечно задумывающийся очкарик, если он, ко всему прочему, еще и провалился, скажем, на защите диссертации!"

Итак, для брюнета партнеры по волейболу - всего лишь повод для демонстрации своей "удачливости". Он откровенно презирает вступающегося за элементарную справедливость Сережу, просто не слышит его. Алла глубоко убеждена, что человека стоит ценить только за его "пробивные" качества; попытки разобраться, дать какую-то нравственную оценку - все это заумь от бессилия и зависти. Способствуют ли люди с такими установками и потребностями (показать себя, удачно ухватить любой кусок и с презрением глядеть на "нерасторопных") человеческой сплоченности" Уютно ли, надежно ли жить с ними" Ответы, кажется, ясны. Именно в кругу таких "поклонников удачи" вспоминается признание поэта: "Слова человеческого сказать негде и некому".

Напротив, развитые потребности в участии, взаимопонимании, справедливости, стремление думать о других - все это помогает установлению добрых, нравственных отношений между людьми. Каждый наш поступок - лакмусовая бумага для определения того, какие импульсы владеют нами, какие потребности движут нашим поведением.

Личность может впитать в себя все богатство общественных отношений, жить общественными интересами, когда она хочет того же, что нужно для общества. Наличие в ее внутреннем мире таких социально значимых потребностей - лучшая гарантия морали. Отношения между людьми в этом случае строятся на основе единства, сплоченности, дружбы. Хорошо выразил эту мысль в своем письме в "Комсомольскую правду" шестнадцатилетний Н. Сомов: "Друг - это тот, кто любит тебя и делает тебе добро потому, что хочет научиться любить всех и делать добро всем. Друг - это тот, кто защищает тебя потому, что хочет научиться защищать ото зла весь мир. Друг - кто ищет в тебе то, чего не хватает ему, и в котором ты ищешь то, чего не хватает тебе. Друг - это тот, для которого ты - частица человечества и поэтому "пробный камень" испытания себя на добро, на любовь к людям. Друг - кто хочет, чтобы ты был лучше его. Друг - это тот, кто делает тебя лучше, умнее, добрее, сильнее лишь для того, чтобы ты делал добро не одному ему, а всем людям".

Два типа потребностей - два противоположных образа жизни.

Но сами по себе потребности еще не определяют образ жизни с абсолютной однозначностью. Ведь сами потребности сформированы какими-то условиями, могут изменяться, возможность их удовлетворения от чего-то зависит.

Что, например, могло привести к атрофии потребности заниматься общественной работой, выявленной в социологическом исследовании, о котором шла речь выше? Образцы индивидуалистического и эгоистического поведения в тех группах, которые явились референтными (оказывающими решающее воздействие) для данного человека. Плохая, формальная организация общественной работы, с которой ему пришлось столкнуться. Неуспех, вызванный отсутствием опыта и нужных способностей (умения видеть проблемы, проявлять инициативу, общаться с людьми и так далее). Покажите же человеку другие образцы, другую организацию, помогите зажечься в нем огоньку успеха - и тогда он, вероятно, задумается и что-то изменит в лучшую сторону в своем отношении к общественной работе.

Иными словами, образ жизни существенно зависит также и от возможностей, которыми обладает сам человек (его задатки, способности, знания, умения) и которые предоставляет ему окружающий мир - общество и природа.

Известное сочетание субъективных возможностей и потребностей порой прямо-таки предопределяют выбор человеком той или иной социальной роли. Взгляните в этом плане на толстовскую характеристику Анатоля Курагина: "Одно, что он любил, это было веселье и женщины, и так как по его понятиям в этих вкусах не было ничего неблагородного, а обдумать то, что выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он не мог (разрядка моя. - В. С), то в душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренне презирал подлецов и дурных людей и со спокойной совестью высоко носил голову". Любил и не мог... Конечно, условия его жизни сформировали у него понятия, оправдывающие его потребности, и не требовали уметь думать. И все же никакие условия не смогли бы его научить любить, например, лирическое самоуглубление или продуктивно думать о фундаментальных основаниях морали. Совсем другое дело, допустим, До-лохов, для которого "...самый процесс управления чужой волей был наслаждением, привычкой и потребностью..." Эту его потребность можно было "канализовать" как в отрицательном (сумасшедшие выходки в мирное время), так и в положительном (геройство на войне) направлениях, но, опять-таки, не сделаешь его ни Анатолем Курагиным ни Пьером Безуховым.

Понятно, какое благоприятное и решающее влияние на формирование образа жизни советских людей оказывают такие факторы, как отсутствие безработицы, социального неравенства, возможность для каждого человека найти себе дело по душе, бесплатное лечение и образование, забота о подрастающем поколении, широкое распространение научной и культурной информации и другие преимущества социализма. Это то, что социологи называют макросредой (условия жизни данного общества в целом). Но есть еще и микросреда: условия вашего непосредственного окружения. Сюда входят морально-психологический климат производственного коллектйа условия работы и быте, обстановка в семье, влияние друзей... Совершенствование микросреды требует повышенного внимания: то, что действует на нас непосредственно, всегда воспринимается острее; въехав, допустим, в квартиру с недоделками, вряд ли кто-нибудь в этот момент вспоминает, что у нас самое большое жилищное строительство и самое дешевое жилье в мире.

В любом из наших городов строятся новые прекрасные здания, возникают отличные архитектурные ансамбли. Общественные здания встречают нас широко распахнутыми дверями. Но это по замыслу архитектора. А по воле завмага мы протискиваемся в одну половину одной из дверей. На остальных - замки, доски, мотки проволоки. Мы толкаемся, злимся и никак не учимся повседневной этике и эстетике.

Задумавшись, иду я по аллее университетской рощи-парка, в котором собрана великолепная коллекция растений. И вдруг, как заяц, вынужден отскакивать от мчащегося здесь транспорта. Откуда он здесь?

Какова импульсивная реакция человека на подобные ситуации" Меланхолик постарается их избегать, уходя в раковину самоизоляции. Холерик на полную мощь ВКЛЮЧИ! свой транзистор, внесет лепту в увеличение толчеи и шума. Ни то ни другое не способствует человеческой сплоченности, элементарному взаимопониманию, не улучшает образа жизни. В идеале должна быть продумана каждая деталь микросреды. Архитектура, эстетика быта и производства, одежда людей и манера, в какой они разговаривают друг с другом, стиль работы в сфере обслуживания, вписанность города или поселка в окружающий пейзаж, впечатление, которое произведут на вас молодежные компании (вот группа туристов, а вот "кодла" из подворотни), - все это и многое другое создает ту реальную атмосферу, в которой мы либо дышим привольно, либо раздражаемся. Все это надо изучать, всем этим надо управлять.

Довольно нелегко учесть соотношение потребностей, субъективных возможностей и условий среды для оптимального управления образом жизни. Но научиться это делать необходимо.

У человека много порой противоречащих друг другу потребностей и возможностей, среда тоже предлагает разные варианты. Начинается борьба мотивов: сознательно, а чаще подсознательно мы оцениваем все субъективные и объективные факторы, что-то отбрасываем, что-то нам нравится больше, что-то меньше, и в конечном счете мы выбираем, принимаем решение. Решить - значит пойти на реализацию одной возможности и отказаться от реализации других, "порешить" другие возможности. Можно многое знать, о многом думать, сомневаться, но решение, если оно принято, одно, выбор, если он сделан, однозначен.... Карта теорий пестра. Говорят, есть сто двадцать концепций добра. Тем не менее. Только до дела дойдет - И сто девятнадцать из них отпадет.

(Борис Слуцкий) Что же определяет наш выбор? Отвечая на этот вопрос, мы касаемся самой глубинной основы человеческого поведения - того, что называют жизненной направленностью, установкой, ценностной ориентацией. Эти термины не синонимы, но нас сейчас интересует то общее, что есть в соответствующих понятиях. Это общее может быть названо ценностным основанием выбора, принятия решения.

Попробуйте провести такой мысленный эксперимент: не задумываясь, перечислите несколько своих основных жизненных ценностей, то есть представлений о тех основных материальных и духовных благах, к которым вы стремитесь прежде всего. Затем подумайте, что будет для вас решающим в определенного типа ситуациях: творчество, деньги, добрые отношения с людьми, карьера, выполнение долга, чистая совесть, "личный покой прежде всего", "быть не хуже других", быть на уровне моды, быть первым во всем, здоровье, радость познания или что-то еще? Таким путем вы представите шкалу ценностей, определяющую ваш выбор при определенной раскладке ваших потребностей и возможностей (субъективных факторов) и тех возможностей и требований, которые дает и предъявляет к вам среда (объективных факторов).

Образ жизни, являющийся идеалом коммунистического общества, предполагает гармонию основных ценностей общества и личности. Противоречия между ними, разлад ценностей порождают дисгармоничные обрезы жизни. Буржуазный технократ, например, готов превратить человека в винтик машины, ориентируясь только на одну ценность - максимальную прибыль; удовлетворенность человека, красота, добро - для него лишь средства или помехи. Эстетствующий сноб способен лишь к самовыражению, не заботясь ни о добре, ни о пользе; он "играет в игры", которые просто "забавны" и "любопытны" (если это ученый, то он, например, занят тем, что удовлетворяет свое любопытство за государственный счет). Человек, задавленный иуждой, начинает смотреть как на непозволительную роскошь на все, что не приносит непосредственной пользы.

За разными ведущими ценностями - разные образы жизни

Перекос в системе ценностей уродует не только образ жизни данного человека, но и служит одним из самых живучих источников воспроизводства так называемых "пережитков" в жизни нашего общества.

В "Литературной газете" за 18 июня 1975 года было опубликовано письмо А. Черешнева - отца мальчика, убитого двумя подростками. В письме анализируются условия жизни и нравы таежного поселка, которые, по справедливому мнению автора, способствуют росту преступных наклонностей. Это такое письмо, что я готов его цитировать почти подряд, но вынужден ограничиться двумя примерами. Подросток видит на Доске почета фамилию своего отца и... "настороженно озираясь, почти бежит от доски": ему стыдно. Почему? "Он знает, что отец добился высоких и устойчивых показателей в труде. Но знает и другое: отец невыносимо груб с людьми, безобразный сквернослов, почти никогда не бывает дома трезвым, во хмелю несдержан, агрессивен, нередко становится зачинщиком и участником уличных драк".

Подросток не размышляет, конечно, ни о том, что результативным работником его отца делают вовсе не моральные ценности, ни о том, что человеку все может сходить с рук только в условиях, когда господствует убеждение: "Главное - план, все остальное - философия". Ему просто не по себе, ему стыдно.:

А потом стыд сменится опытом, и он пополнит ряды тех, кто живет и рассуждает о жизни примерно так: "Вот молодой, не старше тридцати лет, тракторист-трелевщик. Виртуоз. Его трактор карабкается на недоступные, казалось бы, кручи. Зарабатывает тракторист в среднем четыреста рублей в месяц. Все пропивает". Рассуждает: "А что мне".. Куда мне их, деньги-то? Копить? Да я их... Что? Стремление к чему-то* А-а, все это муть, высокие материи... Я и без диплома побольше инженера зарабатываю и покрепче его на ногах стою, потому что страха у меня нет никакого. Попробуй он, инженер, с начальством поспорить покруче!... А я - надо - самого директора прокачу с верхней полки на нижнюю. И ничего. Пррморгается, потому что знает: выгонит меня, другого дурня не враз нвйдвт...

А план аыполнятк надо... Ну, а выгонит - опять не страшно... я и на строительстве свои три-четыре сотни всегда заработаю".

Великолепно, не правда пи" Нет, не потребность в созидании и добре делает такого человека "смелым виртуозом". Тут совсем другие ценности: я незаменим, что хочу, то и делаю, аж над самим директором поизгиляться могу! Вот только это "хочу" сводится к алкогольному "кайфу" да разгулу, а что выше этого, до чего он не дорос, - то, конечно, "муть". Труд здесь лишь средство, причем я не склонен упрощать: не только способ заработка, но и один (не главный!) из путей самопоказа. В целом же это самовыражение не за счет творческого улучшения мира и себя, но за счет агрессивного самодурства, попрания других.

Получается, что люди приносят пользу в труде и за это их хвалят. А какие ценностные ориентации стоят за этой частичной пользой, не видят или не хотят видеть. Почему? Потому что руководствуются своей "философией": "Нам работать надо, план выполнять, а все остальное - философия" (слова главного инженера, приводимые в письме А. Че-решнева). В результате упускается из виду тот вред, который неизбежно вытекает из действий, направляемых перекошенными ценностями, и который намного перевешивает их частичную, непосредственно бросающуюся в глаза полезность. "За пренебрежение к "философии", - резюмирует А. Черешнев, - пренебрежение к нашему советскому закону, нашей морали она мстит жестоко и беспощадно. Мстит пьянством и цинизмом взрослых, хулиганством подростков, непослушанием детей. Мстит немотивированными убийствами, избиениями случайных прохожих, боем стекол в клубах и квартирах. Мстит, в конечном счете, развалом трудовой дисциплины, производственным травматизмом, провалом в добыче и вывозке тех самых кубометров леса, ради которых и приносится в жертву "философия".

Как видите, здесь не только моральный, но и экономический просчет. Представьте себе, что предприятие быстро и дешево выпускает тракторы, качество которых, однако, таково, что их ежегодный ремонт превышает стоимость их производства. Премиями ли надо отмечать подобные "успехи"? А ведь в нашем случае та же ситуация: не утруждая себя вопросом - а зачем человек делает это" - мы рискуем просчитаться куда больше.

Зная потребности, возможности и ценностные ориентации человека, мы можем оценить теперь ту "субъективную ситуацию", которая стоит за его поведением. Но это поведение происходит в определенной "объективной ситуации", в тех условиях, которые налагают свои ограничения на распределение нашего времени, удовлетворение потребностей, реализацию возможностей и диапазон выбора. Так, доля в вашем бюджете времени, отводимая на посещение театра, зависит не только от того, что вы хотите, можете и на что ориентированы, но и от того, есть ли театр там, где вы живете, а если есть, то в какой мере соответствуют постановки вашим потребностям, уровню возможностей и ценностным ориентациям. Пересечение обеих (субъективной и объективной) ситуаций сполна определяет ваше реальное поведение, ваш образ жизни.

Допустим теперь, что нам удалось изучить образ жизни каких-то групп людей во всех описанных выше аспектах (хотя современные социология и психология далеко не в достаточной мере готовы к этому; но жизнь требует, время не ждет). Ну и что" Мы убедимся, что разные люди живут по-разному. Чтобы принять на основе такой информации какие-то решения (а что с этим делать дальше"), надо иметь критерии для ее оценки. Чтобы сформулировать такие критерии, зададим себе вопрос: а кого вообще интересует чей-то образ жизни" Очевидно, что прежде всего он интересует тех, кто его осуществляет, и они хотят испытывать удовлетворенность от своего образа жизни (удовлетворенность от своих действий и от характера распределения времени, удовлетворенность уровнем своих возможностей, типом потребностей и ценностей, удовлетворенность условиями жизни). Довольно часто интегральную оценку образа жизни к этому и сводят.

Но есть и другая сторона: а как эта удовлетворенность человека или группы людей соотносится с интересами, нормами и идеалами общества в целом? Это позиция тех, кто хочет влиять на образ жизни, управлять им. Причем не обязательно это какая-то внешняя сила, "манипулирующая" личностью. Человек, обладающий развитым самосознанием, например, обязательно "раздваивается" на две подсистемы: управляемую, которая стремится к удовлетворению стихийно возникающих импульсов (сейчас хочу), и управляющую, которая руководствуется идеалами и стремится вводить стихийное начало в русло, направленное к их достижению (цель моей жизни требует...). Если эти личные идеалы совпадают с идеалами нвшего общества- перед нами человек, у которого есть крепкий нравственный стержень. Интегральная характеристика образа жизни, показывающая степень соответствия его фактического состояния нормам и идеалам данного общества, называется социализацией - индивида, группы, общества. Алкоголик или самовлюбленный индивидуалист (простите за сравнение, но и тот и другой находятся в оглушенно-иллюзорном состоянии) могут быть весьма удовлетворены своим образом жизни, но степень их социализации оставляет желать лучшего.

Идеальный образ жизни предполагает гармонию (в крайнем случае- если не бояться прозы и не быть утопистом - разумный компромисс) между стихийной удовлетворенностью и нормативной социализацией. Абсолютное преобладание последней тенденции делает человека роботом, абсолютное преобладание первой - "экзистенциалистом" - эгоцентриком. Судите сами, что хуже (в скобках замечу, что робот хоть полезен).

То, что мы описали, можно назвать динамической структурой образа жизни (структурой, определяющей динамику человеческого поведения). Чтобы проникнуть в него глубже, надо учесть еще многое другое на более глубоких его уровнях. Так, поведение (и, соответственно, все другие компоненты образа жизни) осуществляется в разных аспектах и областях деятельности: на производстве, в быту, в общении, в эстетическом отношении к миру и так далее. В каждой из областей деятельности человек, в свою очередь, проявляет себя на разных уровнях: и как организм (биологический индивид), и как исполнитель социальной роли (специалист, гражданин), и как исполнитель ролей, относимых социологами к так называемой неформальной деятельности ("душа общества", "неформальный лидер", "аутсайдер"), и как целостная психологическая индивидуальность. Но раскрытие этих более глубоких уровней образа жизни - универсума человеческой деятельности и базовой структуры субъекта образа жизни - темы других философских бесед

1 Пока мы можем порекомендовать познакомиться с некоторыми работами, где освещаются зтн вопросы. Например: Б. Г. Ананьев. ЧЕЛОВЕК КАК ПРЕДМЕТ ПОЗНАНИЯ. Л. 1968: М. С. Каган. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. М... 1974: Т. Шибутани. СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ. М. 1969. С интересной (но далеко не бесспорной) попыткой применить к этой проблематике методы точных наук можно познакомиться в книге Р. Акоф. Ф. Эмерн. О целеустремленных системах, М. 1974.

ф СТАРТ-ФИНИШ Станислав Токарев

Рисунок Светозара Острова

отите, я проведу вас через десятый - служебный - подъезд*

За мной, за мной, мимо гардероба, мимо буфета, мимо зеркал, в которых отражаются стальные милицейские а торсы...

Пусть пропустят нас Главные Стражи - каменноликие старицы в потертых мундирах дворцового ведомства. Это сказка, чудо, читатель, но пусть будет чудо - мы попадем в таинственное лоно фигурного катания.

Мы увидим всех замечательных тренеров сразу. Все. созвездие. Весь букет.

И один замечательный тренер - Чайковская, орлица в каракуле, - скользнет по нам взором небожителя. И другой замечательный тренер - Тарасова, пышная, в пышных лесцах и румяная, - пошлет нам звонкий привет, прервав водопад монолога.

Третья повесть из документального цикла "Наташа и другие" (первая - "НАТАША": см. "Аврору" - ю, 11-1974: вторая - "ГОНКА. ЧЕСТНАЯ РАБОТА" - см, "Аврору" - 10, 11-1975)

Гавриил, трубя в свою трубу, извещает не о нас, а об идущих вместо иас

Виктор Шкловский.

Жили-были"

И замечательный тренер Жук с простым лицом, веселым и свирепым, прострелит глазом навылет, вызвав дрожь в позвоночнике. Мы увидим Москвина в свитере, похожего на физика, членкора инкогнито. Маленькую Москвину с губами в лезвие, четко фиксирующую окружающее. Тихого Кудрявцева, чья совершенная обыкновенность и даже заурядность составляет загадку мудреца. Мишина - быстрого, общительного, светского, с цветным платочком в карманчике блайзера, красивого атлете Горелика и скептика Рыжкина - тонкого и гибкого, в туфлях на платформе.

Мы увидим... О, кого мы только не увидим!

Слепя улыбкой, лучезарной и тренированной, пройдет мимо нас великая танцовщица - вся для всех и вся ничья, Пахомова в парижской шляпе, сопровождаемая Горшковым, воспитанно несущим в чехле на распялке ее новое платье, предмет волнений и догадок женских раздевалок.

Облитый, как летчик-испытатепь или космонавт, красным шуршащим костюмом на молниях, деловой, точно летчик, в ушанке, надвинутой на нос, проведет сквозь строй взглядов, Зайцев свою Роднину - кукольного космонавтика с непроглядными глазищами.

Мелькнет удлиненным силуэтом, сошедшим со страниц модного журнала "Силуэт", Моисеева - нежная, ломкая, тремолирующая.

Быстро и мелко пройдет приветливый Власов.

Широко - Ковалев, аффектированно мрачный, в черных очках и потертых "техасах".

В дубленке до пят - Водорезова, чудо-девочкв, важная, с мамой.

И мама известного танцора пролетит в паричке и браслетах нести с пылким сердцем секретариатскую службу.

Но не они, читатель, составляют главный предмет нашего рассмотрения, хотя их таланты и воли создают этот удивительный мир.

Всмотримся...

Не став королем мироаого льда, но оставшись его прежним стройным принцем, скромный - как все тренеры, еще не вырастившие чемпионов, слегка печальный - как все угасшие звезды, вот он в толпе - Сергей Четверухин, цельнометаллический в фарфоровом обличье.

И другой - небольшой и похожий на птичку, голос тонок, периоды витиеваты, доводы логичны и приперчены иронией. Его слушают, склоняя к нему головы: Александр Веденин - государственный тренер.

Кроме того, обозревая население кулис, не пропустить бы пожилую даму в дорогом немодном пальто и старых сильных очках. "Кремстон-Кремстон, артист-артист, а что Крем-стон - вспомните Белоусову и Протопопова, вот были артисты". Дама говорит громко - и по привычке, и потому, что слушают ее теперь не так внимательно, как двадцать лет назад, когда замечательные тренеры были возле нее ничем не замечательными Ленами и Танями, Сережами, Сашами, Витями и для них ее слово - законом. Перед вами Татьяна Александровна Толмачева.

А теперь, если вы насмотрелись, продолжим путешествие - наш путь пежит на двадцать лет назад.

Когда маленький мальчик Саша Веденин впервые попал на лед нового, с иголочки. Дворца спорта в Лужниках, он не мог кататься без варежек - чувствовал себя голым. Он привык выступать на открытой площадке - как все его сверстники и те, кто постарше.

Нам трудно представить себе фигурное катание без сияния сотен софитов, без блеска туалетоа, без букетов, летящих на лед, без топп. штурмующих вестибюли, и телетрансляций, во время которых точно вымирают проспекты и переулки, только мириады экранов мерцают, даря человечеству иллюзии - голубые и разноцветные.

А оно было и попроще, фигурное катание, - в теплом свитере, в шапочке с помпоном, и в Москве базировалось на стадионе Юных пионеров - СЮПе.

Два десятка лет назад СЮП еще не был спортивной окраиной, выдаваясь мыском между Беговой со знаменитым ипподромом, псевдоклассический портал которого увенчан скульптурными портретами призовых жеребцов, и Ленинградским шоссе (еще не проспектом), где кипел и гремел стадион "Динамо". Тогда еще не построили на СЮПе крытого легкоатлетического манежа, но зато не обветшал славный трек, помнивший недавние схватки злого това с хитрым Батаеном.

Сережа появился на СЮПе позже Саши. И Саша его появлению был очень рад, потому что этому предшествовали тяжелые испытания: "Мне сказали, что меня берут в группу к Татьяне Александровне Толмачевой, я прихожу и вижу - к своему ужасу - что там только девочки. И я становлюсь перед выбором - либо я буду кататься у самого известного тренера и чему-то научусь, но окажусь среди девочек, и это страшно... Либо я останусь мужчиной и откажусь от постыдного предложения... Эту проблему я решал целое занятие, в ужасе шарахаясь от всех девчонок, которые посмеивались надо мной. Я остался и полтора года был единственным мальчиком в группе".

Я аидел на нынешнем СЮПе, на залитом зимой треке, тренировку детской группы тренера Георгия Проскурина. Мой приятель Жора Проскурин, некогда могучий и виртуозный партнер сперва Орловой, потом Тарасовой, которая его отбила, и потом бело-розовой Карелиной, высился скромным Гулливером в потертой шубе среди кипящей у его колен каши девчонок. Оии разбегались, прыгали, вертелись, выезжали или падали, и опять разбегались и прыгали - мальчиков было как соли в каше: две-три крупинки. Жора сказал: "Здесь от ЦСКА три остановки на трамвае, если пацан хоть стоит на коньках, то идет а хоккей". Во времена его сюповского детства - как и еденинско о и чет-верухинского - мальчики шли в футбол: старый СЮП гордился, что вырастил белесого, вкрадчивого Нетто, которому рукоплескала напротив, на "Динамо", отчаянная восточная - спартаковская - трибуна. Будь тогда йжкеисты такими, как сейчас, героями, фигурное катание недосчиталось

бы многих - во асяком случае Мешкова, одного из самых колоритных одиночников конца пятидесятых - начала шестидесятых годов, этого сорвиголовы из Марьиной рощи, дружба с которым позволяла беспрепятственно ходить в ночную пору самыми глухими улицами.

Но о Мешкове - потом.

Итак, на СЮП привели Сережу Четверухина, сына архитектора. Мальчиков в группе стало двое, и они подружились.

Хрупкий Сережа был большой книгочий. Если Татьяна Александровна опаздывала на тренировку, он шустро рисовал на льду коньками какую-нибудь "восьмерку с петлями" и бежал в раздевалку читать неположенную по возрасту "Сагу о Форсайтах".

Миловидность и интеллигентность компенсировал тем, что был записной голубятник.

В больших городах переводится голубиный гон: дома вырастают в башни, у них плоские кровли и нет чердаков - романтических, паутинных. Помню, со своего подоконника я смотреп, замирая, как в пропасть, в голубую бездну, где стройно шла стая и, встав на крыло вся вдруг, закладывала вираж через Сретенский бульвар к могучему и "грозному дому N9 6, где меж безносых страшных статуй на крыше прятались пираты-загонщики. Нет того подоконника - дом снесли. Нет статуй на грозном шестом: они оказались гипсовыми, стали осыпаться кусками, их уничтожили. Нет пиратов: они окончили вузы, некоторые защитили диссертации, и у них не живые игрушки, а механические - "Запорожцы" и "Москвичи".

И нет "почтарей", "монахов" и "чеграшей", в которых двадцать лет назад знал толк Сережа, умевший свистеть в два пальца, в три, в четыре - с переливами.

Кто их угнал! Время.

На старом СЮПе жилось весело - похоже, с утра до вечера все здесь танцевали. Ставились танцы массовые, одиночные, парные, Саша плясал на льду "Чешскую польку",

Сережа был Арлекином с Коломбиной Наташей Седых, будущей балериной Большого. Это были не такие, как теперь, пышные показательные концерты - скорее род домашней самодеятельности: собирались родители, и бабушки ахали, еспи мокрый снег пятнал платьица, срочно дошитые накануне в ночь. На СЮПе, похоже, с утра до вечера соревновались - кто выше прыгнет, кто быстрее пробежит, и Татьяна Александровна Толмачева закручивала этот пестрый волчок, сама в нем закручивалась, кричала: "Когда мне было двадцать, я и бегала лучше всех, и прыгала, и сейчас, если захочу, прыгну!"

Когда думаешь о ней, приходят на ум тридцатые годы - физкультурные, дейнековские, краснокосыноч-ные, с засученными рукавами футболок марширующие по площадям под марш Дунаевского "Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот!" Страна только-только успепа жарко влюбиться в своих - пока немногих - чемпионов: герой-летчик Михаил Громов дружил со штангистами и сам поднимал штангу, артисты Художественного считали за счастье выйти на теннисный корт против Нины Тепляковой, поэт Виктор Гусев за кулисами цирка жал Николаю Королеву могучую правую, которой тот сразил Михайлова в бою за заание абсолютного чемпиона, и орденоносные братья Старостины ходили в писательский клуб слушать стихи и играть на бильярде.

В той среде - молодой, исполненной жизненных сил и энтузиазма, - и расцвело дарование, и аызрел характер пятнадцатикратной чемпионки СССР Татьяны Гранаткиной-Толма-чевой.

Оттуда, из тридцатых, она принесла в пятидесятые веру в себя и неуемность натуры. Громогласно и беззлобно браня "остолопов" и "бестолочь", которые прыгнуть не могут, она вылетала на лед, сама на прыжок заходила, падала, случалось, смеялась до слез: "Угробили тренера, бестолочь вы этакая!" Властная, крутая, не терпящая возражений, она, тем не менее, никогда не корила за проигрыш: "Значит, ты не собрался как следует - ничего, В другой раз соберешься". В ее молодые годы спорт, не достигнув нынешних высот, не знал и высот нынешних моральных ставок, не ведал драм гипертрофированного честолюбия. "В другой раз соберешься", - твердила она и тогда, когда пришел черед иному: "Все сегодня отдвй, заруби на носу - другого раза не будет!"

Спортивное время меняло курс.

Впрочем, в пору нашего с ней знакомства онв еще не теряет равновесия не большом льду. Еще зна i больше всех тренеров: ее, когда завязывались первые международные контакты, в числе первых посылали судьей за рубеж, она много видела, много запомнила. Не приученная пользоваться новомодной штучкой - кинокамерой, считает, что это и ни К чему - она ведь пока в состоянии сама показать, как и что, а объяснения, почему надо так, а не иначе, до лоры не просят у нее свято верящие ей ученики.

Саша старательно водит хлебным мякишем по тарепке, точно главная его задача - придать ей первоначальный блеск. Сережа давно все смолотил, ему не сидится.

С тобой умрешь - это же надо так медленно есть!

Зато я катаюсь быстрее тебя, - отвечает Саша, невозмутимо жуя.

Его поступками руководит обстоятельность: он дольше всех шнурует ботинки, собирает и разбирает сумку. Дольше всех учит уроки, зато на совесть: он отличник. Если не понимаешь, как решить задачу, надо спросить у него - он всегда объяснит. Но это коли у тебя есть время, а коли нет, лучше не связываться - объясняет он невероятно долго, разбирая все возможные варианты решения.

Единственное, что он действительно делает быстро - катается. Быстро и здорово. Очень волевой спортсмен-Саша Веденин, надежда СЮПа.

В пятьдесят восьмом он выступает на открытом юношеском чемпионате Польши. Он впервые за границей, его переполняют впечатления. На углу Маршалковской и Ерозолимских аплей, напротив Дворца культуры и науки, развалины, ло вечерам зловеще подсвеченные алым, - как память о пожарах восстания... Маленькая варшавянка дарит Саше брошь - на счастье, женскую брошь - она не должна быть видна, но снимать е нельзя - талисман; под воротником саитера она колется, мешает кататься... Он даже забывает поинтересоваться, какое у него место после обязательных фигур, в отеле узнает, что первое, но как-то не осознает этого волнующего факта, озабоченный тем, что теперь брошь должна быть на фраке - к подкладке, что ли, прикрепить!... Каток открытый, лицо сечет дождь с ледяной крупой, в самом начале произвольной Саша падает, это вызывает при-лиа силы и злости, он катается все лучше, на пятой минуте свежее, чем нв первой, - он выигрывает.

Потом он полюбил выступать именно в трудных условиях, под дождем, под снегом, протиа ветра. Стал уважать себя за то. что умеет это преодолеть, что у него сильная воля.

Брос тся в глвза, что стремление к победе словно бы не отягощвет его в ту пору. Он постоянно занят другим - либо борьбой сс* стихиями (в качестве самоцели), пибо посторонними мелочами: брошь колется, варежки надо раздобыть... Может быть, это и помогает ему побеждать.

Сережа в детстве чаще проигрывает. Добродушный и ребячливый, могущий часами хохотать над Сашиными невозмутимыми шуточками, он после поражений резко меняется - мрачен и зол, дуется на весь свет, в том числе и на Сашу, лучшего друга, и спорит по пустякам - багровеет, кричит, машет руками.

Позднее Веденин скажет: "Я не упускал возможности быть первым, но не делап трагедии и из того, что второй. Для Сергея существовало только первое место - или никакое".

Сережа хочет и любит соревноваться, но, кажется, все время боится проиграть, и его считают "мандра-жистом". Он выигрывает лишь один серьезный турнир, но - чудом. Просто теряет ключ от своей квартиры, там заперты коньки, а соревноаания вот-вот начнутся. И когда, чуть не плача, он наконец дождался маму, когда примчался на каток к самому своему старту, не успел даже размяться, тогда он - ко всеобщ у удивлению - ни разу не упал.

Этот случай проясняет многое. Четверухин, как мы помним, рос книжником, а чтение в детстве раз-аивает фантазию, подогревает воображение. Кроме того, был он голубятник, азартный парнишка. Воображение и азарт накаляли добела его страсть к победам, кружили голову сияющими перспективами громокипящей славы. Но оно же, окаянное воображение, рисовало перед ним картины стыда и позора про игрыша. В тот единственный раз его била дрожь не от того, что будет, если он победит или если проиграет, но от страха опоздать. И когда он не опоздал, других психологических помех не оказалось - они не успели возникнуть.

И еще одну злую шутку сыграла с Сергеем природа... Не дав ему в детстве крепких мышц, она однажды резко ускорила его рост. Он вытянулся в макаронину и совсем потерял силу. На льду его стало хватать минуты на две, и три остальных в произвольной программе он докатывался, свесив тонкие руки. Раз упал у бортика, поднялся, снова упал... Дотянулся до края стал жалко карабкаться вверх, срываясь...

. Заметим - он не сбежал от стыда, он карабкался, чтобы встать. чтобы закончить программу.

Заметим это - на будущее.

Но на сборах по общей физичеекой подготовке. когда играли в' баскетбол или футбол, команды торговались, в какую взять Четверу-хнна: "Пусть он у вас!" - "Нет, пусть у вас". Над ним смеялись - ему-де подтянуться на перекладине еще тяжелее, чем два с половиной прыгнуть.

Мальчишесквя среда жестока вообще, а тем более спортивная, гордящаяся мускулами и не прощающая их отсутствия.

А ведь он был миловиден и уже поглядывал на девочек. Они же, крепкие девочки-фигуристки, лучше и больше, чем он, умели приседать со штангой на плечах...

Я вижу в воображении тот летний сбор в Леселидзе - и дорожку стадиона, цепочку смуглых бегунов... И как на третьем, на четвертом всего лишь круге у Сергея теснит дыхание, он делает вид, что споткнулся и повредил ногу... Другие бегут мимо - в том числе девочки, насмешливо косясь а его сторону... А он идет на пляж, садится на камни, и море оставляет в своих выхлестах, в потных следах пены, мусор и слякоть медуз у его слабых ног.

Чтобы более широко охватить тему, автор предлагает вниманию читателя несколько отступлений-характеристик знаменитых спортсменов. Характеристики иллюстрируются эпизодами из жизни этих спортсменов и их высказываниями, в разное время записанными автором.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Гришин Евгений Романович. Рекордсмен мира, чемпион мира, олимпийский чемпион по конькам.

Темперамент - сангвинический, С уклоном в холерический. Характер взрывной, реактивный, склонный к неожиданным поступкам.

Гришин с другом, стайером Борисом Цыбиным, явным флегматиком, едет на юг на машине. Скорость выше ста - Гришин иначе не может. Навстречу и мимо мелькает другая машина. "Видал-такой-то поехал". - Гришин называет имя их общего знакомого. Километров через сорок Цыбин возражает: "Нет, пожалуй, все-таки не он". - "Ах, не он!" - Гришин разворачивается и мчит вслед за той машиной. В конце концов догоняет, тормозит, перегораживая шоссе. Знакомый, - а это в самом деле он, - выскакивает и с радостным криком бросается к Гришину. Тот вновь ра ворвчивает-ся, жмет на полную и спустя добрую сотню километров спрашивает: "Видал!

Контактность, дружелюбие - ярко выраженные.

Ниже приводится отрывок из беседы с Гришиным об Инге Артамоновой-Ворониной, замечательной конькобежке, рано ушедшей из живей.

"... А как она выступале с трибуны прекрасно и как держала себя просто!... Она любила шутить: "Я еще не старая но довольно интересная", и, понимаешь, это не выглядело хвастовством, потому что было естественно и просто... И знаешь, никогда она не позволяла себе даже на секунду выскочить из номера гостиницы в коридор, например, к подруге - в бигуди или как-нибудь небрежно запахнувшись. Она большое значение придавала одежде - она была женщина в полном смысле слова. Даже в ходе своего бега она об этом не забывала. У нее были великолепные белые зубы и очень красиввя улыбке. И она приучила себя улыбаться не бегу, чтобы зрителям было приятно на нее смотреть. Но, понимаешь, если у тебя хороший ход, то ты можешь и ноги красиво ставить, и чтобы брови в порядке - то другое. А если не получается, то есть пи публика, нет ли ее - не замечаешь. А я видел и трудные бега Инги, и все равно она улыба-тсь. Она и проигрывать умела, как никто другой... Я лично на спортсменов не так смотрю, что если он выигрывает, то человек, а нет - значит нет. Какие бы ни были у тебя результаты, но если ты сам по себе табуретке и мысли таои только от катка до ресторане -ты для меня не существуешь. А Инга всем всегда интересовалась: театром, кино... И даже если в глуши где-нибудь мы жили и там всего какой-то зач ный клуб, она всех уговаривала: "Пойдемте, ведь там концерт, танцы, там люди - интересно..."

Уверенность в себе - ярко выраженная.

Однажды познакомился с фигуристкой Мариной Грвнаткиной. Ухаживал за ней, дарил цветы. Она была хороша собой, поклонников у нее и без Гришина хватало. Вскоре, в новогодние праздники, она прочла в газете "Труд" интервью с Гришиным и пришла в ужас Там черным ло белому значилось: "Личные планы мои таковы - я скоро женюсь на Марине Гранаткиной". И ведь женился!

На последнюю свою - четвертую-Олимпиаду он ехап тридц т восьми лет: дпя спринтера это просто преклонный возраст. Мало нто из тренеров принимал его в расчет. "Понимаешь, Лепешкина селят в люкс, Гришина -не первый этаж. У Лепешкина ванне, Гришин - с по-лотенчиком по коридорчику... Даже не тренировку не зовут. Ах, тек! Ну, ладно!" Он пришел получать олимпийскую форму, а на него не сшили...

Он был четвертым на той Олимпиаде - и лучшим среди наших конькобежцев. После того покинул лед, но горько жалел: "Знал бы я, что будут проводиться спринтерские первенства! Я бы еще чемпионом стал!"

Широкий, литой, чернявый, носатый, быстрый и крепкий в шагу и жесте, с улыбкой-молнией, неожиданной и опасной, как сабельный Удар, - таков Гришин.

Перелистнем теперь сразу несколько лет вперед и обратимся к житейской истории, которая, похоже, повлияла на судьбы наших героев.

Им по с мнадцать они влюблены.

Это и с вами, и со мной случалось в юности - ходила-бродила где-то возле незаметная девочка-одноклассница и вдруг - к десятому классу, скажем, - р цвела внезапно, квк деревце, на котором все почий взорвались в одну весеннюю ночь. И то, что до поры до времени ни вам, ни евшему другу девочке не отдает явного предпочтения - ей весело с вами обоими, обоим кружить головы, а вы, храня мужскую со дарность, событий не торопите, бывало тоже.

Сережа - высокий, хорошенький, с каким-то закинутым шарфом на шее... Веселый, легкий в поступках...

Саша-маленький, многознающий, умный, тщательно одетый и причесанный... Он серьезен, но все, что ни увидишь и ни скажешь, умеет вывернуть наизнанку - обхохочешься...

Сережа всех всегда сагитирует в кино, в кафе-мороженое, уро прогулять...

Саше будет переживать, страдать, но согласится - ради нее, Иры.

А Ира... Что такое - Ире! Девочка вашей юности: о ней и не вспомнить ничего, кроме того, что она - девочка вашей юности.

Она стоит у бортика Дворца спорта в Лужниквх во время чемпионата страны 1963 года, и когда Саше, ввинтившись в воздух, приземляется и ыезжвет, пряменький, с раскинуты] руками, он слышит среди аплодисментов ее заливистое "Давв-ай, молоде-ец1" и краем глазе видит улыбку: она его изо всех сил ддерживвет

Прекрасен Дворец в сиянии лвм-пионов: когда-то здесь Саше Веденин испытал н забываемое - на гастрольном спектакле американского ледового ревю. Не нуне Татьяна Александровне орг н зов л визит наменитых гостей нв СЮП, и пятикратный чемпион мира, двукратный олимпийский чемпион Дик Батт сойдя с небес в нимбе вокруг чудной лысины, с чудными крепкими

челюстями, жующими резинку, учил Сашу вращаться на льду. А после спектакля, когда, стоя у рампы, Саша хлолал изо всех сил, Баттон узнал его, подъехал и пожал руку - на глазах всего Дворца... Баттон, Дженкинс, Кальма, Джексон были титаны и боги для тех наших мальчиков, еще не знавших титанов отечественной ковки.

Дворец прекрасен, но коварен для фигуристов. Когда трибуны полны, здесь жарковато, примерно на третьей минуте пересыхает горло и начинают "садиться" ноги. Саша, впрочем, знает уже, что второе дыхание - это прилив сил, который появляется у хорошо подготовленного спортсмена, если он терпелив. Саша хорошо подготовлен, он умее! терпеть. И когда ему кажется, что он сейчас умрет, он велит себе: главное, не останавливаться - если сбавишь темп, то все, погиб.

Ира кричит и рукоплещет ему из-за бортика.

В том, 1963 году Александр Веденин в первый - ив предпоследний - раз стал чемпионом СССР.

На радостях он пригласил Иру и Сережу в кафе на улице Горького. Сергей пришел, а Иры все не было. Саша то и дело выбегал встречать ее в вестибюль и прямо на улицу - на мороз.

Выбегал именно он - конечно, потому, что сам пригласил. Но не только поэтому, мне кажется. Его влюбленность должна была быть более робкой и трепетной, чем у Сергея, с меньшей верой в успех, поскольку фактор внешности очень серьезен и важен для семнадцатилетних людей.

Случилось ужасное - Ира не пришла. Перепутала то пи час, то л место - по легкомыслию Случилось и еще более ужасное - Саша простудился, заболел воспалением легких и не попал на чемпионат Европы, куда должен был ехать наверняка. И его спортивная карьера, только что получившая ускорение, затормозилась, пошла тише, чтобы позднее заехать в тупик.

Зашло в тупик и его увлечение Ирой: склонный от природы трезво взвешивать все "за" и "протиа", он решил, что "против" больше, и благоразумно отступил - на позицию третьего, доброго друга обоих. Он пребывал в этой позиции в течение всего сложного и нервного - обычного, впрочем, юношеского - романа Сергея и Иры. И во время их ссор уверял Иру, что Сергей - замечательный, а Сергея - что Ира замечательная и он ее не стоит. Ему позвонил Сергей в вечер окончательного разрыва, ему первому дал слово, что докажет ей, покажет, кто такой Четверухин.

И доказал.

Вот и вся история. Она подлинна, но кажется придуманной. Беллетристикой кажется, плохим кинематографическим либретто: слишком много совладений, да и треугольник любовный, право, невысокого вкуса...

Все было, повторяю, именно так. Но далеко не только так.

Несколько страниц назад мы с вами оставили Сергея Четверухина на пляже Песелидзе в состоянии полного физического и морального упадка. Я спрашиваю себя - себя в его возрасте: плюнул бы я на весь этот спорт с его неудачами и унижениями, не сказал бы себе, что не на нем одном сошелся клином свет! Не знаю. Может, и плюнул, ушел бы.

Он не ушел - как со льда не ушел, когда карабкался, цепляясь за бортик. Похоже, что унижения лишь копили силы в его душе. Я не могу отчетливо наметить точку перелома, но полагаю - ею был тот миг, когда Сергей спросил себя почему он не умеет кататься и что надо, чтобы уметь.

Веденин мог работать до седьмого пота. Татьяна Александровна восемь раз меняла ему технику прыжка: "Попробуй так... Не получается! Попробуй тогда вот так..." Ему было интересно пробовать, потому что хватало сил, потому что он был волевой, потому что - природный рационалист - стремился а каждом из предложенных способов самостоятельно докопаться до рационального зерна. Да и жизнь ему улыбалась - он проигрывал только Валере Мешкову, был вторым, что тоже приятно, а случалось - и пераым.

Сережа, посмотри, как Саша прыгает. Сделай так же.

А почему так же!

Татьяне Александровне надоели эти "почему": он даже попробовать ленился - стоял у бортика, стучал зубцами в пед, топок воду в ступе.

А он уставал от бесконечных проб, ноги болели - требовался конкретный, точный совет, прямой и единственный путь.

Я сказала - толкайся и маши бедром!

А почему Мешков по-другому прыгает!

У Мешкова другое сложение - мощное, надо же понимать. У тебя рычаги длинные, ты все равно не будешь прыгать высоко.

А если я все-таки хочу высоко!

Ну, думай сам - что говорить с бестолочью!

Между прочим, у Мешкова не само по себе мощное сложение - молодой тренер Станислав Жук заставлял его накачивать силу, работать с отягощениями. Ко Татьяна Александровна считала, что все это от лукавого: "Главное - лед, а ты вообще слабый, руки будут болеть, ноги болеть. Пойди лучше отдохни. Сегодня не получается, завтра получится". Она любила его, жалела, он не ценил этого.

Не ценил - не хотел вечного "завтра": ему нужно было суметь наконец сегодня - дни бежали, время уходило.

А ведь, кажется, куда было сейчас-то уж особенно торопиться! Природа в конце концоа помогла Сергею, подарила недоданное - он стал мужать, его плечи округлились мускулами. Вдобавок он, как-никак, много лет катался, был многому обучен и выдвинулся в конце концов в группу молодых, перспективных спортсменов, среди которых Мешков, и Веденин, и рыжий ленинградец Куренбин по прозвищу "Цыпа": маленький, круглый, смешной, сердитый, напористый, честный, интеллигентный и неудачливый. "Цыпа" проиграет Мешкову - обидно и несправедливо - и заплачет, увидев оценки, убежит от всех, и Валерка сам его найдет: "Они гады, ты катался лучше, чем я".

В их раздевалке пахнет потом и душем, висят мокрые фраки, и ботинки с коньками, аывалив языки, отдыхают, кажется - довольные, что не надо тянуть носочек. И парнн как парни - голые, растрепанные, не озабоченные тем, какое они производят "художественное впечатление". Веселый, добрый и грубоватый мужской мир. Здесь простой человек Валера Мешков с пятнами на брюках от падений на лед в сердцах воскликнет однажды: "Рожденный ползать летать не может!", повергнув этим несвойственным его интеллекту пассажем в полное недоумение остальных. "Мешок, кто тебе так хорошо сказал! Валера, продекламируй еще что-нибудь! Мешок, спиши слова!" Они ждали, что он в них запустит коньками, но он захохотал.

Шестьдесят четвертый - исторический год. В сером городке среди голубых Тирольских гор, чьи пестро-романтические горнолыжные кручи ниспадают к унылому филистерскому подножию, произошло спортивное событие выдающегося значения Первые советские фигуристы - Людмила Белоусова и Олег Протопопов, - исполненные тончайшей духовности, словно струящие ее надо льдом, стали олимпийскими чемпионами, победив Марину Килиус и Ганса-Юргена Боймлера, в честь которых заранее были вылущены открытки, ", поздравления. Мой коллега писал из Инсбрука, что когда Белоусова и

Протопопов подъезжали к олимпийской деревне, там стояла непроглядная тьма, но лишь распахнулись перед ними ворота, деревня озари-пас Он пояснил, что просто электричество испортилось, а в тот миг его починили, но совпадение казалось символическим моему отнюдь не восторженному коллеге.

Помню его - и мое - первое знакомство с Олегом Протопоповым, за год до того, на Спартакиаде в Свердловске, и какое большое впечатление произвел на нас бледный молодой человек со слегка вдавленными висками, с глубоко посаженными светлыми и ярыми до белизны глазами фанатика, с вдохновенной речью, в которой поклонение высшей красоте фигурного катания сопрягалось со саирепым отрицанием каких-либо взглядов, кроме собственных.

Шел, повторяю, шестьдесят четвертый, и Роднина - крохотный огонек, неустанно пылающий, - только училась тому, что поможет ей и ее белокурому партнеру сильным" и смелым махом порвать нежное кружево.

Шел исторический год, когда мальчики и девочки обрели собственных богов и титанов и поняли, что з граничных можно побеждать. Год восторгов и восхищений, в шум которых врезался один-единственный голос: "Это не фигурное катание, это балет, в не спорт". Гопос Станислава Жуке.

Нине и Станислав Жук за четыре года до этого триумфе были не Олимпи де шестыми: партнер тек крутил партнершу над головой, что знатоки сперва ахали, потом спрашивали друг друга, возможно ли это повторить и вообще позволить, нет ли тут издевательства над канонами.

Жук ушел, затаился, стел растить Родннну и Уланова. И много позже, когда вокруг этих двоих вспыхнули восторги, другой голос процедит: "Это не фигурное катание это цирк, в не спорт". Голос Олеге Протопопове.

Спортивный дворец Инсбруке, говорят, за двенадцать лет ничуть не изменился: те же крутые ярусы с узкими стульчиками не жердочках, те же глухие и низкие подтрибунные переходы. Может быть, в той же семой раздева ке, где отдыхали ко-гда-то Белоусова и Протопопов, сидели теперь другие олимпийские чемпионы - Роднинв и Зайцев.

Отгомо ила толпе, сквозь которую, постукивая, точно копытцами, коньками в чехлах, прошагали оии не лед, к пьедесталу, и потом - с пьедестале, с охапками цветов, зацелованные и затисканные, и в голос взрыднула, смеясь над своим плачем, тыча мокрую челку в чье-то плечо, Роднина, а Зайцев, набычас, упрятал глаза...

Теперь их здесь двое, я третий, дверь снаружи торкается, я держу ее спиной.

В рукомойнике и на полу свалены груды роз. гвоздик, нарциссов, гладиолусов и тюльпанов, их столько, что через них не переступишь, - Зайцев, стоя на цветах, тянет и рвет с алвжного теле майку вздеввет на шею медаль и поверх - свежую, не пропотевшую рубаху. "Чт-то я скажу! Я ск-кажу, что раньше вот я говорил, что счастливый день, счастливый день, а теперь я точно вот знаю... а-вот точно... это мой самый счастливый день. А медаль где моя, где медаль-то!"

Ира ссутулилась на табурете, она прилаживет к цепочке золотой чемпионский конек с бриллиантиком. Ее большеротое матовое лицо светло и тихо, глазе точно потяжелели от усталости. Внезапно, уколотая вниманием, она бьет кулаком о ладонь, акривь кусает губу:

- Ведь он смотрел! Я все время чувствовала, что он смотрит!

Это нельзя объяснить, надо именно почувствовать, но и почувствовать могут немногие. Она всегда ощущала взгляд тренера - теперь бывшего, знала, когда он желал ей удачи, а теперь не желает, и взгляд мешает ей кататься, и он понимает это, смотря на нее. Детская вроде игра, доморощенный гипноз - жутковатый: когда катались Белоусова и Протопопов, их Жук пронзал глазами из-за бортика, потом Протопопов - учеников Жука, ту же Родннну, теперь Жук - Родннну... Как трагически прихотлива вязь событий! Я бы не стал к ним обращаться, ведь они на периферии повествования но от них не уйти, потому что давняя сшибка идей и принципов, переросшая во вражду, жина и поныне, и запутаны ее побеги.

ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Турищева Людмила Ивановна. Чемпионка Европы, мира. Олимпийских игр по спортивной гимнастике.

Темперамент сангвинический, с уклоном во флегматический. Характер ровный, упорный, степень самоконтроля чрезвычайно аысокая, предполагающая долговременное планирование жизненного уклада.

Я встаю регулярно в пять часов сорок пять минут. Мой завтрак - полстакана кофе с десятью граммами сахара. Ложусь самое позднее в даадцать три часа, хотя, если есть возможность, стараюсь пораньше".

Контактность невелика, дружелюбие присутствует, однако режим, полностью подчиненный тренировочному циклу, невольно создает некоторую замкнутость, отьединенность.

Так называемая личная жизнь на всем протяжении занятий спортом практически отсутствует.

Если захочешь найти себе физическую нагрузку, при всех условиях ее найдешь - снаряд соорудишь просто из ничего, из камней и щепочек".

Доаерие к тренеру чрезвычайно высокое. Самостоятельность в решениях и поступках выражена не столь ярко.

Помощь спортсменки тренеру выражается в абсолютной искренности - надо полностью ему раскрываться. И о том, что у тебя не получается, и если ты сегодня плохо себя чувствуешь, говорить тоже. Конечно, тебе может только казаться, что ты себя плохо чувствуешь, на самом деле тебе лень тренироваться. Но тренер сам решит, надо ли тебе отдохнуть или, наоборот, тебя необходимо заставить. У меня так бывает, что лень, вялость в организме, в Владислаа Степанович заставит, и потихоньку разойдешься".

Психологическим исследованием установлено несколько повышенное чувство вины - тенденция винить в собственных неудачах прежде всего себя.

Приведу запомнившийся эпизод. Вес Турищевой на сборе несколько превышая норму. А накануне - в выходной - у нее был день рождения, и она позволила себе съесть сверх обычного рациона один чебурек. На следующее утро - пораньше - она а теплом костюме сделала особо интенсивную пробежку, пропотела, но при этом слегка "забила ноги", и на тренировке у нее разладился разбег, не пошел прыжок. Владислав Степанович Растороцкий, тренер, сам разнервничался и ее доаел до слез. Плача, она говорила мне: "Владислав Степанович прав, это я виновата, что вчера отдыхала, - человеку вообще ни к чему отдыхать, только выбиваешься из ритма".

Трудолюбие - в чрезвычайно высокой степени.

Самая черная работа имеет свою прелесть. Моешь, например, грязную тарелку - и такой она становится чистой, такой красивой".

Стремление приобрести необходимые знания, разобраться в деталях своего дела свойственно ей с детства.

С пяти лет я занималась в балетном кружке - другие некоторые девочки баловались, а я всегда старалась что-то такое интересное запомнить, заучить".

В основе всей деятельности - убежденность, патриотические мотивы.

Любимая книга - "Как закалялась сталь", любимый герой - Корчагин. Вспыльчивость, агрессивность

анешне не проявляются, стремление к самоутверждению сквзывается лишь в том, чтобы доказать свое превосходство на депе, на помосте.

Почему она меня все время задевает, все аремя подкапывает! Пусть она лучше у меня выиграть попробует!" (О сопернице).

Полагаю, научиашись столь совершенно управлять собой, подавляя и укрощая мелкое и несущественное ради крупного, главного, она вырастила в себе личность, способную в будущем также совершенно повелевать своими ученицами - круглолицая деаушка с плаката со взглядом, как выстрел в упор, из-под крутых бровей.

... Станислав Апексееаич Жук был доброжелателен - даже не советовал, размышлял вслух:

- Слушай, а ты не считаешь, что тебе малость рановато на чемпионате Европы выступать!

А почему рановато!

Ну... ты ведь нигде не участвовал... Опыт у тебя какой! Никакого опыта. А ты от страны один - ответственность... Не рано!

Если мне рано, то кому не рано! - напрямик спросил Сергей, и Жук напрямик ответил:

- Валере Мешкову.

Считаете, я должен отказаться!

Я бы на твоем месте отказался, - посоветовал Жук.

Сергей ничего не сказал.

Но отказаться он не мог - именно тогда - ни за что.

В ту осень (представим себе это) он однажды до ночи ждал Иру возле дома на Бережкоаской набережной. Моросило, фонари были окаймлены сырыми пятнами света, радужными по краям. На мокром газоне гуляли собаки, по очереди задирая лапы у одних и тех же деревьев. Хозяева оглядывали его, на-жется, с подозрением. По мосту метро мелькали поздние полупустые составы, отражаясь желтым пунктиром в черной воде. Он считал их, загадывал, что уйдет после третьего... пятого... шестого.

Ира показалась не одна-вдвоем: спутник придерживал ее за локоть, она к нему льнула. На ее лице а смешении тени и света мелькнула то ли вина перед Сергеем, то ли изумление - "ах, забыла!", то ли равнодушие. Он не стал всматриваться - кивнул и пошел прочь.

Из автомата он позвонил Саше и сказал, что теперь это - окончательно. От того, что сказал, сделалось еще безнадежнее.

В дни, когда это случилось, его недовольство собой обрело наконец отчетливую форму и цель. Он облек эту цель в пушкинские строки, которые попались случайно, запомнились, стали как деаиз:... Желаю слааы я,

чтоб именем моим

Таой слух

был поражен асечасно,

чтоб ты мною

Окружена была,

чтоб громкою молвою

Все, все вокруг тебя

звучало обо мне... "Но одно дело - пожелать, другое смочь. Мне говорили лро мой талант, про хорошую фактуру, но не хватало техники, не хватало силы воли. Если под мою цель подложить все это... И еще плюс немного удачи... А удача зависит от себя самого, сам себе должен сделать удачу... Как хорошо сознавать, что ты захотел и смог, что можешь уважать себя, а тебя все вокруг узнают, знают фамилию... С этого года я стал тренироваться два раза в день, кроссы бегать, делать ускорения, прыгать в высоту и длину... Меня жадным обзывали, когда я говорил, что мне льда мало. Да, я был жадным - на лед жадным".

Мы с аами, конечно, должны понимать, что разрыв с Ирой сыграл лишь роль катализатора, и не ради того, чтобы только ей доказать, как она ошиблась в выборе, проделал Четаерухин весь свой мучительный путь нааерх. Одного этого, думаю, было мало для сильной души, жаждущей звуков труб в свою честь, и сильного воображения, слышащего эти звуки. В Четверухине не возникло нечто, чего не было, но проснулось окончательно то, что дремало.

... Татьяна Александровна, когда он пересказал ей беседу с Жуком, возмутилась:

- Ну нет! Мешкоау! Ну уж нет!

Она старела, на тренировках много и с умилением говорила о новорожденном ануке. Признавалась: "Ну что ж... в произвольном катании у меня есть сомнения, где-то я не все знаю, не все понимаю... Зато, - упорно таердила она, - в обязательных фигурах я стою твердо, меня не собьешь".

Обязательную программу на чемпионате Европы 1965 года в Москве Сергей завершил на седьмом месте. Один из руководителей нашей команды доброжелательно похлопал его по плечу:

- Неплохо, неплохо, теперь бы поаыше подняться.

Вы же меня на десятое ориентировали! - огрызнулся Сергей.

Надо поближе, надо.

А если десятое!

Уже плохо.

Сергея еще больше затрясло - от злости и от неуверенности.

Перед произвольной Я был весь на нервах. Сидишь, мимо девчонка наша какая-нибудь идет - в начесе, а ты думаешь: "Деревня... вырядилась... тумба!" Утром на тренировка двойной "лутц" - коронный мой, любимый - совсем разладился... Два с половиной - даже речи быть не может... Опираюсь на ногу, е она из-под меня уходит. Смотрю на корифеев - Кальма, Данцера - они прыжки как семечки щелкают, и я чувствую себя жалко. И стоит Татьяна Александровна, а я по ее лицу вижу, что она знает, что сказать. "Ничего, ничего, к аечеру соберешься". Ненавижу я это слово: что собирать-то, если собирать нечего!

Уехал домой... Спать хотелось, но Татьяна Александровна дала установку не спать перед катанием. Ходил, сидел, порывался читать - Беляева: "Человек-амфибия", "Голова профессора Доуэля", учебники. Строчек не видел.

Вернулся, прохожу через десятый подъезд. Пропуск требуют, злюсь. А что злиться - кто меня а лицо знап!

Заглянул на трибуну - катался Непела, народ аплодировал: чистенький такой маленький мальчик. Я себе сказал: "Вот смотри, пацанчик, а все умеет, а у тебя ничего не получается - как будешь кататься!"

Перед выходом знакомые говорят: "Давай, Серега, мы тебе сейчас овацию устроим". Хорошие вы ребята, но шли бы вы...

Выхожу - аплодисменты, а у меня перед глазами круги: народу, кажется, вдвое больше... Дрожь не унять, скользить не могу... Двойной "лутц", и я лежу. Словно все во мне оборвалось. Если бы я его чудом а -прыгнул, это бы наверняка прошло. Дальше - двойной нв обе ноги... "Сальхов" на обе ноги... Еще даа раза упал. И тишина, и только вздохи, когда я падаю. Откатался, ушел - как оплеванный.

В общем, с божьей помощью, десятое место. Подходят Жук с Мешковым: "Десятое - тоже неплохо".

В глаза мне никто ничего не говорит, а за слиной слышится: "Не надо было его ставить, Мешкова надо было".

Татьяна Александровна сказала: "Ну что ж, план выполнен, мы в десятке, а срыв в произвольной случайный - наверное, ты подустал".

Перед показательными меня настраивали: "Давай, Серега, хоть сегодня себя покажи, реабилитируйся - все начальство здесь".

Начал я... и вдруг -лечу в бордюр, прямо в цветы... Точное такое же ощущение - ничего с собой не могу поделать.

В общем, -я понял, что катат не умею".

Окончание следуе!

ГИПОТЕЗЫ. ПОИСКИ. ОТКРЫТИЯ

Вячеслав Панкратов

Парадоксы колеса

Сейчас уже невозможно установить время изобретения человеком колеса - первого мехвниэма, осуществившего непрерывное движение. Самое рвннее его изображение найдено в Египте и датируется пятым-четвертым тысячелетием до нашей эры.

К середине двадцатого вика колесе" непрерывно видоизменяясь - в коленчвтый вал, аинт корабля, турбину, мягний ролик дпя болотоходов, рвботало на человека квк ни один на механизмов, им же изобретенных. Ему могли придвть форму барабане и поставить на мвчту корвбпя, и тогда вне заменяло парус; изогнутое в спираль, оно ствло основой водометного двигателя. Появились даже "некрутые колесе" - эллиптической формы: для преобразования равномерного движения в равнопеременное и обратно... И только на железной дороге продолжали использо-вить колесо я почти первозданном виде.

Опираясь на него, человечество завоевывало скорость.

Историческая "Ракета? Стефенсона резвивала скорость меньшую, чем современный мопед, но уже в середине прошлого вака паровоз английского инженера Бринепя достиг скорости современных экспрессов. Полтора века система кОпесо - репье оставалась вна конкуренции: ни автомобиль, ни моподвя еще авиация не обладали в комплексе преимуществами железной дороги - скоростью, грузоподъемностью, экономичностью и комфортом.

Настоящим соперником железной дороги ствла лишь реактивная авиация. И тогда начались поиски, опыты. Увеличивались мощности перевозов, лихорадочно отыскивались новые технические решения - вплоть до устройств, позволяющих заправляться водой без остановки; паровоз был эвмеиен тепловозом и электровозом. И все же в некоторых странах Звпада нвзравал кризис. Богатейшей из корпораций США - корпорации железных дорог - грозил финансовый крах, и некоторые футурологи техники утверждвпи, что вак железных дорог сочтен, что они, дороги, обречены...

Возможно, эти мрачные прогнозы и оправдались бы, если бы не два неучтенных обстоятельстве. Авиация действительно предоставляла пассажирам скоростное движение, но не могпв обеспечить полеты в любую погоду, да и стоил этот транспорт недешево. И второе: масштабность современных вэродромов и их удаленность от городов, возникшие в результате требований безопасности, привели к тому, что время, затраченное пассажиром на поездку к аэродрому, регистрацию, ожидание и получение бвгажа, в некоторых случаях едва окупалось скоростью полета. Проведенные в начале семидесятых годов в ФРГ исследования подтвердили, что авиация на внутренних пиниях страны невыгодна.

Возник временный парадокс: чем больше скорость даижения, тем больше врамя, необходимое для подготовки к наму. >

Вот и прекрасно, что мы столкнулись с парадоксом! - говорил в таких случаях Нильс Бор. - Значит, есть надежда на прогресс".

За этой внешне парадоксальной мыслью, высказвн-ной со свойственным Бору юмором, скрывается одна из закономерностей развития природы. Парадокс всегда появляется там, где процесс развития приводит к противоречиям и конфликтам, требующим качественно нового подхода к проблеме.

Современной технике важны не только мвксимапь-ные результвты - критерием двадцатого века ствпа оптимальность, абсолютная выгодность того ипи иного решения. В нашем случае простейший расчет опти-мвльности показывал, что наиболее выгодным дпя движения с учетом затрат времени и стоимости стал автомобиль - на расстояние до 200 километров, поезд - до 800, авиация - свыше 800.

Можно ли увеличить скорость на железной дороге!

Поиск велся сразу в двух направлениях: увеличения мощностей локомотивов и снижения сопротивления при движении. В современных электровозах оказалось возможным увеличить мощности для создания высоких скоростей. И чтобы превысить эти и без того высокие дпя железной дороги скорости, пытвпись применить реактивные двигатели. К сожвпению, уже первая попытке установить авиационный двигатель на вагон показала и его эффективность и... невозможность использования. Звуковой фон, создаваемый реактивной струей, был нвстопько "слышимым", что вдоль железной дороги пришлось бы установить полукилометровую зону отчуждения. Эта неудача подтолкнула конструкторов не создание специального двигателя дпя железной дороги с передачей движения от турбины нв колесо ввгона. Первый газотурбинный поезд был создан свмопетостроительной компанией "Юнайтед эйркрафт" и начал курсировать на пинии Монреаль - Торонто.

Нв высоких скоростях резко возросло воздушное сопротивление - вот почему при решении этой проблемы конструкторы многое заимствовали у авиации. Поезду придвпи форму узкого обтекаемого тепа с тщательными "зализами" по наружной поверхности ввго-нов, с низкой посадкой, что одновременно увеличивало устойчивость всего состава.

В первые же месяцы эксплуатации такие поездв подтвердили свои экономические и скоростные возможности. И многие страны планируют сейчас создв-ние целой сети железнодорожного транспорта на основе турбопоездов.

Однвко даже использование уже сделанных открытий, в частности - внедрение больших мощностей, породило ряд более мелких, но существенных проблем. Одна из них - передаче движения от роторв турбины на вал колеса, другая - равномерное распределение тяговых усилий по всей длине поезда, без чего он делался неуправляемым.

Раэнообрвэие проектов турбопоездов стало эквивалентом разнообразия недостатков: электропривод был неэкономичен нв малых скоростях, механический привод не обеспечивал надежности на высоких. Японский вариант компоновки двигателей под каждым вагоном утяжелял конструкцию всего поездв, что вело к повышению нагрузок на рельс и снижению скорости.

Кроме того, решив проблему мощности, турбовоз не решил другой, не менее важной - проблемы воздушного сопротивления и безопасности, а она вставала перед железнодорожным транспортом все более остро. Особенно тревожное положение сложилось в западноевропейских странах, где более узкая колея дороги, чем в СССР и США, создаввпа дополнительные трудности.

На высоких скоростях жесткое колесо вступило в конфликт с жестким рельсом. Резко возросли сопротивления, вибрации и колебания. Ударные нагрузки а колесе на стыках рельсов в пятьдесят раз превышали статические. При прохождении "кривых" - закруглений и поворотов дороги - возникали боковые усилия, способные сорвать поезд с рельсоа. Проявился парадокс обратной связи: жесткая система колесо - рельс, предназначенная ранее дпя максимального снижения сопротивления при движении, оказалась слишком жесткой дпя высоких скоростей и угрожала теперь безопасности движения.

Попыткой, избежать многих протиаоречий было применение шарового копесв. На таком колесе поезд мог проходить кривые, не снижая скорости, так как боковые нагрузки уравновешивались давлением боковой поверхности шара на опору - жёлоб. Но все тот же жёлоб оказался ахиллесовой пятой шариковой дороги. В нем неизбежно должны были накапливаться снег, мусор, лед, совершенно недопустимые при высоких скоростях.

Когда в начале шестидесятых годов появился монорельс, многим казалось, что проблема скоростного транспорта решенв. Не испугала даже необходимость перестройки дорог. На линиях Токио - Осака, Париж - Орлевн и многих других нвчали курсировать пассажирские поездв со скоростью, в полтора-два разв превышающей обычную. Но, снизив сопротивление за счет уменьшения колес, расположив центр тяжести ниже опоры, что придавало поезду устойчивость, конструкторы и в этом случае все же не решили принципиальной задвчи. Из -Иэль-за увеличения нагрузки на колесо грузоподъемность упвпа и эксплуатация была возможна только нв прямолинейных участках дорог.

Поездв ставили рекорды один за другим - еще в середине нашего века французский экспресс на пинии Бордо - Дакс достиг скорости триста тридцать километров в час. Но нв пути переводе рекордов в повседневность технике ствпкиввпась с многими трудностями конструктивного хврактера.

Последние десять пет ствпи для железной дороги годвми экспериментов, находок и разочарований. Предлагались специвпьные устройства дпя снижения колебаний, различные рвсположения агрегатов и схемы движения; испытания поездов проводились в максимально неблагоприятных условиях. Техника отыскивала и даже ппвнировапа парадоксы, чтобы заблаговременно подготовить их решения. Информация, полученная в результате многочисленных испытаний, привепк исследователей к грустному выводу: возможности пары колесо - рельс ограничены, порог ее скорости находится где-то около четырехсот километров в час. На этих скоростях нарушается сцепление между колесом и рельсом, необходимое для движения. Новый парадокс: стремление к максимальному уменьшению сопротивления при движении приводит к... невозможности движения.

Скептики прямо говорили, что нельзя создать скоростной железнодорожный транспорт, и даже удивительные достижения в этой области не могли убедить их.

Несколько пет нвзвд группа японских исследователей построила модель самолетопоезда, где нагрузка на колесо снижалась за счет применения крыла, а движение создаввпось реактивными силами. Модель достигав сверхзвуковой скорости, но совмещение в одном виде столь различных методов движения привело к громоздкости, в следовательно - сделало неперспективным использование самолетопоезда.

Единственной возможностью ликвидации противоречий и дальнейшего прогресса транспорта был поп отказ от колеса. Сама по себе эта мысль отпугивала многих. Кроме того, сторонники этой гипотезы не

могли еще предложить вид опоры, способной заменить колесо.

. Однако творческая мысль не остаапяла попыток изменить принцип опоры. Предлагались скольжение на воздушной смазке, вакуумная подвеска, использующая принцип присасывания к висящему полотну дороги, но первым осуществленным проектом отказа от колеса стала воздушная подушка, к тому времени успешно используемая на водном транспорте. Во Франции, затем в Англии и ФРГ на испытательных полигонах опытные аэропоезда в полтора-два раза превысили современные скорости. Проектировщики японского "Поезда XXI века" и экспериментального "Ховертрейна" в Англии уже приближались к скоростям авиации. Но и эти типы поездов, при их блестящих скоростных показателях, имеют свои - и притом неисправимые - недостатки: дорогостоящие пути, огромные затраты энергии и по-прежнему малую грузоподъемность. К тому же, поскольку они не могут эффективно сопротивляться ветровым и инерционным нагрузкам, то реальной была опасность того, что такой парящий поезд может сорваться с полотна дороги.

В процессе поиска поднимались и вновь пересматривались старые, уже подернутые дымкой времени проекты бескопесного транспорта. Пневматическая дорога: вагон-капсупа движется в трубе под напором воздуха, по принципу пневмопочты, которая с успехом применялась в начале века. Другой проект начала века - электромагнитная дорога профессора Томского университета Веинбергв. Магнит, подвешенный над полотном дороги, заставлял вагон перемещаться вверх и вперед. В момент его приближения к электромагниту тот отключался, вагон пролетал какое-то расстояние по инерции и попадвл в поле следующего магнита. Но кто бы решился ездить а транспорте, прыгающем по синусоидальной траектории, как лягушка)

И все же именно этот внешне забавный проект лег в основу новой находки зарубежных исследователей - магнитоппанов.

... Если мы поднесем друг к другу два магнита одноименными полюсами, они будут отталкиваться. Если мы установим эти магниты на поп тно дороги и на днище вагона, то при соответствующей магнитной силе вагон будет висеть над дорогой. Этот принцип и был положен в основу магнитной подушки.

Главное достоинство подвески на постоянных магнитах - простота и малые затраты на энергию. Поэтому многие транспортные фирмы обратили внимание своих проектировщиков на этот проект. Американские исследователи предложили даже ввести такой магнитоппан в вакуумную трубу и рассчитывали при этом достичь сверхзвуковых скоростей. Для направления вагоноа вдоль полотна предлагалась аналогичная система маг-нитоа, расположенная по бокам вагона.

Однако простота принципа - еще не решение. И магнитная подушка на постоянных магнитах имеет уязвимое звено: зазор между полотном дороги и днищем вагона очень мал - менее десяти сантиметров, даже если будут применены эффективные ферромагнитные сплавы. А это значит, что ветровые и инерционные нагрузки могут привести к столкновению поезда с дорогой. Стремление устранить этот недостаток приводит к использованию более мощных эпектромагнитоа. Они способны увеличить магнитные поля и соотаетственно довести зазор до безопасной величины. Естестаенно, что "вымостить" дорогу электромагнитами и поддерживать в них постоянное напряжение чрезвычайно дорого. Западногерманские инженеры вернулись к электромагнитной подвеске типа вейнберговскои, но расположили электромагниты на самом вагоне, под репьсом-шиной. Вагон оказался "подвешенным" на стальной шине за счет притягивающих сип, в это лозвопипо не делать магнитным само полотно дороги.

Действующие модели, использующие принцип такой подвески, уже проходят испытания на полигонах. Вес одной из них - вагона "Трансрапид" - более десяти тонн. Такой вагон способен переаозить пассажиров, и проектировщики рассчитывают с его помощью на новых полигонах превысить скоростной порог колеса.

Но и электромагнитная подвеска сразу же обнаружила свои недостатки. Первый из них - потреблен больших мощностей для питания электромагнитов, второй - вес и габариты электромагнитов, третий - неустойчивость системы подаески. Притягивающая сила резко падает с увеличением зазора. Поэтому на больших скоростях вертикальные колебания могут "оторвать" поезд от рельса. Приходится вводить систему регулирования силы тока, которая автоматически усиливает ток при росте зазора и тем самым увепичинает притягивающую сипу.

Одновременно применение нового принципа опоры создало ряд побочных проблем: затруднен подв электроэнергии к вагону, требуется надежная герметизация электромагнитов, ибо, в протианом случае, во время дождя и даже при определенной влажности аоздуха уменьшится сопротиапение изоляции, и подвеска попросту перестанет действовать.

Еще один тип подвески, использующий сверхпроводники и называемый за рубежом электродинамическим, имел "минусов" даже Больше, чем предыдущие.

И тем не менее специалисты многих западных стран отдали предпочтение именно ему - по следующим причинам: свойства сверхпроводимости позаопяпи за-трачинать энергию в четыре раза меньшую, чем у современного транспорта. Безопасность обеспечивалась наличием дополнительной опоры - скопьзунов или легкой колесной тепежки: в случае аварийного отключения подвески поезд "садился" на рельсы и двигался обычным способом. Полотно дороги требовало доработки по укладке магнитного контура и шины для п нейного двигателя, но сохраняло рельсы, а значит, по этому полотну мог двигаться и обычный и турбореактивный транспорт.

Внедрение магнитных подвесок на транспорте можно проводить постепенно, расширяя радиус их действия на все магистрали, а это дает огромные экономические выгоды. Трудность состоит в достижении низких температур, но развитие электротехники и криогенной, охладительной техники создают благоприятные предпосылки для использования сверхпроводников.

Применение этого принципа оказалось настолько обнадеживающим, что в ряде зарубежных стран закон-сераировали работы в области воздушной подушки и переключились на магнитную. Японские транспортники четыре года назад показали действующую модель: похожая скорее на маленький ече ицеобразныи автомобиль, она достигла современных скоростей.

Разумеется, работы а области магнитоппанов находятся за рубежом пока в стадии экспериментирования, но ведутся они интенсиано, - слишком заманчина для транспортников перспектива оторааться наконец от рельса и скользить над ним, не касаясь пути.

Массачусетский технологический институт в США успешно опробовал модель, превысившую "порог колеса". Недавно в Японии прошли испытания новой модели - весом более трех тонн. Проектировщики надеются достичь на ней авиационных скоростей.

Ближайшие годы покажут, оправдаются пи надеж исследователей.

Рисунок Никиты Андрее!

Капризы изменчивое исполнительской моды над ним не властны. Полвека актерской публичной жизни он прожил щедро, естественно, не угождая ничьим посторонним вкусам, во всем оставаясь самим собой, идя по своей дороге.

Его в равной степени миновали соблазны формальной, декларативно намеренной левизны и рабский консерватизм традиций, так часто ведущий к рутине.

И эпатаж, и умеренная оглядка на то, как надо, положено, требуемые сегодня программой законодателей вкусов, остались ему одинаково чужды. Его не коснулись искания мимолетной оригинальности и искушающих неожиданностью художественных приемов. Он оставался вне их, за их рубежами - и хорошо ли это, нет ли, но постоянно, в любой ситуации, неизменно был верен своей природе.

Не ведал он ни ремесленной симуляции искренности, легко подменяющей правду в большом ее смысле, ни умозрительных поисков ярких средств, диктуемых эстетической схемой, в очередной раз объявленной новым веянием эпохи. Он мог показаться кому-то традиционным, но не пошел бы на трюк или выдумку ради эффектного впечатления.

Вбирая в себя шум времени, по существу разделяя тревоги зрителей, их каждодневные трудности и надежды, он никогда не подделывался под настроения зала и не подыгрывал его спросу специально. И золото дарования он хранил в чистоте, в первозданной ценности, без примеси лигатуры.

Так, без уступок или метаний, он прошел свой большой путь в искусстве.

Его мощная индивидуальность мужественна и во всем натуральна.

Душевный слух охраняет его от смуты. Художническое чутье помогает пробиться к истине.

Фальшь так же немыслима для него, как простое бытоподобие.

При всей своей подлинности и несравненной, не обсуждаемой достоверности он не принадлежит бытовому театру. Он превосходит его значением. Объем явления и огромный охват пространства, всегда возникающего за ним на сцене, выводят его за пределы быта, за рамки простой реальности.

Обыденное и вечное в Толубееве неделимы: любая догадка таит прозрение, а за характером встают судьбы. И то и другое он постигает не логикой, не мудрым анализом - всеми клавишами душевной аппаратуры.

Масштабы его не заданы, не вымерены заранее, концепционность ему вообще не присуща. Масштабы его -изнутри, в его личности, во всеобщности темы и сути его героев.

Под всеми его героями ощущается прочный земной фундамент.

В любом из них он легко узнаваем.

Густой, низкий голос глубокого наполнения вступает в ансамбль как звук органа и без усилий перекрывает мелодию остальных партнеров. Законченно выразительна пластика рук актера - значительных, крупных

Раиса Беньяш

Жить и только жить

и знающих тайну пространственной лепки образа. Весом этот точный, скупой, органичный жест. До аскетизма "немногословен" грим и неизменна фигура - слегка грузноватая, склонная к полноте, невысокая, основательная.

Так выглядел, вероятно, на склоне века предшественник Толубеева в старой Александринке, один из столпов и наставников русской реалистической школы в театре - артист Давыдов. А тот, в свою очередь, чем-то напоминал, должно быть, хоть и ушел от него на большую дистанцию, гиганта и реформатора исполнительского искусства в России - почти легендарного Михаила Щепкина.

Цепь не рвалась, но преображалась во времени. Одно звено продлевало другое, не повторяя его буквально. Менялись овал, выгиб, плотность, пропорции. Последующее всегда отличалось от предыдущих, хотя и включало в себя их опыт. Давыдов не повторил Щепкина, как не мог повторить Давыдова Толубеев. Между ними легли эпохи, и каждая прочертила свой след в искусстве.

Наследователь их стиля и продолжатель их школы, - недаром запомнился, как святая святых профессии, завет Давыдова: "Вне живой жизни нет и живого искусства... на сцене всегда надо жить, жить и только жить" - артист Толубеев далек от желания (и возможности, разумеется) подражать им впрямую. Он близок к ним и по полноте перевоплощения в каждой роли, и по строгим законам органики, только органики поведения. Но и недоступно далек по мышлению, миру чувствований, сфере переживаний.

Он современен нам не по календарю только, но и по духовной структуре. Структура усложнена по сравнению с прошлым, но и более лаконична. В ней тоньше обертона и очищенней сверхзадача. Чем меньше выносится на поверхность примет характера, тем больше затаено внутри, в глубинах. Поэтому сходный в манере искусства с Давыдовым, слегка даже на него похожий обликом и уж совсем близкий ему нестареющей правдой жизни - "жить, жить и только жить" - артист Толубеев отстоит от него на столетие в содержании, в способах и оттенках сценического существования.

При этом природа художественного процесса и даже внешний сюжет их жизни, пожалуй, таят в себе нечто общее.

Сюжет этот прост и стабильно последователен. Актерская биография Толубеева развивалась логично.

Удача сопутствовала ему с дебюта. Дебют состоялся в прекраснейшем здании Карло Росси, едва ли не лучшем из всех существующих в мире приютов для драматического искусства. С тех пор, в этом здании, бывшем Александринском, а ныне Академическом театре драмы имени А. С. Пушкина, была прожита Толу-беевым вся актерская жизнь. Здесь были сыграны лучшие его роли, классические и современные, в отечественном репертуаре и переводном. Здесь рано пришло к нему и осталось за ним признание. Здесь, где на Невский крылато глядит

Юрий Владимирович Толубеев,

народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда

^Оптимистическая трагедия". Вожак - Толубеев

Нина Ургант, "Горячее сердце". Градобоев - Толубеев

Беседы с Сократом". Ксантипа Сократ - Юрий Толубеев

Аполлон со своей колесницы, венчающей устремленную ввысь шестерку стройнейших коринфских колонн, был всегда, в сущности, подлинный дом Толубеева и его от всех скрытая мастерская.

Наш век, с его скоростями, научно-технической революцией, странным смещением расстояний и сказочно неправдоподобной быстротой их преодоления, словно не внес никаких поправок в профессиональное расписание Толубеева.

Другие торопятся к поезду со спектакля. Летят с места съемок обратно. С аэродрома, не заезжая домой, торопливо несутся в театр, чтобы не опоздать к представлению. Опять возвращаются в павильон либо куда-нибудь на натуру, нередко за тысячи километров, в полярный родному городу климат. И снова мчатся назад, в театр, по месту службы.

Перемежают одну роль с другой; театр с кинематографом; сразу снимаются в нескольких разновременных и раэноэначимых фильмах; включаются с перерывами в прерванные на полпути репетиции и в уплотненные до отказа сутки еще умудряются втиснуть назначенные на радио или телестудии записи.

Не обязательно это свидетельство неразборчивости или корысти, хотя и без этого иногда не обходится, но не это решает. Порой это признак неутоленности, неуемный и лихорадочный поиск себя, своей при-званности. Но все эти ритмы, привычные для большого (а иногда и не только большого) актера стремительных наших дней, чем бы ни были они подсказаны, каким-то образом обошли Толубеева.

Почему же?

Не потому, что он малоподвижен. И вовсе не потому, что он, чего доброго, склонен к консерватизму. Совсем не поэтому.

Напротив, он поощрительно чуток к новому, улавливает его в талантах, хотя бы и далеко отстоящих от собственных представлений, и явственно различает в воздухе голоса времени. Не раз он поддерживал дерзкое, полемичное, неожиданное. В нем нет предрассудка своей системы, своих эстетических правил, которые он бы считал единственными. В нем нет ни предубеждения против чужого опыта, ни замкнутости на собственной практике. Нет, просто так выстроилась его судьба в искусстве.

Артист Толубеев совсем не единоличник.

Нет в нем ни эгоцентризма на сцене, ни тяготения к гастролерству.

Он вовсе не признает монополии и никогда не стремится отвоевсть себе территорию на спектакле. Скорее он ищет взаимодействия. Он обретает себя в общении, в сложнейших, многообразных психологических связях, в прямых жизненных столкновениях, в скрещениях разных и непредвиденных человеческих линий.

Ему чужда всякая заданность хода, заранее намечаемая характерность. Не принимает он и прямолинейную выстроенность итога. Характер в его преломлении струится свободно и сам выбирает свои маршруты.

Актер не слагает свой образ из частностней и избегает готовых формул. Любой его персонаж отлит цельно, из десятка возможных. На главном, как листья на дереве, вырастают детали. Непредугаданные и нужные; не подражающие и не копирующие жизненные образцы впрямую, но и далекие от искусственности; знакомые, узнаваемые и все же единственные; необходимые этому, только этому человеку и только на стыке сегодняшних - не вчерашних, не завтрашних, ни в коем случае, - только сегодняшних обстоятельств.

Актер подчиняется данной художественной задаче интуитивно, но проникает в нее глубоко и точно знает ее начала и следствия. Далекую цель и пути к ней он обнимает сразу и схватывает всю суть, добираясь до сердцевины. Он словно перемещается с каждым своим героем в конкретную выгородку действительности: в его окружение, бытовую среду, в непосредственную моральную сферу.

Отдельно, вне этой среды, вне гущи реальности этой именно жизни, в ее повседневной будничности и в тайном, подспудном течении, он как бы не существует. Оторванный от корней и простейших взаимозависимостей, он бездыханен. Жизнь возникает в нем от соприкосновений, от ежесекундных токов общения, от слышанного и виденного сейчас, в этот миг, ни минутой ни раньше, ни позже, в сейчас зарождающихся и быстро сменяющихся человеческих переплетениях, в сгущении атмосферы или внезапной ее разреженности.

Заведомость сковывает его, он от нее как бы затвердевает. Нарушенная последовательность ему мешает. Отдельно отрезанный эпизод останавливает поток непосредственных чувств, рвет логическую сцеплен-ность поступков.

Не потому ли не состоялся по высшему счету роман Толубеева с кинематографом?

Казалось бы, все предназначено в нем для кино: масштаб, внутренние богатства, безоговорочность и убедительность правды, весомость личности. За ним можно следить без устали и "прочитывать" состояние вовсе без текста. Малейшие переливы его настроений заметны, а внутренние конфликты крупны и зримы. Ни тени в нем театральности, педалированной значительности, подчеркнутое" и позы - того, что безжалостно изобличает экран в актере.

Нет, в Толубееве внешнее с внутренним нераздельно, и каждая нота души естественна. И каждая обеспечена золотым запасом, тем, что встает за произнесенным актерским словом, тем, что прочувствовано и прожито.

Мне кажется, каждый его поворот, взгляд, мысль, улыбку, любое движение, внешнее или внутреннее, далекое, потаенное - все можно взять на просвет бесстрашно, все может быть подано без дистанции, крупным планом.

Вообще Толубеев - актер крупных планов. Ему не опасно остаться один на один со зрителем. Казалось бы, камере надо только идти за ним, фиксировать без подсказки, подробно, ход жизни его героев. Но камера редко общалась с ним. Он большей частью не попадал в ее поле зрения. Не горестно ли, что столько прекрасных ролей, неповторимых характеров, уникальных сценических персонажей - портретов своей эпохи - погребено в пепле бывших спектаклей? Не существуют, исчезли с обломками декорации, не могут быть пересмотрены, или изучены, или соотнесены с предыдущим, последующим, соседним. А сохранятся немногие роли в фильмах, по-своему интересные даже, но по значению не сравнимые с тем, что создал актер на сцене.

Обидно ли это" - Да, безусловно.

Случайно ли" - Может быть.

Поправимо" - Едва ли.

И вовсе не потому, что ушло много времени, и, увы, оно невозвратимо. Хотя никуда этот факт не откинешь - приходится с ним считаться, он данность, закон реальности. Но потому еще, что по всем своим главным параметрам Толубеев актер театра.

Пусть для него совсем не разоблачительна камера, не сомнет его пленка, не обесцветит, не обнаружит в нем фикции - слишком он натурален и слишком далек от банальности. Но глубокая, сильная, свойственная ему особая и наполненная "жизнь человеческого духа" в нем возникает не по заказу, не по намеренному нажиму понадобившейся душевной кнопки. Пульт управления его чувствами не подчинен механике, а высокоразвитый профессионализм включается только одновременно с чувством. Не прожито чувство и пульт безмолвствует. Сосредоточенность и умение помогают, но мощность дыхания заменить не могут.

Ему обязательно требуются партнеры, нужны встречные токи среды, плоть обстановки, свидетелей, зрителей, всех ответных реакций. Тогда наступает конкретная завязь жизни, тогда он вступает в свои владения. Да, он нуждается во встречном дыхании зала и уже тогда поведет зал за собой по любому из направлений. Должно быть, можно было бы все эти качества и особенности натуры учесть и включить в кинозамыслы. Транспонировать материал и, сообразуя его с натурой, вмонтировать в обстоятельства. Может быть, обстоятельства применить в натуре, как дважды попробовал Козинцев - в "Гамлете" и "Дон-Кихоте". Как однажды попробовал Алексей Баталов в своей версии гоголевской "Шинели". Как пробовал в нескольких лентах Иосиф Хейфиц. Всякий раз достоверно, серьезно, вполне существенно, и ни разу - на уровне и в масштабе таланта артиста. На равных с театром в кино Толубеев так и не обосновался. Остался актером театра, его неподкупным и стойким рыцарем.

Артист крупных планов - он мастер преображения внутреннего.

Меняется его облик с характером персонажей. Но прежде всего и заметней всего светится их душа.

Меняется строй души, восприятие окружающего, градус чувств и духовный уровень. И меняется с ними вся стать, способ жизни - меняется, кажется, даже сама природа.

Как безгневно печален и детски наивен его тайный советник Сорин в "Чайке?! Льется, льется вокруг него солнечное тепло добра, излучаемого почти физически. И как прочно стоит на земле грубо скроенный Городничий из "Ревизора", столь явно соединивший жестокость с угодливостью!

Как извилист и лицемерен Полоний, прячущий под маской паясничающего шута и придворного лицедея умелую сеть интриг государственного значения! И как явно беспомощен тонкий интеллигент Войниц-кий, обреченный судьбой на неизлечимый недуг бессилия!

Как мучительно одинок со своими иллюзиями в недоброй действительности непонятный и не понимающий сам себя вечный странник, торгующий чужой собственностью, коммивояжер Вилли Ломен из пьесы Артура Миллера "Смерть коммивояжера?! И как страшно и угрожающе одиночество выпотрошенного до дна властолюбца и циника Вожака, сыгранного в "Оптимистической трагедии", - этой жуткой, массивной, почти неподвижной глыбы, набухшей злобой и застарелой, непробиваемой ненавистью!

Вожак Толубеева - это сплошной исполинский мускул. В нем собранность монумента и наступательно молчаливая ярость. В его широченные плечи влита тяжелая, будто выплавленная из чугуна, массивная голова. Давно потемнело от ветра и винного перегара лицо без возраста. Стакан за стаканом он опрокидывает в луженую глотку, но воет внутри тоска недобитым зверем. И вот уже рвется наружу из пьяного сумрака беспросветность, исходит в натужных и хриплых нечеловеческих звуках "Вихрей враждебных". Вожак презирает слабость, а сила его обманчива. В погоне за мнимой властью он растоптал в себе человеческое. Теперь, напоследок, осталась осевшая туша мяса, бесформенный куль бывшего человека.

А вот в косматом, неприбранн заросшем до самых глаз жесткой щетиной Терентии, брюзжащем работнике чудака Мичурина, затаено было доброе, человечное, творческое. Уездный дикарь и ругатель, он предан был красоте, поклонялся могуществу мысли.

Горчайший жизненный опыт - в безжалостно обнаженном, проржавленном скептицизме толубеев-ского Бубнова. И суетливо хапает, заграбастывает добро давно одичавший в бессмыслице накопительства купец Боровцов из "Пучины".

Меняются в каждой роли даже глаза Толубеева - небольшие, почти до прозрачности светлые, зоркие, всевидящие. Они потаенно рыска у Полония и светятся проникновенной печалью у Сорина. Заплыли ленью хитренькие, мучнистые глаза у Боровцова - и ощетинены под взъерошенными бровями, насуплены замурованные навеки в ночлежном доме, глядящие исподлобья глаза обитателя "дна? Бубнова. Муд о смотрят пророческие глаза Пантелеева в "Победителях", обведенные черной тушью усталости. В них предсмертная примиренность, покой свер-шенности. Человек сделал все что мог и с достоинством встретит пулю на поле брани. И угрюмо придавлены тяжестью век почти невидимые, зверино-настороженные щелки-глаза Вожака.

Меняются с каждой ролью походка и мускульная Энергия, меняется абрис рук, меняются ритмы тела и ритмы души.

Герои его во всем правдивы: от социальной, сословной своей принадлежности до конкретной обыденности. Рука, так надменно повелевающая придворными у Полония, становится грубой. рабочей лапищ и у Терентия. Безвольные и бессмысленно суетливые руки Ломена с завидной ловкостью стачивают из рухляди картузы у Бубнова. Актер всякий раз с абсолютной естественностью перенимает законы существования персонажей и обживает их вещный мир в наглядных подробностях.

Его Санчо Панса, неповоротливый, тучный, с такой легкостью едет на маленьком ослике по выжженным, каменистым дорогам сервантесовской Испании, как будто бы от рождения привык к этому транспорту. Вожак никогда не носил никакого белья, кроме старой тельняшки, и наиболее прочно себя ощущает на зыбкой палубе.

Актеру необходима предметность его героев, их жизненные приспособления, обстановка.

Любой бутафорский предмет делается одушевленным в руках Толубеева. Сценические костюмы, будь это заплатанная рубаха или жабо из кружев, на нем превращаются в будничную одежду. Мелькает с великолепной профессиональной сноровкой нож, если Терентию в "Жизни в цвету" нужно обстругать доски для грядок. И идеальную белую линию наносит портняжный мелок на сукно шинели. Стежки у Петровича в гоголевской "Шинели" ложатся точно, солидно и аккуратно, подчеркивая и зрелое мастерство портного, и исключительность этой работы - события жизненной важности.

А если нет реквизита, сценического костюма, подмостков - что ж, можно построить их изнутри, создать их воображением. И он, в своей комнате с окнами на Неву, на прославленную решетку Летнего сада, для одного зрителя - для меня - играет отрывок из будущей своей роли Сократа '.

Он оторвался от спинки кресла, весь напружинился и напрягся, и вот уже кажется, что под ним не сиденье, а неудобный шершавый камень на площади. Метнулась сквозь скорбную мудрость вечности новая мысль, ослепив ярким светом. Чуть иронично и горько прорезанная улыбка замкнулась. Застыла в вопросе изваянная, как в мраморе, все сказавшая мне рука актера. И я стала слушателем "бесед Сократа" - Сократа, не Толубеева. А он уже весь был захвачен ролью, преображен этим новым и мощным образом. Он не показывал мне его - он жил в нем.

Жить, жить и только жить...

Вот кодекс искусства, программа, религия Юрия Толубеева. А жизнь устареть не может. Поэтому не стареет и творчество Толубеева.

Он верен жизни.

1 Спектакль вышел, когда эта статья уже была в печати

Елена Холшевникова

Наука

дальних странствий

ЗАМЕТКИ О ПУТЕВОЙ ПРОЗЕ

Интерес к путевой прозе необычайно велик, В нем находит выражение извечное стремление человека к познанию мира вокруг себя. Как жадно читаем мы о чужих странах, чужих нравах - и, однако, довольно быстро ловим себя на том, что вовсе не описание держит наше внимание, а мысль рассказчика, следуя за которой читатель свободно передвигается во времени и пространстве, по разным эпохам и странам.

Чувство путешествия - старинное чувство. Уезжая от привычных предметов, занятий, людей, человек обретает прекрасное ощущение раскованности, непринужденности. Это праздничное чувство, пиршество нахлынувших, мгновенно меняющихся ощущений, впечатлений.

Эта раскрепощенность передается и прозе. И не только раскрепощенность - точность восприятия и чувства. Бесспорность того, что происходит с вами. Потому так психологически точна бывает путевая проза. Путевой очерк - может быть, наиболее полный и точный способ самовыражения, самораскрытия писателя. И хотя параллельно у того или иного автора идет работа над романом, повестью, рассказом, "путешествие" помогает выявить, уточнить, довести до афористичной четкости отношение писателя к миру, его окружающему.

Лирический герой повествования объединяет и "держит" путевой очерк. От характера лирического героя зависят и форма, и своеобразие очерка. Мысли и ощущения, впечатления лирического героя - прежде всего интересны читателю. Чем ярче личность рассказчика, нашего современника, тем крупнее и значительнее становятся события, о которых он ведет речь.

Именно поэтому интересно проследить, как раскрывается герой у трех писателей разных поколений, разных творческих почерков, художественных методов - Даниила Гранина, Виктора Конецкого, Андрея Битова.

СОТРИ СЛУЧАЙНЫЕ ЧЕРТЫ?

Эссе "Совсем о другом" открывает сборник Гранина Неожиданное утро". Сборник составлен из путевых произведений разного периода. В этом небольшом этюде - психологический и -стилистический код к "путешествиям" писателя.

Уже в названии - вызов. Еще не зная, о чем поведется рассказ, ожидаем открытого спора с устоявшимися, законченными в своей непогрешимости формами путевого очерка. "Совсем о другом" - путевая миниатюра, набросок. Но в ней - открытое столкновение двух взглядов на жанр и его сверхзадачи.

Спор идет с некоей Асей, непосредственно, тут же на Капри, в знаменитом Лазурном гроте протоколирующей свои впечатления. "Чарующая красота Капри" - вот что ненавистно Гранину, вот что он высмеял так едко, что трудно теперь, пожалуй, отважиться на ппо-скостно-восторженное изложение своих ощущений. Отрицается регистрация факта, стандартность и пошлость, а в конечном счете - убогость мысли и воображения.

Но что же утверждается?

Обратимся к миниатюре.

Лирический герой приезжает с группой коллег на Капри. Избыточная, почти лубочная красота этого много раз воспетого острова мешает ему разглядеть его истинную суть, его лицо. Мешают и чрезмерные восторги попутчиков. Все кажется ненатуральным. Но проходит время, и через много лет из памяти всплывает очищенный временем и расстоянием образ Капри, его высвобожденная душа. И вот тогда-то писатель рассказывает об этом островке, о попутчиках, забавных случаях, о себе.

И не важно, как он будет рассказывать: чуть иронически, серьезно ли или даже патетически. Тональность задаст сам материал.

Гранин положит себе за правило вглядываться в людей, в их истории, характеры. Рисовать сначала легкий силуэт страны, потом облекать его плотью.

Открывать в малом - большое, в неприметном, случайном - значительное, закономерное. "Выводить" страну из сцепления исторических событий, фактов, закономерностей, как из хаоса цифр выводит свою логически стройную формулу ученый.

Эти принципы таят а себе массу при лек тельных возможностей. Ибо, чтобы так увидеть и понять других, надо многое понять и объяснить в себе. Надо изрядно постранствовать по тайникам и закоулкам собственной души. Надо познать самого себя. Чтобы этим заинтересовать и читателя, необходимо быть личностью.

В очерке об Австралии "Месяц вверх ногами" уже явственно звучит сквозная тема.

I Австралия возникает из парадокса, зто "страна - наоборот". Там нет хищников, а безобидные кролики - самое страшное национальное бедствие. Там много машин и мало пешеходов. Там провинциальная, малолюдная столица и шумная, блестящая провинция.

Обо всем этом можно упомянуть и мимоходом, но писателя занимают зти забавные и эксцентрические подробности. Именно из них он пытается и вывести формулу страны (понять) и проникнуть в ее суть, ее душу (почувствовать).

Отсюда и стремительное, мгновенно вводящее в характер повествования начало:

Когда человек приезжает из Франции, его не спрашивают:

- Ну как там Эйфелева башня? Стоит?

Про любую заграницу задают вполне осмысленные вопросы. Но попробуйте приехать из Австралии. Каждый, кто встречает вас, будь он даже лучший друг, задает один и тот же вопрос:

- Ну как там кенгуру? Видел? Прыгают"? Тональность повествования задвна. После такого

начала уже невозможно вести рассказ в традиционных рамках путевого очерка. Уже первые фразы обещают динамическое развитие сюжета, авторский комментарий ко всему происходящему.

Мы не случайно упомянули о сюжете. Обычно в путевых очерках весьма условно можно упоминать о какой-либо фабуле. Здесь, в "Месяце вверх ногами", сюжет можно проследить явственно. С героем путешествия по Австралии все время происходят какие-то необыкновенные приключения. А писатель дает оценку этим событиям. Его то иронический, то серьезный комментарий сопровождает все путешествие.

Так из переплетения точек зрения возникает Австралия Гранина. Она многолика, разнообразна, противоречива. Но важно отметить: она всегда воспринимается взглядом доброжелательным. Это очень существенное обстоятельство. Оно определит и характер всего повествования. И хотя писатель прикасается ко многим, порой весьма болезненным проблемам страны, делает он это деликатно, непредубежденно.

Примечания к путеводителю" откровенно полемичны. Полемика уже в названии, она звучит с самых первых фраз.

Если в австралийских очерках Гранин провозгласил принцип первого впечатления, то здесь совсем другое. Здесь принцип: воспринимаю от обратного, пишу от обратного. Все описано в тысячах очерков и путеводителей. Твои ощущения и впечатления - тоже описаны. "Любое мое чувство и наблюдение было уже описано. Лондон состоял из цитат... Из одних кавычек я попадал в другие. Я был обречен на плагиат".

Англия тщательно забаррикадирована от писателя строчками каталогов, километрами банальных истин бесконечных путевых очерков. Как пробиться сквозь эту стену тривиальности"

Что заставляет автора почувствовать страну, почувствовать самого себя" Маленькая, затоптанная тысячами ног плита с полустертой надписью "Михаил Фара-дей""..

Душа моя очнулась". Отныне Англия будет представать перед автором двояко. Одна видится взору внешнему - видится взглядом чуть насмешливым, ироничным. Другая проступает сквозь наслоения давно уже ставших избитыми фактов и обязательных сведений. Открывается взору внутреннему. Возникает из памяти, ассоциаций.

Почему плита с полустертой надписью "Михаил Фа-радей" вызывает в памяти ветреную ночь, крик петухов в Святогорском монастыре, могилу Пушкина, счастливое чувство связи времен? Их немного - таких часов, когда человек вдруг понимает, что это-то и есть самые главные, самые значительные часы его жизни: "...река времени шла сквозь меня - я отчетливо ощутил ее мерный, устрашающий и благотворный ход".

Из таких событий и складывается жизнь человека, - замечает Гранин. - Где-то к концу жизни выясняется, что было их совсем немного - может, несколько часов или, если повезет, дней".

Путешествие в глубь этих дней, событий, дат - путешествие по собственной душе. В австралийских очерках такое самопознание, самораскрытие делалось вскользь, отдельными репликами, замечаниями, отступлениями.

В "Примечаниях" это становится открытым приемом. Явственно звучат два голоса: ироничный и грустный, размышляющий. Но оба эти голоса принадлежат одному автору.

Лирический монолог о Фарадее-это маленький очерк в очерке, вставная новелла. Кстати, р "Примечаниях" Гранин часто будет прибегать к этому приему.

В биографиях великих ученых для меня наиболее волнующим и таинственным было выявление личности, как они находили себя".

Так возникают главные темы этого путешествия: наука, литература, искусство. Именно так открывается Англия, ее душа, ее суть писателю.

Прекрасная Ута" - путешествие особого рода, по закоулкам памяти, совести, души. "Насущное уходит вдаль, а давность, приблизившись, приобретает явность". "Фауст" не однажды вспомнится писателю.

Тема этого путевого очерка заявлена предельно четко: война, ее последствия, воздействие на людские души. Проблема столь же определенна: имеет ли человек право на возмездие? Но решение этой проблемы отнюдь не однозначно для писателя.

Гранин свободно блуждает в пространстве и времени, призывая в свидетели тени великих, апеллируя к вечным антиподам - Фаусту и Вагнеру. Повествование строится ассоциативно, не слова, но мысль рождает эти ассоциации.

Но все же посмотрим, какова внешняя канва действия.

Через много лет после войны автор приезжает в ГДР, чтобы найти летчика, бомбившего Ленинград. Происходит встреча двух "промахнувшихся", затем летчик -Макс Л. с младшим сыном приезжают в Ленинград. Таков сюжет "Прекрасной Уты".

Странный немного сюжет, уже в самом себе таящий много неожиданностей. Зачем он понадобился автору? Ведь Гранин признается, что никогда не писал о войне. Значит, сюжет переводится в сферу сугубо духовную, нравственную. "Прекрасную Уту" вполне можно назвать путешествием психологическим. Побудительные импульсы, причины поступков, последствия этих поступков - все это вопросы психологии человека. Ее-то и исследует писатель.

Итак, автор, бывший фронтовик, приезжает в ГДР.

Я оделся и вышел во двор. Чистенькое немецкое небо было аккуратно прибито обойными шляпками звезд. Все обитатели замка спали, и птицы еще спали - был тот час в конце ночи, когда все всюду спят. Я чувствовал себя единственным бодрствующим... И вдруг я перестал понимать, зачем я здесь. Зачем я один, ночью, посреди Германии стою безоружный, вроде бы свободный, не в плену? Я в Германии, и не на танке" Что скажут в полку" Что скажут мои ребята, мой экипаж"?

С первых строк, казалось бы, отношение к проблеме ясное. "Чистенькое немецкое небо, аккуратно прибитое обойными шляпками звезд" - эта далеко не благодушная ирония не оставляет ни малейшей надежды на то, что бывший боевой лейтенант, танкист, все забыл и все простил тем, в чью страну он приехал.

Но все ли так безмятежно ясно и просто? И для чего боевому лейтенанту понадобилось ехать сюда? Ну, это, положим, ясно. Необходимо понять причины, породившие фашизм. Необходимо понять, несет ли человек и народ ответственность за фашизм? И как вести себя детям фашистов"

Вопросы множатся. И уже не остается надежды получить на них однозначный ответ.

А что же автор? К чему склоняется он? Фашизм - явление социальное. Именно это пытается втолковать он своему старенькому учителю истории в Старой Руссе на пригретых солнцем досках старой купальни. Но учитель - историк по образованию. Слишком хорошо знает он свой предмет. Он приводит своему выросшему ученику массу примеров - прусская военщмнв восемнадцатого века, прусская цензура, прусская литература, которая разделилась на надзирателей и надэираемых, "благонамеренные", которые нигде не были в таком почете, как в Германии.

Возражения своего бывшего ученика о том, что была и другая Германия - Германия Тельмана, Либ-ехта, Томаса Манна, Брехта, Эрнста Буша, старый историк не принимает. Для него это слишком удобное и простое объяснение.

Кет, народ должен чувствовать свою вину. Немцы виноваты перед другими народами - и пусть отвечают. Должна же быть ответственность за содеянное. Возмездие. Наказание за преступление. Страдание - исцеляющее чувство, не об этом ли писал Федор Михайлович? И, может быть, эти мысли пришли к нему именно здесь, в Старой Руссе.

Но недаром автор вспоминает своего школьного друга Вадима, пропавшего без вести в первые дни войны. Он обращается к нему как к судье и совести. Он был лучший из нас, скажет Гранин в рассказе "Дом на Фонтанке", - рассказе о том, как нужно почаще тревожить свою память, свою совесть. О том, что оставшиеся в живых ответственны за погибших. Рассказе, в конечном счете утверждающем, что нельзя забывать ни о чем.

Но, следует отсюда, значит, нельзя и прощать? Но разве может человек жить с постоянным чувством вины или желанием возмездия? Нет, не может - это было бы противно законам жизни.

И тогда Гранин рассказывает о группах "Искупление". Дети бывших нацистов входят в эти группы. Они едут работать в страны, наиболее пострадавшие от фашизма. Они искупают вину.

А потом писатель вспомнит о странной пьесе-притче, которую он увидел в ГДР. На сцене судья и присяжные - и яростно отвергающий свою вину подсудимый. Суд удаляется на совещание. Проходит час, другой. Публика расходится. Преступник остается один. Комната пуста. Он ищет судью, ищет наказания. Но приговора нет, и нельзя искупить вину. И в этом главное мучение, главное наказание.

Значит, вина должна быть искуплена. Преступление наказано. Но как долго длится эта вина?

Вот зачем, оказывается, понадобилась Гранину эта мучительная для обоих встреча "промахнувшихся". Понять его, немца, бомбившего Ленинград и сегодня работающего на одном из заводов в ГДР. Но понять и себя, разобраться в себе, а своем отношении к проблеме. "Трудно нам было, как бы мы ни старались с ним, вряд ли сумеем мы до конца преодолеть то, что стоит между нами, так это и останется при нас, с тем мы, наверное, и уйдем из жизни".

И не случайно вводит Гранин тему искусства, помогающего взаимопониманию народов. Вечны прекрасная Ута, Фауст и Маргарита, Мастер, творящий непреходящие ценности.

А проблема исчезнет (так предполагает писатель), когда подрастут нынешние пятнадцатилетние, не знающие войны, не мучающиеся вопросами виновности и ответственности. Но им придется решать свои вопросы - и неизвестно, будут ли эти вопросы проще.

Не оттого ли в конце очерка Гранин заставляет трех очень похожих ребят (среди которых один - сын немецкого летчика) взяться за руки и дружно обсуждать свои дела? Так - и не иначе - видит писатель конец этого путешествия. Оно пролегало по разным эпохам и пространствам, длилось мучительно и долго, но подтвердило старую истину: познай самого себя - и перед тобой откроется целый мир.

О ПОЛЬЗЕ ГЕОГРАФИИ

Лирический герой путешествий Виктора Конецкого во многом противоположен гранинскому герою. Он более романтичен и поэтому более уязвим душевно. В то же время в нем легко читается судьба поколения, чье детство кончилось 22 июня 1941 года. Это поколение не воевавших, но познавших все тяготы войны подростков.

Своеобразие путевой прозы Конецкого в ее определенном морском колорите. Впрочем, отблеск профессии моряка падает на все произведения Конецкого. Критика не однажды писала о ранних героях Конецкого - "капитанах", наделенных всеми атрибутами романтического "морского волка" - грубоватой мужественностью, суровостью, отвагой, непреклонной волей. Но, пожалуй, стоит прибавить к этому традиционному послужному списку еще одно. Герои Конецкого обладали еще одним свойством - необыкновенной склонностью к самоанализу, рефлексии. Поэтому, думается, так логичен был для Конецкого переход к жанру путевых заметок, где самоанализ, самопознание, самораскрытие лирического героя - двигатель, основа и цель всего повествования. Бесплодна и горька наука дальних странствий. Сегодня, как вчера, до гробовой доски - Все наше же лицо встречает нас в пространстве...

Для путевой прозы Конецкого можно взять и этот ключ - сам писатель не однажды с грустью и горечью вспоминает строки Бодлера. Лирический герой Конецкого познает мир чувственно, воспринимает его романтически восторженно. И всегда помнит при этом о своей принадлежности к поколению - земному, трезвому, деловому. Отсюда грустная ирония (прежде всего над собой), которая пронизывает книги Конецкого - "Соленый лед", "Среди мифов и рифов", "Морские сны".

Итак, странствие по морям и океанам для Конецкого оборачивается странствием по собственной жизни и собственной душе - "все наше же лицо встречает нас в пространстве".

Не стоит ехать вокруг света ради того, чтобы сосчитать кошек в Занзибаре", - эти слова Генри Торо из "Жизни в лесу" ставит Конецкий эпиграфом к своей первой путевой книге "Соленый лед". Поставив такой эпиграф к книге путешествий, Конецкий невольно попадает к нему в плен. Теперь ирония заявлена, отступиться от нее - невозможно.

Романтический герой обречен на самоиронию. Поэтому возвышенное соседствует с земным.

И в книге все время явственно ощутимо это противоборство "возвышенного и земного". Рядом с торжественно-размеренными страницами о красоте и величии природы, о вечной тишине гор, ущелий, о великих мореплавателях - ироническая глава "Как я не написал статью об арктическом туризме и что из этого вышло".

Для Конецкого главное мерило человеческой ценности - "хорошо работать свою работу". Именно поэтому так несимпатично ему понятие "туризм" - и ассоциируется оно с поверхностностью и недалекостью, с красивостью, избитыми пошлыми словами: "Белоснежный, как чайка, лайнер "Вацлав Воровский" застыл у причала..."

Не случайно, работая над "Соленым льдом", Конецкий одновременно писал книгу "Кто смотрит на облака". Она была задумана как роман, семейная хроника. Романа не получилось, но вставные новеллы, составляющие книгу, связаны сквозными героями, которые появляются и исчезают, чтобы вновь возвратиться через несколько глав и несколько лет повзрослевшими, умудренными временем.

Книга эта - переходная для Конецкого. В ней определился поворот от ранних, романтически картинных героев к герою путевой прозы. Писателя здесь прежде всего интересуют судьбы людей, история пробуждения, возрождения человеческой личности. Не профессия моряка определяет читательский интерес к капитану Басаргину, а социальные и нравственные обстоятельства, которые обусловливают его поступки и определяют характер.

Существует обыденная жизнь, в которой не нужно ежедневно совершать подвиги, но которая требует решений и поступков. Вот этой способностью совершать поступки и поверяет писатель своих героев. И не все, даже самые отчаянные и смелые, выдерживают это испытание. Ведь и капитана Басаргина Конецкий судит за то, что тот в свое время не нашел в себе силы именно на поступок (в исключительных условиях, на войне он был и смел и мужествен) - пойти против мнения человека, от которого зависела его судьба. И внутренняя мука от сознания своей вины - не оправдание героя.

Действие многих глав книги происходит в Арктике. Но, что знаменательно, Арктика теперь не экзотический пейзаж, не красивая и суровая "стихия". Столкновение героя с Арктикой - тоже одно из мерил его человеческой зрелости. Здесь обостряются мысли и обнажаются чувства - и становится "видно далеко во все концы света". И прошлое освещается по-новому, и становится яснее будущее. Именно здесь, в этих обстоятельствах писатель дает своему герою возможность внутреннего обновления.

В книге, несмотря на ее явное композиционное несовершенство, незавершенность авторского замысла, определилось главное - поворот к новому герою, новому характеру, социально и психологически обусловленному и оправданному.

Именно с такими героями и характерами мы ветре чаемся в путевых заметках "Соленый лед".

Сюжетную канву книги составляют несколько морских рейсов. Это рабочее путешествие - северное, р -бацкое, когда нужно стоять на вахте, "работать свою настоящую работу", думать. Думать о славных морских традициях и о делах сугубо земных. Думать о пользе географии. "В наш век все люди стали путешественниками, все куда-то летят, плывут, едут, все волей-неволей стали туристами и забыли, в чем польза географии..."

Исходя из этого авторского заявления, теперь его герой будет познавать жизнь, ее закономерности, познавая одновременно самого себя.

Вторая путевая книга Конецкого - "Среди мифов и рифов" - продолжает первую (насколько можно говорить о продолжении в этом жанре). Но написана она в ином ключе. Приподнятый романтизм первой книги развенчивается во второй. Герой-рассказчик с горечью и сожалением расстается с романтическими иллюзиями своей юности.

Может быть, именно для полного развенчания героя-романтика введен в повествование балагур Петр Ниточкин, своеобразный антипод лирического героя. Несколько глав рассказано от его имени. Ниточкина мы помним еще по книге "Кто смотрит на облака". Но там он занимал определенное место в сюжете. Здесь же его морские байки входят в строй книги несколько искусственно, разбивая ее цельность. И, как всегда, на помощь приходят спасительные юмор и ирония. В первой книге иронический ключ был заявлен лишь в парадоксальном эпиграфе. И казалось - автору приходилось все время вспоминать о нем, чтобы оправдать эту заявку.

Вторая книга обходится без такого эпиграфа, но, пожалуй, именно к ней он мог быть отнесен в полной мере.

Англия начинается для меня с детских книжек". Так уже с первой страницы входят определяющие темы этого путешествия: литература, искусство, сближающие народы, помогающие им понять друг друга.

Интересно отметить: Конецкий касается той же проблемы, что и Гранин, - можно пи понять иную нацию, можно ли простить немцам то, что они принесли людям ужас войны? Но для писателя иного поколения проблема эта не так жгуче остра, не так трагически неразрешима. Она скорее называется, чем ставится.

Смогу я когда-нибудь преодолеть в себе еще в детские годы зародившуюся неприязнь к этим людям".. Смогу, потому что уже люблю Беля и Кеппен

Конецкий возлагает большие надежды на искусство. Отсюда литературные реминисценции, отсюда такая насыщенность книги именами: Блок, Хлебников, Диккенс, Конрад, Бодлер...

Почти каждая новая страна начинается для писателя с ее литературы. Может быть, оттого и всматривается герой-рассказчик в людей, встречающихся ему в разных портах мира, как в старых и добрых знакомцев, любимых по книгам, фильмам, картинам. Оттого так доброжелателен ко всем этим людям - труженикам моря и земли.

Второе путешествие Конецкого более свободно в своем построении, нежели "Соленый лед". Там явственно звучали темы: Север, море, корабль, человек. В книге "Среди мифов и рифов" нет такой доминирующей темы. Новеллы, дневниковые записи, путевые заметки делают ее несколько даже пестроватой - сам автор объясняет такую разно тильность поиском сюжета. Сюжета в более широком смысле, чем предлагают толкование этого слова словари. Сюжет здесь и герой, и тема, и фабула.

Видимо, поэтому так много судеб проходит перед читателем. Судеб и характеров.

Знаменательна несколько литературная вставная новелла "В море среди земли" - о человеке предельно одиноком, вообразившем себя сидящим в чреве огромной рыбы, подобно библейскому пророку Ионе. Или история больного турецкого лоцмана: "Отвалился катер. И нет лоцмана, нет человеческой судьбы. Но вот почему-то запомнилось тихое и грустное: "Мало-мало-помалу, мейт..."

Приоткрывается литературный процесс - вернее, манера работы писателя. Принцип его отбора из жизни тем, героев, судеб.

Побывав и в Сингапуре, и в Турции, и в Сирии, и еще во многих местах земного шара, притягивающих нас своей загадочностью, таинственностью, историческими и литературными ассоциациями, писатель еще и еще раз постигает "науку дальних странствий": познай самого себя, и только тогда ты познаешь мир вокруг. Это прямо продолжает мысль Конецкого, высказанную им в "Соленом льде": "Древний грек Страбон сказал: "Польза географии в том, что она предполагает философский ум у того, кто изучает искусство жизни, то есть счастье".

УРОКИ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

Лирический герой Андрея Битова холоден и изощрен. Он начисто лишен рефлексий и с нескрываемым любопытством препарирует свой внутренний мир. Таким мы знали его по повестям и рассказам. Таким, только повзрослевшим, предстает он в путевой прозе.

У героя Битова нет того нравственного опыта, с каким начинали свои путешествия герои Гранина и Конецкого. Он учится понимать и мир и себя. Он учится понимать Родину, народ, искусство - это основная тема его путешествий в Азию ("Одна страна"), Армению ("Уроки Армении"), Грузию ("Выбор натуры"). Учится понимать и любить.

Вероятно, необходимо обладать определенной дозой мужества, чтобы раскрыться в своем герое с такой откровенной беспощадностью. Это дневник, рассчитанный на всех. Но и то правда, что записные книжки и дневники всегда и писались в расчете на будущего читателя.

Итак, герой впервые приезжает в Армению, страну восхитительно непонятную, чужую, отталкивающую и притягивающую одновременно своей экзотической чуждостью.

Да простит меня Армения, небу ее идет самолет!"

Эта фраза вводит нас в путешествие. Эта фраза говорит о многом. И не о небе армянском, разумеется, а о герое-рассказчике. Она сразу настраивает нас на его восприятие, и мы не ждем, что оно, это восприятие, будет простым и ясным. Оно будет чуть кокетливым, как эта фраза, нарочито неожиданным, усложнение ассоциативным.

Герой умеет видеть, осязать, чувствовать краски, запахи Армении, ее камни, ее храмы. Но сердце его, но душа в этом "освоении материала" не участвуют. Душа не очнулась, сердце не умеет, не научилось любить чужое. Поэтому сквозь восхищение просвечивает усмешка. И не над собой, непонимающим, непосвященным. Увы, над тем, что чужое, непонятное душе. Отсюда появляются такие слова об армянском гостеприимстве: "...попробуй отклониться от этого щедрого маршрута. Он проложен для гостя, а не для тебя - вот и будь гостем, а не собой. Словно бы в этих каналах гостеприимства тобой-то как раз и не занимались - от тебя откупались. Малейшая мысль именно о тебе, а не о госте, была уже затруднительна, озадачивала, утомляла и ставила в тупик. То есть в ритуалах гостеприимства не было участия. Они стоили сил и средств как работа и время жизни, но не имели стоимости любви".

Правда, герой, не знающий снисхождения к себе, прибавляет далее: "Так мелко думал я, разрешая неразрешимую задачу: нам опять предстоял пир, к которому велась серьезная и трудоемкая подготовка..." Но слово произнесено. И дальнейшее, очень вещное, живописное описание пиршества воспринимается нами несколько двусмысленно.

Или такие шокирующие нас слова о загадочной девушке: "Как тень, повторяла она каждый мой шаг, что-то было в этом вьючное, жвачное. Что зто, покорность судьбе? Покорность мне"?

Или снобистское описание снобизма "всего Еревана", приезжающего послушать службу в храме Эчми-адзин.

Или визит к архитектору. Или беседа с "великим старцем? Сарьяном - она оставляет у нас впечатление некоторого превосходства героя над своим великим собеседником.

Или... Но, впрочем, ведь именно шокировать, эпатировать своего незримого собеседника и намерен лирический герой Андрея Битова, хотя никогда не признается в этом.

Итак, писатель предельно беспощаден к своему лирическому герою и все же предлагает ему выход, нравственное воскресение, очищение: "Но уж и Армении я обязан!"

И Армения преподает герою ряд уроков - языка, истории, литературы, географии. Можно добавить еще один, не названный автором, - урок человечности.

Вот заявление автора: "Приходится признать существование в нас, и нигде больше, идеального мира, населенного идеальным человеком, мира, доставшегося нам с рождения (потому что родиться физически мы могли где угодно) и лишь с разной степенью полноты и силы выявившегося в каждом из нас, чтобы нам было с чем сличать и сравнивать свою жизнь, и мучиться и страдать несовпадением, недостижением, запредельностью его. Что за мучение такое - быть человеком" Что такое - болит совесть, мучает стыд, гложет тоска? Откуда"?

Путешествие Андрея Битова - это и есть поверка мира идеального миром реально существующим. Именно так герой начинает обретать духовную зрелость, именно так приходит к нему нравственный опыт.

Уроки начинаются с азов - уроки вещного мира вокруг, "где все было тем, что оно есть: камень - камнем, дерево - деревом, вода - водой, свет - светом, зверь - зверем, а человек - человеком... Где всем камням, травам и тварям соответствовали именно их назначение и суть, где всем понятиям вернули их исконный смысл..."

В поисках простых истин, в ясном мире реальных вещей взрослеет, теплеет душа героя. Учится понимать непонятное, уважать чужое.

Прервав выспренние рассуждения героя, женщина берет его за руку и ведет по старой улице Еревана, по его дворикам, закоулкам, тупичкам. Здесь жили люди, рождались, болели, старели, умирали. Здесь работали, мастерили простые и очевидные вещи. Этот ясный мир ясных понятий, быть может, несколько преувеличенно восторженно воспринимаемый героем, однако заставляет его иначе взглянуть и увидеть многое вокруг.

И это главный урок Армении. Теперь герой может сделать такое признание:

Если бы мне дали задачу определить в двух словах, что такое культура - не та культура, которая высшее образование и аспирантура, ибо и образованный человек может оказаться хамом, а та культура, которой бывает наделен и неграмотный человек, я бы определил ее как способность к уважению. Способность уважения к другому, способность уважения к тому, чего не знаешь, способность уважения к хлебу, земле, природе, истории и культуре, следовательно, способность к самоуважению, к достоинству".

Простой мир исконных понятий помогает понять чужую историю и через нее вдруг остро осознать себя принадлежащим именно к России. Отсюда и признание: "Я написал любовно и идеально чуждую мне страну, но люблю-то я не Армению, а Россию... по сути, это моя Армения написана о России. Потому что с чем сравнивает, чему удивляется путешественник? Сравнивает с родиной, удивляется несходству..."

Чувство народа, истинной народности с той же остротой возникает и в грузинских путевых заметках - "Выбор натуры". И опять, как в Армении, исходная точка - чужая культура, чужое искусство. В Армении - это древние храмы такой божественной гармоничности, что и вынести-то это человеку духовно неподготовленному нет сил. В Грузии - это мир Реваэа Габри-адзе, мир его прекрасных фильмов - "он не просто умело записывает сюжетные истории-он создает мир. Этот мир возник и определился под его пером, и тогда все поняли, что этот мир был всегда: оглянулись вокруг и узнали его. Обрадовались. Вот мы где, оказывается, живем! Неплохой мир..." Этот мир внятен всем потому, что он народен - в подлинном, первозданном смысле этого слова. Именно так приходит Битов к понятию человечности и народности, которые отныне для него неразделимы.

Чужую страну узнаешь через ее культуру. Культуру Армении и Грузии лирический герой Битова воспринимает любовно и благодарно, прежде всего пытаясь понять ее, ни в коем случае не "глазеть чуж ми глазами" - тогда и страна раскрывается посте* пенно и благодарно. И собственная душа начинает умнеть и взрослеть.

Правда, былая снисходительность к окружающему миру, дисгармоническая разъединенность к ним еще прорывается порой. Снисходительность ~и неумение быть добрым - это у героя от душевной незрелости, холодности, рассудочности. В "Уроках Армении" герой старается преодолеть это в себе, в "Выборе натуры" - преодолевает.

Обогатившись нравственным опытом, духовно возмужав, лирический герой Битова теперь скажет: "Народное- это не отдельно чье-то, не частное, не групповое, не национальное, не грузинское и не русское, не городское и не крестьянское, а то самое общее, что есть у всех нас, без различия людей по принадлежности. Невозможно оторваться от народа, если ты остаешься живым человеком".

Расцвет психологической путевой прозы в нашей литературе пришелся на середину 60-х годов. Лирический герой середины 70-х несколько изменился. Вышедшая недавно в ленинградском отделении издатель" ства "Советский писатель" книга Андрея Битова "Семь путешествий" намеренно хронологична и позволяет проследить эволюцию героя, его сложные отношения с миром.

Не так давно в том же издательстве вышла завершающая путевую трилогию книга Виктора Конецкого - "Морские сны", а в "Звезде" - 3 за 1976 год опубликованы "Путевые портреты с морским пейзажем". Оба эти произведения свидетельствуют о том, что писатель ищет новые пути в рамках привычного жанре. Лирический герой странствует теперь не в поисках экзотики - он все внимательнее всматривается в лица, все глубже вглядыввется в судьбы повстречавшихся ему людей, ибо "Величие мира... воплощено в любом человеке окрест тебя, но никогда - в тебе".

Иное путешествие - в места детства - совершает и Даниил Гранин в повести "Обратный билет" ("Новый мир", - В, 1976).

Когда-то мне казалось, - признается писатель, - чем больше я езжу, тем больше вижу. Что чем больше стран я увижу, тем больше узнаю мир. Что путешествия обогащают ум, сердце; новые города - это новые впечатления, новые мысли, что никогда не живешь так полно, как путешествуя.

Поначалу так и было. Преимущества жизни подвижной казались мне бесспорными. Я жалел людей, которые не были в Сибири, не видали Курилы..." И далее писатель продолжает: "Неподвижность тоже способ познания. Японец, сидящий в Саду камней среди неподвижного, неизменного сада, погружается в глубины своей души, может ощутить ее. Смене впечатлений происходит не только от меняющегося пейзажа. Неподвижность мира позволяет пристально вглядеться в него. Через камень можно увидеть горы, целые хребты"..

В новой повести Гранин развивает многие мысли и темы, лишь затронутые в прежних книгах. Но это путешествие особого рода-к истокам, к детству, к тем добрым чувствам, которые на всю жизнь, во всех обстоятельствах оставляют человека человеком. Это повесть об отце. О громадном нравственном влиянии отцовской любви, доброты, справедливости, которое формирует человеческую душу на всю жизнь.

... Итак, жанр, в котором так охотно выступали и Даниил Гранин, и Виктор Конецкий, и Андрей Битов, претерпевает теперь в их творчестве некоторые изменения. Новое время выдвигает новые задачи, нового героя, и писатели ищут новые формы воплощения социальных явлений современности.

Признание в любви

Найдется немало читателей, которые потянутся к этой книге! уже благодаря ее названию. Вот девушки у книжного прилавка перебирают поэтические сборники. Известно, чего они ищут, - стихи о любви у юных читателей в особом почете. Это естественно. И если дол книжку до середины, непременно встретится то, за чем пустился в плаванье, - горькие строки о прекрасном, но утраченном мгновенье, о любви: "Ведь и так бывает: было да не сбылось, и не надо помнить, и не позабылось..."

Но книга-то в целом совсем о другой любви, раз и навсегда сбывшейся. Впрочем, не будем забегать вперед. Случалось ли вам летом отдыхать в деревенской глуши, а то и в веселой компании туристов бродить по деревням? Если такое было, то вам запомнился пристальный, испытующий взгляд какого-нибудь старожила, прерывавший на миг ваше веселье.

Этот укор, что ли, вспоминается невольно, когда читаю у Игоря Григорьева: "Знай дыши, распревив спину, бей тетёр, грибы ломай, жги валежник, ешь малину - чем тебе не урожай? Все березник де олешник - сам себе он господин... Кто ты - пахврь, витязь, грешник, праздный дачник" Чей ты сын"?

Не принимайте этот пристальный взгляд, этот сверлящий вопрос исключительно на свой счет. Старожил и новому председателю колхоза - не посмотрит, что вернулся тот в село и омир специалистом, -

всю правду выскажет с прямотой и легкой усмешкой.

Что ты за человек? Этот вопрос, варьируясь, не раз повторяется в книге. И как удивительно меняется интонация старожила, когда его души касаются приметы родного края! Любовь, навсегда сбывшаяся, - это любовь к нему, к его красоте неброской и судьбе нелегкой: "За тебя, дорогую, за глину скупую, нагую, от велика до мала рать твоих землепашцев стеною вставала".

Что почувствуете вы, переступив порог дома вот этой старушки, потерявшей за войну всех сыновей? "И восемь, ведь восемь, все восемь домой не придут никогда. В трубе потешается осень, за дверью дрожат холода". Вот вам и дымишко из трубы. Разве мера любви к России может быть меньше той, которой отмерено ей горе? Ну а пристальность взгляда - она от тревоги зе небрежение к этому "малому", "когда большущего не счесть".

Образ поэта, или, как обычно говорят, лирического героя, и образ старожила, возникающий в одном из стихотворений, у Григорьева предельно сливаются. Для вас "миграция населения" в города, а для него горькое - "малолюдье одолело". Для вас "охрана природы" - тоже тема актуальная, а в нынешней поэзии

Игорь Григорьев, ЦЕЛУЮ РУКИ ТВОИ, Левиздат, 1978 и не в меру модная, - а для него она "дивное диво", то, что всосано с материнским молоком.

Можно лишь позавидовать тому естественному согласию, которое установилось между поэтом и природой. Тут и яркое живописание: "Как бабкина горница, любкой и тмином пропахла добрынь-синева... Проплескала выдра, бабахнул сомина, пропели петух и сова. Потом, безо всякого зла, для тревоги, в малиннике гаркнул медведь..." И в том же стихотворении - вслушиванье в самые тихие голоса: "И тоненько, точно травинки с проталин, вздохнули, еще ни о чем; и тихо, сторожко так зарокотали; и плеск от Шелони; и - челн!"

В лучших стихах, как и в только что приведенных, поэт умеет освежать поэтический язык просторечием.

Быль-лунушка? "старинушка", "ручьишко" - и вдруг: "бабахнул сомина" вместо "плеснул сом", "цвело и спело синевье" вместо "синева", "отулыбилось лето" вместо "отулыбалось"... Широкие, размашистые мазки. Григорьев чувствует слово как целое гнездовье оттенков речи, преобразуемых при помощи ничтожного, казалось бы, суффикса, - это оттенки, отсутствующие, увы, в нашей повседневной речи.

Жаль, что порой это достоинство как бы пвроди-руется самим поэтом: "Глухо лес ругался, дождь не унимался дней, наверно, восемь, - знамо дело, осень". Вот уж без таких "знамо", произносимых на полном серьезе, без шутливого оттенка, можно было бы и обойтись.

В первом же стихотворении этой книги Григорьев высказывает заветную, вероятно, мысль: "Высокий гимн, частушку ль взять, коль в них душа, все - песней звать". Песня здесь понимается широко, как этим словом пользуются в народе, - с песней сравнивается все задушевное. Близость 1< народному мировосприятию сказывается и в другом. Создания народной фантазии живут для поэта не так, как, скажем для студента-филолога, лихорадочно листающего перед экзаменом хрестоматию по фольклору. Вот, например, смена сезона: "В цветенье полей, в певучих лугах прошел Водолей на длинных ногах..."

В этом мире есть тьма нас волнующих проблем, которых вовсе не касается Игорь Григорьев. Он пишет об одном и том же - что "жизни суть неодолимая была и есть - родимый дом", о том, что "время не стерло его", да и не должно стереть. Поэт - из числа тех, кто в наше непростое время не устанет нвпоми-нать людям о простых, коренных основаниях жизни. Просто ли это?

Любо ли, так себе, лихо,

Торна ль стезя, бездорожно ль, -

Просто,

Наивно

И тихо

Жить многотрудно и сложно. И все же в другой момент, в другом стихотворении: Станет мне Надежно и легко Верить и дышать в родном краю; Загадав далеко-далеко, Сам - Свое тихонько запою...

Теперь в самую пору вернуться к стихотворению о любви. В сущности, с кем это не случалось: двое застигнуты ливнем в пустом поле. Он бережно укутал ее плечи своим плащом... Давно разошлись их пути, но эта минута, драгоценная, навсегда осталась в памяти. Отчего только подобные сцены при изображении чреваты излишней красивостью, совершенно не входившей в расчет автора? Это загадка, которую походя не разрешить. Но вот что у Григорьева: у него в этой сцене три героя, третий - непогода, неулыбчивая северная природа: те дорогие приметы родного края, о которых мы говорили.

Игорь Григорьев всей душой привязан к родной земле. Может, это в наш бурный век старомодно и архаично? Впрочем, век слишком бурный, слишком сдвигаются многие понятия и представления - и, может, неспроста поэт, утверждая свое кредо, тоже ссылается на него, на наше неспокойное время: Надо,

Очень надо, Понимаешь:

должно понимать азы! - Как твое земное тяготенье? У тебя в порядке заземленье" - Время-то у нас Не без грозы!

Олег Николаев

Владимир Нестеровский

Дела

Дела замучили. Проклятье! Не вырваться под сень лесов. Как будто в душные объятья Меня зацапала любовь.

Лучом рассветным уколоться, Полынью освежить нутро. Пить до забвенья у колодца, Как вечность наклонив ведро.

Я могу нахмурить брови, Я могу развесить уши,

Я могу поймать на слове, Уличить пророка в чуши.

Я могу скривить улыбку. Встретить, труса взглядом тусклым, Я могу признать ошибку - Ни один не дрогнет мускул.

Приструнить могу я стерву, Я могу смутить злодея, Я владею каждым нервом - Только сердцем не владею.

Я с тобой- покорный робот, Сивый олух, глупый мальчик. Взглянешь - ив авоське ребер Скачет сердце, словно мячик.