Журнал "Байкал" "5 1981 год || Часть I

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ

ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ БУРЯТСКОЙ АССР

ВЫХОДИТ НА РУССКОМ И БУРЯТСКОМ ЯЗЫКАХ РАЗ В ДВА МЕСЯЦА

ИЗДАЕТСЯ С 1947 г.

в номере

поэзия

ПРОЗА

ОЧЕРК,

ПУБЛИЦИСТИКА

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

ИСКУССТВО

Л. ТАПХАЕВ. Совесть. Стихи.....56

НГУЕН ЗЮИ. Винтовка в наших руках. Стихи 119

Т. ЧЕРНОВ. В те дни на Востоке. Роман. Продолжение............ 3

A. ЩИТОВ. Туда, где Люси... Повесть ... 58

B. ДАВЫДОВ. Степкина охота. Рассказ. 106

М. ШИХАНОВ. На земле Цыремпила Ранжу-рова ............112

Н. 04 И РОВ. О художественном стиле Хоца

Намсараева..........121

Л. ХУНДАНОВ. Войной израненное детство . 126 Г. МОЛОНОВ. О профессии на все времена . 127 Н. ТЕНДИТНИК. Дорогами первопроходцев . 128

А. СЕМЕНОВ. Охлопков принимает декаду . 131

СТРАНИЦА КРАЕВЕДА

А. ТИВАНЕНКО. Тайна Ушканьих островов. . 136

НАШИ ЮБИЛЯРЫ В. НАИДАКОВ. Неутомимый искатель .

С. АНГАБАЕВ. С ним всегда было весело

САТИРА, ЮМОР И- ХАМАГАНОВ. Автоамазонка. Рассказы

БАЙКАЛ"? ДЕТЯМ Л. БРАНИЦКАЯ. Краб. Стнхн . .

143 147

150

159

БУРЯТСНОЕ

КНИЖНОЕ

ИЗДАТЕЛЬСТВО

< 1-111 'ЛЫЪ ОКТЯБРЬ

!

12

- К СВЕДЕНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ -

По всем вопросам подписки на журнал "Байкал", его доставки следует обращаться в отделения "Союзпечати" по месту жительства или в республиканское агентство по адресу: 670000, Улан-Удэ, ул. Некрасова, 20.

В случае некачественного исполнения журнала необходимо обращаться в республиканскую типографию по адресу: 670000, Улан-Удэ, ул. Борсоева, 13.

Главный редактор С. С. Цырендоржиев.

РЕДКОЛЛЕГИЯ: В. Ф. Гуменюк, Г. Ц. Дашабылов, В. В. Корнаков (заместитель главного редактора), В. Г. Ми-тыпов, В. Ц. Найдаков, Ч.-Р. Н. Намжилов, М. Н- Степанов, Д. О. Эрдынеев.

Ответственный секретарь А. В. Щитов.

Техн. редактор Я. Баранникова. Корректор Г. Гуменюк.

Сдано в набор 1.07.81. Подписано к печати 14.09.81. Н-00124. Формат бумаги 70Xl08l/i6- Печать высокая. Условн. печ. л. 14,0. Уч.-изд. л. 14,79. Тираж 26670 экз. Цена 60 коп. Заказ 354.

Адрес редакции: 670000, г. Улан-Удэ, ул. Ленина, 27; тел. "? 2-28-82, 2-70-66, 2-26-91, 2-23-36. Рукописи объемом менее печатного листа не возвращаются.

Типография Государствеииого комитета Бурятской АССР по делам издательств, полиграфин н книжной торговли. 670000, г. Улан-Удэ, ул. Борсоева, 13.

Тимофей ЧЕРНОВ

В ТЕ ш вл ВОСТОКЕ

РОМАН

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Какагаши - дачное местечко на берегу Желтого моря близ Дайрена1. Этот живописный уголок, утопавший в зарослях белых акаций и вечнозеленых кипарисов, Семенов избрал местом постоянного жительства. В 1932 году недалеко от песчаного пляжа на склоне горы он выстроил кирпичный трехэтажный особняк и жил в нем со своей семьей.

...Ранним майским утром, когда солнце только что выплыло из-за моря и купало свои лучи в дымящейся глади, Семенов вышел из спальни на большой полукруглый балкон. Тучный, в белой сорочке, в светло-серых шортах, он постоял с минуту, полюбовался морем и зашагал вниз по лестнице.

За горой, в долине, простирался фруктовый сад, который обслуживали наемные китайцы. Тут же была конюшня, где содержались атаманские лошади. Бывший казак не расставался с конями, радел о них, часто выезжал на прогулку верхом. Вот и сейчас он нежно гладил лоснящуюся шею своей любимицы, рыжей кобылицы Машки. Раздувая розовые ноздри, Машка топталась на месте и тихо прерывисто ржала, как бы на что-то жаловалась хозяину.

Успокойся, успокойся, дурашка. Что тебя Данила плохо холит? Вот ужо мы ему наломаем репицу до сукровицы.

Семенов почесал густую гриву кобылицы, пошлепал по жирному крупу и пошел на берег моря. Хорошо до завтрака прогуляться на свежем воздухе! Это придает бодрость, сгоняет жирок. Правда, здоровьем бог не обидел атамана, однако при подъеме он стал чувствовать одышку. К тому же усилилась боль в ноге, раненной в годы гражданской войны взрывом гранаты-лимонки, брошенной членом подпольной большевистской организации в Читинском театре. Поэтому Семенов ходил с тросточкой, слегка припадая на одну ногу.

По утрам его мучила бессокица: не давали покоя думы о России, особенно в последние годы, когда началась война. Первые месяцы Семенов восторженно приветствовал успехи немцев, шагавших по Украине и Белоруссии. В этом марше хотелось принять участие и ему. Он публикует в газетах письмо генералу Власову, предлагает послать

1 Дальний.

Продолжение. См. "Байкал" "? 3, 4 1981 г.

в "добровольческую армию" конный корпус и внести свою лепту в борьбу с большевиками. Но услуги не были приняты. Возможно, Власову не хотелось делиться своей будущей властью с казачьим атаманом, а может, обстановка на фронте не благоприятствовала. Как бы то ни было, письмо осталось без последствий. Это задевало самолюбие атамана. Однако в дальнейшем, когда немцы стали терпеть поражение, атаман благодарил судьбу за то, что не удалось связаться с Власовым.

Впрочем, радоваться пока было нечему. Поскольку Германия шла к краху, а Советская Россия усиливалась, это не сулило ему ничего хорошего. Лучше было бы начать войну сейчас, навязать СССР второй фронт на Востоке. Но разве убедишь японских генералов! Говорят, надо подождать. Что ж, к этому ему не привыкать. Уже много лет он ждет, когда они займут Сибирь, а его поставят правителем. Эту идею японцы предложили ему еще в 1920 году, когда он был главнокомандующим вооруженными силами "Российской восточной окраины". Но Красная Армия разгромила белогвардейские банды вместе с иностранными интервентами. Семенов ушел в Маньчжурию, жил в Японии, затем перебрался в Дайрен. Японцы стали охладевать к нему и забыли свои обещания. Но в 1926 году о нем вспомнил военный министр барон Танака. Он пригласил атамана в Токио и поведал о том, что ему, барону, предоставляется возможность сформировать новое правительство и стать премьер-министром. Но оппозиционная партия обвиняет его в незаконном израсходовании 20 миллионов иен, предназначенных парламентом на вооружение белогвардейцев в Маньчжурии.

Если бы господин атаман заявил под присягой генеральному прокурору, что деньги пошли на поддержку русских белогвардейцев, мой престиж был бы восстановлен...

Семенов, разумеется, так и сделал.

Став премьером, Танака обещал атаману направить свою деятельность на осуществление давно намеченных планов - отторжение от СССР Сибири по Урал и создание "Буферного государства", во главе которого станет он, Семенов.

Атаман был окрылен. Начал деятельно готовить белую эмиграцию к войне с Советами. По его указанию генерал Бакшеев сформировал в Трехречье боевые отряды - "Союз казаков".

В 1938 году японцы решили проверить силы Красной Армии. В Дайрен приехал генерал Андо, начальник Харбинской военной миссии. Он сообщил Семенову, что предполагается диверсия, которая может вылиться в оккупацию Приморья. В этой операции отводилась роль и белогвардейцам: сражаться вместе с японцами, выполнять обязанности переводчиков, поддерживать "новый порядок" среди покоренного народа.

Но диверсия провалилась. Однако японцы не успокаивались. В следующем году решили повторить провокацию в районе реки Халхин-Гол, захватить Монголию и прорваться к Байкалу, который они называли "горлом, питающим Дальний Восток". В район боев было стянуто несколько японских дивизий и белогвардейских отрядов. Атаман разработал план, предусматривающий участие монгольской конницы в борьбе с Красной Армией в случае успешного захвата Монголии.

И снова провал.

Конечно, Советы тогда ни с кем не воевали и могли бросить большие силы на Восток. Теперь все внимание они обратили на Запад, и с ними легче справиться. Но японцы неразумно ввязались в войну с Америкой и открывать второй фронт не думают.

Эти мысли занимали Семенова и при возвращении с моря. По ступенькам, вырубленным в каменистом грунте, он поднялся на вто-

рой этаж. В доме уже все проснулись. Из гостиной неслись звуки рояля - играла одна из дочерей. На кухне хлопотала экономка. На балконе, в шезлонге, сидела молодая женщина в цветном халате, последняя жена Семенова. Лицо ее было бледное, исхудалое. Она удушливо кашляла - точила чахотка. А ведь четыре года назад Зиночка была красавицей. Тогда она работала кельнершей в вагоне-ресторане экспресса Дайрен - Харбин. И пятидесятилетний атаман не устоял перед ней. Он развелся со своей старой супругой и женился на Зиночке, пятой жене по счету.

Что, Зинок, нездоровится"? Семенов опустился в кресло, склонив голову.

Плохо, Гриша, надо доктора вызывать...,

И так тошно, а тут еще эти неприятности", - подосадовал атаман.

...К завтраку пришли гости: дядя - семидесятилетний генерал Семенов, потерявший ногу в русско-японской войне, и генерал Токмаков, бывший комендант Читы, на совести которого лежало много жертв. Старики любили порассуждать за рюмкой о Советской России, сколько она еще Продержится. Атаман великодушно привечал и угощал их, так как нужды ни. в чем не испытывал: японцы ежемесячно выплачивали ему тысячу иен.

Сев за стол, старики завели стереотипный разговор.

Неважнецкие, батенька, дела-то у германцев, - говорил глуховатый дядя." Этак, чего доброго, через полгода и совсем распишутся. Вот тебе и советская власть! Все говорим, что вот-вот рухнет, а ее и черт не берет.

Не торопитесь, Дмитрий Фролович, всему свой черед, - сказал Токмаков." Не с Запада, так с Востока придет на нее погибель. Еще в священном писании говорилось, что полетит с Востока саранча.

Семенову стало скучно слушать стариковские бредни. Он ушел в свой кабинет, который для него был армейским штабом. В нем хранились папки с личными делами его многочисленных агентов, переписка с деловыми людьми и контрреволюционная литература, изданная в разных странах. Открыв стол, Семенов вынул рукопись. Второй год он работал над мемуарами "Мы и Они". Это продолжение книги "О себе", изданной в 1938 году, в которой он изложил свою борьбу с большевиками в годы гражданской войны и прикинул, какой должна быть новая Россия.

..."Нужно признать, - писал он, - что до сих пор существующие и народившиеся вновь политические доктрины - фашизм в Италии и национал-социализм в Германии - не подлежат копировке, ибо в целом ни то, ни другое в отношении России неприемлемо. Мы можем и должны взять от них лишь то, что полезно, но ни в коем случае не подражать иностранным образцам, дабы не допустить ошибок: Германия - страна промышленная - представляет собой большую массу организованной рабочей армии, Италия - сельскохозяйственная страна. В России - то и другое. В России должна быть выборная власть; единая вера, которая может сплотить все народы, безграничное господство капитала с различными партиями, кроме коммунистической"...

Таковой представлял себе атаман будущую Россию.

Взяв ручку, атаман склонился над неоконченным листом. Но мысли не рождались. Их перебивали думы о том, что Россия ускользает, а Япония бездействует. Что же делать ему?

Недавно у него возникла отчаянная мысль - написать Сталину, покаяться во грехах своих и предложить выступить с конным корпусом против Германии. Конечно, рассчитывать на то, что Сталин примет его предложение, было трудно, потому что дела у советских на фронте шли с нарастающим успехом. Но это даже к лучшему: в случае чего ему будет зачтен такой благородный шаг. Только сделать надо очень осторожно. Не дай бог пронюхают японцы, ему не сносить головы. Сколько они отправили на тот свет заподозренных в сочувствии к СССР! Их руками были умерщвлены генералы Кислицын, Рычков.

Через некоторое время на листке появились наброски первых пришедших в голову мыслей будущего письма Сталину. "Двадцать семь лет я вел против Советской власти вооруженную, политическую и экономическую борьбу. И как ни горько сознавать, глубоко заблуждался. Понимая ошибочность этой борьбы, сейчас я заявляю, что российская эмиграция прекратит всякую борьбу..."

Вошел элегантно одетый молодой человек, служивший у атамана личным секретарем и гувернером.

Извините, Григорий Михайлович, вам письмо из харбинской военной миссии.

Семенов вскрыл конверт. Писал сам генерал Дои. Он приглашал атамана в Харбин на празднование тринадцатилетия империи Маньч-жоу-Го. Семенов облегченно вздохнул. Видно, Дои хочет сообщить ему нечто приятное. Этот человек не раз оказывал ему услугу, был несколько откровеннее других японских генералов. "Может, поделится какими-нибудь секретами из штаба Квантунской армии."

Семенов встал и, несмотря на больную ногу, быстро заходил по кабинету. Потом взял листок с наброском письма и запрятал в свой архив.

Винозаводчик Пенязев бежал из Читы во время отступления Семенова в Маньчжурию и свил себе безопасное гнездо в Харбине. Пенязев всячески поддерживал Родзаевского и Семенова, лелея мечту о возвращении в Россию, очищенную от большевиков. Он часто устраивал пышные банкеты, приглашая белоэмигрантских заправил и японских покровителей.

И на этот раз по случаю тринадцатилетня Маньчжоу-Го, о котором японцы громко трубили в печати и по радио, Пенязев собрал большой банкет. Среди приглашенных были: генерал Дои, начальник русского отдела Кио-Ва-Кай1 Ренкичи Като, глава "Бюро российских эмигрантов" генерал Власьевский, атаман Семенов, Родзаевский, представители газет, журналов, знакомые и близкие люди хозяина.

По просьбе Родзаевского, был приглашен и перебежчик Померанцев. В сером костюме, с отращенными бачками и усиками, Иван выглядел респектабельно. Несколько очерков, опубликованных в газете под интригующим заголовком "Ужасы, которые я испытал", сделали его героем среди харбинских властелинов. Чтобы очернить родину, он не пожалел грязи, но когда "воспоминания" вышли в свет, он не узнал их - так много было присочинено.

Когда гости расселись за богато сервированным столом, поднялся генерал Дои - надменный, в пенсне, с коротко постриженными волосами и овальным подбородком. Сверкая многочисленными наградами, он негромко заговорил по-русски:

"? Господа, сегодня мы отмечаем знаменательное событие - тринадцатилетие империи Маньчжоу-Ди-Го, которая несет счастье и процветание народам Азии...

Он назвал несколько городов, где за тринадцать лет были созданы крупные промышленные предприятия, превратившие Маньчжурскую империю в могущественную державу.

Этот гигантский скачок в строительстве нового порядка в Восточной Азии изумляет сейчас весь мир.

Дои закончил речь здравицей императору:

1 Кио-Ва-Кай - Общество дружбы и мира (японск.)

Тенноо хейка банзай!

Банза-а-ай!" подхватили сидевшие за столом. Померанцев тоже кричал, балдея от радости. За таким столом,

перед такими важными персонами он никогда еще не сидел. Особенно привлекал его Семенов. Грузный, с нафабренными усами атаман довольно быстро поворачивался к своему соседу генералу Дои, учтиво улыбался. На нем был основательно потертый генеральский мундир, на котором уже поблекли две серебряные звездочки - дар адмирала Колчака. Крупную облысевшую голову прикрывали жиденькие волосы, зачесанные с висков. Резко выделялись мшистые крутые брови, под которыми прятались жестокие волчьи глаза. Когда Родзаевский подвел к атаману Померанцева и Семенов подал тяжелую руку, набухшую синими жилами, Ивана аж прохватила дрожь. Голосом угрюмым и надсадным атаман спросил:

Ну, как она там, Русь-матушка, живет-может".. Между тем шум смолк, Дои произнес:

Сайкирей!" и тут же склонился перед столом.

Все быстро встали и сделали то же самое. Это был поклон японскому и маньчжурскому флагам..

Но вот Дои выпрямился, полуобернулся в сторону востока и отвесил поклон в честь дворца японского императора.

Снова все поклонились.

Оборот направо - поклон в сторону дворца Маньчжурского императора.

Поклонились в третий раз.

Мекуто, - проговорил Дои и застыл, плотно сомкнув губы. Наступила "минута молчания" в память о героях, погибших за

великую Восточную Азию.

Померанцев старательно исполнял эту церемонию, боясь пошевелиться. Он понимал, что хозяева здесь японцы и надо делать так, как им угодно.

Наконец, Дон взял со стола хрустальную рюмку, чокнулся с Семеновым и другими лицами.

Все последовали его примеру. Пили медленно, только Померанцев одним махом опустошил долгожданную рюмку.

Следующий тост провозгласил Родзаевский. Привычно пригладив прилизанные волосы и вздернув правое плечо, он начал торжественно и высокопарно:

Маньчжу-Ди-Го родилось в час предрассветной эпохи, когда злопыхающие правители соседних государств старались помешать ее возникновению. Но иноземные политики просчитались. Мощные удары ниппонских войск разбили все вражьи станы, и на континенте Азия народилось могучее образование, в основе которого лежали принципы создания нового порядка в Восточной Азии. С тех пор молодая империя, освобожденная от пут, мешавших ее развитию, пошла по пути блестящего прогресса...

Дои сиял, посматривая по сторонам. Ему льстила эта выспренная речь, прославлявшая новый порядок. Только Семенов, насупившись, смотрел вниз. Он не терпел Родзаевского. "Выскочка, болтун! Мнит себя вождем российским, под царя рядится: бороду отрастил, ремень с портупеей напялил, как на корову седло. А еще не научился стоять по стойке "смирно". Считает себя великим теоретиком, труды выпускает, а не знает того, что фашизм для России, как штаны для щуки..."

Под шатром пышно расцветающей империи, - все больше входил в раж Родзаевский, - нашла себе приют и спокойную жизнь горсточка мужественных изгнанников. В этот славный праздник российские эмигранты присоединяют свой голос к голосу божественного "сына неба" и его доблестных генералов, желая им скорейшего достижения тех великих идеалов, за которые они борются...

Послышались бурные рукоплескания. Затем последовал звон рюмок, ножей, вилок. Усилился говор.

Дорогие соотечественники!" густо пробасил Семенов." Уважаемые японские друзья! Поздравляю вас со славным тринадцатилетием Маньчжурской империи. С победой Ниппон и европейских держав оси возродится истина, попранная зверством большевиков, и над нашей порабощенной родиной вновь взойдут лучи свободы и справедливости. Грядет час, когда мы вступим на родную землю, и снова по святой Руси будет разливаться колокольный звон. Да воскреснет наша родина - новая Россия!

Грядет час, когда мы вступим на родную землю, - повторил про себя Померанцев слова ' атамана." Интересно, когда это произойдет? Видно, скоро, раз говорит...",

В соседнем зале заиграл оркестр. Гости покидали столы. Померанцев тоже встал, чтобы посмотреть, как развлекаются господа.

Грустно пела скрипка о томлениях любви, басисто вторила ей виолончель, надрывными аккордами звучал рояль. Чопорные дамы в длинных платьях, важные господа в штиблетах и сапогах скользили по гладкому паркету.

Померанцев пригласил стройную чернокудрую девушку в гипюровом платье. Из разговора с ней он узнал, что она дочь господина Пенязева, Маша. Иван поинтересовался, кем доводится ей Евгения.

Это моя двоюродная сестра. А вы ее знаете?

Я был ее мужем.

Что вы говорите! А где она сейчас" Что с ней?

Погибла она...

Маша опустила ресницы, как-то сразу сникла. Рука ее соскользнула с плеча Померанцева. Не дождавшись конца танца, она покинула своего партнера, села в сторонке на диване.

Померанцев обеспокоился: может, ие следовало бы говорить об этом? Но ему хотелось быть ближе к Пенязевым, показать свое родство.

Подойдя к дивану, он начал утешать ее.

Расскажите, пожалуйста, как все это произошло, - немного успокоившись, попросила Маша.

Иван сел рядом и трагическим голосом заговорил:

Произошло это на моих глазах. Во время перехода границы нас обстреляли. Мы упали, чтобы укрыться от пуль. Женя вскрикнула. Я подполз к ней, она уже не дышала - пуля пробила ей голову...

Ах, Женя, Женя! Как я не советовала ей связываться с разведкой! Ведь все, кого посылали в Россию, не возвращались. Вот только вы принесли нам весточку с той стороны. Расскажите, только истинную правду, как живут в СССР. А в то, о чем вы написали в газете, я не верю. Если там голод и нищета, почему же немцы не могут сломить Москву"..

В другой комнате между Дои и Семеновым шел деловой разговор. Генерал полулежал в шезлонге, атаман сидел напротив в мягком кресле, подперев тяжелую голову. Он говорил о том, что немцы идут к неминуемому разгрому и что дальше нельзя тянуть вопрос с Россией.

Или вы хотите, Дои-сан, чтобы коммунисты сами предъявили нам ультиматум?

Дои всматривался в скуластое лицо Семенова, будто видел его впервые.

Мы верим, господин атаман, своему божественному императору и не можем осуждать его волю. В данном положении нам ничего не остается, как только продолжать войну на Тихом океане. Но мы не теряем надежду и на ослабление России, после чего нам придется только ввести свои войска в Сибирь.

'? Вы забываете, Дои-сан, что Россия - это такая гигантская машина, которая может перемолоть всех германских солдат. И если мы не окажем поддержку фюреру сейчас, могут быть печальные последствия. Как передает недавно перешедший к нам советский офицер, Сталин снял с границ Маньчжоу-Ди-Го почти все кадровые дивизии и отправил на Западный фронт. Видно, уверен, что мы его не тронем. Ох, чует мое сердце, упустим мы Россию!

Дои и сам понимал, что расчет на поражение России не оправдался, что божественный микадо совершил роковую ошибку, послав своих доблестных воинов на юг. Но верховные власти на что-то рассчитывают, если ведут войну на Тихом океане и держат большие силы в Маньчжурии. Ему вспомнилась бактериологическая бомба.

Будем надеяться, господин атаман, что план генерала Танака осуществится независимо от того, одержит Германия победу или нет." Он поднес руку к груди и слегка поклонился." Клянусь своей прародительницей Аматерасу, что кончится именно так!

Дай бог, только что-то не верится", - подумал атаман.

Боюсь, Дои-сан, не хватит у нас сил для захвата Сибири, если Германия будет разгромлена. I

Глаза Дои сузились, рот ощерился.

Вы плохо знаете наши силы, атаман! К вашему сведению, мы располагаем некоторым оружием, какого нет ни у одной страны. Вас я, как преданного русского самурая, посвящу в эту тайну...

Семенов уже знал от своих агентов, что близ Харбина на станции Пинфань стоит секретная воинская часть, которая занимается разведением бактерий чумы, холеры и других заразных болезней для применения их в войне. Об этом рассказал ему и Дои.

Да-а, это сильное оружие, - заключил Семенов." Непонятно только, каким способом оно будет применено для массового уничтожения.

А вот послушайте, - продолжал Дои." Над этим много лет думал генерал Исии Сиро. Наконец, по его идее была изготовлена бомба "И". Предварительные испытания дали неплохие результаты. Скоро будут проводиться новые испытания на живых людях. Там вы можете воочию убедиться в силе этого оружия...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Родзаевский определил Померанцева в свою разведшколу инструктором. Как пехотный офицер, Иван должен был проводить занятия по боевой подготовке.

Школа имела два отделения: диверсионное и пропагандистское. Пропагандисты изучали общественные науки, работу партийных, профсоюзных и советских органов.

Для-такого важного заведения японцы предоставили богатый трехэтажный особняк, обнесенный кирпичной стеной. Что делалось за этой стеной, мало кто знал из жителей Харбина.

Когда Померанцева провели через железную калитку во двор, там шли занятия. Люди, одетые Е советскую армейскую форму, тренировались на турнике, брусьях, отрабатывали строевой шаг. Слышались знакомые военные команды.

Удивили Померанцева учебные классы, в которых проводились теоретические занятия. На стенах висели портреты Сталина, Ворошилова, Будённого. Известные лозунги: "Смерть немецким оккупантам!", "Все для фронта, все для победы!"

Что вы скажете о нашем заведении" спросил сопровождавший Ивана Лев Охотин - мордастый, смуглый, с тяжелым, исподлобья взглядом. За время службы в фашистском союзе он совершил немало уголовных преступлений против невинных людей.

У Левки твердое сердие, -говорили товарищи, - Его никакая мольба не тронет. Скорее камень заплачет, чем он".

За глаза его называли не Львом Павловичем, а Тигром Павловичем.

Когда была создана разведшкола, Родзаевский поставил Охотина своим заместителем, как одного из верных клевретов.

Здорово обставлено!" ответил Померанцев.

Это нам Винокуров помог. Мой заместитель по учебной части. Пойдемте, познакомлю.

В кабинете, заставленном шкафами и сейфами, за столом сидел человек с впалыми щеками в черном костюме и белой рубашке с галстуком. Черные горящие глаза его казались грустными, истомленными.

Пополнение, Юрий Михайлович! Новый красный офицер к нам пожаловал, - сообщил Охотин.

Винокуров засуетился, словно к нему привели родного брата.

Пожалуйста, присаживайтесь. Рассказывайте, как жизнь в России.

Померанцеву уже надоел этот вопрос. И он спросил сам:

А вы давно оттуда?

Винокуров бежал в Маньчжурию из-за трудностей, сложившихся по службе на заставе. И развил такую кипучую деятельность, на какую только был способен. В разведшколе им была спланирована тематика занятий, как в советском военном училище, установлен такой же распорядок, те же методы обучения. Он много работал: контролировал з'анятия, проводил сам, используя свой опыт. Японцы высоко ценили радение Винокурова, и он еще больше старался.

Но успехи России в войне с Германией заставили Винокурова задуматься над тем, что его ожидает. Он стал охладевать к службе, даже не прочь был бежать куда-нибудь из Харбина. Но такая возможность пока не представлялась.

Приход Померанцева несколько ободрил Винокурова. Теперь он не один здесь. Есть еще человек, который на что-то рассчитывал, когда бежал сюда. Об этом ему хотелось поговорить с Иваном наедине. Вечером он пригласил его к себе на квартиру.

За ужином они распили бутылку чуринской. Грустные глаза Винокурова повеселели.

Вот так, Иван Иванович, мы и живем. Все на что-то надеемся, все чего-то ждем. А жизнь ничего хорошего нам не приносит, все отдаляет наши желания.

Померанцев сперва побаивался Винокурова: может, он проверяет его преданность японцам. Но из разговоров убедился, что Винокуров в душе не уважает японцев, служит им только потому, что некуда деваться.

Не представляете, как мы соскучились по родине!" закрыв глаза, покачал Винокуров головой." Седьмой год проклинаю ту ночь, в которую покинул родную землю. У нас растет сын, и мы не знаем, что его ожидает. Часто думаю, лучше бы отбывать в колонии, чем томиться здесь. Там хоть и горько, но родина-мать, а здесь чужбина-мачеха. Никому ты не нужен, никто за тебя не заступится.

Вот верите, Иван Иванович, все годы живем здесь и трясемся, как бы не арестовали, - вмешалась в разговор жена Винокурова, совсем еще молодая, с румянцем на круглых щеках." Сколько погибло тут русской молодежи! Допустим, вы не признаете фашистскую организацию. Но для того, чтобы устроиться на работу, должны стать членом РФС. И люди вынуждены вступать.

Так стало в последние годы, - пояснил Винокуров." До этого в фашистский союз шли добровольно, но успехи советских в войне с Германией пошатнули авторитет союза. Люди стали сочувствовать России. Тогда власти Маньчжоу-Го решили прибегнуть к насильственной мере, чтобы спасти от развала ряды Родзаевского.

А сам-то он хоть верит в успех своего дела" спросил Иван.

Фанатик до мозга костей! Придумал лозунг: "Жить и умереть с ниппон!" Из кожи лезет, чтобы выслужиться перед ними. Проводит съезды, намечает трехлетний планы: добиться такой-то численности членов союза, подготовиться во всеоружии к войне с коммунистами, подражать герою борьбы с Коминтерном Михаилу Натарову и т. д.

А кто он такой, этот Натаров"

Мнимый герой. Был солдатом армии Маньчжоу-Го, участвовал в Номонгинских, то есть Халхин-Гольских событиях и погиб от шальной пули. Но японцы решили сделать его героем, с которого бы русские эмигранты брали пример. Они доставили тело Натарова в Харбинский собор. Там его отпели при большом стечении народа и с почестями похоронили. Потом воздвигли памятник, как борцу с коминтерном. Проходя мимо, русский человек должен остановиться и сделать поклон герою.

Как вы думаете, Иван Иванович, Красная Армия победит Германию" спросила Винокурова." Нам ведь не разрешают слушать Россию, но слухи ходят, что советские уже вступили в Румынию.

Да-а, кажется, все идет к разгрому Германии, - попыхивая сигаретой, откровенно сказал Иван.

Конечно, русские победят, - подхватил Винокуров." В этом я нисколько не сомневаюсь. Меня волнует другое: как дальше развернутся события? Вдруг советские решат помочь Восьмой китайской армии"

Может и такое случиться, - разговорился Иван.

Если это произойдет, нам с вами - гроб с музыкой, - помрачнел Винокуров." С эмигрантами еще как-то будут считаться, а с нами разговор короткий.

Померанцев решил утешить своего приятеля.

Ничего, Юрий Михайлович, раньше времени умирать не будем. Поживем - увидим. Может, японцы вперед выступят и спутают все карты.

Из всех тех, с кем познакомился Померанцев в разведшколе, ему больше нравился инструктор по рукопашной борьбе Аркадий Кутищев, человек без семьи и определенной профессии. Из его рассказов Иван знал, что Кутищев когда-то участвовал в ограблениях магазинов. Затем вступил в фашистский союз и выполнял задания Родзаевского. Его идеалом, как он говорил, было: "Для себя, в себя и на себя".

У Померанцева с Кутищевым интересы совпадали, когда дело касалось прекрасного пола. Как-то Иван 'сказал:

Аркаша, ты бы познакомил меня с красотками страны восходящего солнца. Я так много слышал о них.

Всегда пожалуйста.

Вечером они забрели в кабаре. На подмостках играл джаз. За столами сидели русские и японцы. Кутищев заказал коньяку, закуски. Тенор в черном фраке пел грустную эмигрантскую песенку.

Занесло тебя снегом, Россия, Запушило седою пургой.

И печальные ветры степные Панихиду поют над тобой.

Ни следа, ни пути, ни дороги Нам не видно теперь впереди, И устали бродить наши ноги По дорогам нам чуждой земли.

Не дойти до тебя, Русь родная, Только можем теперь в кабаке Плакать мы, о тебе вспоминая, И топить свое горе в вине.

Ты еще не знаешь, что за болезнь - ностальгия" - спросил Кутищев.

Впервые слышу.

Тоска, братуха, по родине. Вот вроде неплохо живу, а душа рвется в родные края. Детство у меня прошло в Иркутске. Посмотреть бы на Ангару, на священное море Байкал, половить омульков. А здесь все чужое. И мы как гости нежеланные.

Померанцев не узнавал Кутищева: глаза его погрустнели, размякло черствое сердце.

Кой черт заставил тебя бежать сюда? У тебя что здесь, отец-фабрикант" заплывшее лшю Кутищева перекосилось от усмешки.

Хватит, Аркаша, надоело. '

Из-за стола, где сидели японцы, поднялся пьяный офицер. Размахивая руками, он заговорил, обращаясь к русским:

Мы есть сыны солнца, а вы - наши слуги. Вы будете делать, что мы захотим. Сегодня у нас Харбин, завтра - вся Азия...

Самурай, - сказал Кутищев, когда японец под одобрительные возгласы своих собратьев опустился на стул." Привыкай, Ваня, к эмигрантской жизни. До прихода японцев мы говорили: "С нами бог и три китайца". Теперь говорим: "С нами бог и три японца". Раз попал в собачью стаю - лай, не лай, а хвостом виляй. Сейчас японцы здесь господа. А до их прихода мы здесь пировали. Родзаевский был царь и бог. Купцы перед ним шапки ломали. Скажет нам: у такого-то богатея сынка похитить. Мы это дело провертываем, а потом предъявляем отцу счет на столько-то тысяч гоби... Как-то вызвал меня Родзаевский. В кабинете у него японский жандарм сидел. Задание, говорит, тебе важное. Какое? Убить японского часовщика Тояму. Спрашиваю: "За что же бедного старика"? "Потом, говорит, узнаешь". Ночью стучусь к часовщику. Срочно, мол, надо исправить часы. Уплачу любые деньги. Открыл старик. Я ему нож в спину. Утром на улицах появились объявления: "Китайцы убили гражданина Японии. Если не будут найдены убийцы, будут проведены массовые аресты". Много тогда пострадало богатеньких китайцев, а их имущество и деньги были реквизированы японцами. Вот так-то, Ваня, мы жили. А теперь не то...

Кутищев опрокинул рюмку, смачно крякнул.

Есть у меня одна идейка. Только, чур, не забывать друга, если что выгорит. Хочешь? Скажу.

Ну говори.

Ты хвастал, что танцевал на банкете с дочкой господина Пе-иязева.

И что из этого?

Глянется?

Мне-то нравится, а вот как я ей.

Поглянешься и ты ей. С твоим ликом не то, что с моим рылом, графиня не откажет. Так вот, сумей к ней подкатиться, и жизнь твоя забурлит, как вода в горной реке. Глядишь, еще Пенязев наследником тебя сделает и выдернет из этой ямы. У него же связи с Родзаевский и самим атаманом. Понимать, надо...

Идея жениться на Маше Померанцеву показалась заманчивой. Но как это осуществить? До сих пор он встречал равных себе, а здесь - дочь купца.

Попробую, Аркаша. Только ты мне не мешай.

Я тебе мешаю? Эх ты. хрен нетертый! Ладно, за мою идейку." Кутищев плеснул в рот порцию коньяка и взглянул на свои часы." Пора развлекаться." Он подозвал официанта-японца, показал два пальца." Мадам...

К столу подошли две молодые японки в Длинных кимоно, туго перетянутые широкими, как шарф, поясами, в мягких без каблуков гета. Поклонившись, они сели на предложенные места. Кутищев произнес несколько японских фраз, мол, давайте знакомиться.

Минэко, - представилась севшая рядом с Померанцевым. Иван еще не встречался с японками. Какой-то далекой, сказочной

казалась она ему в этом шелковом, в ярких цветах кимоно. Только на бледно-желтых щеках ее не проступал живительный румянец. Зато искусно уложенные волосы чернели, как вороново крыло.

Эх, Минэко, Минэко, - умилялся Иван, все еще не решаясь притронуться к этой сказочной красавице. А она улыбалась агатовыми, полными таинства глазами. Из-за приоткрытых ярко накрашенных губ белели ровные ряды зубов. Иван несмело обвил рукой ее талию, коснулся груди, ощутив два маленьких комочка. "Не то, что у русских", - подумал он.

Кутищев тоже трепал по щекам свою "мадам", которая, смеясь, уклонялась от его "нежных" прикосновений...

Охотин нервничал, беспокойно расхаживал по кабинету, курил одну сигарету за другой. Еще бы не нервничать! Этот хлыст, Померанцев, слишком много стал позволять себе. Думает, что здесь можно даром хлеб есть. Прошлый раз не провел одно занятие и сегодня явился на два часа позже.

Почему опоздал? Где был" окинул он Померанцева свирепым взглядом, когда тот вошел в кабинет.

Где был, там, Лев Павлович, меня уже нет, - хотел обратить все в смех Иван.

Но Охотин еще больше взбеленился.

Ты мне брось шутки шутить. Понял? Это тебе не в Советском Союзе, где по головке гладят да уговаривают.

Не сердись, Лев Павлович. Подумаешь, два раза опоздал.

Ах ты, паскуда!" Толстые губы Охотина плотно сомкнулись, налились кровью белки глаз." У нас вот как воспитывают! - И ударил Померанцева в лицо.

Иван стукнулся головой о стену, но удержался на ногах. Закрыв лицо ладонями, взмолился:

Прости, Лев Павлович. Больше этого не будет. Клянусь богом, такое не повторится.

Ты кто здесь? Забыл, паскуда! Будешь у Судзуки прощенья просить.

На шум в кабинет вошел тихими шажками японский советник капитан Судзуки, осуществлявший контроль за работой разведшколы. Этот низкорослый толстяк по прозвищу "Обрубок" держал всех в страхе. Малейшее неповиновение, неосторожно брошеное слово дорого обходились людям. Как-то один из слушателей школы назвал японские спички "минутой молчания". Дело в том, что из-за недостатка фосфора спички военного производства долго не воспламенялись. Чиркнешь и целую минуту ждешь, когда вспыхнет огонь. Об этой шутке прослышал "Обрубок". Он посчитал ее за насмешку над японскими обычаями. Парня вызвали в жандармерию и больше не выпустили.

Судзуки искоса посмотрел на Ивана, растиравшего припухшую щеку, брезгливо отвернулся.

Господин Померанцев пришел к нам помогать или вредить? Если вредить, то мы будем отправлять обратно Россия.

Иван поймал на себе пристальный взгляд узких затаенных глаз, ждущих от него ответа.

Я вас понял, господии капитан. Клянусь богом, больше такого не повторится.

Хоросо. Посадить трое суток карцер.

Идейка Кутищева - жениться на дочке купца Пенязева - не выходила из головы Померанцева. Как только отношения его с Охотиным уладились, Иван отправился к Пенязевым.

Парадную дверь трехэтажного дома открыл слуга-китаец и провел Ивана на второй этаж.

Маша сидела за столом, готовилась к экзаменам, когда Померанцев постучал в комнату.

Увидев его, она вскочила со стула.

"? Проходите, проходите, Иван Иванович. Где-то вас долго не было видно?

Дела, Машенька, - усаживаясь в мягкое кресло, сказал Иван.

В ярком японском кимано с широкими рукавами, тонко перетянутая поясом, Маша походила на порхающую бабочку. От нее веяло юностью, счастьем.

Вам так идет этот халат!" не удержался от комплимента Померанцев.

А мне не нравится, - Маша склонила чернокудрую головку, села напротив в кресло." Но папе хочется, чтобы я надевала национальную одежду наших покровителей. Это кимоно - подарок японского генерала Дои. Помните, на банкете у нас был.

Иван вынул из кармана металлический портсигар с изображением трех богатырей (единственная память о родине), попросив разрешения, закурил. Пуская колечками дым, он с вожделением осматривал богато обставленную комнату, думал: ".Не дурно бы было жить здесь с этой премилой канарейкой. Но как к ней подъехать"?

Машенька, вы знаете, что в "Модерне" сегодня большой концерт?

Слышала.

Идемте. Я очень люблю театр.

Я тоже обожаю. Мне нравится там певец Игорь Погодин.

Постойте, постойте. У нас в России тоже есть певец Погодин. Это он исполняет:

Осень. Прозрачное утро, Небо как будто в тумане...

У вас неплохой голос, - улыбнулась Маша. Померанцев ждал похвалы и еще больше начал набивать себе

цену.

Когда-то думал стать певцом, но попал в армию и все оставил. Правда, один раз с Женей мы выступали в самодеятельном концерте, исполняли дуэт Эдвина и Сильвы.

И как у вас получалось?

Представьте, неплохо. Зал аплодировал... Ну так как с концертом?

Простите, Иван Иванович, не могу. Готовлюсь к экзаменам в институт.

Померанцев отвернулся.

Вам скучно? Вы куда-нибудь спешите?

Иван никуда не спешил. Ему приятно было побыть наедине с девушкой, рассказать что-нибудь трогательное, увлечь ее.

А я не отнимаю у вас время" в свою очередь спросил он.

Ничего. С часок можем поболтать. Я давно хотела увидеть вас, послушать о России. Тогда, на банкете, вы толком ничего не рассказали. А в очерках явно погрешили перед своей совестью.

Померанцев обиделся: чего она допрашивает его, взывает к совести.

Почему вас интересует Россия? Вы же здесь родились и выросли.

Покойная мама мне много рассказывала. Потом я читала некоторые советские книги. Во сне не раз видела белокаменную Москву. А вам приходилось в ней бывать?

Я ездил в Москву перед войной, когда собирался поступить в консерваторию, - придумывал Иван." Видел зубчатые стены Кремля, собор Василия Блаженного, мавзолей Ленина.

Как бы я хотела, чтобы русские одержали победу!" вырвалось у Маши.

Иван удивился :откуда у дочери купца такое тяготение к советской России"

А что это вам' даст?

Как же, я все-таки русская. И вообще..." она спохватилась, что сказала лишнее, и теперь не знала, говорить дальше или нет.

Что вообще" переспросил Померанцев.

И вообще мне кажется, что когда-нибудь я буду жить в России. "Видно, на захват Сибири японцами рассчитывает", - подумал

Иван.

Вы не верите" продолжала Маша.

Верю! Как только будет возможность выехать в Россию, я с удовольствием поеду с вами.

Почему он поедет со мной" Что за глупости!" И она решила его охладить, сбить с него наигранный тон.

Но вас там могут не принять... даже арестовать. Говорят, советские очень злопамятны.

Иван вспыхнул. Усики его нервно задергались. Оказывается, ни на какой захват Сибири она не рассчитывала.

Давайте об этом не будем говорить." Его злило, что разговор уклоняется от основной цели и принимает нежелательный оборот.

Разве секрет!

Нет, конечно, не секрет... Но вот как бы вы поступили на моем месте? Перед вами два пути: или быть расстрелянной, или уйти за границу. Я, как известно, предпочел второе..

Да, это был не тот, за кого она его принимала. Он походил на блудливого кота, который напакостил у своего хозяина и скрылся, боясь наказания.

Но вы и здесь не избежали своей участи, - Маша заметила, как Померанцев окинул ее недобрым взглядом." Думаете, японцы вас оставят в покое?

Ну что мне делать?!" вскрикнул Иван, потрясая руками." Посоветуйте, - Машенька, дорогая! У вас такой влиятельный папаша. Он все может...

Посоветуйтесь с Родзаевский. Он скажет, что делать." Она встала с кресла и подошла к столу, на котором лежали раскрытые книги. Нужно было заниматься, а она болтает о каких-то грязных делах. Теперь ей неприятно было смотреть на этого жалкого человека, просящего у нее помощи.

Послышался стук в дверь. В комнату вошла пожилая женщина в пенсне, в белых перчатках, с сумочкой в руке. Это была пианистка Красильникова, репетитор по классу фортепьяно.

Познакомьтесь, Таисья Алексеевна, - представила Маша." Господин Померанцев, который недавно писал о России.

Вы что же, действительно советский?

Иван заметил под пенсне колючие огоньки прищуренных глаз.

И эта пристает с расспросами. Пошли вы все к черту!"

Да, я советский. И что из этого?

Как же вы можете чернить свою родину" в тоне ее голоса были гнев и боль задетого за душу человека." Это же подло!

Померанцев ехидно хихикнул:

Извините, но я с вами не хочу говорить на эту тему.

Как вам угодно.

Прощайте, - буркнул Иван и вышел из комнаты.

Мерзавец!" негодовала Таисья Алексеевна." Тут своих подлецов из эмигрантов хватает. И этот еще льет грязь. А ты тоже хоро1 ша - привечаешь его.

Мне хотелось послушать о России.

Так он тебе и расскажет! Будет лгать, изворачиваться. Ты ему ничего о японцах не говорила? А обо мне? Смотри, Мария, это очень опасный человек. хМожет сообщить в жандармерию. Я не советую тебе больше с ним встречаться. "

Хорошо, Таисья Алексеевна, больше не буду.

Что тебе надо было знать, я все рассказала. А дрязги разные тебе не нужны.

Красильникова оказалась в Маньчжурии не по своему желанию. До 1925 года она жила в Москве, работала пианисткой после окончания музыкального училища. Тогда она была по уши влюблена в одного скрипача. Концерты, в которых он выступал, пользовались большим успехом. И хотя Карл Абрамович был старше ее, Тася этому не придавала большого значения. Однажды он сообщил ей, что труппа музыкантов едет в турне по Китаю. Если она согласна принять участие, он включит ее в состав труппы, как свою жену. Тася была очень рада, что представляется возможность выступить в концертах да еще за рубежом... И вот они в Китае. Выступают в Харбине, Мукдене, Шанхае. Тася становится женой Карла Абрамовича. У них скапливаются деньги. Дорожные чемоданы заполнены красивыми заграничными вещами. Но Тасе уже надоела двухмесячная жизнь иа колесах. Она с нетерпением ждет возвращения в Москву. Однако муж договаривается остаться в Маньчжурии еще на год, чтобы заработать побольше денег и "запастись одеждой лет на пять". Остальные музыканты вернулись в Союз.

Тася была ошеломлена безумным поступком мужа, но переубедить его не смогла. Тогда она еще надеялась, что через год они вернутся на родину. Но по истечении года остались еще на несколько лет. Работали в харбинском театре, жили в достатке. Однако с приходом японцев в Маньчжурию начались неприятности. Были репрессированы многие эмигранты, неугодные оккупантам. Жертвой их оказался и Карл Абрамович. Несколько месяцев его томили в застенках, как советского подданного. А когда выпустили, то прожил он недолго.

Таисья Алексеевна лишилась работы. За ней следили японцы. Ее не раз вызывали в Бюро российских эмигрантов и в конце концов вынудили отказаться от советского подданства. Только тогда она смог-

ла устроиться гувернанткой к Пенязевым. Жить было трудно. Она видела старых офицеров, которые сторожили магазины Чурина и К0.

Таисья Алексеевна ненавидела эту жизнь. Какой дорогой для нее была Москва, где прошли детство и юность! Вспоминались вечера, на которых выступали Маяковский, Есенин. Большой театр, где пели Шаляпин, Собинов. До событий на КВЖД она получала письма от матери, а после все было отрезано. Но душа рвалась в Россию. Она Жила надеждой на встречу с советским консулом в Харбине. Только это было опасно, потому что японцы и молодчики Родзаевского следили за теми, кто обращался в консульство. Арестованных потом жестоко истязали.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На окраине старого Харбина, на невысоком взгорье, приютился госпитальный городок. Еще в русско-японскую войну в его белых каменных корпусах лечились раненые русские солдаты.

Лечился в то время и ротмистр Никифоров. Как-то из окна палаты он увидел такую картину. На пустырь недалеко от госпиталя русские привели двух японцев со связанными руками. Офицер выстроил солдат в линию, вынул из ножен саблю и вскинул над головой. Солдаты подняли винтовки. В это время японцы повернулись в сторону Востока, сделали глубокий поклон и снова выпрямились, чтобы принять смерть. Офицер опустил саблю. Раздался залп. Расстрелянных тут же закопали.

Среди больных тогда говорили, что это были японские диверсанты, пойманные в районе Хайлара. Рассказывали даже, как это произошло. Однажды зимней ночью русские, охранявшие КВЖД, заметили в степи огонек костра. Они решили узнать, кто там. Когда подошли к костру, то увидели двух "китайцев", одетых в меховые халаты, мохнатые шапки, из-под которых свешивались на спины длинные косы. Русские начали расспрашивать, что они здесь делают. Но "китайцы" что-то непонятное бормотали. Тогда солдаты решили отвести их к офицеру. Те начали сопротивляться. Один из солдат схватил китайца за косу... и она легко оторвалась. То же самое случилось и со вторым. При обыске у них нашлн взрывчатку. Диверсанты имели задание взорвать железнодорожный мост, чтобы помешать переброске. русских войск под Мукден.

О расстрелянных скоро забыли, и, возможно, никто бы о них не вспомнил, если бы в Маньчжурию не пришли японцы. Спустя много лет они начали искать место погребения расстрелянных, их звали Оку и Искагава. Расспрашивали русских, китайцев, писали в газетах, обещая большое вознаграждение тому, кто укажет могилу самураев.

Слух об этом дошел до бывшего ротмистра Никифорова, жившего в Харбине. Он показал место расстрела и захоронения диверсантов. Японцы произвели раскопки и обнаружили два скелета. Никифорова вознаградили и пригласили работать в военную миссию. На могиле же соорудили высокий обелиск (чурэйто) из серого гранита.

Война с Китаем стоила японцам многих жертв. В Харбин доставляли урны с прахом погибших, и при большом стечении народа совершался обряд чурэйто. В этот день в магазинах не продавали спиртные напитки, не работали рестораны, кабарэ, прерывались занятия в русских и японских учебных заведениях.

В разведшколе на утренней поверке выступил капитан Судзуки.

Сегодня у нас священный чурэйто... Недавно ниппонская армия понесла большую утрату -г" погиб славный самурай генерал Кимомото. Но мы не должны падать духом. У нас вырастает новый поколений...

В полдень над городом- завыл протяжный гудок. Люди с траурны-

2. "Байкал" - 5

17

ми флагами в колоннах потекли к соборной площади. Они выстраивались у памятника борцов с Коминтерном. Были тут чернорубашечники Родзаевского, киовакаевцы в желтых кителях и брюках навыпуск, служащие бюро российских эмигрантов, учащиеся учебных заведений.

После минутного молчания под тягучие звуки оркестра колонны двинулись за город. Впереди шествовали японские бонзы в белых траурных халатах. За ними шли русские и японцы, понурив головы, как на похоронах. На взгорье, у обелиска, колонны построились в форме четырехугольника.

В первом ряду Померанцев увидел Родзаевского. "Вождь" стоял, как манекен, немного вывернув в локтях руки, опущенные по швам.

На площадку обелиска поднялись бонзы. Снова полилась писклявая мелодия. Один из бонз держал в руке шкатулку (урну с прахом), а двое других махали в сторону востока, словно помелом, белыми бумажными ленточками, как бы благословляя в рай души усопших. Потом бонза поставил урну на площадку, и ему подали другую. Церемония длилась долго. Была заставлена вся площадка. Наконец бонзы склонились в глубоком поклоне. Тотчас, как по команде, склонились и все стоящие у обелиска.

За соблюдением ритуала следили сотрудники военной жандармерии компейтай. Горе тому, кто замешкается и не отвесит поклон. Его вызовут в жандармерию, откуда он не вернется.

Но вот бонзы выпрямились и застыли на месте. Наступила минута молчания, которую русские называли "минутой скрытого стыда и гнева".

Когда дань погибшим была отдана, бонзы сошли с площадки. На их место поднялся глава русского отдела Кие-Ва-Кай, пожилой сухоли-цый японец.

Солнце светит с Востока, - громко изрек он, показывая в сторону Японии." Оно обходит мир, озаряя его светом и согревая теплом. Вот так и "сыны солнца" пройдут по земле, чтобы создать в мире новый порядок... Сегодня у нас Харбин, завтра - Чита, послезавтра - Москва. Мы водрузим свое знамя в пустынях Африки, где под сенью пальм рычат львы. Мы вытащим крокодила из Ганга у подножья Гиммалайских гор. Мы создадим себе монумент в Чикаго. И когда наша жизнь канет в вечность, будем бороться своими тенями. Хакко ити у!1

Все повторили за ним:

Хакко ити у!

Хейка тенно, банзай!

Так скандировали милитаристские заповеди, как клятву погибшим.

Когда возвращались в город, Кутищев спросил Померанцева:

Теперь узнал, что такое чурэйто?

Ужас, - сплюнул Иван." Блевать тянет!

Поживешь, Ваня, не то еще узнаешь.

А что, эти чурэйты у них во всех городах построены?

Да, в каждом крупном. А в Токио, говорят, есть храм богини Аматерасу. Если прах погибшего поместят в храме, значит, вечная память...

Родзаевский встал рано. Жена еще нежилась в постели, а он выпивал наскоро согретый кофе и отправлялся на службу. Ради великого будущего "вождь" работал. Писал статьи для журнала "Нация", готовил секретные инструкции на русском языке на случай вступления

1 Хакко ити у - Весь мир под одной крышей (японск.)

японцев в СССР, читал лекции в спецшколе по общественным наукам, вещал по радио.

В это утро жена проснулась раньше обычного, когда Родзаевский стоял у зеркала и расчесывал рыжую бородку.

Костик, все говорят, что ты смахиваешь на Николая второго.

В самом деле?

Конечно! Твоя бородка - копия царской. Если у нас родится сын, мы назовем его Алексеем.

А дочку - Марией, - подхватил Родзаевский.

Признаться, он давно уже подражал царю, под портретом которого сидел в кабинете фашистского клуба, хотя и был против наследственной власти.

Ты веришь, что когда-нибудь будем жить в России" продолжала жена.

Непременно, Никса! Я даже мечтаю въехать в родной Благовещенск на белом коне.

Никса потянулась, зевнула.

Милый мой! Сколько уж лет ты мечтаешь, а Россия, как мираж, все отдаляется и отдаляется от нас. Когда же мы будем жить" Мне нужны деньги сегодня.

Сколько?

Ну-у, хотя бы тысячу гоби.

Таких денег у меня пока нет.

Смешно. Вождь российского фашистского союза - нищий. Ха-ха-ха!

Не могу же я расхищать партийную казну ради своих корыстных интересов!

Другие могут, а ты не можешь. Живем на одном жаловании. Три месяца за квартиру не платим. В ателье не выкуплено платье, в магазине Чурина...

Оставь эти разговоры! Сегодня у меня голова другим занята!

Она у тебя всегда занята не тем, что для жизни нужно!

Никса! - прикрикнул вождь." Стыдись так говорить! Не забывай, что ради грядущего мы должны переносить все.

Только ползать перед японцами я не буду!

Нет, она становится невыносимой! Как я в ней ошибся!" рассуждал он, шагая на службу.

Когда о его намерениях жениться на ней узнали друзья, то все в один голос твердили, что эта избалованная женщина для него, идейного борца, неподходящая пара. Но он не послушал их, тайно обвенчался с Неонилой или, как он звал ее, Никсой. Обвенчался, а вскоре покаялся. Ее интересовала только роскошная жизнь, а не его борьба во имя будущего. Денег, которые он получал, ей постоянно не хватало. Она делала бесконечные долги. Как дальше с ней поступать, он не знал. Будущее покажет. А пока надо было терпеть.

Родзаевский свернул с Китайской улицы на Биржевую, где было его основное место службы в Бюро российских эмигрантов. Там он занимал пост начальника культурно-просветительного отдела. Мысленно Родзаевский вернулся к своим служебным делам. Вспомнил, что на утро вызывал к себе Померанцева.

Действительно, у двери его кабинета сидел Иван.

Родзаевский пожал ему руку и пригласил в кабинет. Усаживаясь в кресло, с подчеркнутой теплотой заговорил:

Приятная новость, Иван Иваныч, Генералу Дои понравился ваш очерк. Он предлагает издать книжку. Разумеется, переработанную и дополненную. Надеюсь, вы не будете против"

Померанцева распирало от счастья. Он никогда не думал стать

2*

19

литератором. Знал, что это кропотливый труд. Да и тяги к сочинительству не испытывал. А тут его силой тянут к славе.

Смотрите, Константин Владимирович, вам видней. Только я один не справлюсь.

Значит, не возражаете? Тогда сегодня же приступим к работе. Нужно подобрать несколько новых фактов, расширить и углубить старые, связать единой канвой. Может, получится интересная вещь.

В течение месяца по сюжету, разработанному Родзаевским, Иван упорно писал. Начал с той кошмарной ночи, в которую был "взят отец органами НКВД" (в действительности этого не было). Потом будто бы ему, как сыну "врага народа", не давали хода в высшие учебные заведения. Но когда началась война с Германией, тут, видите ли, он понадобился. Его призывают в армию и "насильно" отправляют.в военное училище. В течение года из него "вытрясали гражданскую душу и делали солдафона". Наконец, он офицер. Его направляют в забайкальский пограничный полк, дают взвод стариков и подростков. В каких же условиях живут солдаты?

Грязные, холодные землянки с трехъярусными нарами, скудный паек - вот блага, которые были предоставлены нам. Мыслям моим было тесно, а в желудке просторно..."

А как живут в тылу? Он приводит такой пример. Солдат его взвода ездил домой в сибирский город. Там он застал умирающую от голода мать и братишек.

И вот вывод: "Такова голодная издыхающая Россия, которую довели до такого состояния большевики. Такой он не желает ее видеть, чтобы бороться за новую Россию, он уходит в эмиграцию. Как видите, он не изменник, а борец".

Немало поусердствовал и Родзаевский. Он так быстро схватывал авторскую мысль, развивал ее и раскрашивал в нужные тона, что Иван только изумлялся чудовищным небылицам.

Из вас, Константин Владимирович, вышел бы отличный писатель, - сказал тогда ему Иван.

Достаточно с меня быть теоретиком и оратором.

Померанцеву вспомнился банкет у Пенязевых, на котором Родзаевский выступал с речью. В память врезалась одна фраза: "Под шатром пышно расцветающей империи нашла приют горсточка мужественных изгнанников".

А вы Троцкого не встречали" Говорят, он был мировым оратором.

Нет, не встречал. Мне лично больше импонирует Адольф Гитлер. Его железная логика, зажигающий душу темперамент покоряют любую аудиторию.

Через два месяца вышла небольшая книжка. Известный харбинский художник Руф украсил ее заставками, рисунками, яркой обложкой.

Иван чувствовал себя героем. Ему выплатили повышенный гонорар. Он приоделся, снял комнату в указанной японцами квартире.

Оказывается, на писанине можно деньги зарабатывать!"удивился Кутищев." А что, если тебе еще что-нибудь состряпать! Только покрупнее, чтобы больше валюты получить.

Покрупнее, Аркаша, надо много пахать. А у меня зад острый, а голова тупая.

Ничего, Ваня, помогут. Теперь у тебя слава. И японцы стали иначе относиться. Даже "Обрубок" вчера раскланялся. "Господин Померанцев, вы есть хороший журналист". А когда-то говорил: "Нам не нужны таланты, нам нужны послушные".

Да-а, неплохо бы что-нибудь еще сотворить", - подумал Иван. Родзаевский как-то говорил ему, что военная миссия получает советские книги, журналы и газеты. И у него возникла мысль - переделать что-нибудь на свой лад и издать. Никто здесь об этом не узнает.

Он поделился своим соображением с Родзаевский, попросил достать несколько советских книг.

Вождь был доволен такой изобретательностью Померанцева, обещал с кем-то из японцев поговорить.

Вскоре Ивана вызвали в военную миссию к самому начальнику. Дои неплохо говорил по-русски, но, по существовавшему этикету, редко разговаривал с русскими без переводчика. В беседе с Померанцевым он изменил этому правилу.

В России вы что-нибудь публиковали"? Голос у Дои тихий, хрипловатый. А глаза сверлящие, пронизывающие. Померанцеву казалось, что этот человек читает его мысли.

Да, кое-что печатал в военных газетах, - солгал Иван.

А что думаете показать в новой книге" . Померанцев и сам еще толком не знал, что будет показывать,

но был уверен, что японцы одобрят любой замысел, лишь бы против коммунистов.

Покажу, Дои-сан, обреченность советского государства. Что народ недоволен большевиками и ждет избавления от них с Востока.

Замысел Ивана совпадал с желанием "сынов солнца". Дои взял его на службу в военную миссию. Померанцеву был назначен высокий оклад. Его прикрепили к военному кооперативу, где по карточкам отпускались лучшие продукты. Военная миссия располагала богатой библиотекой. Для Ивана создали все условия, только знай работай.

В комнате, где он сидел, было три стола. Один из них занимал капитан Асакура, всегда улыбчивый и учтивый, но весьма жестокий. Осуществляя контроль за русским радиовещанием, он, как и все японские чины, относился к своим обязанностям с исключительной педантичностью. И если кто допускал отклонения от текста, того он сурово карал. Померанцеву рассказывали, как во время радиопередачи русский диктор оговорился. Нужно было прочитать: "Входящие в Сайгон ниппонские войска население встречало весьма радушно", а диктор сказал: "равнодушно". Асакура сообщил об этом в жандармерию. После передачи диктора арестовали, и больше его никто не видел.

Иван побаивался Асакуру, лишний раз не заводил с ним разговор. Он больше тяготел к высокому светловолосому поручику Ямадзи. Этот человек не был японцем и оказался среди них волею нелепых обстоятельств. Во время оккупации Приморья офицер Ямадзи женился на русской женщине мадам Шестериной, муж которой где-то сражался за" Советскую Республику. Когда японцев изгнали из Владивостока, Ямадзи увез Шестерину с трехлетним сыном в свою страну. Там Вася окончил гимназию, затем отчим определил его в разведшколу в Токио. Василий был хорошо подготовлен, владел русским и японским языками. Его направили служить в Маньчжурию, в Харбинскую военную миссию.

Таким назначением он был очень доволен. С детства мечтал увидеть Россию, о которой ему рассказывала мать. И хотя Харбин не был Россией, в нем жило много русских. Работая в военной миссии газетным цензором, он близко соприкасался с ними, обогатил язык, познал их нравы и обычаи. В скрытной душе его зрела неприязнь к японцам. В детстве ему немало пришлось перенести насмешек от сверстников за свой высокий рост, русые волосы, белый цвет лица. Друзей у Васи не было. Он рос замкнутым, одиноким. Теперь у него теплилась надежда на поражение Японии в будущей войне с Россией. Тогда он может обрести родину. Но для этого нужно было сделать для нее что-то доброе, за что его могли бы оценить. А что именно, он не знал.

Однажды, просматривая советские газеты, он нашел среди награжденных командиров фамилию Леонида Ивановича Шестерина. Возможно, то был однофамилец, но Василий внушил себе, что это родной отец, оставшийся до сих пор в живых. Теперь у него неприязнь перешла в ненависть ко всему японскому: к языку, к обычаям, к людям. Возникло острое желание сблизиться с русскими. До сих пор отношения с ними были чисто официальные. И русские при нем не высказывали сокровенных дум. Василию хотелось открыть свое истинное лицо. Но кому? Среди русских было много таких, которые лакейски служили японцам. Только о заместителе начальника одного из отделов БРЭМ Перовском он не мог сказать этого. Виктор Иванович не выслуживался перед японцами, держался с достоинством, знал себе цену: Василий иногда бывал с ним более откровенным, чем с другими.

Как-то в конце рабочего дня Перовский зашел к Ямадзи по делам службы. В кабинете, кроме них, никого не было. Завязалась непринужденная беседа. Василий коснулся будущей войны с Россией, которая была предметом его бесконечных раздумий.

Мне кажется, Японии не одолеть Россию. С Китаем не разделались, а тут еще ввязались с Америкой. Где же взять столько сил? А вы как считаете, Виктор Иванович?

Перовский не знал, что ответить. Может, его испытывают? Ведь японские офицеры коварны: на словах у них одно, а на деле - другое.

Ямадзи-сан, я не военный, чтобы судить о таких вещах. Видимо, генеральный штаб рассчитывает на свои силы.

Не доверяет, боится меня", - подумал Василий.

Виктор Иванович, давайте будем близкими товарищами. Зовите меня Василием Леонидовичем и не считайте своим потенциальным врагом. Не скрою, до сих пор я был таким. Когда вы спросили, почему я, русский, оказался в Японии, я сказал вам неправду. Теперь хочу иметь друга, говорить с ним откровенно.

И поведал о том, как попал в Японию.

Перовский сначала слушал с недоверием, но когда Василий рассказал об отце, показал советскую газету, сомнения в искренности Василия исчезли. Вот, оказывается, каков он, этот молчаливый недоступный "русский самурай!" Как долго скрывал свою душу от соотечественников!

Теперь мне часто грезится Россия и встреча с родным отцом. Но ведь я ему враг.

Как радовался Перовский, что перед ним сидел тот человек, который нужен был его товарищам по подпольной борьбе! А может, он признается ему не первому?

Благодарю вас, Василий Леонидович, за такое откровение. Только чем я заслужил его у вас? Или я не первый?

Нет, дорогой Виктор Иванович, вы первый. К вам я давно присматривался. И, надеюсь, не ошибся, вверив свою судьбу. Впрочем, большого риска с моей стороны тут нет. Если бы вы вздумали сообщить о нашем разговоре, вам бы не поверили, посчитали за клевету.

Предавать друзей, разумеется, не в моем характере, - сказал Перовский." Ваши мечты о родине и о встрече с отцом мне очень близки и понятны. Но ведь мечты, Василий Леонидович, сбываются только тогда, когда идут им навстречу.

Если бы знать, что они сбудутся, Виктор Иванович, я пошел бы хоть на край света...

Спустя некоторое время Василию было предложено небольшое задание. Он охотно выполнил его. Так Ямадзи-Шестерин стал передавать сведения, касающиеся подготовки японского командования к войне с Россией..

Когда Померанцев пришел в военную миссию, ему хотелось сблизиться с белым японцем. Иван старался вызвать его на откровенный разговор, заинтересовать какой-нибудь присказкой, анекдотом из жизни в России. Но Василий холодно отнесся к нему, презирая изменника.

Вы же русский. Почему вас не интересует Россия"домогался Иван.

Я вырос в Японии, и Россия меня интересует лишь как военный объект.

Бесчувственный самурай! Ничем его не проймешь".

После работы Померанцев предложил Ямадзи заглянуть в ресторан, поговорить за рюмкой коньяка. Василий сказал, что дома у него какие-то неотложные дела.

В общем, не желаешь со мцой знаться. Ну и хрен с тобой!"

Ивану не хотелось идти в свою холостяцкую квартиру. Днем он много работал: читал советские газеты, просматривал книги. Неплохо бы посидеть за кружкой пива.

Не спеша шагал он по широкой, людной улице, наблюдая за прохожими. В белом чесучовом костюме и соломенной шляпе Иван чувствовал себя господином. Его уважают японцы, ему завидуют русские. На минуту он вспомнил падь Белантуй. Сейчас там изнывают от жары: лежат на огневых рубежах на стрельбище или совершают томительные переходы, штурмуют сопки. Б-р-р. Не хотел бы он продолжать такую жизнь.

Иван сел в трамвай и доехал до набережной Сунгари. В знойный вечер здесь было приятно погулять. Набережная с одной стороны обсажена тополями, от реки веяло прохладой. На пристани было много яхт, катеров, шаланд' и моторных лодок. Хорошо бы прокатиться по реке! Но Иван предпочел другое удовольствие - пошел в пивной бар. У него остались талоны на пару кружек.

В баре было шумно. У столиков стояли люди, пили пиво. К стойке вытянулась очередь. Иван тоже пристроился за молодыми парнями. Из разговоров узнал, что это русские шоферы.

Молодая японка отпускала быстро. Но вот очередь застопорилась: подошли трое в штатском. Один полез без очереди.

Фашисты из германского консульства, - услышал Иван.

Куда лезете! Станьте в очередь!

Марико, не отпускай им!

Рослый детина с чубом светлых волос, в белоснежной сорочке язвительно бросил:

Русские свиньи могут обойтись без пива!

Сволочи!

Мало вас под Сталинградом били!

Немцы, смеясь, что-то лопотали. Рослый детина пригрозил:

Скоро мы вас будем вешать на каждом телеграфном столбу.

Руки коротки!

Скоро вас самих перевешают!

Дейчляд юбер аллео!" горланили немцы.

Детина снова полез, но его оттолкнули. Озлобившись, он ударил одного из шоферов. И тут, как по команде, на фашистов налетели русские. Началась потасовка. На лицах холеных молодчиков вспухли синяки, из губ сочилась кровь.

Продажа пива приостановилась. Люди стали покидать бар. Померанцев тоже вышел, боясь быть замешанным в этой катавасии.

Здорово немцев разукрасили, - размышлял Иван, шагая по улице." И тут их ненавидят русские".

За рекой опускалось солнце. Вечер пропадал без толку. Даже пивом не удалось побаловаться... Где же Кутищев" Давно уже Иван не видел его, занятый работой в военной миссии. А что если ему заглянуть к Винокурову? Этот человек готов сутками слушать его. У них одна судьба.

Иван отправился на трамвайную остановку, тихо напевая: "Вечер тихий, далекий вспоминается мне. Я брожу одинокий на чужой стороне".

Винокуров встретил Померанцева тепло.

Очень кстати, Иван Иванович! У меня сегодня день рождения. Проходи, дорогой.

В гостиной за круглым столом сидело много людей. Среди них Левка Охотин, Аркашка Кутищев и несколько незнакомых женщин. Померанцева посадили рядом с Кутищевым.

Рассказывай, Ваня, как на новом месте живется? Пишешь что-нибудь?

Винокуров поставил перед Померанцевым полный фужер с чурин-ской, попросил выпить, не дожидаясь очередного тоста.

Иван пожелал имениннику всяческих благ и опрокинул фужер.

Пока закусывал, кто-то затянул: "Хазбулат удалой..." Пропустив куплет, Иван тоже подхватил, чтобы показать себя компанейским парнем.

Напротив сидела брюнетка с золотым кулоном на полуобнаженной груди и томно посматривала на него. Когда окончили петь, брюнетка предложила:

Господа, попросим Ивана Ивановича спеть какую-нибудь русскую песню.

Померанцев задумался: что же спеть? "Три танкиста"? Не пойдет. "Золотая моя Москва"? Опять не то. Надо такую, чтобы не касалась борьбы. "Огонек"? Тоже о борьбе с немцами. "Катюша". Вот эта устроит.

Исполню советскую песню, которую даже немцы обожают. Прошу гитару.

Иван взял несколько аккордов и запел о девушке, которая выходила на берег и заводила песню про степного сизого орла.

Дамы слушали с умилением, не сводя глаз с певца. Только Охотин тупо посматривал куда-то в сторону. Мысли его были далеки от лирического настроя.

Песня всем понравилась. Ивана просили исполнить что-нибудь еще. Но Винокуров, боясь, как бы не переборщить с советскими песнями, предложил:

А теперь, господа, попросим нашу поэтессу Ольгу Аркадьевну прочесть что-нибудь из своих стихов.

Брюнетка поднялась. Ломая пальцы, несколько секунд настраивалась, затем начала тихим трагическим голосом:

Прижаться бы раненым телом к земле, Попросить у ней каплю отравы, Которой поит она свежесть полей И дурманит дремотные травы.

Забыть мир убогий, мир полный тревог, Захлебнуться в прозрачности зыбкой: Ведь там, за покровами чистыми, бог С ясным взором и светлой улыбкой...

Женщины хлопали, но не от души, а скорее из вежливости. Брюнетка поклонилась и села.

Какая муть!" думал Померанцев." Улететь с грешной земли на небо. Такие стихи у нас писали до революции".

Винокуров подошел к приемнику, стоявшему на тумбочке, повернул выключатель, желая развлечь гостей музыкой.

Полилась торжественная ария варяжского гостя из оперы "Садко" в исполнении Шаляпина: "О скалы грозные дробясь"... Но она скоро оборвалась, и заговорил незнакомый мужской голос:

Внимание! Внимание! Говорит радиостанция "Отчизна". Русские люди, сегодня мы ознакомим вас с подлинными событиями на советско-германском фронте.

В Харбине уже все знали об этой таинственной радиостанции, которая сообщала людям правду о ходе войны, зверствах японской военщины и деяниях эмигрантских главарей. Каждый с нетерпением ждал ее передач, просиживая ночи в полной темноте, вслушиваясь в шепот радиоприемников, чтобы не узнали соседи и не донесли в жандармерию. И теперь слушали с повышенным интересом. Тупое осовелое лицо Охотина вытянулось. Он, как сыч, вперил глаза в приемник.

В своем недавнем выступлении по радио генерал Дои говорил, что Красная Армия несет огромные потери и не способна больше наступать, что германские войска теснят ее на всех фронтах. Это наглый обман. За последнее время Красная Армия освободила Витебск, Гродно, форсировала Вислу и ведет бои на подступах к Варшаве... Сейчас мы прерываем передачу. Слушайте нас через несколько минут.

Это красные устроили такую передачу!" вскочил Охотин.

Но наши приемники берут только Харбин, - сказал Винокуров. "/ Значит, в Харбин пробрались.

Что ж японцы смотрят?

Неужели не могут засечь"голосили дамы.

Трудно. Они же, гады , меняют местонахождение, - объяснял Охотин.

Внимание! Радиостанция "Отчизна" продолжает передачу. Как мы уже сообщали, Красная Армия гонит немцев на всех фронтах туда, откуда они пришли. Близится разгром гитлеровской Германии... Не пора ли задуматься Семенову, Власьевскому, Родзаевскому и другим прислужникам японцев о том, что их ждет расплата за свои злодеяния...

Заткнись, собака!" Охотин подскочил к приемнику и выдернул штепсель из розетки. Потом снял телефонную трубку и начал звонить на городскую радиостанцию.

Гости всполошились.

Господа, не поднимайте панику, - успокаивал Винокуров." Это советская пропаганда. Японские власти сделают все, чтобы таких передач больше не было.

Подавленные и смятенные гости молча одевались и расходились по домам.

Померанцев возвращался с испорченным настроением. Он тоже чувствовал себя "прислужником японцев". Разгром мог приблизить и его конец.

Ничего, немцы еще сильны. Не так-то скоро их доконают, - успокаивал он себя, возвращаясь на квартиру." Надо быстрее писать книгу".

На другой день о радиостанции "Отчизна" гомонил весь Харбин. Кто злобствовал на Советскую Россию, тот возмущался такой неслыханной дерзостью. Но большинство радовалось, что нашлись смельчаки и во всеуслышание говорят людям правду.

Померанцев тоже завел разговор о радиостанции. Но Ямадзи успокоил его:

Мне кажется, придавать этому серьезного значения не следует. Власти Маньчжу-Ди-Го примут необходимые меры, и мы не услышим больше таких передач.

Однако это не утешило Померанцева, не освободило от тех дум, которые его терзали. В этот день он мало разговаривал, что-то торопливо читал и переписывал.

Ямадзи смеялся в душе над тем, как Иван лихорадочно работал, подготавливая очередную антисоветскую стряпню.

События, наделавшие переполох в Харбине, встревожили и начальника военной миссии генерала Дои. Еще не было такого случая, чтобы красные пробрались в Харбин и вместе с русскими эмигрантами организовали радиопередачу, занялись пропагандой под носом у японских властей.

Ранним утром генерал поехал в департамент полиции поднимать на ноги всю харбинскую охрану. Были подключены все японские шпики, китайские и русские доносчики. Они вслушивались в разговоры на улицах, в магазинах, в ресторанах, кафе, заглядывали в китайские фанзы на окраине города. Арестовывали всех, на кого падало подозрение.

На второй день Перовский сообщил Ямадзи, что охранники схватили китайца Ван Шин-юна. Через этого человека "Отчизна" осуществляла связь с Восьмой освободительной армией. Перовский и его соратники беспокоились за китайца - как он будет себя вести на допросах...

Ван Шин-юн лежал на спине. Длинные худые ноги и крепкие жилистые руки были прикручены веревками к топчану. Он не мог двинуть даже головой, так как она была зажата в вырезе топчана. Сверху из чайника ему лили воду в ноздри. Вода, настоянная на табаке и перце, жгла, разъедала глотку. Ван кашлял, захлебывался, но не кричал, не просил пощады.

Это бесило японцев. Они еще больше старались, чтобы заставить китайца заговорить. Но он молчал. Грудь его разрывала боль, а в глазах плыли фиолетовые круги. Будто морские волны захлестывали его, и он куда-то проваливался. А палачи все лили и лили воду. Она уже не шла внутрь - Ван лежал без сознания.

Палачи развязали свою жертву, повернули на живот. Вода полилась изо рта и носа. Через несколько минут Ван начал судорожно вздрагивать, жадно глотать воздух. Потом повернулся на бок, поджал к животу колени, пришел в сознание.

Кажется, еще отсрочена смерть, но надолго ли" Он знал, что живым его не выпустят. Кто же предал его?

В тот день Ван прибыл в Харбин, чтобы встретиться с русским товарищем. Вечером он отправился в Фудзядян. Недалеко от фанзы Ли-Фу, в которой они обычно встречались, его задержали двое японцев. Компрометирующего у него ничего не нашли, но на допросе почему-то заявили, что он - Баллудзюнь1, шел на встречу с советским агентом, который будто бы уже арестован.

Неужели выдал дядя Ли-Фу""думал Ван. Такого не могло быть. Дядя ненавидел японцев. Их палка не раз ходила по его спине. Скорее, то была уловка следователей - говорить при допросах, что им все известно об арестованном.

Но не таков был Ван Шин-юн, чтобы выдавать товарищей. Пусть погибнет один, зато остальные будут бороться с японцами и освободят от них родину...

В другой комнате допрашивали пианистку Красильникову. За столом рядом с японским офицером сидел Охотин, которого пригласили вести допрос русской "большевички". Перед ними стояла хрупкая

8-я революционная армия.

светловолосая женщина в пенсне, со взглядом таким прямым и гордым, словно не ее, а она обвиняла.

Рассказывай, зачем ходила к советскому консулу" спросил Охотин.

Чтобы получить разрешение на право вернуться в Россию.

А зачем? Кто там тебя ждет?

Там моя родина, там мои родители.

Там живут красные бандиты, которым скоро придет конец.

Неправда!

Большевичка!" стукнул по столу Охотин." Сколько платят тебе красные?

Глупости. Я ни с кем не связана.

А зачем сообщала советскому консулу"? Он взял со стола письмо и начал читать."Я не хочу больше жить в. этой варварской стране, где царит беззаконие, где могут арестовать невинного и уничтожить без суда и следствия. Если бы вы знали, сколько погубили добрых людей японцы и их прислужники, русские фашисты".

Дальше Охотин не мог читать: широкий рот его перекосила злоба, и он проскрежетал зубами:

Красная сволочь! Вместо того, чтобы благодарить правительство Маньчжу-Ди-Го, которое нам предоставило безопасное убежище, ты чернишь его! Неблагодарная тварь! Когда ты стала красным агентом? Какое выполняла задание? Говори!

Таисья Алексеевна смотрела в сторону, будто не слышала никого, она ни в чем не раскаивалась и ни о чем не просила.

Сейчас ты у меня заговоришь, - свирепел "тигр". Он подошел и ударил ее по лицу. ,

У Таисьи Алексеевны подкосились ноги, но ее поддержал стоявший позади японец. Пенсне упало на цементный пол и вдребезги разбилось. С тонких губ по подбородку потекли струйки крови.

Последний раз спрашиваю, будешь говорить? Сплевывая с губ кровь, она продолжала молчать.

Ну хорошо. Коли ты не желаешь жить в этой варварской стране, мы отправим тебя в "приют".

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Темно-серая легковая машина, похожая на черепаху, бежала по гладко укутанной гравийной дороге. За машиной тянулся желтый шлейф поднятой пыли,' прокаленной августовским солнцем. По сторонам дороги расстилались поля кукурузы, гаоляна, чумизы, на которых трудились китайцы в черных кофтах из дабы и в широких, как зонт, соломенных шляпах. Все здесь дышало свежестью, ароматами созревающих культур.

Семенов глядел на маньчжурские поля, но мысли его витали за пределами этой чужой страны. Он думал о том золотом времени, когда с помощью японцев будет создана новая империя Сибир-Го, правителем которой поставят его. Атаман торжествовал в душе, что японцы считаются с ним, посвящают его в свои военные секреты. Вот и сейчас Дои везет его на полигон, чтобы показать, как воздействует бактериологическая бомба на живых людей.

Около станции Аньда дорога проходила по равнине. Вдали виднелись земляные сооружения, обнесенные колючей проволокой.

У ворот полигона машину встретил японский офицер. Он просмотрел документы и указал, куда следовать. Шофер подрулил к легковым машинам и пристроился в один ряд.

Семенов оставил свою тросточку и довольно бодро шагал рядом с Дои. Он был в генеральском мундире, который одевал только при встрече с высокими японскими чинами.

Около бетонированных укрытий стояла группа генералов штаба Квантунской армии во главе с командующим Отодзо Ямада, невысоким, сухопарым. Обменявшись приветствиями с генералами, Дои с Семеновым стали слушать человека в белом халате, который что-то объяснял, показывая в центр полигона. Там Семенов увидел привязанных к железным столбам людей. "Сколько их" Один, два, три, четыре", - считал атаман.

К одному из столбов был привязан Ван Шин-юн. С изможденным лицом и вытекшим глазом, он гневно взглядывал на маячивших вдали японцев.

Метрах в пятнадцати от него у другого столба сидела пианистка Красильникова. В изодранном платье, с синяками и кровоподтеками, как не походила она на ту элегантную женщину, которая когда-то ходила к Пенязевым, занималась с Машей.

Человек в белом халате был начальником "Отряда 731" генерал-лейтенантом медицинской службы Исии Сиро. В начале тридцатых годов он преподавал в Токийской военно-медицинской академии. В военном министерстве тогда поговаривали о захвате Центрального Китая, который потребует много оружия. А где его взять? Ведь Япония, по чьё-му-то меткому выражению, это "красивый пирог, в который бог позабыл положить начинку". Исии понимал, что без "начинки", то есть без сырья, оружия не изготовишь. И у него родилась блестящая идея - создать бактериологическое оружие. Немцы же применили газы в первую мировую войну. А это еще пострашнее. Больших средств затрачивать не надо, а эффект может быть поразительный. Исии поделился с генералом Нагата из военного министерства. Тому понравилась идея. Он сообщил о ней императору.

Хирохито высоко оценил замысел Исии Сиро, имел с ним несколько встреч. Польщенный похвалой микадо, Исии говорил: "Ваше величество, когда мы станем обладать таким оружием, нам не страшен будет никакой враг. Я положу к вашим ногам всю Азию!"

В 1936 году Хирохито дает указание'создать отряд для производства болезнетворных бактерий в двадцати километрах от Харбина, на станции Панфань. Возглавлять отряд было поручено Исии.

Официально отряд назывался "Управление водоснабжения и профилактики". В 1940 году он насчитывал три тысячи специалистов-бактериологов. На его содержание было ассигновано десять миллионов иен. Отряд состоял из восьми отделов. Четвертый отдел занимался разведением бактерий. В огромных котлах изготовлялась питательная среда, в которой за месяц выращивалось до трехсот килограммов чумных бактерий, до девятисот тифозных, до семисот - сибирской язвы, до тысячи бактерий холеры. Второй отдел проводил эксперименты на живых людях. Он имел свой полигон на станции Аньда, свои самолеты.

У отряда 731 были филиалы в Чанчуне, Дайрене, Хайларе. Исии старался, чтобы "положить Азию к ногам императора". А тот тоже не оставлял без внимания своего верноподданного, наградил орденом "Благословенного сокровища".

Семенов, хорошо говоривший и понимавший по-японски, слушал рассказ Исии.

Сейчас мы готовы к массовому уничтожению любого врага. Насекомых и бактерий, выращенных в наших лабораториях, для этого достаточно. С помощью каких же средств мы сможем применить это оружие"? В холодных, прикрытых очками глазах человека в белом халате было столько презрения, что, казалось, он, не'дрогнув, уничтожит весь мир." Мы можем пускать в сторону врага зараженный скот, грызунов, отравлять питьевые источники. Но наиболее эффективным методом является рассеивание зараженных блох с самолета и бомбометание. Перед вами макет бомбы "И", - показал Исии поданный ассистентом фарфоровый шар величиной с китайскую дыню." Внутренность заполняется насекомыми, зараженными чумой или холерой. На высоте ста метров бомба раскалывается с помощью специального приспособления, и насекомые рассеиваются в радиусе пятнадцати-двадца-ти метров. Сейчас мы увидим эффективность воздействия этого оружия.

С полигона поднимаются один за другим два самолета. Они устремляются в небо. Набрав нужную высоту, разворачиваются и летят обратно.

Исии приглашает всех в железобетонное укрытие. Через застекленные амбразуры Семенов видит полигон и привязанных к столбам людей.

Таисья Алексеевна не знала, какую еще пытку придумали японцы, но догадывалась, что затевают что-то страшное. От зноя у нее кружилась голова, мучила жажда.

К полигону приближались самолеты, опускаясь все ниже и ниже. Передний направился прямо к центру, к столбам. Сердце Таисьи Алексеевны сжалось. Боже, что это? Неужели их хотят раздавить, как каких-нибудь букашек" .

Но нет. Самолет взмыл кверху и летит над полигоном. Что-то щелкнуло вверху, посыпались осколки посуды и какой-то сор.

Таисья Алексеевна переводит взгляд на землю. По утрамбованному песку прыгают какие-то насекомые. Сколько их - не счесть! Они приближаются к ней. Ползут по оголенным ногам.

Блохи... зараженные!" догадывается она.

Вспомнился "азиатский тиф", разразившийся в Харбине в конце 1943 и в начале 1944 годов. Как потом стало известно, японцы специально проводили эксперименты на европейцах. Через газированную воду и хлеб заражали людей. Много умерло тогда русских. Таисье Алексеевне тогда удалось спастись, а теперь...

Она пытается стряхнуть насекомых с ног, со спины. Но веревки больно режут тело. Она стонет, мечется в изнеможении и теряет сознание.

Семенов возвращался с полигона, довольный виденным.

Нет, что ни говори, а японцы - дошлый народ. Умно придумали эту заразную бомбу. Какой поразительный эффект! Если советские окажут сильное сопротивление, можно в ход пустить бомбу "И".

Ему представилось, как эпидемия чумы или холеры косит вражеские войска. Заражен полк, дивизия, армия. А если сбросить на город, эпидемия, как пожар, охватит всех жителей и будет косить сотнями, тысячами. С таким оружием можно завоевать весь мир. Напрасно он сетовал: японцы - дальновидные политики, у Америки оттяпают и у СССР.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Стояла холодная дождливая осень. Дул сырой напористый ветер. По небу, задевая вершины сопок, нескончаемой вереницей ползли мутные облака.

Далеко по степи растянулся полк. Медленно двигались взводные колонны. Ветер хлестал в лица солдат мокрыми липучими хлопьями. С шапок за воротник шинелей сбегала вода и растекалась по спине. Раскисшая земля липла к ботинкам и сапогам. Шинели, впитавшие обильную влагу, давили плечи.

Арышев шел впереди своей роты, то и дело смахивал рукавом с лица снег. За ним шагали бойцы, несли противотанковые ружья, боеприпасы. Роту замыкали две пароконные повозки. Все больше и больше становились интервалы между рядами, все нетерпеливее ждали солдаты привала.

Приотстали рязанские. Вавилов прихрамывал. Ботинки так разбухли от влаги, что ноги хлябали в них, как в галошах. Под левую пятку сбилась портянка и давила рубцом, набила мозоль. Но переобуться не было возможности: остановишься на минуту, потом не догонишь взвод.

Веселов тоже притомился. Под вечер сильно клонило ко сну. И как он ни крепился, веки невольно смыкались. Костя шагал "по инерции", с закрытыми глазами.

...Смеркалось, когда полк прибыл на исходный рубеж, расположился на пологих склонах. Утром роты должны пойти в наступление на обороняющегося "противника".

Ветер леденел, становился колючим, пронизывал до костей. Влажные шинели застывали, коробились.

Эх, разжечь бы костерок да погреться!" мечтали бойцы.

Эх-ма, да не дома.

Пуста и неприютна степь - ни кустика, ни деревца. Лишь по лощинкам и распадкам собиралась колючая трава перекати-поле. Но ею не согреешься - минутное пламя. Единственным спасением было укрыться в земле.

Бронебойщики рыли парные окопы, чтобы согреться в них и уснуть. Шумилов, Степной и Веселов готовили групповой окоп, вернее, котлованчик. Сержант пригласил на ночевку Арышева. Поэтому ребята старались. Только грунт попал твердый, каменистый. Шумилов ворчал:

Эту землю только ломом долбить, а не лопаткой ковырять.

А у вас мягче" спросил Степной.

Да, у нас, на Орловщине, не земля, а масло: хоть ножом режь да на хлеб намазывай.

У вас там лес?

Ясное дело, не пустыня.

А я степь люблю. Поднимаешься на гору, километров на тридцать кругом все видно. А в лесу-то что увидишь"..

Когда котлованчик был вырыт в метровую глубину, Степной выдолбил нишу в стене.

Печку устроим. В тепле будем спать.

Сводом этой печки служил верхний слой, в котором было прокопано отверстие - дымоход.

Шумилов с Веселовым накрыли котлованчик одеялом, привалили по углам камнями и получилась крыша.

Степной разжег печку. Он подкладывал маленькие чурочки, принесенные с собой каждым солдатом, чтобы в трудную минуту развести огонь и погреться. Чурочки ярко горели, отдавая тепло и освещая котлованчик. Солдаты разделись, постелили шинели, укрылись одеялами.

Веселов привел лейтенанта. Опустившись в котлованчик, накрытый одеялом, Арышев почувствовал, как в лицо пахнул теплый сухой воздух.

У вас тут, как в землянке: и потолок, и печка.

Солдат на выдумку горазд!" подхватил Веселов." Не зря, говорят, шилом бреется, а дымом греется.

Раздевайтесь, товарищ лейтенант, - предложил Шумилов." Не замерзнете, еще жарко будет.

Арышев стянул с себя подмерзшую шинель, снял сапоги.

В середине или с края ляжете" спросил Степной.

Мне все равно, к солдатской жизни давно привык. Помню, привезли нас, новобранцев, в Монголию, в гарнизоне ни одной казармы. Полк осенью вернулся с Халхин-Гола, и каждая рота строила себе землянку. Нам, салагам, тоже пришлось помогать. Стоял ноябрь, холода. Жили мы в палатках по четыре человека. С вечера натопим печку - жара, а утром хоть волков морозь. Благо, валенки да полушубки спасали. Через месяц построили землянки, и полк приступил к занятиям. Так что от мягкой постели я отвык.

Сейчас люди от многого отвыкли, - заговорил Веселов." Гитлер негодяй всю жизнь разрушил. Два брата вот где-то плавают без вести с первых дней войны. Мать с отцом умерли в блокированном Ленинграде. Остался один как перст...

Чурочки догорели, и все потонуло во мраке. Степной, лежавший рядом с Веселовым, глубоко и протяжно дышал. Монотонно посапывал Шумилов. Арышев еще не спал. По телу разливалась приятная теплота. Отступили куда-то дневные заботы. В сознание, как паук, вползал сон и опутывал своими тенетами.

Не спите, товарищ лейтенант" спросил Веселов.

Да нет еще.

Косте хотелось прочитать сочиненное в походе стихотворение. Днем такая возможность не представилась. И вот он пригласил лейтенанта на ночлег, чтобы заполучить несколько минут.

Послушайте очередной опус. Сегодня родился.

Давай.

Жизнь солдатская полна скитаний, Перебежек и переползаний, Переездов, переходов, Разных выходов, походов, Тренировок, тренажей, тревог...

Веселов смолк, ожидая замечаний, но лейтенант молчал. Слышалось только тихое сонное дыхание.

Не дослушал, намотался за день". Костя еще раз взвесил каждое слово в стихах и, довольный тем, что день прожит не зря, заснул.

За ночь степь преобразилась: выпал снег, и сопки стали походить на белые, кем-то расставленные палатки. Ветер стих, воздух похолодал.

Когда бойцы вылезли из своих ночных убежищ, на востоке открывалась светлая полоса лазурного неба. Оттуда выкатывалось ярко-красное солнце. Его лучи до боли слепили глаза, искрились в кристалликах снега.

Ожила степь: то тут, то там мельтешили люди, слышался говор, смех. Солдаты снимали гимнастерки и растирали тело леденящим снежком.

Подъехала походная кухня с горячим супом. Завтрак влил новые силы, вселил бодрое настроение.

Много ли надо солдату: поел сытно, выкурил с приятелем папироску, и опять веди его хоть на край света!

Пока офицеры совещались у комбата, бойцы готовились к "наступлению". Степной, сняв со своего ружья чехол, протирал затвор, Шумилов чистил снегом лопатку, на которой засохла вчерашняя земля.

Затупилась, родная. Ее бы рашпилем поточить, - сказал Шумилов." Чертов грунт. И люди тут живут ненормальные. Привыкли чай густой пить да табак курить. Взять хотя бы твою землячку Капку. Говорит: "Без чая жить не могу - голова турсук-турсуком".

А что ты задаешься своей Орловщиной!.." обиделся Степной." У нас, в Забайкалье, и лес есть, и птицы...

И тарбаганы, - съязвил Шумилов. Подошел Веселов.

Все спорим, чья природа лучше? Послушайте-ка новый анекдот.

Костя сел на бугорок вынутой из котлованчика земли. К нему потянулись любители острого слова и шуток.

Все" оглядел он ребят." Так вот, чтобы обсудить, какое вынести наказание Адольфу Гитлеру, собрались главы трех великих держав.

Костя сделал паузу, так как подходили новые слушатели.

Кто-то предложил сначала узнать мнение солдат, которые решают судьбы войны и мира. Вызывает своего солдата Черчилль. Подумал, подумал англичанин и говорит: "Повесить Гитлера". Вызывает солдата Рузвельт. "Казнить на электрическом стуле", - сказал американец. Выходит русский солдат. "Ну, Иван, - говорит товарищ Сталин, - а какое ты предложишь наказание Гитлеру"? Подумал Иван, хитро улыбнулся и говорит: "Надо взять лом, раскалить острый конец докрасна и тупым воткнуть Гитлеру в зад". Черчилль с Рузвельтом глаза вытаращили. "Зачем же тупым"? "А затем, - спокойно ответил Иван, - чтобы союзники не вытащили".

Верно!" смеялись солдаты." Ворон ворону глаз не выклюет! Внезапно утреннюю тишину нарушила дальнобойная артиллерия.

По небу с шумом неслись снаряды и где-то впереди за сопками взламывали оборону "противника".

Ничего себе, дают огонька!" посматривая в небо, говорил Веселов." На западе под такую "музыку" в настоящий бой идут, а мы все в войну играем.

А в бою тоже так стреляют" спросил Вавилов, впервые услышавший вой снарядов.

Так, - ответил Веселов, - только раз в сто побольше и не только через тебя, но и в тебя.

От комбата возвратились командиры взводов. Они собрали по взводам солдат и ознакомили с обстановкой.

В небе показались самолеты, которые направились в сторону двугорбых сопок, где оборонялся "противник". Сзади послышался рокот - подходили танки.

Поступила команда: "Занять исходный рубеж для наступления."

Подразделения полка выдвинулись широким фронтом и залегли.

Подошли танки. Автоматчики пропустили их вперед и побежали за ними. Немного отстав, двигались минометчики, пулеметчики, бронебойщики. Катили пушки-сорокопятки батарейцы.

Батарейцам было тяжело.

Что, боги войны, отстаете" кричал Веселов.

Куда спешить? И отсюда достанем. Это вам надо вперед - в атаку скоро!

Тогда мы и без вас обойдемся!

А кто вам танки, пулеметы уничтожит?

Вот Прасковья Бронебойновна, - показал Костя на ружье, которое несли бойцы.

С высоты открылся массированный огонь.

Ложись!" закричали командиры.

Бойцы падали в снег, но укрытие рыл себе не каждый.

Бронебойщики, окопаться!" командовал Арышев.

В бою об этом не напоминают, - сказал Быков, лежавший по соседству." Помню, брали мы село Балбасовку. Немцы близко подпустили нас. Потом как начали поливать из пулеметов. Мы зарылись

в снег. А село приказано взять. Тогда двинулись по-пластунски вперед. Ползем, руками и головой снег разгребаем. Метров пятьдесят пропахали и атаковали село.

Вновь загромыхала артиллерия, чтобы подавить "ожившие" огневые точки.

Берегут нас, зря не бросают под огонь, - смеялся Быков. В небо взвилась красная ракета. Командиры вскочили.

В атаку, вперед!

Солдаты недружно вставали и бежали на "вражеские" позиции. Линия наступающих получилась слишком изломанной. Только передовые подразделения приблизились к проволочному заграждению, подкатила легковая машина. Вышел командир дивизии и приказал вернуть полк для повторной атаки.

Неохотно возвращались на исходные позиции солдаты. Всем казалось, что командование слишком придирается, что действовали они неплохо.

Конечно, что не фронт, - рассуждал Быков." Там любая операция будет оценена, если завершится победой. А здесь условности: одному кажется так, другому - этак. Всегда ошибки найдут.

Арышеву вспомнилась присказка.

Говорят, один генерал, обсуждая тактические занятия с офицерами, дал плохую оценку действиям их солдат. Офицеры обиделись. Тогда генерал им сказал: "На эту высоту я наступал двадцать пять раз и только раз получил хорошую оценку". А мы хотим, чтобы нас с первого раза оценили. Не зря Суворов говорил: "Больше пота на ученьях, меньше крови в бою".

Это тоже верно. Дай только нам поблажку...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Померанцеву приснился сон. Будто в воскресный вечер он вернулся из командировки в свой полк. В наглаженных брюках пришел в клуб. Там, как всегда, людно. Веселов играет на баяне, все танцуют. Иван останавливается в сторонке и незаметно наблюдает за танцующими. Капитан Пильник медленно кружит свою супругу, словно топчется на одном месте. Сидоров напротив, как вихрь, носится по кругу со своей врачихой-женой. А это кто так плавно выписывает круги, слегка придерживая партнершу за талию? Арышев. С кем это он? С Евгенией. Только почему-то ее лицо необычно грустное, заплаканное. А черные волосы стали седыми, и зачесаны как-то небрежно. Оказывается, что не Женя, а его мать. Она приехала в полк, конечно же, к нему. Арышев что-то неприятное рассказывает ей, потому что часто закрывает глаза и качает головой. Иван догадывается: речь идет о нем.

Кончается танец. Около матери собираются офицеры: Быков, Воронков, Арышев и Смирнов с командиром полка. Воронков держит в руке какую-то книжку и говорит, обращаясь к матери:

Вот полюбуйтесь, каким литературным шедевром порадовал нас ваш сын." Он открыл книгу и зачитал несколько фраз.

Раньше вы не замечали за ним таких талантов" спрашивает Миронов.

Мать, прикрыв глаза платочком, захлебывается слезами. Потом в исступлении кричит:

Я отрекаюсь от своего сына! Будь он проклят..

...В испуге Иван проснулся, вскочил с постели, включил свет. На столе лежит злосчастная книжка в тонком переплете с изображением восходящего солнца, недавно вышедшая из печати.

3. "Байкал" - 5

33

Дрожащей рукой Иван берет из пачки сигарету, закуривает, снова в испуге смотрит на книжку. Как он рассчитывал на нее! Деньги, слава. И вдруг этот неожиданный страх"1 В Харбине книжка не по душе пришлась некоторым русским эмигрантам. А в редакции газеты "Харбинское время", куда он часто заходил, его даже высмеял один старый журналист.

Книжечка-то, милостивый государь, не ваша. Нехорошо присваивать чужой труд, если даже вы его перекроили по-своему.

Иван изрядно трухнул, услышав такое. Он боялся, что в газете появится разгромная рецензия. Но Родзаевский успокоил его: никто этого не посмеет сделать, потому что японская цензура не допустит.

Но как они узнали, что это переделанная книга"" думал Иван. Будучи уверенным, что никто ничего не узнает, он несколько месяцев корпел над переделкой повести Бориса Лавренева "Гравюра на дереве". В повести Лавренева рассказывалось о том, как участник революции комиссар Кудрин после окончания гражданской войны собирался работать преподавателем рисования на факультете живописи (к этому у него было призвание), ио председатель губкома назначил его директором треста "Росстеклофарфор". Кудрин на время смирился со своим положением и несколько лет -работал директором. Но затем у него созревает твердое решение уйти с высокого поста и отдаться искусству.

Есть в повести и другие сюжетные линии, но Померанцев отбросил их и продолжил дальнейший путь Кудрина. Он написал новую сценку в губкоме. Кудрин решительно заявляет о своем уходе. Но его не только не освобождают от занимаемой должности, но накладывают взыскание "за демагогию".

Теперь он работает без энтузиазма, начинает пить. От него уходит жена. Из волевого, морально чистого коммуниста Кудрин превращается в безвольного брюзгу. Он уже не спорит и не осуждает своего коммерческого директора Половцева, старого спеца, бывшего деятеля кадетской партии. Больше того, соглашается с ним, когда тот посмеивается над порядками новой власти. Карьера Кудрина оканчивается тем, что за моральное разложение и антисоветчину его снимают с работы, судят и отправляют в колонию. Разочарованный властью, Кудрин мечтает в душе о восстановлении прежнего строя в России с помощью могущественной державы. Отсюда и название книжки "Солнце светит с Востока".

Казалось, все было продумано, политически заострено (разумеется, с помощью Родзаевского). И вот вместо похвал и восхищений растущим талантом ходят какие-то нелепые толки. Ему посылают анонимные письма, в которых называют шарлатаном, плагиатором, спекулирующим на литературных переделках. А вчера, придя домой, он получил новое письмо. Его приглашали харбинские журналисты на суд чести. Померанцев хотел отделаться молчанием, но Родзаевский разубедил.

Надо дать бой, Иван Иванович. Иначе тебе проходу не будет. Думаю, что мы выйдем победителями.

Конференц-зал редакции газеты "Харбинское время" был переполнен. Здесь собрались сотрудники газет, журналов, радио, чиновники военной миссии и "Бюро российских эмигрантов" все, кого интересовало "дело Померанцева", автора книжки-переделки.

Собрание открыл старейший публицист Арсений Несчастливцев. Высокий, седой старик с впалыми щеками был главным обвинителем по "делу Померанцева".

Господа, - говорил он, - вы, вероятно, уже знакомы с недавно

вышедшей из печати книгой Ивана Померанцева "Солнце светит с Востока". Автор ее, видимо, рассчитывал на то, что в Харбине собралась кучка дилетантов, профанирующих в литературе. Но, милостивый государь, вы глубоко ошиблись." Он пробежал близоруким взглядом поверх пенсне по первому ряду, где сидели Померанцев, Родзаевский и Ямадзи. Иван с усмешкой посматривал на разъяренного старика, думал: "Давай, давай, точи лясы. Посмотрим, что впоследствии заговоришь"....

Да было бы вам известно, - продолжал оратор, - что некоторые из здешних литераторов в свое время общались с такими знаменитостями, как Куприн, Станюкович, Горький. Мне лично довелось сотрудничать у известного русского книгоиздателя Ивана Дмитриевича Сытина. И для меня книга - это чудо из чудес, созданных человеком. Вот почему я страшно возмущен такой, извините за выражение, стряпней, которую издали вы, господин Померанцев. К вашему сведению, талантливую повесть Бориса Андреевича Лавренева "Гравюра на дереве" я читал до того, как власти Маньчжоу-Го наложили запрет на советские книги. Вероятно, зная об этом запрете, вы и совершили гнусную аферу.

Послышались смешки и приглушенный разговор.

Померанцев хотя и знал, что ему ничего не угрожает, все же волновался. Уши его горели. Он не поднимал глаз. Стиснув зубы, ворчал в душе: "Кончай скорей, старый хрен!"

Я предлагаю русской общественности Харбина заклеймить позором господина Померанцева и просить уважаемых цензоров, чтобы разрешили нам рассказать в газете об этом беспрецедентном случае.

В зале захлопали, выражая одобрение оратору. Но не успел смолкнуть шум, как с места поднялся Родзаевский. Поскрипывая хромовыми сапогами, вождь засеменил к трибуне. Горделиво вскинув кверху рыжую бородку, он обвел прищуренными глазами притихший зал.

Многоуважаемые господа, - торжественно начал он, выписывая в воздухе красивые жесты." Я не собираюсь доказывать, что книга Ивана Померанцева - оригинальнейшее и неповторимое в своем роде художественное произведение. Действительно, в ней есть элементы, заимствованные из другого произведения. Но можем ли мы обвинять его за это?

Все насторожились, желая услышать, какие аргументы приведет оратор. Родзаевский вытащил из кармана записную книжку, к которой обычно редко прибегал, взглянув в нее, продолжал:

Я позволю себе сделать некоторый экскурс в далекое прошлое. История плагиата, как известно, начинается с истории возникновения литературы. В древние времена в плагиате обвинялся сам "отец истории" Геродот.

Греческий писатель Порфирий утверждал, что описание Египта Геродотом заимствовано из такого же описания Гекетея Милетского.

Плагиатом широко пользовались римские писатели. Когда упрекали в литературном воровстве Вергилия, он говорил, что лишь "выкопал несколько жемчужин в навозе Энея".

Современники обвиняли Шекспира в заимствовании из произведений Марло, Лоджа, Ниля. Английский критик Малон даже подсчитал, сколько из всех написанных Шекспиром стихов принадлежит ему, а сколько чужих.

Мольер говорил, что "я беру свое добро там, где нахожу". От заимствования не были свободны ни Стендаль, ни Бальзак и особенно Александр Дюма-отец. Он беззастенчиво брал материалы у Вальтера Скотта, Шатобриана и других. У него было свое кредо. "Каждый, - писал он, - является в свой час, завладевает тем, что было из-

3?

35

вестно его предкам, создает из этого новое путем новых сочинений и умирает, прибавив несколько новых пылинок к сумме человеческих познаний, завещав их своим детям"...

Какое же следует резюме из этих примеров"? Родзаевский на секунду задумался, окидывая проницательным взглядом зал. Затем, пожав плечами, улыбнулся." Если уж литературные столпы заимствовали материалы из чужих произведений, то нам, смертным, и сам бог велел...

Кое-кто похлопал оратору, но большинство молчало: "классические" примеры не оправдывали вину Померанцева. Родзаевский это почувствовал и перешел к конкретным фактам.

Теперь посмотрим, в каких условиях была создана повесть "Гравюра на дереве". При всем своем желании и незаурядном таланте Борис Лавренев не смог показать подлинную жизнь художника Кудрина в условиях советской действительности. А вот господин Померанцев в нашем государстве сумел раскрыть трагическую судьбу советского художника. И мы должны с благодарностью отнестись к нему, а не устраивать позорное судилище.

А почему он молчит?

Пусть сам ответит!" послышалось с мест.

Этого и ждал Померанцев. Он основательно проштудировал речь, составленную Родзаевский, и готов был ответить на разные каверзные вопросы.

Выйдя на трибуну, Иван взглянул в зал, и грудь его сдавило от волнения: перед ним сидели умудренные опытом борзописцы, вся жизнь которых была связана с газетами, журналами и книгами. А он, никогда не бравшийся за перо, должен преподнести им такой урок, который бы развеял их сомнения в его литературных способностях.

Поправив волосы, Иван заговорил:

Что заставило меня взяться за перо"? И не узнал своего голоса: до того он звучал тихо и неуверенно, что по спине Ивана пробежал холодок, а из памяти выпали заученные фразы. Он хотел было вытащить из кармана запись, но вспомнил, что Родзаевский категори-/ чески запретил ему пользоваться бумажкой. Тогда достал платочек, вытер влажный лоб, немного пришел в себя. В голосе восстановилась канва подготовленного выступления, и он продолжал уже увереннее и громче." Мной руководило только одно желание - рассказать правду о советском художнике. Почему я взялся именно за эту книгу? Дело в том, что Борис Андреевич Лавренев - мой дядя по матери. Перед войной я был в Москве, заходил к нему в гости. Речь зашла о его книгах. Я сказал, что мне не понравилась его повесть "Гравюра на дереве", потому что она оставляет впечатление незавершенности. Борис Андреевич признался мне, как он хотел показать дальнейшую судьбу своих героев. Но тогда бы книга не увидела свет. И он вынужден был остановиться на этом незавершенном варианте. Вот почему, оказавшись здесь, я взялся за исправление и продолжение этой книги. Сделал ее такой, какой представлял себе Лавренев.

Свежо предание!

Ложь в красивой упаковке!" сыпались реплики. И тогда Померанцев выложил свой последний козырь.

Если вы сомневаетесь в достоверности сказанного мной, приглашайте в Харбин самого Лавренева. Я готов выдержать очную ставку. Иначе мы ничего друг другу не докажем.

И сошел с трибуны.

Довод был веский: вряд ли кто вздумает приглашать в Харбин советского писателя, да и разрешат ли японцы. Значит, и нечего в ступе воду толочь.

Однако Несчастливцев не успокаивался. Он настаивал на том, чтобы этот случай был опубликован в газете. Нужно было осадить упрямца.

Эта роль отводилась поручику военной миссии Ямадзи. В другой обстановке Василий дал бы резкую отповедь клеветнику и плагиатору. Но сейчас он был уполномочен отстаивать интересы империи, защищать тех, кто ей служит.

Господа, - сказал он; выйдя на трибуну, - случай, который мы сегодня обсуждаем, не стоит, как говорится, выеденного яйца. В самом деле, если господин Померанцев показал в книге то, что не удалось сделать господину Лавреневу, уже этим самым он снимает с себя всякое обвинение. А следовательно, отпадает необходимость в публикации этого факта в газетах. Кому еще не ясно?

Вопросов не последовало. С представителем японской военной миссии спорить никто не посмел, чтобы не навлечь на себя гонение. Журналисты расходились, не добившись своей цели. Померанцев воспрянул духом.

Здорово вы их образумили, - говорил он Ямадзи." Ни вопросов, ни реплик. Полный порядок!

Не радуйся, - подумал Василий." Скоро я тебя разделаю по радио так, что будешь крутиться, как змей на огне".

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В один из морозных январских дней бронебойщики ходили на занятия в поле. Перед обедом разразилась буря. Ветер стеной нес снежную пыль, захлестывал, валил с ног.

Чтобы не растерять солдат, Арышев приказал взводам выстроиться в цепочку. Держась друг за друга, бойцы двигались к гарнизону. Лейтенант шел впереди, защищая рукавицей лицо. Ветер пронизывал. Мокрые щеки ломило от холода. До гарнизона оставалось с километр, но идти становилось все труднее и труднее.

Обычно пехота находила свое спасение, когда окапывалась. Но ветер так чисто вымел степь, что не оставалось снега. А мерзлую землю солдатской лопатой не возьмешь. Надо было двигаться, идти вперед, чтобы не поморозить людей. Ветер завывал, словно тысячи волков, и относил цепочку все дальше и дальше от гарнизона.

Когда-то в годы солдатской службы во время тактических занятий Арышев с отделением попал в такую же стихию. Они долго бродили по степи, продрогли, устали и уже потеряли надежду на спасение, когда под вечер вышли на железнодорожную станцию. Отогревшись, утром прибыли в гарнизон.

Здесь до станции было километров пять. "Не выдержим, замерзнем", - думал Арышев. Надо было пробиваться в гарнизон. Но где он?

Лейтенант достал из полевой сумки компас, встав в кружок солдат, сориентировался. Получалось, гарнизон остался слева, километрах в двух.

За мной!" скомандовал Арышев.

А может, отыщем распадок, - предложил Старков." Он же здесь где-то.

Распадок тянулся метров на четыреста. Летом они укрывались в нем от жары.

Разве его найдешь в этой круговерти! За мной!" Арышев взял левее. Теперь ветер дул сбоку. Идти было легче, но солдаты уже вымотались, промерзли. Данилов сгорбился, Вавилов посинел. Некоторые жаловались, что мороз пощипывает пальцы ног. У Арышева деревенели пятки. Он передал по цепочке, чтобы каждый следил друг за другом, оттирал лицо, руки. В снежной мгле по-прежнему дальше десяти метров ничего не было видно. Только под ногами неслись змеистые клинья поземки. Подставляя то грудь, то бок, лейтенант шагал навстречу ветру, думал: может, он перестарался с закаливанием? Ведь можно же было заниматься в гарнизоне, а ему вздумалось подальше увести солдат, побольше дать им нагрузку. И вот как это обернулось. "Нет, иначе я не мог поступить".

В поредевшей снежной мгле Арышев увидел край обрыва,

Распадок! Ура, товарищи!

Подошли солдаты, сосредоточились у края.

В распадке лежало много снега. Арышев спрыгнул с обрыва. Утопая по пояс в снегу, пошел по оврагу. Его примеру последовали сержанты и солдаты. Все собрались в укромном месте под скалой. Здесь было тише и теплее. Пританцовывая, солдаты оживленно говорили:

Теперь, братцы, перезимуем.

Щец бы горячих, а то уж кишка кишке рапорт пишет.

Давайте хоть покурим, потянем, родителей помянем,^ улыбнулся Старков.

Это можно, - поддержал Шумилов." А то уж я подумывал, что, наоборот, родителям нас поминать придется - буран-то взбесился.

Мало-помалу солдаты приходили в себя: растирали лица, руки, ноги.

Под вечер буря стихла. В морозной дымке низко над степью проклевывался медно-красный диск солнца, когда бронебойщики возвращались в гарнизон. Арышев думал, что все обошлось без последствий, однако буря сделала свое: трое солдат обморозили пальцы ног, а двое попали в санчасть с воспалением легких.

Когда Арышев доложил об этом комбату, тот с досадой сказал:

Уж от вашей-то роты я не ожидал такой слабой закалки. Среди спецподразделений батальона первая противотанковая ходила в передовых. И вот свалилась беда.

В эти дин в роту явился незнакомый лейтенант. Протянув руку Арышеву. он отрекомендовался:

Петлин. Из дивизионной газеты "За Родину".

Внешне он выглядел невзрачно: шинель сидела мешковато, солдатский ремень был слабо затянут. Зато речь и улыбка на лице располагали к себе, настраивали на приятную беседу.

Арышев связал появление корреспондента с неприятным происшествием в роте. Но Петлин объяснил, что хочет написать о нем очерк.

А кто вам рекомендовал меня?

Ваш комбат.

Не мог он этого сделать, потому что в роте ЧП.

Знаю. Об этом он мне говорил. Но, согласитесь, что большого преступления здесь нет.

И все-таки я бы хотел, чтобы вы поискали более подходящий объект, - упирался Анатолий.

Но Петлин стоял на своем.

У вас, как сказал капитан, очень поучительные примеры воспитания подчиненных. Поэтому искать другой объект не целесообразно? Он вынул блокнот, авторучку и сел к столу." Итак, я вас слушаю.

Анатолию не хотелось рассказывать, да и не знал он, что нужно для газеты.

Задавайте вопросы. Что вас интересует, я отвечу.

Петлин, покручивая авторучку, говорил:

Меня все интересует. Поэтому рассказывайте как можно подробнее, а я буду записывать, что мне нужно. Начинайте с того, как прибыли в полк, стали работать.

Скрепя сердце, Анатолий начал рассказывать, вернее, перечислять факты, сухо и сбивчиво. Он часто замолкал, ожидая, когда корреспондент запишет в блокнот тот или иной факт.

Не нравилась Арышеву такая протокольная запись - кому она будет интересна?

Может, мне самому написать" предложил он. ^- А сколько вам потребуется время?

Дня четыре, пять.

Долго. Нам надо в завтрашний номер. Да вы не беспокойтесь, все будет нормально.

.Боюсь, что получится скучно - вы же не даете мне рассказывать.

Петлин улыбнулся.

Пожалуй, вы правы...

Ему вспомнился совет одного старого журналиста, что надо беседовать с человеком, не вынимая блокнота. Тогда он будет охотно рассказывать. Петлин угостил Арышева легким табачком. Рассказал анекдот. Они посмеялись. Корреспондент убрал блокнот и начал слушать.

Арышев смотрел на него, как он хмурился, настораживался, смеялся, и рассказывал с охотой. Он так увлекся, что не оставил в стороне и Незамая с Померанцевым. Но подробнее остановился на При-мочкине и особенно Шумилове, на его дружбе со Старковым.

Петлин остался доволен, обещал написать поучительно и интересно.

Прошла неделя.

За это время Арышев |был на трехдневных штабных учениях, дежурил по части и уже забыл о встрече с корреспондентом.

И вот ротный писарь принес из штаба батальона дневную почту. Среди газет была и многотиражка "За Родину". На второй странице Анатолий увидел очерк Петлина. Он занимал половину страницы. Начало было не новое: "У этого человека обычная, ничем не примечательная биография. До войны был солдатом, потом окончил училище, принял взвод"... Дальше рассказывалось, как взвод провалился на смотре и выявились нерадивые бойцы. Лейтенант озадачен: что с ними делать? На помощь приходят опытные товарищи. Описывались этапы перевоспитания солдат: стенгазета, комсомольское собрание, стрельбы, соревнования. В итоге взвод занимает первое место в батальоне. Лейтенанта выдвигают на должность командира роты. И вот резюме: "Арышев - офицер ищущий, одаренный. У него большое будущее".

Ну, это уже ни к чему", - Анатолий вытер повлажневший лоб, отложил газету.

В столовой в этот день его поздравили Воронков, Дорохов, Сидоров. Лейтенанту было приятно. Хоть и маленькая газета, но чудодейственно ее печатное слово.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Карьера Померанцева на поприще сочинителя окончилась позорным провалом. Хотя японцы и не разрешили журналистам опубликовать рецензию, зато радиостанция "Отчизна" основательно выстегала его, как плагиатора и клеветника.

Иван стыдился встречаться с работниками газет и журналов. Холоднее стали смотреть на него и японцы. Правда, он еще оставался на службе в военной миссии, но чувствовал, что долго ему не продержаться.

Теперь Иван рассчитывал на удачную женитьбу, которая бы помогла ему укрепить пошатнувшуюся репутацию. С дочкой купца Пе-нязева Машей у него вышла осечка. Гимназистка! С такой каши не сраришь. Ему бы постарше да попроще.

В новогодний праздник Иван гулял у Пенязевых и познакомился с одной особой. Гелене было за тридцать, но она выглядела еще молодо. В белом платье с соблазнительным декольте и обворожительными глазами, Гелена сразу же пленила Ивана. Они много танцевали, потом уединились. Обмахиваясь веером, Гелена спросила:

Как вам нравится Харбин?

Померанцев перехватил на себе ее томный взгляд. Выпустив изо рта дымок сигареты, с жаром заговорил:

Чудесный город! А, главное, люди. Будто я попал в дореволюционную Россию!

А что, в Советской России сейчас плохо? Иван удивился.

Разве вы не читали мою книгу?

Я слышала, но читать не довелось. "Значит, ничещ не знает обо мне".

Ну что сейчас в России, - Иван метнул взгляд к потолку, поморщился." Война, разруха, голод.

Но ведь Япония тоже воюет, и у нас тоже карточная система.

И все-таки здесь вольнее - капиталистическое государство. Кто-то живет богато, кто-то бедно. А там все живут одинаково - бедно.

Гелена задумчиво кивала головой с волнистыми светлыми локонами, отчего серьги в ушах переливались красными, зелеными и синими цветами.

Неужели замужем"" терзался Иван.

А вы давно живете здесь" спросил он.

Уже пятнадцатый год.

И все одиноки"

Ну почему же? У меня был муж, поляк. Я ведь тоже полька. Он занимал высокий пост в управлении КВЖД. Мы жили прекрасно. Но муж уже был пожилой, к тому же сердечник. Пять лет назад я его похоронила. Теперь живу.

Где-нибудь работаете?

А зачем? Я на свою жизнь обеспечена.

Прекрасно. Может, и мне удастся попользоваться твоим богатством", - подумал Иван и начал рассказывать о себе.

Я ведь тоже одинок. Тоскливо, знаете. Очень.

Отчего же не женитесь?

Иван, блаженно раскуривая, объяснял, что у него как-то все не было времени на женитьбу, что он отдает много труда сочинению книг.

Вы что же, в военной миссии... только книги пишете?

Да-а.

Счастливый. Я вам от души завидую.

У Гелены создалось мнение, что перед ней состоятельный человек, у которого в банке лежат большие деньги, полученные от издания литературных произведений.

Через несколько дней она пригласила Померанцева к себе. Гелена занимала половину особняка во дворе с садом. Квартира была обставлена красивой мебелью. Она показала альбом с фотографиями и открытками, похвасталась гардеробом, где висели костюмы, оставшиеся после смерти мужа.

Долго же она их хранит, - подумал Иван." Видно, нет нужды продавать".

Потом Гелена завела патефон и окончательно пленила Ивана.

Вам нравится Лещенко?

Очень. Особенно такие песни, как "Стаканчики граненые". "Чубчик кучерявый", "Татьяна".

А мне танго "Мама". Вот послушайте.

Иван еще не слышал эту песню. Певец пел негромко, но проникал в душу.

Кошмарной темной ночью Забилось сердце дрожью: Я потеряла любовь свою, И он. оставил меня одну. Бедное сердце мамы Еле стучит, в груди. Бедное сердце мамы Ищет покой в тиши. Доктора не зовите, Сына мне возвратите...

Померанцев разволновался. Будто эта песня специально создана для него. Может, сейчас мать его тоже плачет в тиши и не находит себе покоя.

Ну, как" взглянула на него Гелена.

Хорошая песня, - он едва проглотил слюну." Растрогала меня.

Это же Лещенко. Когда он поет, душа плачет... Теперь прошу за стол.

Горничная подносила на серебряном подносе вкусные блюда, дорогое вино. Иван радовался, что ему крупно повезло. Он заживет на широкую ногу. Еще будут завидовать ему, как в полку, когда он жил с Евгенией. Чтобы не затягивать надолго, он в тот же вечер сделал ей предложение.

Гелена, конечно, не отказала, но при одном условии - он обвенчается с ней по католическому обряду в костёле.

Мне все равно, - рассуждал Иван." Ни в черта, ни в бога не верю!"

Я готов с вами хоть на эшафот, прекрасная Елена! Пришлось влезть в долги. Он купил черный свадебный костюм,

кольца ловкой китайской подделки под золото. Его не страшили большие расходы, лишь бы стать обладателем этой обеспеченной женщины. Тогда он компенсирует все, что растратил.

В один из праздничных дней Иван взял фаэтон и они поехали венчаться. В центре города на перекрестке двух многолюдных улиц стояла русская церковь, напротив - польский костёл, поодаль " немецкая кирха.

Поднимаясь по каменным ступенькам в храм, Гелена давала последние наставления:

Исполняй, Ванюша, все так, как я тебе повелела. Не опозорь меня.

Она была в длинном подвенечном платье, Иван тоже выглядел по-свадебному. Войдя в костёл, они обмакнули пальцы в "святую воду" в чаше перед распятием Христа, перекрестились ими. Затем он повел ее под руку к алтарю. Навстречу им плыли торжественные звуки органа, скрипки и женского хора.

Иван не чувствовал под собой ног. Казалось, он не шел по ковру, а летел на крыльях в "светлый рай". Разве он мог в России изведать такие возвышенные чувства! Нет, не зря бежал сюда. Ради этих мгновений можно было пойти на любой риск! Если бы в эти минуты видела его мать, она бы простила ему все его прегрешения!

Они остановились около невысокого барьера. Из открывшейся дверцы вышел высокий худой старец в черной сутане с бумагой в руке.

Смолк орган и хор. Ксёндз, посматривая в бумагу, назвал их имена, задал несколько привычных вопросов: любят ли они друг друга, желают ли соединить свои судьбы в священные семейные узы? Получив утвердительный ответ, он удалился в алтарь. Там, около большого распятия Христа, стоял столик, накрытый черной парчой. На нем лежала толстая книга в бордовом переплете с серебряными уголками, стояла позолоченная чаша и блюдечко с кольцами. Ксёндз вынес чашу, взял из нее облатку (кусочки с телом и кровью Христа), положил в рот невесте и жениху.

Померанцев жевнул пресную подслащенную массу, и ему вдруг стало противно. Хотелось выплюнуть "тело Христа", но, боясь позора, с трудом проглотил, как глотал в детстве рыбий жир.

Под звуки органа они обменялись кольцами, поцеловались. Ксендз благословил их и поднес к губам Ивана крест. Снова ему стало противно. К горлу подступала тошнота. Закрыв глаза, он приложился к холодному металлу. Когда они вышли из костела, он вытирал платком губы и долго отплевывался, словно прикоснулся к чему-то скверному и поганому.

Первые дни медового месяца они жили по-пански. Гелена пока не требовала от Ивана денег, обильно накрывала стол. Казалось, ничто не могло омрачить их супружеского счастья. Но так продолжалось недолго.

Как-то к ним зашел управляющий домами и потребовал внести квартплату за три просроченных месяца.

Разве это не твоя квартира" удивился Померанцев.

Как видишь, друг мой, не моя. И прислуживала нам не горничная, а моя сестра. А костюмы и мебель были ее мужа. Но какое это имеет значение? Ты мой супруг, у тебя есть деньги, и мы погасим все долги.

Померанцев расхохотался:

В том-то и дело, что у меня их нет. Гелену будто ужалили.

Как, нет? А я считала тебя богатым человеком, прославленным писателем!

Я тоже считал тебя богатой, а оказалось...

- О, матка боска! За что ты меня так наказала"голосила Гелена.

Не отчаивайтесь, ясновельможная пани, оба мы оказались обманутыми/

Что же мне теперь делать?

Но вы как-то жили до меня?

У меня были небольшие сбережения, а теперь их нет. Неужели ты не в состоянии содержать меня?

К сожалению, у меня нет таких средств. Видно, не суждено нам жить вместе.

Обворожительные глаза Гелены сверкнули ненавистью.

Вы негодяй! Быдло! Убирайтесь отсюда, чтобы я вас больше не нттдела!

Так Померанцеву снова не повезло. Какие лукавые эти харбинские, женщины! На родине он всегда выходил победителем, а здесь ему не везет.

За неудачами в личной жизни последовали неприятности по службе. Новые дела, которые предложили ему в военной миссии, он исполнял неаккуратно, с ленцой. Японцы были им недовольны. Генерал Дои решил, что дальнейшее использование Померанцева на службе в миссии не представляет ничего ценного. Ивана вернули на прежнее место в разведшколу.

Скрепя сердце, он опять стал работать инструктором по боевой подготовке. Теперь он не думал ни о какой карьере, лишь бы удержаться здесь. Иван замкнулся, мало разговаривал. Единственным человеком, с кем он мог делиться своими мыслями, был Винокуров. К нему Иван часто захаживал после работы. За бутылкой они вспоминали о России, говорили о своей незавидной судьбе.

Как-то они засиделись допоздна.

Что же нам делать, Иван Иваныч"говорил Винокуров." Война России с Германией идет к концу. Русские вступили в Штет-цин.

Как? Советские уже в Германии" занятый своими личными делишками, Иван не интересовался событиями на советско-германском фронте." Это точно? Японцы же ничего не сообщают.

Точно, Иван Иваныч. Об этом радиостанция "Отчизна" и другие источники передают.

Интересно... Что' же будет дальше" задумался Померанцев.

Не исключена возможность, что Сталин двинет на восток. Не случайно, видно, Россия денонсировала апрельский пакт о нейтралитете с Японией.

У Ивана задергались усики.

Ну... дела. Неужели японцы не смогут дать отпор?

Сомневаюсь. Если уж Германия не выдержала, то Япония тем более. Сейчас у советских такая мощная техника, богатый опыт. Раздавят, как козявку.

Что же делать" помрачнел Иван.

Бежать.

А куда?

Хорошо бы в Шанхай. Это большой международный город. Там и русские, и англичане, и французы. Правда, в Шанхае тоже господствуют японцы, но там легче затеряться.

Тогда доставайте документы. Может, сумеем пробраться. Иначе тут нам конец.

Будем готовиться, только вы смотрите, не проговоритесь где-нибудь.

В этот вечер Померанцев возвращался от Винокурова в хорошем настроении. Надежда на побег в Шанхай вселила в него веру в новую жизнь. Из Шанхая можно еще куда-нибудь перебраться.

Однако этой мечтой Иван тешил себя недолго. Неделю спустя он зашел к своему другу и увидел удручающую картину. Жена Винокурова ходила по комнате с растрепанными волосами и безутешно плакала.

Что случилось, - Надежда Петровна?

Юрия Михайловича арестовали.

За что"А сам со страхом подумал: "Уж не проговорился ли кому, что решил бежать в Шанхай"?

Слушал советские передачи.

Где?

У Сахарова. Того еще раньше забрали.

Домовладельца Сахарова арестовали з'а то, что он сконструировал двенадцатиламповый приемник и, несмотря на запрещения японцев, слушал Хабаровск, Москву. Питая уважение к Винокурову, он приглашал его послушать советские передачи. Об этом кто-то донес японскому жандарму, проживавшему в доме Сахарова. Домовладельца обвинили в том, что он - советский агент. Начали пытать, кто еще бывал у него. Перед смертью Сахаров не выдержал, назвал фамилию Винокурова.

Я ругала Юрия, запрещала ходить к Сахарову, но он не слушал меня. Теперь кто его спасет?

Ас Родзаевским не говорили"

Нет, только с Охотиным.

Родзаевский может что-нибудь сделать, а мы все пешки. Надежда Петровна усмехнулась.

Я понимаю. Теперь каждый трясется за себя. Эх, Юрий, Юрий! Чего боялся, то и случилось." И снова зарыдала.

Померанцев понял, что ему здесь больше делать нечего. Попрощавшись, вышел.,

Как изменчива и жестока жизнь! Еще утром он парил в облаках, жил радужной надеждой, а теперь все к черту!

Вернувшись в свою комнату, он долго ходил из угла в угол, метался, как на заставе, когда узнал о провале Евгении. Казалось, вот-вот придут за ним и уведут в жандармерию.

Ночью он трясся, как в лихорадке. Долго не мог заснуть, прислушивался к каждому шороху и звуку, молил бога, чтобы пронесло беду. А когда заснул, то увидел кошмарный сон. Будто его поместили в обиталище змей. Они ползали по яолу, по стенам. Всюду слышалось их шипение. И он заболел какой-то странной болезнью. У него суставы издавали шипящие звуки. Чуть шевельнет рукой или ногой, и они шипят. Просыпаясь, он вскакивал с постели, курил и расхаживал по комнате. На коже вокруг пояса выступили какие-то прыщики. Появился нестерпимый зуд. Иван расцарапал кожу до крови. И снова (уже в который раз!) проклинал себя за то, что не доложил в контрразведку о Евгении, когда она открылась ему.

Днем, на службе, он ни с кем не заводил разговор о Винокурове, усердно занимался. Охотин тоже при встрече с ним молчал. Видно, никому не хотелось навлекать на себя подозрение. А капитан Судзуки еще больше свирепел. Он присматривался к каждому русскому, прислушивался к разговорам. Видно, всех считал своими потенциальными врагами. Уж каким преданным был Винокуров! Семь лет безупречно служил, строго поддерживал заведенные порядки и то оказался агентом России.

Проходили дни, но никто не трогал Померанцева. Значит, Юрий Михайлович на допросе не сказал, кто ходил к нему.

Действительно, Винокуров молчал. Однако японцы не отступались от него.

Бессильным оказался Родзаевский. Возможно, генерала Дои ему удалось бы убедить, что произошла нелепость, что напрасно гибнет верный работник, но новый начальник военной миссии генерал Акику-са только хитро улыбался: "Не торопитесь, господин Родзаевский. Скоро все выяснится".

Тем временем жандармы делали свое дело. Они довели Винокурова до такого состояния, что он лишился рассудка. Когда поступило распоряжение об освобождении его из-под стражи, он уже был в безнадежном состоянии и через несколько дней умер.

Хоронили Винокурова без почестей. Так оценили его те, кому он усердно служил много лет.

Пронеслась еще одна буря, не причинив Померанцеву вреда. Теперь у него не было верного товарища, и он уже не мечтал о побеге в Шанхай. Иван плыл по течению, куда несла его беспутая жизнь.

Снова завел дружбу с Кутищевым, завсегдатаем харбинских пивных и кабаре. Аркашка угощал его на свой счет, так как Померанцев все истратил на неудачную женитьбу. О политике с Кутищевым Иван не говорил. Знал, что тот верил в силу японцев.

Посещения кабаре требовали много денег. Кутищев скоро выдохся. Померанцеву пришлось продать свадебный костюм, кольцо и часы. Будет хорошее время, снова заведет. А пока погуляет, возьмет от жизни, что можно.

Но и этих денег, вырученных от продажи вещей, хватило ненадолго. Нужно было искать другие источники.

Как-то в ресторане они сели за один стол с русским коммерсантом. Когда коммерсант основательно подпил, Кутищев завел разговор о том, как японцы вымогают деньги. Рассказал какой-то случай, как жандарм ни за что оштрафовал его.

Это вы верно сказали, что они любят деньги, - заговорил коммерсант. Он расстегнул ворот рубашки, ослабил галстук." Вчера пришли ко мне двое из департамента полиции. У меня были гости, играли в лото. Застукали, конечно, с поличным. За нарушение закона, запрещающего азартные игры, каждого оштрафовали на сто гоби. Я немного заартачился. Мне вручили повестку явиться завтра в департамент к капитану Ясиро.

Кутищев толкнул в бок Померанцева, и тот заговорил.

Ясиро я знаю. Добра от него не будет. Еще и посадить может.

Вот чего я и боюсь, - подхватил коммерсант. Померанцев огляделся и тихо предложил:

Я могу вам помочь. Когда-то работал в военной миссии, не раз встречался с капитаном. Если желаете, завтра же поговорю с ним.

Сделайте такую милость, - взмолился коммерсант." Я не забуду ваших услуг. Вот вам пятьдесят гоби.

Ну что вы! Зачем деньги. Мне это ничего не стоит. В общем, вы завтра не ходите в департамент. Я все улажу. А вечером встретимся здесь.

На следующий день Померанцев уже по-иному вел разговор.

Ясиро мне не удалось увидеть. Я говорил с его шефом. Вроде, все замял. Пришлось сунуть сотню гоби.

Коммерсант вытащил бумажник и отсчитал двести гоби. Что дальше было с коммерсантом, Померанцев с Кутищевым не знали. Больше в этот ресторан они не заходили.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В это ясное майское утро Арышев встал поздно, так как до полночи читал. Теперь он жил один, редко ходил в клуб на танцы. Перечитал всю библиотечку Дорохова. Много писал. Не расставался с блокнотом и на совещаниях. Наблюдая за товарищами, он записывал характерные черты в лицах, манеру держаться, говорить. Были "сфотографированы? многие офицеры полка.

Через окошко в землянку заглянуло солнце. Подошло время идти на завтрак. До слуха Анатолия донесся выстрел. Затем второй, третий.

Что это? Такого еще не было, чтобы в Копайграде стреляли. Лейтенант схватил с вешалки фуражку и выскочил из землянки. Навстречу ему бежал Шумилов. Захлебываясь от радости, выпалил:

Товарищ лейтенант, войне конец!

Откуда узнал?

По радио передали: Германия капитулировала!

Радостная весть облетела все казармы, весь гарнизон. Слышались стрельбы, крики "ура".

Арышев догнал группу офицеров, спешивших в казармы. Среди них был Быков.

Анатолий Николаевич, с победой!" крикнул он и стиснул Арышева в крепких объятиях. Потом вынул из кобуры пистолет и выпалил трижды вверх.

У казарм ликовали солдаты. Они обнимались, поздравляли своих командиров. Увидев Быкова с Арышевым, Старков с несколькими бойцами кинулся им навстречу.

Качнем в честь победы!

Арышев пытался освободиться от них, но сильные солдатские руки подхватили его и начали подкидывать. В казарме Арышева встретил Целобенок.

Товарищ лейтенант, из штаба полка поступила телефонограмма - всех на митинг.

Стройте роту.

Возбужденные и радостные солдаты долго не могли успокоиться.

Арышев поздравил их с победой, и рота замаршировала к плацу, куда шли подразделения от всех казарм.

Полк выстраивался четырехугольником вокруг трибуны. Воронков встречал прибывших и указывал им место, куда становиться.

Вскоре прибыл командир полка с заместителем по политчасти майором Дубровиным и начальником политотдела дивизии" полковником Бодровым. Они поднялись на трибуну. В наступившей тишине громко прозвучал голос Бодрова:

Дорогие товарищи, солдаты, сержанты и офицеры! Наша доблестная Советская Армия водрузила знамя победы над поверженным рейхстагом! Фашистская Германия капитулировала! Ура, товарищи!

Ура-а-а!"громовая волна покатилась по пади и унеслась далеко в степь.

Отныне перестала литься кровь наших братьев, сестер и отцов. Мы, забайкальские воины, как и весь советский народ, беспредельно рады этой долгожданной победе. Но сдавать свое оружие на хранение в склад нам рано." Полковник поворачивался то в одну, то в другую сторону, чтобы его все слышали." На востоке еще остался агрессор, который готовится начать с нами большую войну. Поэтому мы по-прежнему должны охранять свои священные рубежи. А если потребуется ликвидировать угрозу со стороны Японии, то не пожалеем своей жизни, чтобы выполнить долг. Слава героической армии-освободительнице! Ура, товарищи!

Солдаты ответили трехкратным "ура". А вслед за этим Воздух потрясли артиллерийские залпы. Раскатистым эхом они уносились далеко за пределы гарнизона.

В этот день солдат накормили праздничным обедом. А офицерам поднесли по стопке водки, оставленной от присланных к Первомаю подарков.

Арышев с Быковым сидели за одним столом. Илья Васильевич сиял от радости, а в душе его все трепетало:

Победа! Сколько людей ждали ее! Только не все дожили, не все вернутся домой. Посмотреть бы сейчас, что происходит в городах, как народ торжествует!.. Одним бы глазком взглянуть, что моя Марина делает. Должно, меня вспоминает...

Но нам, Илья Васильевич, еще рано о доме говорить, - сказал Арышев, - теперь наш черед подошел.

Теперь-то нам не страшно, - продолжал Быков." Глядишь, еще с запада силенок подкинут. Все-таки у японцев миллионная армия, говорят. Шапками ее не забросаешь. - Все учтут. Опыт у нас большой...

На западе остывали пожарища, зажженные войной, очищались от руин села и города, а воины-победители грузились в эшелоны и спешили на восток, к границам Маньчжурии. Укрытые брезентом танки, орудия, самолеты двигались к новым позициям. Эшелоны шли днем и ночью. Из открытых вагонов и с платформ неслись песни, веселые звуки баяна. Прибыв к месту назначения, части выгружались на станциях, глухих разъездах и своим ходом двигались к границе, вливаясь в забайкальские и дальневосточные армии.

В падь Белантуй прибыла танковая бригада, которая прошла с боями от Сталинграда до Берлина. Знакомясь с воинами-забайкальцами, танкисты пошучивали:

Засиделись вы тут в сопках, одичали. Вот приехали вам помочь, чтобы поскорее с самураями разделаться. А то союзники еще лет пять войну протянут.

Веселее стало в гарнизоне. Каждый вечер прямо под открытым небом демонстрировались фильмы, давали концерты приезжие артисты и участники самодеятельности.

Фронтовики внесли свежую струю и в боевую подготовку солдат-старожилов. Теперь солдаты старательнее изучали оружие, усерднее выполняли упражнения по стрельбе. Каждый сознавал, что это в бою пригодится, иначе он станет мишенью для врага.

В половине июня Миронова с Воронковым вызвали в штаб армии. В зале собрались командиры и начальники штабов частей и дивизии. Александр Иванович впервые присутствовал на таком представительном совещании, ждал от него чего-то важного и необычного.

Совещание открыл командующий армией генерал-лейтенант Лу-чинский - высокий, остролицый, со Звездой Героя на груди. Лучин-ский весной прибыл с запада и принял армию. Воронков знал его только по документам, поступившим из штаба.

Товарищи офицеры и генералы!" бойко заговорил командарм." После разгрома фашистской Германии внимание всего мира обращено на восток, где еще дымится очаг второй мировой войны. Японцы продолжают воевать с Китаем, Америкой и не отказываются от своих захватнических планов в отношении СССР. По сведениям нашей разведки, Квантунская армия сейчас насчитывает более миллиона солдат и офицеров, около пяти тысяч артиллерийских орудий, тысячу танков и столько же самолетов. В случае необходимости Япония может перебросить большие резервы со своих островов и из Центрального Китая. Как видите, силы немалые. И если учесть, что японцы в бою очень стойки, то станет ясно, какая сила потребуется, чтобы заставить их сложить оружие... Теперь посмотрим на предстоящий театр военных действий." Лучинский предоставил слово начальнику штаба армии генерал-майору Рогачевскому.

Взяв со стола указку, генерал подошел к большой карте, висевшей на' стене, описал круг.

Это Центральная Маньчжурская равнина. Она ограждена с трех сторон цепью гор. На севере вдоль границы проходит Малый Хинган, на востоке - Восточно-Маньчжурские горы и непроходимая уссурийская тайга с топями и горными реками. На западе равнина отгорожена хребтом Большого Хингана, который тянется с севера на юг полторы тысячи километров. Ширина его - двести-триста километров, а вершины местами поднимаются до полутора километров над уровнем моря. На юге простираются плоскогорья с сыпучими песками.

Природные условия Маньчжурии для нас весьма неблагоприятны. Наступление будет сопряжено с невероятными трудностями. Особенно большие преграды стоят на пути войск Забайкальского фронта. Предстоит преодолеть безводную пустыню Гоби, форсировать реки, подняться на крутые каменистые перевалы Большого Хингана. Подступы к нему защищены тремя линиями укреплений: Маньчжуро-Чжалай-норским, Хайларским и Халун-Аршанским. Общая протяженность Маньчжурского театра военных действий около пяти тысяч километров.

В зале стояла тишина. Воронков внимательно следил за указкой генерала, кое-что записывал.

Ставка Верховного командования, учтя географические особенности Маньчжурии, решила создать три фронта: Забайкальский, Первый и Второй Дальневосточные. Три фронта должны нанести сокрушительные удары с территории Монголии на восток и со стороны Приморья - на запад. Овладеть политическими и экономическими центрами Маньчжурии - Мукденом, Чанчунем, Харбином, рассечь главную группировку войск противника, окружить и пленить Квантунскую армию.1

Рогачевский отошел от карты, положил указку на стол и сел. Офицеры переглядывались, качали головами, как бы говоря: "Вот это задача так задача!"

Поднялся Лучинский. Бросив быстрый взгляд на присутствующих, генерал повернулся к карте.

Какое же время отводится для подготовки к этой грандиозной операции" На Ялтинской конференции в феврале этого года было подписано "Соглашение трех великих держав по вопросам Дальнего Востока", в котором говорилось, что Советское правительство вступает в войну с Японией через два-три месяца после капитуляции Германии. Вероятно, этот срок будет сокращен. Поэтому мы должны быть в полной боевой готовности к половине июля. Сейчас забайкальские и дальневосточные армии переформировываются, меняют свою дислокацию. С запада ежедневно приходят десятки эшелонов. В пути еще сотни тысяч войск. Ставка Главнокомандующего войсками на Дальнем Востоке предупреждает нас: соблюдать строжайшую секретность в подготовке к операции. Передвижение войск осуществлять только в ночное время. В ближайшие дни планируются командно-штабные и войсковые тактические учения, приближенные к боевой обстановке. Это будет наша последняя генеральная репетиция...

Уезжая в полк, Миронов с Воронковым много говорили и раздумывали над грандиозной операцией. Миронов хорошо представлял, что война будет тяжелой, потому что обе стороны готовились к ней не один год. Фактор внезапности здесь исключен. Каждая сторона на взводе. Только скомандуй, и откроется сокрушительный огонь. Конечно, техника у нас мощнее, больше боевого опыта у наших воинов. Но это еще не все. Надо разумно подходить к решению тактических задач, быстро применяться к новой обстановке. Страшили не столько укрепления врага, сколько бездорожье, пески, горы. Как подвозить воду, горючее, боеприпасы? Все это надо предвидеть, обо всем подумать.

И все-таки теперь легче воевать с Японией, думал Миронов, нежели в сорок первом или втором, когда страна стояла насмерть, чтобы остановить фашистские полчища. Почему же японцы не выступили в те дни" Они боялись нашей силы. Поэтому предпочли воздержаться, пока немцы не возьмут Москву. Но Москва выстояла, и японцы отложили свое выступление до других времен. Отложили, но не отказались от него, хотя обстановка в мире изменилась. Теперь, считал Миронов, разгром Японии неизбежен.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На первом году войны с Америкой, когда Япония одержала несколько блестящих побед, премьер-министр Хидеки Тодзио считался мудрым политическим деятелем. Это он склонил императора начать войну на Тихом океане в декабре 1941 года. Император наделил его всей полнотой власти. Кроме премьер-министра он был военным министром, начальником генерального штаба, министром вооружения. Ему воздавали почести, прославляли в печати.

Но в дальнейшем Япония стала терпеть одно поражение за другим. В высших флотских кругах начало зреть недовольство политикой недальновидного премьера. Тодзио авторитетно заверял, что Гитлер поможет Японии завоевать Восток России. Но разгромы немцев под Москвой, под Сталинградом и на Курской дуге вызвали в Японии удручающий резонанс. В военных кругах стали роптать, что Германия не оправдала надежд божественной империи, что война будет проиграна.

Летом 1944 года среди адмиралов возник заговор против Тодзио. Заговорщики требовали дать отставку премьеру, заключить мир с Америкой и начать войну с Советским Союзом.

Император дал согласие сформировать новое правительство. Тодзио ушел в отставку. Но у него остались соратники, которые следовали его курсом. Это были: генерал Анами, ставший военным министром, и начальник генерального штаба Умедзу. Они убедили императора не изменять военных планов.

Капитуляция Германии вызвала новые разногласия в правительстве. Несколько старейшин высшего совета предлагали нормализовать отношения с Советской Россией и продолжать войну с Америкой. Добиться мира на приемлемых для империи условиях.

Премьер-министр барон Судзуки и адмиралы настаивали на перемирии с Америкой и Англией, чтобы двинуть затем все силы на Россию. Но военная когорта во главе с Анами и Умедзу стояла за продолжение войны до победного конца. Они предложили свою программу ведения войны. В случае оккупации американцами островов Японии перевести августейшую резиденцию и правительство в Маньчжурию под охрану Квантунской армии. В метрополии провести тотальную мобилизацию. Поскольку в империи не хватает продовольствия - уничтожить всех стариков, детей, больных и ослабленных. Вооружить весь народ и сражаться до последнего японца.

В июне состоялось совещание высшего совета по руководству войной. На нем присутствовал' император, члены правительства, военные и морские чины. После долгих словопрений Хирохито внял советам старейшин. Было принято решение - направить в Москву искусного политика, чтобы улучшить отношения с Россией. Просить Советы быть посредником между Америкой и Японией. Эту миссию император возложил на своего двоюродного брата принца Коноэ, бывшего премьер-министра. Отправка Коноэ в Москву намечалась до отъезда советских представителей на Потсдамскую конференцию. Но когда премьер Судзуки уведомил об этом советского посла в Токио, тот ответил, что японский представитель будет принят в Москве только после Потсдамской конференции.

Это был щелчок по носу чванливых японских правителей. Слишком1 поздно к ним пришло благоразумие.

Коноэ все-таки ездил, в Москву, но безрезультатно. К этому времени уже была обнародована Потсдамская декларация, в которой Америка, Англия и Китай требовали от Японии прекратить войну и безоговорочно капитулировать.

Снова собрался высший совет по ведению войны. Первым выс-

4. "БаЙкая" - 5

49

тупил премьер Судзуки, семидесятидевятилетний адмирал в отставке.

Ваше величество, - отвесил он поклон императору." Тревога за судьбу божественной империи вынудила меня провести обследование армии и флота на предмет способности к сопротивлению. Факты свидетельствуют о том, что продолжение войны приведет страну к неминуемой катастрофе. За период военных действий на Тихом океане мы потеряли половину флота, четыре тысячи самолетов, одну треть личного состава. Армия устала воевать. В империи недостает продовольствия. По нашим сведениям, Россия перебрасывает свои войска с запада к границам Маньчжу-Ди-Го. Нет сомнений, что в ближайшее время она выступает. Империя не в состоянии будет вести войну на два фронта. А капитуляция даст возможность сохранить нацию от гибели...

За принятие условий Потсдамской декларации высказались морской министр и министр иностранных дел.

Диаметрально противоположную позицию заняли военный министр Анами и начальник генерального штаба Умедзу.

Капитуляция - это предательство!" резко говорил Умедзу." Армия не допустит бесчестия нации. Сейчас в империи дислоцируется двухмиллионная армия и столько же войск стоит в Маньчжурии, Китае и Корее. Около миллиона находится на островах Тихого океана. Авиация насчитывает десять тысяч семьсот самолетов, морской флот - пятьсот боевых кораблей. Наконец, у нас на вооружении бомба "И". Такого средства массового уничтожения нет ни у одного государства. Все это позволит нам вести войну еще не менее двух-трех лет. Русские войска, измотанные войной с Германией, не смогут сокрушить мощь отборной Квантунской армии. Надо учитывать также, что наши позиции прикрыты тремя надежными линиями укреплений. Трудные условия театра военных действий подорвут моральный двух русских. Война примет затяжной характер. Через два-три месяца наступление их будет остановлено. Квантунская армия перейдет в контрнаступление и поставит Россию на колени. Мы исполним божественное предназначение империи - хакко ити у.

Наступила пауза. Все замерли, посматривая на императора, который сидел за столом, склонив голову. Хирохито пребывал в глубоком раздумье. Холеное бледно-желтое лицо его казалось окаменевшим. Только чуть-чуть вздрагивали черные усики. Никто не знал, какие мысли витали в его божественной голове. Может, в эти мгновения он советовался с богиней Аматерасу. А уж она-то знает, что ждет божественную империю эры сева1.

Наконец, Хирохито поднял голову и торжественно повелел:

Империя будет продолжать войну, как бы ни было тяжко моим верноподданным.

Судзуки судорожно затрясся всем телом. По его морщинистым щекам покатились слезы.

Анами и Умедзу торжествовали: то, что не удалось осуществить генералу Тодзио, сделают они.

На другой день премьер Судзуки заявил корреспондентам, что Япония отклоняет Потсдамскую декларацию и будет продолжать войну.

В штаб Квантунской армии был передан приказ военного министра: оперативный план "Как-Току-Эн" остается в силе. Все войска перевести на предбоевые рубежи. Пересмотреть также позиции артиллерии, полевые аэродромы, места сосредоточения танков. Привести в боевую готовность бактериологическое оружие "Отряда 731" и его филиалов.

1 Эра сева - Эра света и мира (японск.)

Отклонение Потсдамской декларации японским правительством Семенов считал исключительно разумным решением. Иначе зачем было готовиться столько лет к предстоящей войне с Россией. Только выжившие из ума старцы могли предложить императору пойти на такую унизительную капитуляцию. Но нашлись мудрые мужи, которые предостерегли государя от неверного шага. Умедзу - вот кто оказался дальновидным и до конца последовательным борцом за сохранение могущества Японии. "

Атаман знал этого волевого, решительного генерала, фанатически преданного военным идеалам империи. Не раз встречался с ним, когда он был командующим Квантунской армией. Если бы Умедзу, а не Судзуки поставить премьер-министром и наделить такой властью, какую в свое время имел генерал Тодзио!... Впрочем, будущее покажет. А сейчас надо готовиться к решительной схватке. Теперь уж нет сомнений - не Россия, так Япония начнет войну. Так сказал ему начальник Харбинской военной миссии Акикуса, который вызывал его к себе. Он поручил атаману проверить боеготовность русских войск армии Маньчжоу-Го. И вот он, Семенов, едет на станцию Сунгари-П, где стоит кавалерийский полк. Около станции - железнодорожный мост через Сунгари, а по соседству, в Лошагоу, военный городок с красными казармами.

Городок когда-то был построен русскими для охраны моста от набегов хунхузов. С приходом японцев в Маньчжурию здесь дислоцировался японский гарнизон. Затем был сформирован отряд из русской эмигрантской молодежи, которым командовал полковник Асано. Японцы называли отряд Асано-бутай. Позже, когда в Маньчжоу-Го была введена воинская повинность для русской молодежи, Асано-бутай вырос до полка. В это время им командовал полковник Смирнов, бывший офицер генерального штаба царской армии.

Семенов недолюбливал этого эрудированного в военных делах штабиста за его "либерализм" в отношениях к подчиненным и даже к Советской России. Конечно, Смирнов не восторгался большевиками, но и не злопыхал, как он, Семенов. Полковник обладал здравым рассудком. Атаману думалось, не окажись Смирнов здесь, он непременно стал бы служить Советам.

В военный городок Семенов прибыл под вечер, когда занятия в полку закончились. Около казарм сидели русские парни, пели с присвистом и лихо отплясывали под звуки балалаек. Атаману хотелось подойти к ним, побалагурить, как раньше с казаками. Но Смирнов повел его к себе на квартиру. Невысокий, с поседевшими висками и здоровым румянцем на щеках полковник выглядел моложе своих пятидесяти лет и прельщал душевной теплотой. Атаман несколько смягчил свое холодное отношение к нему. За ужином, выпив по рюмке чурин-ской, Семенов спросил:

Как вы смотрите, Яков Яковлевич, на решение Японии по поводу Потсдамской декларации"

Смирнов не сразу ответил. К атаману он, как и многие эмигранты, питал неприязнь, считал его солдафоном, недостойным носить генеральский мундир. Вызывало отвращение и его пресмыкательство перед высокопоставленными японцами. Поэтому высказывать свои думы Смирнову не хотелось. Он ответил общими фразами:

Шаг, безусловно, смелый. Сдаваться на милость победителя - не в характере японцев.

Вот именно!" тряхнул заплывшим подбородком Семенов." Сдаваться, когда силами не померились, негоже. Это хорошо понял генерал Умедзу и убедил императора бороться до конца.

Убедить-то он смог, - подумал Смирнов, - а вот сумеет ли победить".

4*

51

Как у ваших кавалеристов настроение"? Семенов откинулся на спинку стула, глубоко запрятав под мшистыми бровями настороженные глаза.

Готовы, Григорий Михайлович, хоть сейчас скрестить свои сабли с врагом. Ждем приказа.

Вот и отлично. Теперь недолго ждать осталось. Бог даст, скоро ступим на родную землю. А то уж вся душа изныла по России." Он покашлял, помотал головой, усмехаясь." Кто бы мог подумать, что голодранцы столько лет продержатся у власти!

Мало того, что удержались, еше и немцев разбили, - заметил Смирнов.

Лицо Семенова перекосилось от саркастической усмешки.

Это уж, Яков Яковлевич, не заслуга Советской власти. Россия испокон веков била немцев. А вот с Японией ей не совладать. Куропат-кин вон какую армию положил в Маньчжурии и без толку...

Утром атаман встал рано. Выйдя на улицу, он услышал сигнал побудки. Кавалеристы выбегали из казарм. Слышались команды унтер-офицеров. Семенов по старой привычке сделал несколько приседаний и задохнулся: покалывало сердце, ныла раненая нога. Ушло прежнее здоровье. Бодрую выправку сменила сутулость, сковала полнота. В этом году он много пережил. Весной похоронил молодую жену. Одиночество угнетало его, но от очередной женитьбы воздержался. Вот уж когда с Россией решится вопрос, тогда видно будет. А пока он вольный казак.

После завтрака, побрившись и надев генеральский мундир, Семенов со Смирновым отправились в штаб полка. Утро было солнечное. Кавалеристы скакали на лошадях через барьеры. Увидев начальство, солдаты первого эскадрона выстроились около своих лошадей. В японских фуражечках с маленькими козырьками, с саблями на боку, они дружно гаркнули в ответ на приветствие атамана. Все были рослые, статные. Родились здесь. О России имели представление только по рассказам отцов.

Семенов приблизился к вихрастому парню, эскадронному запевале Феде Репину.

Откуда родом, молодец?

Из поселка Оненорского, ваше превосходительство!

Кто у вас поселковый атаман?

Попов, ваше превосходительство!

Как служба? Есть жалобы?

Никак нет!

Воевать не боитесь? Красные собираются напасть на нас.

Пусть попробуют - как капусту порубаем!

Молодец!" похлопал его по плечу Семенов и подошел к другому.

Высокий, жилистый, с казацкими усами кавалерист из поселка Чёльского немного растерялся: вместо "ваше превосходительство отрапортовал: "ва(ше благородие". Смирнов поправил его.

Что окончил, братец" спросил атаман.

Начальную школу, ваше высочество! Семенов неловко улыбнулся.

Ну, братец, я еще пока не высочество...

Большинство парней было из станиц и поселков, родители которых пришли из Забайкалья в гражданскую войну. Имели начальное образование, но жили зажиточно. К Советской власти питали ненависть.

Когда Семенов закончил смотр эскадрона, кавалеристы продолжили занятия. На сытых, конях, с обнаженными саблями, они преодолевали препятствия и рубили чучела красноармейцев с раскрашенными звездами на касках. Искусным рубакой оказался Федя Репин, который снес несколько голов. За усердную службу атаман объявил ему благодарность.

Если бы не отсутствовал на занятиях командир эскадрона капитан Камацу, то Федя вряд ли получил бы такое поощрение. Камацу не любил кавалериста за его вольный язык. Докладывая капитану, Федя иногда вставлял какие-нибудь каламбуры на русском языке, а потом' уже заканчивал по-японски, что происшествий никаких нет. Товарищи разражались смехом. Не раз за этот смех капитан охаживал Федю кожаным хлыстом. Зато вечерами, когда в казарме не было начальства, Репин распевал под балалайку такие частушки, за которые не отделался бы одним хлыстом.

Спустя несколько дней Семенов поехал в предгорье Хингана, где жили русские. Нужно было проверить боеготовность поселковых атаманов. Грунтовая дорога проходила по всхолмленной местности. На взгорьях зеленели густые заросли орешника. В широких долинах люди подвозили на лошадях копны, метали высокие стога. В густом знойном воздухе ощущались ароматы высохших полевых трав.

В полдень, когда июльское' солнце стояло в зените, машина подкатила к поселку Оненорскому, что раскинулся в излучине речки То-чин. Лет двадцать назад здесь было несколько утлых китайских фанз. Теперь насчитывалось дворов сто пятьдесят. Дома большие, крестовые, с резными наличниками. За домами - просторные дворы, заставленные телегами, плугами, боронами. На улицах, поросших ромашками, бродили куры, гуси, лежали у заборов откормленные свиньи.

Семенову вспомнилась родная забайкальская станица Дурульгу-евская, большой родительский дом. Кто-то чужой теперь живет в нем. Своих родственников он забрал с собой в Маньчжурию. И хотя никого из близких не осталось в станице, все-таки атаману хотелось посмотреть, что с ней стало при Советах...

Богато обжились на чужбине русские. У некоторых по пять коров, до десятка лошадей. Такие не управлялись с хозяйством своими силами, держали наемных работников. Власти Маньчжоу-Го поощряли зажиточных крестьян, видели в них экономическую опору империи.

Жили в поселке и японцы. Это сотрудники военной миссии и охранники бензинового и продовольственного складов.

Машина остановилась около дома поселкового атамана Попова. У тесовых ворот на лавочке сидела худенькая старушка, что-то вязала. Семенов подошел к ней.

Батюшки! Никак Григорий Михалыч" всплеснула руками старушка и проворно вскочила с лавки." Вы что же, в гости к нам припожаловали" :

Нет, по делам приехал. А что, Петра Павловича дома нет?

Нету, батюшка, на сеноуборке все. Нешто в такой день кого захватишь дома... Да вы проходите в избу. Я вас холодным молочком угощу. Отдохните с дороги, а вечерком и атаман приедет.

Отдохнуть не мешает", - подумал Семенов и пошел в дом за старушкой. Сняв мундир, он умылся из старого медного рукомойника, перекрестился перед иконами в углу и стал рассматривать фотографии в деревянных резных рамках. На снимках красовались молодые бравые казаки, когда-то служившие в царской армии, а теперь выброшенные революционной волной на чужбину. Семенов насупился и отвернулся.

Ну вот, батюшка, и молочко. Только что из погреба. Угощайтесь.

Семенов сел за стол. Старушка налила из желтой кринки в бокал густого ароматного молока, нарезала ломти пшеничного калача.

Давно атаман не довольствовался такой здоровой деревенской пищей и не мог насытиться, пока не опорожнил кринку. Потом прилег в горнице на пуховую перину и проспал до возвращения Попова.

Поселковый атаман обрадовался приезду высокого гостя. Когда-то в гражданскую войну урядник Попов был на хорошем счету у Семенова. Потом по его указанию стал поселковым атаманом. Года три назад генерал приезжал сюда, знакомился с подготовкой резервистов. Видно, и теперь с этим приехал.

В честь высокого гостя был обильно накрыт стол. Хозяйка нажарила свежей поросятины, поставила четверть самогона.

Семенов мало пил. Был хмур, молчалив. С неудовольствием слушал Попова, который рассказывал о делах сельчан, что они сейчас днюют и ночуют в поле. Не нравилось Семенову, что казаки слишком много пекутся о своем хозяйстве и забывают о защите империи.

Чувствуя мрачное настроение атамана, Попов сменил разговор.

А у вас что нового, Григорий Михалыч? Слышали мы, что Россия покончила с Германией, а что дальше собирается делать, не ведаем. У нас тут глухомань, поздно новости приходят.

Семенов отложил вилку, зловеще пробасил:

Вижу, что отгородились ото всего и забыли о войне. Япония вон истекает кровью, а вам до этого и дела нет. Может, скоро все ваше село вверх дном полетит! Красные готовятся начать войну, перебрасывают с запада войска.

Неужели нападут? После такой-то войны у них, поди, и войск мало осталось.

Это мы так думаем, а у них и для нас хватит сил. И если будете дремать, то и сюда, чего доброго, придут.

А что же японцы думают? Надо упредить красных!

Японцы-то готовы, а вот как вы, не знаю. Сколько можете выставить сабель?

Попов быстро заморгал. Щекастое загорелое лицо его застыло в немой задумчивости.

Ну-у, этак не меньше тысячи сабель.

Губы Семенова сомкнулись, сощурились глубоко посаженные глаза.

А как люди обучены? Давно проходили переподготовку?

Весной две недели обучались, а летом не было занятий, врать не буду.

Давай на утро собирай гвардию своего села. Посмотрим, как люди готовы воевать.

Попов вызвал радиста и приказал передать по местному радиоузлу, чтобы к восьми утра все резервисты собрались на площади у церкви.

Семенов не напрасно тревожился за подготовку запасников. Первым изъяном был недружный сбор. Шел десятый час, а сельчане все подъезжали и подъезжали на своих конях. Наконец, Попов выстроил всех, начал перекличку.

Лошманов!

В поле ночует.

Колмогоров!

В город уехал.

Татаринов!

У ево баба рожает.

Семенова душила злоба. Он беспокойно расхаживал перед строем, заложив руки за спину. Такой расхлябанности он еще не видел. "Не войско, а сброд какой-то!" Из двухсот - шестьдесят не явилось.

Атаман совсем расстроился.

Где же ваша былая слава, казаки забайкальские? Неужто иссяк ваш боевой дух и ослабли руки" Или вы решили ждать, когда красные подойдут сюда и перебьют вас, как слепых котят?!

Неправда, ваше превосходительство! Мы будем драться!" закричали бывалые казаки.

Уезжая, Семенов приказал Попову посвятить занятиям целую неделю. Совершить глубокий рейд за Хинган в район Трехречья.

Проверкой боеготовности резервистов занимался и генерал Вла-сьевский, начальник Бюро российских эмигрантов. Он побывал в нескольких станицах Трехречья, где жили забайкальские казаки, и остался доволен их рвением скрестить свои сабли с красными.

Власьевского сопровождал генерал Бакшеев, начальник Захин-ганского Бюро российских эмигрантов. Оба они когда-то были сподвижниками Семенова. Первый возглавлял личную канцелярию атамана при штабе "Особого маньчжурского отряда", второй являлся заместителем Семенова. Власьевский - коренастый, краснощекий - казался богатырем в сравнении с Бакшеевым, плюгавым старикашкой с высохшим монгольским лицом и хромой ногой. Несмотря на свои семьдесят два года, он еще бодро держался, не терял надежду на возвращение в Забайкалье. В 1936 году Бакшеев сколотил небольшой отряд "Союз казаков". Теперь отряд вырос до кавдивизии.

Резиденция Бакшеева находилась в Хайларе, где проживало несколько тысяч эмигрантов. Японцы держали в этом городе большой гарнизон. Через Хайлар пролегали дороги из Забайкалья и Монголии к перевалам Большого Хингана. Поэтому японцы создали здесь мощный укрепрайон. В сопках перед городом были возведены железобетонные сооружения с замаскированными амбразурами, из которых они могли вести артиллерийский обстрел в радиусе десяти-пятнадцати километров. В подземные сооружения была подведена узкоколейка для подвоза боеприпасов и продовольствия. Хайларский укрепрайон строился много лет. Японцы согнали сюда десятки тысяч невольников-китайцев. Держали их в лагерях, а по окончании "жертвенных" работ расстреляли.

В Хайларе находился филиал "Отряда 731", который занимался разведением бактерий чумы, холеры, сибирской язвы. В 1941 году японцы проводили эксперименты. Они заражали сибирской язвой реку Дер бул (приток Аргуни), а также овец, лошадей. Все это в случае войны собирались использовать. А вот сотню тарбаганов, зараженных чумными блохами, они запустили на советскую территорию. Среди местных жителей, охотников за тарбаганами, возникли вспышки чумы. Командование пограничных частей вынуждено было принять решительные меры по вылавливанию и уничтожению всех тарбаганов в этом районе.

Хайлар - это крепость, неприступная для врага," говорил Бакшеев Власьевскому." Мне только не понятно, Лев Филиппович, почему японцы отводят свои войска с границы на запасные позиции.

Это - тактический маневр. В случае нападения советские выбросят тысячи снарядов на пустые места, а японцы перейдут в контрнаступление.

Неужели до осени советские передислоцируют всю свою армию и начнут войну?

Власьевский отрицательно мотнул головой.

Я не верю в это. На переброску большой армии с запада на восток потребуется по меньшей мере полгода. К этому времени наступит зима и советские не решатся выступить.

(Окончание следует).

Лопсон ТА П ХАЕ В

СОВЕСТЬ

Выгодно купить меня готовясь, Золотом поманят торгаши... Ни на что не променяю совесть - Золотой запас моей души.

Этот золотой запас Годами

Я не собирал и не копил,

Не искал за дальними горами "

Он со мною будет, есть и был1

Совесть не получишь, как награду, У людей на время не возьмешь. . Выше правды ставлю я лишь правду. Ниже лжи я ставлю только ложь.

Молодой степняк всегда в дорогу

Получал наказ,

Что был в чести:

Ложь к чужому принести порогу

Хуже, чем заразу принести".

Возвышаясь над хулой и сплетней. Будь ты, совесть, чистой наперед, Как небес высокий полог летний Над стоячей теменью болот.

Подлости обламывая жало, Отражая стрелы клеветы, Как литое дерево сандала, Совесть, оставайся твердой ты.

Может быть, лишь маленькую малость Я б твоей добавил чистоте: Света от седин старушки мамы - Святы для меня седины те...

ВЫБОР

Какой денек из детства ни возьми, Увидишь ты, как быстро забияки Переходили от лихой возни К отчаянной и беспричинной драке.

И вот он, бой.

Но, хил и невысок.

Стоял я и не мог набраться духу:

Как поступить?

Пуститься наутек?

Иль ринуться бесстрашно в заваруху?

А можно и в сторонке, не дыша, Стоять, чужие синяки считая. Нет! - отвергала детская душа, Нейтральную черту переступая.

И в битве двух воюющих сторон, Чьи силы сохраняли равновесье, Я, слабый, тем, чужим, нанес урон - И крик победы взмылся в поднебесье.

...С улыбкой вспоминаю пыл атак, Когда,

Занив горячий блеск медали, У сына на лице горит синяк, Что вынесен из уличных баталий.

Мне б забияку наказать. А я

Угадываю то, что он не выдал: Свалилась мука давняя моя И на него.

Он сделал трудный выбор.

Конечно, я неважный педагог. Но так хочу я в этот час раздумья, Чтоб сын остаться никогда не смог В плену трусливого благоразумья.

Особо, если боль нанесена Тому, кто смело правду защищает. Особо, если Родина сама Стать на ее защиту призывает.

ДОРОГА УЧАСТЬЯ

Люблю я, окончив дела, Под вечер направить коня К далеким строеньям села, Где друг ожидает меня.

Коснется ладони ладонь, Мы сядем вдвоем у костра, И душу охватит огонь Участья, любви и добра.

Я рад, что на этой земле Мне легче осилить беду: В любое ненастье, Во мгле

Я верного друга найду.

Друзьями я в жизни богат. Один малолетку меня На круп молодого коня Садил за собою, как брат.

С другим я за партой сидел. В голодные годы степи Куска без меня он не ел, Стакана тарака не пил.

Я думаю: сколько людей Согрели мне душу теплом. Попробуй, душа, охладей На вечном припёке таком!

Недаром же есть у бурят Старинный обычай святой: Пусть юрта пуста, говорят, Была бы душа не пустой.

Зашел незнакомец - Встречай,

Как лучшего гостя, его. Приветливо поданный чай Сочтет он вкуснее всего.

Участье,

Тепло очага "

Всё в сердце его западет.

В беседе, что будет долга,

Он другом тебя назовет.

Я тоже, обычай храня, В родной привечал стороне Людей, что не знали меня, Но очень нуждались во мне.

Хочу, чтоб в последний мой час Один из друзей мне сказал: Ты прожил счастливо. Ты нас

Дорогой участья связал.

И эта дорога, ветвясь, Пойдет меж домов и крылец, И вечно останется связь Отзывчивых, верных сердец".

Перевел с бурятского Андрей РУМЯНЦЕВ.

Анатолий ЩИТОВ

Тчда,где Пюси

ПОВЕСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лекция Славестинова

Когда Люси приоткрыла дверь актового зала, ее встретило непривычное оживление аудитории - шум, возгласы, даже крики. Такого на других лекциях не бывало!

Пригнувшись, она скользнула к свободному месту и, с любопытством вытянув шею, увидела у подножья сбегающих уступами скамей невысокого лысоватого человека, размахивающего руками. "Волос-то у него осталось на одну драку", - весело .хмыкнула она и завертела головой, ища с кем бы поделиться своим открытием, но ее тут же, как и остальных, приковал к себе напористый, разом заставивший стихнуть шум голос с кафедры:

...Ну вот, вот вы меня сразу и казнить! Да это не я придумал, водороинами называл овраги, буераки еще Андрей Тимофеевич. А мне понравилось. Вода их вырыла... Вот вам и водороины. Так их и видишь! А в принципе вы совершенно правы - все это по-научному - следы водной эрозии.

Кстати, вы напомнили мне этакий неболыненький случай. Как-то в командировке я обедаю в ресторане "Москва" за одним столиком с двумя милыми старичками в тюбетейках. И тут к нам подсаживается некий гражданин в полосатом галстуке и заказывает бифштекс по-английски. Я такую штуку, по секрету говоря, отродясь не пробовал, но с умным видом заказал тоже, а когда официант, вежливый такой дядечка, подал его и я разрезал этот бифштекс..." Славестинов перегнулся через кафедру и, приглушив голос, закончил:" у моих старичков чуть тюбетейки с головы не слетели: "Ай-яй! К нам приедут, мясо такое дашь, дикари, говорят, а здесь ученым словом назовут, и кушай себе культурно..." Словом, бифштекс по-английски - элементарный кусок мяса с кровью. Так что водороины или эрозия - суть одна. Главное, чтобы этих водороин не было, а как это сделать - посоветуйтесь с тем же Андреем Тимофеевичем...

Славестинов, прищурясь, обвел глазами зал и заговорил сухо, резко:

Взгляните еще раз вокруг себя. Рядом с городом, на землях совхоза "Маяк" строится гигантский химкомбинат. Дело, бесспорно, нужное. Южнее, в самой плодородной долине открыли залежи каменного угля, туда уже подводится железная дорога. В силу необходимости мы затапливаем лучшие угодья... А земля-то одна! И нас кормит ее оболочка в каких-то двадцать сантиметров толщиной. Но - об этом думают умы посильнее наших, а мы будем спасать землю хотя бы от водороин. Только в нашей области гибнет от водной эрозии двадцать пять тысяч гектаров и двести двадцать - от ветровой. Вот чем заниматься вам после окончания института, так что готовьте себя к этому...

Славестинов сошел с кафедры вместе с оглушительным звонком, на ходу засовывая в нагрудный кармашек часы с цепочкой.

Люси сидела, ошеломленная искренней болью за землю этого человека. Его слова и вся непривычность обстановки на лекции изменили ее первое впечатление о нем.

Она застала только этот хвостик его лекции и теперь досадовала на свою беззаботность. Подруги по комнате затащили ее в актовый зал не столько из желания послушать, сколько посмотреть на молодого кандидата наук с кафедры мелиорации, жившего, по их словам, "отшельником, с кучей идей в голове".

Когда довольно значительная масса слушателей, среди которых она заметила студентов с разных факультетов, громко хлопая досками для записей лекций, понемногу вытекла из актового зала, Славе-стинова окружило несколько студентов во главе с баскетболистом Жорой Примеровым, старостой 41-ой группы, деликатно ухаживающим за Люси. Возвышаясь над Славестиновым, Жора что-то бойко говорил ему, а тот, как бы сдаваясь, шутливо поднимал руки вверх.

Слишком любознательный этот Жора", - неприязненно подумала Люси и по ступенькам на цыпочках сошла к окружению Славестино-ва. Она опять застала лишь кончик его фразы и прислушалась.

...Конечно мало! Отвратительно мало. Но - я не министр высшего образования. Я только министр своих внутренних дел и часы по мелиорации могу вам прибавить лишь за счет своих собственных, - Славестинов обезоруживающе улыбнулся. Улыбка у него была правдивой, а ростом он оказался несколько выше Люси, и она, к своему удовольствию, не видела его лысинки. Люси была доброй, и ей доставляло радость вдруг увидеть приятное в том, что вначале казалось ей неприятным.

Неожиданно она заметила, что Славестинов смотрит на нее, и щеки ее порозовели, если только они могли порозоветь у такой цветущей девчушки. Однако Люси тут же взяла себя в руки - как-никак она была из бесстрашного племени студентов, стоящих уже на четвертой ступеньке вузовской лестницы. А Славестинов (он терпеть не мог опаздывающих на его.лекции), как бы связывая ее появление с общим разговором, перевел взгляд на Жору Примерова и развел руками:

Пока же никакой мелиорации за отведенные мне часы вас не научишь. Так, ладошечкой по водичке похлопаем, и все. Впрочем, кто хочет понять ее основы, поймет и без меня, а я показываю дорогу к пониманию. Дорогу... Ну, а кто не хочет, зачем неволить? Вы же агрономы! Ваше дело пахать, сеять. Так что можете смело не ходить на мои незапланированные лекции. Как эта девушка, например...

Все оглянулись на Люси. У нее противно дрогнуло сердце, но она тут же независимо тряхнула затейливыми кудряшками, как бы подтверждая его слова: да, я не обязана ходить на незапланированные лекции!

Это наша Люси, - поторопился на помощь Жора.

Ну, если Люси, да еще ваша, тогда конечно, - смягчился Славестинов и с уловимой только Люси усмешкой добавил:? Люси - хорошее имя. Жаль, что в колхозе ее будут называть несколько проще, - и сразу, забыв про нее, быстро проговорил:? Ну, кинемся грызть науку или сначала сухари" Проголодались, не правда ли"

Лекция Славестинова пришлась на обеденное время.

Нет, вы нам все-таки доскажите об автоматике на поливах, - снова придвинулся к нему Жора.

Ну что ж, кто любит истину - за мной! Сегодня не день, а подарок агрономам. Зачем нам торчать в этой духоте? Возьмем в свидетели солнце - и вперед!

Все веселой гурьбой спустились со второго этажа нового корпуса и вышли на брызжущую свежей, только что пробившейся зеленью площадку.

Корпус обступали яблони профессора Казакова. За этот сибирский сорт яблонь профессору год назад дали государственную премию, и студенты до сих пор ликовали по этому поводу. Сама плантация Казакова расположилась чуть в стороне от студенческой рощи, за высоким забором, и была им недоступна, но эти яблони, высаженные для показа гостям института, нравились студентам больше. В их укромную тень привел однажды Жора и Люси. Вот и сейчас он со значением посмотрел на неё.

Люси держалась чуть в стороне. Она чувствовала себя не нужной окружению Славестинова, а уходить на глазах у всех было неудобно.

Вы что-то сказали насчет Андрея Тимофеевича, - опять придвинулся к Славестинову Жора, - когда говорили о водороинах... Кто это такой, если не секрет?

Славестинов удивленно посмотрел на него, потом расхохотался, а через паузу серьезно ответил:

Вопрос резонный. Но для начала просветите меня. Я же закоренелый мелиоратор, - он удобно расположился на скамейке в кружевной тени яблонь." Кого вы считаете своим дедушкой?

В агрономии"Жора всегда был до назойливости первым." Не знаю, кто кого, а я - Прянишникова. Кстати, Прянишников - земляк нашей Люси.

Эрудит Примеров ерундит", - про себя заметила Люси. Она забыла, что сама рассказывала ему о великих людях своего края. Славестинов с любопытством посмотрел на нее.

Это уже хорошо, идете по стопам своего земляка. Вашему выбору есть оправдание, - сказал он и с видимой неохотой повернулся к Жоре." А я по наивности считал дедушкой агрономии Болотова...

Мы Болотова проходили, - смутился на мгновение Жора, но сдаваться не стал." Но он жил давно, а о какой агрономии тогда могла идти речь? Прянишников - это серьезно...

Чего он мелет... Болотов... Неужели мы его проходили".." пронеслось в голове Люси, и она с невольным уважением посмотрела на Славестинова.

Если уж говорить о том, что было "тогда", смею напомнить, что садовник Екатерины Второй Андрей Эклебен получал от каждого посеянного им зерна куст отборной пшеницы в две-две с половиной тысячи зерен. Ошеломляет, не правда ли"

Окружение загалдело,

Сколько же это будет с гектара"?обратился Славестинов к Жоре. Примеров беззвучно зашевелил губами.

Давайте приблизительно. Допустим, в колосе пятьдесят зерен и урожай при этом двадцать центнеров с гектара, - подсказал Славестинов.

Тысяча центнеров" вырвалось у Примерова.

Допустим. Ведь результаты Эклебена до сих пор поражают своей фантастичностью, хотя учитель из-под Новгорода в порядке опыта получил шестьсот двадцать центнеров зерна в переводе на гектар. Съездите туда, полюбопытствуйте. Любознательность никому еще не мешала. Впрочем, все, что я вам говорю, напечатано в журналах и книгах, а часть из них у меня по случайности сохранилась. Можете познакомиться. Но лучше обратитесь в Волгоградский сельхозинститут. Там наши коллеги разработали метод получения стоцентнеровых урожаев. Это для больших площадей, и это реальность, но - на поливных землях. Так что без мелиорации вам не обойтись.

Славестинов пригнул ветку яблони.

Так вот. Болотов, который Андрей Тимофеевич, идею гибридизационно-селекционного метода высказал первым именно "тогда". Он описал шестьсот шестьдесят сортов яблонь и груш. За двести лет до сегодняшнего дня он доказал, что главное для жизни растений - удобрения и, опять-таки первым ввел вместо "трехполки" семипольную систему севооборота...

Славестинов ненадолго примолк, и Люси успела подумать: к чему он подведет все это.

Славестинов не заставил себя ждать.

Болотов был юным офицером. Во время семилетней войны попал в Германию. Здесь он заинтересовался "чертовым яблоком". После войны на родине его ждали балы, дамы - свет, так сказать... Но он уехал в деревню и начал выращивать "чертово яблоко?! Он первым показал, убедил, а потом заставил сажать в русских деревнях картофель, причем вывел крупный его сорт по сравнению с мелким, германским. Правда, для этого ему понадобилось написать триста работ, затратить годы... А вот французскому военному аптекарю Антуану Пармантье за то, что он дал своей родине этот второй хлеб и тоже завез его из Германии, вскоре поставили памятник с надписью: "Благодетелю человечества". А Болотову нет даже памятника. Я, во всяком случае, его не видел....

Славестинов сжал губы и резко встал:

Но будет. По крайней мере, я верю. И книги его переиздадут. Потому что того, кто посвятил свою жизнь народу, вычеркнуть из памяти, забыть - нельзя. Невозможно. Он верил в свою нужность, в свое дело... А как иначе стать агрономом?!" Славестинов взмахнул рукой, чуть не задев Жорин нос, и виновато улыбнулся." Прянишников тоже великий ученый. Изучайте его хорошенько, это лучше, чем все помаленьку, тем более, что с вами учится его землячка...

Люси отошла в сторону. Ее лихорадила мысль: неужели он думает, что я действительно пошла по стопам Прянишникова? Так это ж неправда! Просто конкурс на агрофак был меньше...

Славестинов понял ее по-своему.

А вы, девушка, не мучайтесь. Идите в столовую, в кино, на танцы, - и оглядел остальных." Идите и вы. На сегодня хватит.

Люси почти бегом кинулась к общежитию. У входа ее догнал Примеров.

Да ты что, Люси! Он же не хотел тебя обидеть. Была бы ты иа всей лекции, поняла его по-другому. Он же фанатик. Он...

Люси сухо посмотрела на него.

Знаешь что, иди-ка ты со своим Славестиновым рыбу ловить, - и захлопнула дверь подъезда перед его носом.

Она жила на втором этаже в четырехкоечной комнате рядом с кухней. Когда она торопливо, не помня себя от обиды, зашла и скинула куртку, в комнату с дымящейся сковородкой вплыла ее подружка - полненькая, голубоглазенькая хохотушка Зина. Она не была на лекции.

Ой, Люсистенька, а я в кино ходила! Прелесть этот Тихонов, - она поставила сковородку на стол и сладко потянулась." Ну и как тебе эт-тот Славести-нов... О нем девочки столько говорят, столько говорят... Ты не узнала, почему он не женится"..

Люси молчала. В голове у нее было пусто.

Как он выглядит вблизи"? Зина кружилась вокруг, и от этого ее кружения легкое ситцевое платье задиралось далеко выше коленок.

Красивые у нее ноги, - машинально отметила Люси." Правда, чуть полноватые, но, может, это и нравится ребятам... Опять притащится штангист с зоофака..."

Так все же как этот Славестинов" не отступалась Зина.

Бифштекс по-английски, - отозвалась Люси.

Зина испуганно взглянула на сковородку с яичницей и не успела ответить, как Люси упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Зина решила, что она смеется, а у них в комнате смеялись часто.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Люси

Она родилась на Байкале, в поселке Инколук. К сожалению, сегодня старого славного Инколука практически не существует. Когда проектировали Иркутскую ГЭС и считали, что уровень воды в Байкале поднимается, жителей многих поселков из зоны затопления переселили повыше. Но вода в Байкале слишком-то уж подниматься не захотела, и в Инколуке благодаря этому и вопреки поздним ожиданиям переселенцев остался и продолжал виться дымок в двух напротив стоящих домиках: ее, Люси, и одинокого дяди Васи, родом из Днепродзержинска, о котором он всегда рассказывал в состоянии легкого подпития одну и ту же историю, отчего Люси так запомнила этот город.

Правда, она часто говорила о парке имени Чкалова над самым Днепром и примешивала его к Днепродзержинску, но тут уж была вина дяди Васи - он нередко бывал в Днепропетровске, а годы сделали с его памятью свое дело.

Это отклонение мы ведем по поводу фантазии Люси в связи с тем, что говорила она о Прянишникове, в доме которого - на краю Кяхты - была в школьные годы на элементарной экскурсии. Так уж нарисовался в ее воображении этот великий человек.

Может быть, своей фантазией она и смутила Жору. Мало того - влюбила в себя, сама не подозревая об этом. Жора по-своему вообразил Кяхту, о которой до этого читал в книге Энгельса, опять же благодаря фантазии Люси, как самый необычный город на земле. Впрочем, не будем винить его - каждый город необычен, а Кяхта, по словам Люси, тем более.

Люси представила ему такую картину: на высоком холме в тяжелом шлеме стоит великий Савва Рагузинский (в ее понятии все и всё, что вошло в книги, - великое). Он козырьком прикладывает ладонь ко лбу и изрекает: "Здесь будет город заложен..." "Почему здесь"" спрашивают его. "Потому, - отвечает Савва, - что здесь протекает великая речушка Грязнуха, которая единая изо всех на сем пограничном месте не втекает в нашу страну, а вытекает из нее и потому всякие вороги отравить нас не смогут..."

Вот поэтому-то Кяхта и назвалась сначала Троицкосавском, - с тихим вздохом заканчивала Люси и продолжала уже чуть ли не торжественно говорить о том, что каждое место в этом маленьком великом городе - пахнет историей. Тут, де, дом великого монгольского революционера и полководца Сухэ-Батора, тут памятник на могиле русской путешественницы Александры Потаниной. Храбрая была женщина, вместе с мужем проникла в глубь Азии через пустыни, на верблюдах (при этом глаза Люси загадочно туманились); тут родился основатель абстракционизма Кандинский, ну, тот, который шума-то наделал на весь мир (веселела она); а вот здесь, в доме мецената Лушникова, того, который первым в Забайкалье получал "Полярную звезду? Герцена, еще братья Бестужевы у него чаи распивали, словом, хорошего дяденьки, родился будущий академик Прянишников. Он бегал тогда в полосатых штанишках и матросской шапочке (радостно сочиняла Люси)...

А уж если говорить о временах близких, то в Кяхте родилась

Варвара Осиповна Массалитинова. Народная артистка, все роли старух в пьесах Островского сыграла! А за ней в Москву подалась из Кяхты Екатерина Ивановна Корнакова. Надо же - сыграла на кях-тинских подмосках и решила покорить Москву! И покорила. Да еще как! Даже за Дикого замуж вышла, который Сталина играл!

Подруги Люси, как и Жора, живо представляли себе все, о чем она рассказывала. Даже легкомысленная Зина, обтирая влажные губы, заставляла работать свое воображение, особенно когда в полумраке комнаты Люси, привстав на локтях, вспоминала разные байкальские истории.

Вдобавок ко всему Люси приятно пела. Особенно хорошо у нее выходили украинские песни. И когда еще дома она затягивала "Дыв-люсь я на нибо", отец с неудовольствием поглядывал на дядю Васю. Ни у отца, ни у матери голоса отроду не бывало.

Отец Люси с малолетства ходил на море и намертво застудил горло, мать таскала ящики на рыбоприемном пункте, в давние годы - с омулем, теперь - с сорогой, петь и не мечтала, зато была щедра на ласку и доброту. Люси с молоком взяла у нее эту доброту, но ее нездешняя мечтательность пугала мирных родителей и была не понятной даже учителям.

Школа находилась в девяти километрах от Инколука, в шумном рыбацком центре, и возвышалась двумя новыми этажами над небольшими домиками старожилов, соревнуясь высотой с заброшенной старой церквушкой. Туда она добиралась чаще всего бегом по петляющей среди деревьев мшистой тропе. Тогда ей становилось по-особому радостно от вида туманной утренней тайги и встающего над горами солнца..

Может, поэтому она рано вытянулась, а к окончанию школы ее худоба переросла в редкую для здешних мест женственность.

Она, как в школе было принято говорить, дружила с одноклассником Витей Вторушиным. Они оба заняли первые места на районных соревнованиях по бегу, и это было единственным, что их связывало, хотя Вите, как теперь и Жоре, казалось, что их связывает нечто большее.

Однажды, когда их класс пошел в тайгу за шиповником для местной аптеки и они оказались вдвоем, вдалеке от ребят, Витя рискнул поцеловать ее. Он слишком крепко обнял Люси, прижав к шершавому стволу пихты, и тут же слишком легко отлетел в сторону. Люси отряхнула ладони и удивленно спросила: "А это зачем""... Вот и все, что было у нее в личной жизни до института.

Кем она собиралась стать? Вряд ли она смогла бы на это ответить. Ей виделось все: то она летела на далекий Север принимать роды эскимоски, то в кожаной куртке прораба шагала по какой-то немыслимой стройке... Но агрономом... Об агрономах ей даже читать не доводилось.

Подруги же и учителя пророчили ей аплодисменты в консерватории или, на худой конец, в Институте физкультуры имени Лесгафта.

Тут следует заметить, что декан агрофака, сам бывший спортсмен, жаждал открывать новые таланты, а поскольку в первые же дни после перехода абитуриентов в студенты традиционно устраивались общеинститутские легкоатлетические соревнования, он с утра уже торчал на стадионе.

Люси неожиданно пришло в голову не бежать, а прыгать. Она вспомнила, как в школе на спор доставала ветку тополя, до которой не мог допрыгнуть даже Вторушин. Метр шестьдесят!" вот что она сделала в минуту редкого вдохновения на стадионе студенческого городка. Эта высота ошеломила декана. И не только его. Но Люси, прыгнувшая каким-то странным способом, с тех пор, к всеобщему огорчению, больше метра тридцати взять не могла, хотя тренеры и подозревали ее во всяких сокрытиях своего таланта. Просто никто не мог понять, что такое для нее вдохновение и новизна пробы себя в любом деле.

Точно так же и она не могла понять, как решилась стать будущим агрономом. Однако лекция Славестинова дала новый толчок ее фантазии, и она пришла к выводу, что выбор ее был не случаен, что она должна быть именно агрономом и то, что академик Прянишников ее земляк, - тоже не случайно.

Через несколько дней после упомянутой лекции Люси зашла в приемную декана гидромелиоративного факультета передать записку от директора своего НИИ - она училась заочно и работала в НИИ лаборанткой. Что ее заставило бросить очный факультет, причем . на третьем курсе, она, как всегда, и сама бы не ответила. Может, то, что, будучи в.НИИ на практике, она полюбилась его работникам и те уговорили ее на этот шаг. Может, хотела увеличить свои расходы и быть более самостоятельной. А может, то и другое вместе. Во всяком случае, ей нравилось возиться с колбами, ретортами, чертить таблицы, графики, слушать озабоченные слова о бесчисленных опытах и самой этим опытам помогать. Иначе бы она пошла ну хоть с ребятами разгружать вагоны на товарном дворе, разумеется, если бы ей так уж понадобились деньги.

Секретарши в приемной не оказалось, и Люси, присев на краешек стула в ожидании, услышала вдруг резкий голос Славестинова - она узнала его сразу. Славестинов говорил, а точнее рычал, если это слово можно хотя бы приблизительно отнести к человеку:

Какого черта мы будем держать их как щенят у этой дряной канавки! Им р-работать надо! Р-работатьМ Головой, руками... На большой стройке!!! На бумаге да на экскурсиях они все изучили.

Речь шла о студенческой практике.

Люси сунула записку под стекло на столе секретарши и на цыпочках вышла в коридор. Вскоре дверь с треском распахнулась, и из нее вылетел Славестинов. Он чуть не сшиб Люси, извинился, потом всмотрелся и пробормотал:

А вот имя ваше забыл.

Люси...

Да, да, конечно. Люси. Дочь Прянишникова.

Я...

Неважно. Хотите погулять?

На первый взгляд, по аллее двигалась несовместимая пара: нервно жестикулирующий, явно немолодой человек в помятом костюме и юная, легкая в своем ситцевом платьице девушка, мечтательно глядящая на яблони профессора Казакова.

Славестинов обжигал воздух идеями. Он был пропитан ими. Ему необходимо было высказаться хоть телеграфному столбу. Люси же не вникала в его слова. Она наслаждалась его великой душой. Согласимся на минуту, что у каждого из нас, если содрать оболочку обыденщины, великая душа. Детская. Незамутненная житейскими печалями. А если учесть характер Люси!..

Неожиданно Славестинов храбро предложил:

Зайдемте ко мне... если хотите, - и торопливо добавил:? День у меня такой!

Хочу и зайдемте, - ие думая отозвалась Люси. Славестинов жил на втором этаже мрачноватого трехэтажного

дома, напротив студенческой столовой. Люси вдохнула сыроватый запах лестничной клетки и вошла в раскрытую Славестиновым дверь.

В квартире явно пахло холостяком. Казалось, все стояло на своих местах: застекленный шкаф с книгами, заправленная кровать во второй, смежной комнате и даже чисто прибранный стол на кухоньке справа, но серая пыль одиночества надежно пропитала все поры жилья и заслоняла его совсем не бедное убранство.

Пока Славестинов возился на кухне, позванивая стаканами, Люси платочком прошлась по стеклу шкафа, перевернула скатерть на столе у окна (цвет той стороны показался ей ярче), вытащила зажатый книгами кувшинчик с бумажными цветами, поставила его на стол, раздвинула на окне занавески, и комната преобразилась.

Славестинов вышел из кухни, чтобы позвать туда Люси, и в недоумении замер. Краска смущения пятнами выступила на его лице.

Может, сюда" пробормотал он и кивнул на стол с цветами." Конечно, сюда...

Люси легко поднялась, перенесла все приготовленное в комнату - расставила на столе графин с вином "Айгешат", - баночку крабов, бутерброды с колбасой, по поводу которых Славестинов неловко сострил: "Я хоть и кандидат, но колбасу предпочитаю докторскую".

Ну, за вашего бога Прянишникова, - Славестинов поднял стакан." Кстати, меня зовут Андреем, официально - Григорьевичем.

Люси видела другого Славестинова. Смущенного ее присутствием. Скорее всего, редко бывавшего с женщинами наедине. Это ей было приятно. За это она безоговорочно простила ему недавнюю бестактность по отношению к ней.

Разговор же вначале бестолково вертелся вокруг предметов на столе.

Краб пятится назад, - сказал Славестинов.

Рак пятится, - поправила Люси.

Пусть рак. Кто бы не пятился, все равно его съедят, - заключил Славестинов. После третьего тоста о вине глаза Славестинова заблестели.

Непременно люди согрешат, если выпьют "Айгешат", - сморозил он, смутился и протянул ей сигареты." Вы не курите?

Не курю, - Люси взяла сигарету. Славестинов чиркнул спичкой, и она затянулась сладковатым дымом. И это ей было приятно. Может оттого, что у сигарет была красивая упаковка. Может, оттого, что она курила впервые.

Славестинов принес из кухни десертное "Ркацители". Разливая, вспомнил, как в Нежинском районе на сдаче головного сооружения они пили такое же вино. Мысли его устремились к каналам. Он заходил по комнате и, как перед большой аудиторией, начал говорить о мучавших его проблемах мелиорации. Люси не понимала его, но она видела прежнего Славестинова - целеустремленного, пробивающего дорогу в будущее. И свои мысли он щедро раскрывал перед ней одной, от такого можно было потерять голову!

Славестинов неожиданно замолк, виновато улыбнулся: "Я вас за-скучил..." А через пару глотков понес такую ахинею, что Люси просто встала, улыбнулась и пошла к двери. Славестинов тоже встал, вышел следом на лестничную площадку, сказал: "До завтра..."

Люси весело кивнула ему и вихрем слетела с лестницы. Ей не хотелось видеть его таким.

В комнате общежития она, не отвечая на вопросы любопытных подруг, легла прямо в платье на койку, заложила руки за голову и уставилась в потолок бездумными синими глазами.

Сумасшедшая, - сказала, шевельнув пухлыми плечами, Зина.

Непременно люди согрешат, если выпьют "Айгешат", - ответила ей Люси.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Славестинов

Люси ушла. Славестинов на ключ закрыл дверь, достал из привычного запаса (за томами любимого Дюма) пачку "Беломора", жадно затянулся и, внезапно вспомнив, поставил на подоконник кувшин с искусственными цветами. Потом сел на стул и задумался. Но думал недолго. Встал, ошарашенно помотал головой и огляделся. Комната была та же, все в ней было то же. Не было главного, что на миг осветило его жилье, - не было Люси.

Он снова воспроизвел картину: накрытый стол и рядом с ним в ситцевом платьице, спокойно и привычно натянутом на колени, - Люси.

Он улыбнулся. "Черт возьми, а мы живем все-таки сегодняшним днем. Мало ли что было вчера и будет завтра. Если Сегодня хорошо, то это от добросовестно поработавшего Вчера, надо достойно закончить свое Сегодня, тогда и Завтра тоже будет неплохим", - так примерно выстроились мысли в его голове.

В дверь постучали. Славестинов ждал этого стука. Вошли его привычные и единственные друзья: физик Лиханов, такой же холостяк, как и он, и "коллега Ветров", сын ректора их института, инженер мясокомбината, расположенного вблизи железной дороги, - крупный, крепкий, красивый - всё на "к". Где-то втайне Славестинов считал его просто наглым, но не мог вслух сказать об этом. Он иногда встречал его, самоуверенного, с черными навыкате глазами, с на редкость привлекательными женщинами - и ничего, кроме собственного неумения разговаривать с ними, противопоставить ему не мог. Он негодовал после хвастливых подробностей Ветрова и в то же время завидовал, что не позволяло ему откровенно выговориться. Впрочем, он бы и не выговорился. Кроме Ветрова и Лиханова друзей у него не было. Они были единственными, с кем он мог говорить обо всем, кроме своей работы, не вникая и в их работу. На кафедре же его окружали одомашненные сослуживцы без малейших намеков на былые страсти и женщины, надежно залепившие пудрой свой возраст. Они сначала веселили его упрямым обещанием женить, а потом стали раздражать. "Я холостой, но не учебный", - однажды отрезал он, но они не поняли.

Когда друзья выбирались в город, низкорослый Славестинов обычно шел в середине, и к нему попеременно склонялись со своей почти двухметровой высоты тощий Лиханов и борцовской фактуры Ветров, привлекая внимание прохожих, что веселило всю троицу.

Слушай, барахло, ты почему так поздно выставил эти дурацкие цветочки" с порога начал Ветров.

Славестинов задумчиво улыбнулся. Цветы на окне означали, что он не занят и к нему можно войти. А вообще, когда он работал или задумывался над очередной темой, он запрещал входить даже им.

В самом деле - почему".. Нет, тут что-то не то, - потянул носом Лиханов, - тут другое, да, коллега? Тут замешана...

Не суетись, - остановил его Ветров, - женщина тут не замешана...

Славестинов с удовольствием расхохотался. Друзья пристальней взглянули на неубранный стол, и Лиханов понимающе хмыкнул.

Надолго" спросил Ветров, опускаясь на стул, где только что сидела Люси.

Не знаю, - серьезно ответил Славестинов.

Тогда на сегодня есть план. Наш поезд прибывает в шесть? Будет Маша.

Не пойдет, - улыбнулся Славестинов.

Это ведь Маша!" похотливо подмигнул сверху Лиханов.

Не пойдет и все, - Славестинов рассмеялся. Ветров знал расписание всех проходящих поездов, у него были знакомые проводницы, заканчивающие здесь очередной рейс. Славестинов, как и Лиханов, правда, реже, не отказывал себе в удовольствии посидеть с ними в загнанном на запасные пути купированном вагоне, или, как выражался Ветров, инициатор таких походов, "почувствовать движение".

Но сегодня он твердо закончил их короткий разговор:

Это бездарно, друзья мои...

Ты о чем" встал Ветров.

Да хотя бы о том, что нельзя преследовать негров только за то, что они так сильно загорели. Там же солнца до черта, не то, что у нас...

Понятно. Газеты мы тоже читаем. Идем, - кивнул Ветров Ли-ханову, пропустил его перед собой и хлопнул дверью. Славестинов продолжал улыбаться. Он думал о Люси, не думая, думает ли о нем она. Для него важным было другое. Люси хорошо на него смотрела, и этого было достаточно.

Прерывая его мысли, дверь тихо приоткрылась, и в нее проскользнула старуха из тринадцатой квартиры - она всегда в нее вскольза-ла, остреньким носом чувствуя, когда дверь незаперта изнутри - тихо, как приведение, останавливалась у порога и говорила "здрасьте" лишь после того, как Славестинов, спиной ощутив чужое присутствие, вздрагивал и оборачивался к ней. "Раскольников убил не ту старуху", - на сей раз наконец догадался Славестинов и, глядя на ее зло сгорбленную фигуру, сказал:

Старики говорили, что в январе обязательно выпадет снег.

Это вы к тому, чтобы я ушла?

Какое мое дело. Вы уйдете, зима придет.

Старушка, бросив острый взгляд на стол с недопитым "Ркацители", покачала головой и исчезла так же незаметно, как вошла. Маленькое пятнышко на фоне большого дня.

Славестинов замкнул дверь и снова остался сам с собой. Ощущение радости не покидало его. Он думал о Люси. Представлял ее в платьице, натянутом на загорелые колени.

Нет, Славестинов не был женоненавистником. Он считался долго выбирающим и, как ни странно, гордецом, что настраивало их против него - женщины не прощают отсутствия внимания к ним, хотя часто именно за это и любят. Славестинов вначале посмеивался над этим мнением и небрежно поддерживал его, но позднее стал сожалеть об этом. Сам же он никогда бы не решился подойти к той, которая привлекла его внимание, так уж часто он загораживал себе дорогу своими воображаемыми недостатками, незаметно ставшим подозрительным для холостяка возрастом и, самое досадное, лысинкой...

Славестинов снова закурил. Для него впервые за последние годы приоткрывалась дверь в будущее, то, о котором он сумрачными вечерами, втайне от друзей тосковал. В личное будущее. А друзья считали его счастливым и, завидуя ему, его "погружению" в работу, порой неистово предавались именно тем житейским радостям, что были недоступны Славестинову по уже приведенным причинам.

В чем же заключалась идея его жизни"

В своей детской душе он был идеалистом. Он твердо уверовал в то, что в самом недалеком времени могущество любой державы будет определяться не ракетами, а хлебом. Пусть ракетами занимаются другие, он, Славестинов, призван заботиться о хлебе.

Еще подростком он видел иссушенные степи, пыльные бури, видел, как прилегала пыль и зеленела степь после дождей, и мечта напоить водой всю землю, обсадить деревьями песчаные заносы уже вызрела в его душе к тому дню, когда он прочитал объявление о приеме на гидромелиоративной факультет.

В институт он пришел внутренне подготовленным и в отличце от своих однокурсников сразу записался в научно-студенческое общество, хотя специальные дисциплины начинались через два года. Отличником он не был. Но все преподаватели отмечали в нем стремление притянуть основное из их лекций к некоему, пока еще непонятному, может быть, и ему самому, стержню.

К пятому курсу его работа в научно-студенческом обществе "Погашение энергии воды на консольном сбросе" стала темой дискуссии ученых.

Никто не сомневался, что он останется в аспирантуре. Он и сам хотел этого. Аспирантура должна была стать первым шагом к осуществлению цели. Но он уже успел присмотреться к миру вечных кандидатов, и их будущее его настораживало. Это были в основе своей люди одной маленькой темы. Без перспективы. Им явно не хватало практики, считал Славестинов. Но он подспудно понимал и вечных практиков, с мозгов которых Время спокойненько смывало формулы, уравнения и буковки на английском языке.

Поколебавшись, он запасся чемоданом необходимой для кандидатского минимума литературой и поехал после окончания института запасаться практикой. К сожалению, ему пришлось строить системы водоснабжения скотоводческих ферм ъ Хакассии - пока он колебался, лучшие места оказались распределенными. Но каналы были и там, была и знаменитая Хакасская опытная станция, в свое время наделавшая много шума внедрением полива по временным полосам и бороздам.

Следует заметить, что на его решении сказалось еще одно обстоятельство, пожалуй, не менее важное: на пятом курсе Славестинов всерьез влюбился.

С Людой его познакомил однокурсник Баранов. Баранов неплохо пел на факультетских вечерах, занимался тяжелой атлетикой, был в этом виде спорта чемпионом области, но у него не было того стержня, который был у Славестинова. На всех экзаменах Баранов неизменно подсаживался к нему, и он на бумаге отвечал на вопросы его билета. В научно-студенческое общество Баранов записался лишь потому, что туда, на два года раньше, начал ходить Славестинов.

Перед Октябрьскими праздниками они доканчивали измерения уровня воды в верхнем бьефе при наклонном положении щита - потом эти данные вошли в кандидатскую диссертацию Славестинова, когда девушка случайно заглянула в лабораторию: она искала кабинет профессора Яна.

Ян был грузным, сутулым, с длинными волосатыми, как у гори-лы, руками, читал лекции по сопротивлению материалов, был глуховат и в минуты раздражения, не слушая собеседника, говорил:

Не понимаю людей, которые нарочно создают себе трудности. Нет этих трудностей!" почти орал он, забывая, как всякие плохо слышащие, что их-то слышат отлично." А с какой целью они создают проблемы, которых нет?!

Он говорил в эти минуты сам с собой и через некоторое время умолкал, недоуменно взглядываясь в лица пришедших к нему студентов.

Вам что, зачет нужен? Ну и получайте ваш зачет. Вы главное не поняли. Вы не поняли, для чего я вам читаю лекции. Сопромат тут не причем, хотя порядочный специалист не сделает без него и шага. Я хочу, чтобы вы были непохожими, ведь вы же будущие люди. А вы похожие. Это не просто плохо, это убийственно плохо. Вы стоите с вашей зачеткой, как за билетом на поезд, хотя не знаете, куда и зачем едете... А в общем-то... давайте вашу зачетку.

Славестинову Ян нравился. Он чувствовал в нем пока еще непонятную ему Идею. Однажды он зашел в его кабинет, не постучавшись, - дверь была полуоткрытой, - и долго заколдованно смотрел, как грузный Ян, сопя и ерзая на стуле, терзал бумагу, отодвигая локтями слева-справа нагроможденные ворохи книг и папок.

Когда же Ян поднял голову и одновременно указательный палец левой руки, его тяжелые, с набухшими веками глаза уставились на Славестинова. Славестинов попятился к двери.

Вы что" зарычал Ян, приходя в себя." Сбили чужую мысль и взамен не принесли ничего нового?!

Он откинулся на спинку стула, потом склонился над столом и что-то быстро черкнул в тетради.

Хотя нет, вы кое-что принесли. Например, напомнили мою обязанность замыкать дверь от всяких злоумышленников... А вообще, лично вы какое имеете право воровать чужое время, не зная, сколько оно стоит? Если ваше стоит копейки, я его и даром не возьму!

Славестинов сжал губы.

Ну-ка, покажите, зачем вы пожаловали, - ядовито усмехнулся Ян и протянул через стол широкую ладонь.

Славестинов молча подошел и, как в сейф, вложил в его руку тетрадный листок.

Для чего это вам понадобилось" взглянув на колонки цифр, поднял тяжелый подбородок Ян." А? Ну, понятно. Это одна из мыслишек, которая не уместилась в вашей голове. Вы что, в самом деле собираетесь стать ученым?!

Ян заходил по кабинету, засунув руки в замасленные карманы и широко раздвинув ими изрядно потрепанный пиджак.

Видно, собираетесь. Ладно. Тогда воткните в свои мозги три вещи: идею, к которой вы стремитесь, путь к ней и - самое главное - умение карабкаться. Надо уметь в этом лучшем из миров карабкаться. Иначе всему хана... Идите.

Славестинов вышел. Он был ошарашен не словами Яна, а увиденным. Чему посвящал свою жизнь этот в общем-то малоприметный в институте человек, во имя чего он экономит даже минуты? Ради поправок к существующим формулам?

Славестинов взволновался. Он впервые увидел человека с Целью. До этого перед ним проходили лица. Цель-то была и у них, но она сводилась к личным благам и добросовестной работе. Удивительного мало. Работа всегда должна быть добросовестной. За нее деньги платят. А вот высшая цель твоего существования - это другое...

Так, вас зовут..." строго спросил Баранов заглянувшую в лабораторию девушку.

Люда...

Если можно,, полностью.

Александровна.

Люда Александровна, - записал Баранов." А прежде чем сказать, где обитает этот паршивый Ян, познакомьтесь с создателем совершенно новой, я бы сказал, единственной в мире, сектой "Челбелю-бие".

Счавестинов смущенно протянул руку:

Андрей...

Люда, первокурсница с агрофака (агрофак, как мы видим, в милых девушках нужды не знал и тогда), понравилась ему сразу. Ей шло все: и белая спортивная"куртка, и туфли на толстой подошве. Вдобавок в ней было удивительное сочетание юности и ранней женственности. Это и погубило Славестинова. Отняло у него лет десять нормальной жизни. Впрочем, виноват во всем был он сам, а может, его идея.

Баранов пригласил Люду в кино, и они втроем покатили на троллейбусе в центр города. После'фильма, в который Славестинов почти не вникал, так уже отвлекал его шепот Баранова, тот предложил проводить Люду. Люда не отказалась. Славестинов чувствовал, что Баранов ей нравится, и не мог вставить в их разговор ни слова. Люда жила на другом конце города, так что им предстояло снова доехать до студгородка, а потом еще километра три тесниться в задней части переполненного троллейбуса. Когда они вышли на конечной остановке, Баранов дружески пожал руку Славестинова: "До свиданья, спасибо, что проводил..."

Славестинов молча кивнул им и стал дожидаться обратного троллейбуса, презирая и себя, и Баранова, и Люду. "Такой дурацкий фильм, такая дурацкая дорога..." шумело у него в голове. Все это было неприятно вдвойне: Люда ему понравилась больше всех, в кого он мысленно влюблялся.

Назавтра Баранов с ухмылкой затащил сердито упиравшегося Славестинова в аллею, где, как бы случайно, сидела на скамейке с книжкой в руках Люда. Баранов бодро поздоровался с ней, тут же взглянул на часы, хлопнул себя по лбу и побежал к остановке, провожаемый недоуменным взглядом Люды. Позже она созналась, что долго не могла понять, кто из них за ней ухаживает. Это было в духе Баранова. Хотя у него была невеста и он понимал Славестинова, но не мог не продемонстрировать свои способности "вешать девочкам лапшу на уши", как выражались местные серцееды. А может, Люда нравилась и ему.

Однажды Люда сказала (это было в подъезде пятиэтажного дома) :

А я ведь знаю, что такое "Челбелюбие". Человек без любви! Вот ты кто такой. Мне Баранов все о тебе рассказал...

Славестинов в душе благодарно посмеялся над мелкими хитростями Баранова и потому сладко проглотил невинный вопрос Люды: "Тебя пророчат в ученые. Ты, конечно, останешься в аспирантуре? Поздравляю. У тебя будет, своя квартира..."

С этого все и началось. Они поднялись на пятый этаж.

Сестра в ночной смене, она инженер, - шепотом пояснила Люда, когда они на цыпочках, чтобы не разбудить коммунальных соседей вошли в ее комнату. В комнате стояли две тахты, радиола "Ре-гонда" и торшер. Стены уютно прикрылись коврами. Комната была бы еще удобней, если б в ней жила одна Люда.

Они оставались вдвоем до утра, и за эти быстро пролетевшие часы Славестинов успел познать причину ее ранней женственности, но не огорчился, глядя на губастого паренька в ее альбоме. "Теперь она его и - ни слова о прошлом".

Славестинов не подозревал, что происходило в этой уютной комнате, когда старшая сестра Люды была свободной от дежурств и к ней приходил молодой инженер с их завода, на которого она так рассчитывала, и пытался ухаживать за Людой. Люда мешала своей сестре, а в общежитии ей места не давали. Славестинов этого не знал и потому не обратил внимания на ее слова: "У тебя будет своя квартира..."

Однако уже перед выпуском он ощутил настойчивое желание Люды выйти замуж. "Она еще первокурсница, у нее, стало быть, у нас, все впереди", - думал он, не понимая, что это ее стремление идет от безысходности, хотя и ощущал, что она принимает его в редкие для них вечера как нечто обязательное с явными проблесками равнодушия.

Он любил ее. Он хотел сделать для нее что-то большое, чтобы и она полюбила его. Вернуться к ней на белом коне. Победителем. Правда откуда, он пока не знал. А для этого нужно было осуществить свою идею. Вот тогда он твердо решил сначала уехать в какую-нибудь глушь, а потом приобрести себе белого коня.

И он уехал. Они переписывались. Но слово "люблю" в ее письмах не встречалось. Она их даже подписывала одной буквой "Л", что всего лишь означало "Люда".

В конце концов она написала, что выходит замуж.

Эти годы были самыми мучительными для Славестинова. Время шло. Он перешагивал возрастные границы, при каждом, даже незначительном знакомстве, предупреждая: "у меня есть Люда".

Люда же при вспышках разочарования семейной жизнью неожиданно взрывала его сердце настолько обнаженными письмами, что он упорно продолжал верить в их неразлучимость. Не зря же она так исповедовалась перед ним! (Славестинов забывал о своем свойстве вызывать откровенность. Перед ним постоянно исповедовался Баранов, а потом будут исповедоваться Ветров, Лиханов и другие в своих радостях и печалях, совсем не интересуясь печалями самого Славестинова) .

Отсюда и шло: "У меня есть Люда". В конце концов он стал неинтересен своей привязанностью к неизвестной Люде. А когда вновь вернулся в институт, предстал перед коллегами убежденным холостяком и поддерживал это убеждение, тайком скрашивая вечера в компании Ветрова и Лиханова, редкими вылазками в привокзальные места, где не надо было ничего говорить о себе, а просто быть "Андрюшкой".

Заметим, кстати, что он вернулся в институт не на белом коне, а на зеленом поезде. Жизнь к этому времени обучила его многому. Он узнал, за что надо драться и как. Но делал это слишком неспешно. Необходимый источник вдохновения для всего дальнейшего он обнаружил лишь сегодня. Люда осталась его болью, Люси стала мечтой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вторая встреча

Свои лекции будущим агрономам и прочим будущим специалистам Славестинов навязал сам. За свой счет и свое время. Декан агро-фака, удивленный столь странным предложением, страстно, как заядлый полемист, ломал брови, а потом устало отмахнулся.

Сами же были студентами. Кто затянет их на лекции добровольно, да еще на незапланированные. Не пойдут, уважаемый Андрей Григорьевич. А вам будет, мягко говоря, вава...

Но Славестинов исходил из другого. Каждый агроном, зоотехник, механизатор обязан вбить себе в башку прописную истину: урожай определяется тем фактором, который находится в минимуме. А факторов для жизни растений три - пища, воздух, вода. Как для человека. Удобрений у нас хватает - эвон сколько заводищ понастроили, растет химия! Техники тоже хватает. А вот пить пшеничке приходится урывками. И не потому, что воды стало маловато. Не умеем мы ее использовать. "Был бы дождик, был бы гром, нам не нужен агроном". Вот как пели когда-то. Чистых мелиораторов тогда, видать, не было, урожаи связывали да и сейчас связывают с агрономом, а ученый агроном пропустит в институте сквозь уши несколько часов по мелиорации, скорее для зачета, и намертво забудет их, еще не закончив института. А на селе ему не до мелиорации.

Славестинов не раз наблюдал этот разрыв между бесправным сельским мелиоратором и всевластным, зато задерганным непрерывным конвейером планов вспашки, сева, уборки агрономом и только в понимании необходимости взаимных знаний, а значит, всех нужд земли видел будущие гарантированные урожаи. И на его лекции, к еще большему удивлению декана, пошли. И агрономы и, хоть немногие, зоотехники, механизаторы. Пошли такие, как долговязой Жора Примеров. Потому пошли, что обеспокоились за свою полноценность будущего специалиста.

Но Люси, как ни странно, больше на его лекции не ходила. Ей очень хотелось увидеть Славестинова, но не издалека. Она помнила, как он сказал ей: "До завтра..." Но до какого? Славестинов же, по словам толстушки Зины, стал читать скучно и торопливо.

Люси Зине не верила - Славестинов не мог читать плохо.

Наконец они встретились. Случайно. Неизбежное всегда случайно. Люси шла с Зиной в столовую. Славестинов выходил из подъезда своего дома. Он первым кивнул ей. Люси подошла. Зина, тихо ойкнув, взбежала по ступенькам в раскрытую дверь столовой и через оконное стекло около кассы уставилась на них, облизывая пересохшие от волнения губы. Она не была любопытной, иначе бы осталась рядом с Люсй.

Ну и как вы живете" попробовал как можно небрежней спросить Славестинов (он все-таки был преподавателем!). Ветерок играл платьицем Люси, выделяя стройные девичьи линии. Это смущало Славестинова, невольно следящего за этой игрой.

Люси пожала плечами. Хорошо это у нее получилось. Вроде бы ее плечи сказали: "А вы разве не знаете? Здорово!"

Скоро каникулы, а у вас, очевидно, отпуск".. Отпуск. Полезете в омулевую бочку или поедете прибирать в доме Прянишникова"? Славестинов спрашивал и сердился на себя за свою неловкость перед этой девчонкой. Таким он тоже нравился Люси.

Отпуск маленький, а земля большая. Катану, наверно, в Самарканд, - наобум брякнула Люси и рассмеялась. Когда она даже просто улыбалась, ее верхняя губа чуть загибалась, и нежные складки лучиками расходились от уголков рта.

Славестинов отчего-то представил, как она может целоваться, сме* шалея и торопливо сказал: "До завтра..."

Люси, снова пожав плечами, весело посмотрела ему вслед и вдруг подумала, что серьезно нравится ему, и это ее приятно встревожило.

Она задумчиво поднялась по ступенькам столовой.

Ну" встретили ее кругленькие, вытаращенные от любопытства глаза Зины. "Теперь пойдет сплетничать".

Ты Тимура знаешь"? Люси уже верила в поездку в Самарканд.

Это у которого команда? В школе проходили...

Да нет, хромого...

Это когда он с забора упал" Что-то не помню. А жалко. Такой маленький и уже хромой-Люси засмеялась и направилась к двери.

Постой, а как же обед!" вскрикнула Зина.

Не стоит усложнять свою жизнь котлетой, - ответила Люси и кивнула ей:"До завтра...

Как до завтра, когда мы вечером идем на именины, когда Коля, Жора, Петя набрали полчемодана, когда..." горячо выговорила все это Зина, но уже стеклянной двери. Кассирша быстро прикрыла рот рукой го пухло затряслась всем телом.

Две котлеты и три хлеба, и три. чая, - сердито потребовала Зина и обиженно мотнула головой в сторону двери:"Аппетит испортила!

Когда она сердилась, у нее всегда портился аппетит. А Люси гуляла. Она отломила тоненькую веточку с яблони Казакова и помахивала ею, хотя обламывать яблони было строго запрещено. Под вечер она вернулась в общежитие. Дверь в ее комнату оказалась запертой изнутри. Она постучала и стала ждать. "Спит, что ли, толстушка"? Но дверь вскоре открылась, и перед ней возникла Зина. Невинные глаза смотрели на Люси, а язычок верещал: "Ой, а я думала, ты скоро не придешь, не приде-ешь!..."

У окна, спиной к ним, стоял штангист с зоофака. Люси никак не могла запомнить его имени и называла по фамилии: Овчинников. Так было легче - и грудь, и руки короткошеего Овчинникова покрывала мягкая шерсть, но это не безобразило его. "А они подходят друг другу", - машинально взглянула Люси на чистые с легким загаром ноги Зины и перевела взгляд на ее кровать. Кровать была только что торопливо задернута покрывалом. У Люси шумно кинулась к голове кровь, и щеки мгновенно стали похожими на половинки разрезанной свеклы, но она, мужественно скрывая смущение, натянутым голосом сказала:

Здравствуй, Овчинников!

Овчинников тоже был смущен и, проглотив слюну, хрипло ответил:

Привет, Люси...

Он недалеко ушел от Зины, но в житейских делах соображал чуть больше ее. Зина ничего не заметила, она уже думала о другом и с обидой заскороговорила:

Где ты пропадаешь" Мы же идем на именины! Уже Коля, Жора, Петя набрали полчемодана. И переодеваться не надо. Жарко. А тут совсем недалеко... Пойдем.

Пойдем!" беззаботно согласилась Люси и взяла Овчинникова пбд руку. Рука его вздрогнула и напряглась: он побаивался влияния Люси на Зину. А сейчас ее внимание к нему льстило и настораживало - что она задумала?

Люси, искоса взглянув на него, вдруг впервые отметила, что он уже зрелый, здоровый мужчина и от него так просто не вырвешься, если он захочет тебя обнять.

Весна предательски подкралась и к ней. Но ей преградил дорогу Славестинов и своим порывистым умом заглушил возникшее было желание побродить однажды до утра с тем же Примеровым в лунных провалах институтской рощи.

Идти действительно было недалеко. Но Люси расстояние не волновало. Она даже не поинтересовалась, кто именинник, хотя Зина напоминала о нем до подозрительности часто. Они прошли вдоль высокого забора с колючей проволокой, ограждавшей от покушений студентов сад профессора Казакова, и оказались в маленьком деревянном поселке, где летом жили семьи ученых института. У каждого из них был домик, гараж и в глубине двора - садик.

Они миновали уже часть поселка, вблизи довольно однообразного - чувствовалась временность проживания здесь его обитателей, - и вдруг Люси замедлила шаг: на нее дохнуло знакомым, давним. По бокам аккуратного домика росли два кедра! Они вошли в ограду и по высокому деревянному настилу (совсем как в Инколуке!), затененному тополями, подошли к крыльцу. Их встретил именинник.

Виктор, - шепнула Зина.

Виктор, одернув синюю, распахнутую рубашку, поправил русые волосы и сбежал с^крыльца. Белозубо улыбаясь, он подал руку Люси, заодно кивнул Зине с Овчинниковым.

Моя фамилия Журавлев. Я здесь на птичьих правах, - беззаботно сказал он и вытянул руку в сторону сада, откуда шел приземистый, в выцветшей гимнастерке мужчина с крепким лицом." Мой хозяин. Я у него в гадюшнике и живу. Кстати, он личный консультант профессора Казакова. Можете скромно называть его доктором Пепе-ляевым. А если хотите громко: Георгием Финогенычем...

От врет, потому как нету забот, - рассмеялся Пепеляев и нагнулся, смахивая с кирзового сапога желтый листочек *клена:? Угораздило по весне падать. А весной самая жисть и есть...

Видно было, что хозяин и квартирант давно припеклись друг к другу.

Вы наш, - захолодела от счастья Люси, - забайкальский?

А то как, девка. Читинский я. Да ты что... землячка, никак" сообразил Пепеляев.

Какая я тебе землячка! Я в омулевой бочке родилась, - вздернула носик Люси, так уж ей стало невтерпеж поболтать.

Пепеляев ухватил ее за ухо:

Видали" Мой характер. Ну-ка, пошли, - и повел Люси в глубину своего сада. Про Виктора Люси. тут же забыла.

Чего только не было в пепеляевском саду! Помимо всего, за яблонями профессора Казакова жирно чернели грядки с проклюнувшимися стебельками." Тут у меня арбузы... Ни у кого нет, а у Пепеляе-ва - пожалуйста, - поймав ее взгляд, пояснил он, причем без бахвальства, а с уверенностью, вроде иначе и быть не может. Он держал ее за руку, точно боялся, что она удерет к тем сорванцам, что время убивать собрались.

А вот редечка будет. Приходи чуток позднее, я тебе такую тюрю с квасом устрою, ведро выкушаешь!

Ты мне картошку в мундире не забудь, тогда я тебя научу редьке с квасом, - смеялась Люси.

Вместо привычного, как в соседних дворах, гаража, у Пепеляева стояла беседка с расписными столбами - маленькая, уютная, с широкими лавками по бокам и столиком посередине. Везде чувствовалась рука хозяина, а не временщика.

Тут в жару и поспать не грех, - расселся Пепеляев на лавке.

Да здесь и жары-то вовсе не слышно, - лицо Люси постоянно заслоняла тень деревьев.

И то верно, - отозвался Пепеляев." Я тут первым построился, как кедринки завидел. Потому и деревьюшки мои побогаче соседовых... А до того отвоевал в Маньчжурии; думаю, куда податься, пока семья на шее не висит, друг и с советом: ты коль дюж до яблонь и груш, поезжай-ка по такому адресу, авось сгодишься...

А может, не зря болтают, что с яблонями Казакову помог его сторож", - вспомнила Люси институтские разговоры и осторожно спросила:

"? А какое у тебя образование, Финогеныч? Пепеляев довольно запрокинул голову.

Э-хе-хе! Да у меня образование-то среднее недоразумение. Иначе бы я не то, что арбузов, редьки бы не выращивал. А как же! В кабинетах рассиживать принуждают с образованием-то. Вот сторожем служить - выше некуда. Руки всегда в земле. А ученых уважаю. Оторопь берет, как они по-ученому заговорят. Селекция!" он вздохнул.

За Байкал тянет!" неожиданно вырвалось у Люси. Пепеляев вздрогнул, а потом нехотя ответил:

Иногда тянет...

Люси немножно догадывалась, что творилось в голове Пепеляева. А творилось вот что. Ему поднадоело копаться в собственном огороде да иногда помогать сотрудникам профессора Казакова, а долгими ночами считать звезды. Простора ему хотелось, забайкальского, диковатого, с голыми деревенскими улицами, с отступившей от них под топором первожителей тайгой. Сада ему хотелось своего, пепеля-евского, зазеленить все улицы чтоб. Но хотенье хотеньем, да вот ждать его в Забайкалье никто не ждал. Ни родни, ни семьи, ни друзей там у него не осталось. А тут как-никак дом, уважение, ученые разговоры вокруг, а он в них и во все, что делалось сотрудниками Казакова, вникал с большим вниманием и порой давал им такие советы, что те удивленно переглядывались... Он улыбнулся и ласково спросил:

Что обо мне-то говорить. Мне тут хорошо. О себе лучше скажи. Учишься ты, небось?

Заочно. А работаю в НИИ лаборанткой...

У Гарнавы, стало быть. И то верно, что загорать то попусту. В полшага с молодости начнешь, к моим годам ползти придется. А ты порезвей, порезвей, пятки чтоб всегда чесались... Интересно, поди, у Гарнавы" с живым любопытством спросил он.

Пришла очередь смутиться Люси, но Пепеляев совершенно не догадывался, что скрывается за ее смущением.

Работа в лаборатории, сначала интересная, стала обычной, девчата окружали ее милые, но ей почему-то с тихой тоской сейчас вспомнились долгие зимние дни рядом с тетей Клавой и хохотуньей Шурой, когда ее переводили им в помощь для определения массы тысячи зерен пшеницы каждого сорта, а этих сортов у Гарнавы набиралось до сорока. Им надо было по четыре раза отсчитывать эту тысячу зерен, чтобы разница была не больше пяти процентов. У Люси рябило в глазах, когда Шура вдруг неожиданно разражалась коротким, как пулеметная очередь, смешком, вспомнив что-то веселое. Люси сбивалась со счета и начинала все сначала. Шура безбожно врала и нагло подняла результаты всех четырех взвешиваний к примерно средней цифре. Если вначале у нее получалось 67 граммов, а потом 69, она смело писала 67,2.

Люси так не могла. В минуты отдыха она подходила к широкой полке в углу лаборатории, где стояли вакуумный счетчик и электрический. Первый работал как пылесос, второй - как таксометр. Однажды она, как ни отговаривала ее тетя Клава, включила "пылесос". За этим занятием ее и застал Гарнава. Он нахмурился, жестом приказал выключить счетчик, потом, пройдясь по лаборатории, успокоился (он был очень тактичным человеком) и стал пояснять:

Эти счетчики себя не оправдали. Они, как бы вам сказать, дают большую разницу.

Как Шура", - подумала Люси. Но Шура изобразила такое внимание к словам Гарнавы, при этом так прилежно прихлопывала на своем столе зерна пшеницы, что Гарнава не мог этого не заметить. Он одобрительно кивнул ей и закончил:

Пока самый надежный метод подсчета - ручной. Понимаю, что он трудоемкий, медленный, но наука не придумала ничего другого... А ваша любознательность мне нравится. Может, как раз вы и придумаете новый способ, - похлопал Гарнава Люси по плечу.

После его ухода Шура вцепилась в свою кудрявую, как у барашка, прическу и зашлась смехом...

Очень интересная работа, - ответила Люси Пепеляеву и живо рассказала, как они подсчитывают тысячу зерен и каких сортов.

Пепеляев почесал голову:

А зачем подсчитывать-то их"

Как зачем? Вес тысячи зерен ведь бывает и 16, и 80 граммов. Чем больше в зерне белка, крахмала и жира, тем оно тяжелее. Да без этого ни одна бригада в колхозе не обходится, ни одна опытная станция, я уж не говорю о международной торговле...

Так вот сидят девчушки по всей стране нашей и подсчитывают" недоверчиво спросил Пепеляев.

По всему миру!" вконец обескуражила его Люси.

И ничего придумать не могут во всем-то мире?

Я бы придумала, да засмеют...

Ну-ка, ну-ка" оживился Пепеляев.

Я ночь не спала после слов Гарнавы, - стала серьезной Люси, - и вдруг подумала: а зачем зерна' нам считать, пусть они сами себя подсчитывают... Представила какую-то дощечку с дырочками... Сыпанула в неё горсть зерна, ну и все. Те, что в дырочки попались, там и остались, а остальные я - раз! - и ладошечкой в сторону. Вот они себя и сосчитали...

Просто у тебя больно, - нахмурил лоб Пепеляев.

Э, да ерунда все это!" весело закончила разговор Люси, хотя ей страх как хотелось сделать ну хоть что-то, чтобы чуть-чуть приблизиться к Славестинову.

Может, и ерунда, а думать надо, дочка. У жизни смысл другой, когда задумаешь сделать что-нибудь эдакое, - он помотал в воздухе рукой и погладил стволик молодой яблони. Люси проследила за его рукой и увидела приткнувшийся к беседке улей. Пепеляев хохотнул:

Все ты понима-ешь, дочка! У меня тут летом вроде экскурсий. Сначала к Витьку идут, потом ко мне. Яблочками, говорят, полюбоваться. А я только в сторону, чтоб не мешать, они парочками и нырк в беседку. Тут пчелки и того... Чужого пота они не терпят...

Люси было хорошо. Но Пепеляев, сказав про Виктора, вспомнил о именинах и с неохотой поднялся:

Пошли-ка в избу, заждались, однако, тебя... "Гадюшник? Виктора оказался просторной светлой комнатой с

деревянными выскобленными стенами (совсем как в Инколуке!) Люси не сразу узнала собравшихся в ней ребят, хотя, очевидно, и встречала их на каждом шагу. При встрече они все казались одинаковыми, как кирпичи в институтских стенах: Коля, Жора, Петя и тот же Овчинников. Жора, к ее удовольствию, оказался не их Жорой, а студентом земфака. Он пришел с подругой, судя по возгласам собравшихся, только что. Присмотревшись, Люси заметила, что ко всем друзьям Виктора жались подружки, чем-то похожие на Зину. Сама Люси предназначалась имениннику. "Ничего себе подарок!" - фыркнула она. Однако Виктор не торопил события. Он представил Люси остальным, взглянул на часы и -хлопнул в ладоши:

Я рожусь ровно через двадцать минут. Кидайтесь за стол. А сейчас...

За оградой раздался автомобильный гудок. Виктор вышел на его

зов.

Сюда, сюда... я помогу...

Дверь широко распахнулась, и полная официантка в белом передничке вкатила в комнату тележку, прикрытую белой скатеркой. Она сверкнула золотым зубом и, приговаривая: Виктора Журавлева от имени его родителей приветствует ресторан "Сибирь", - быстро и красиво уставила стол бутылками вина, окружив ими шампанское, пристроила рядом торт, коробки конфет и, пожелав провести праздник на "высшем уровне", удалилась.

Люси, проследив за этой процедурой, прочла на одной из этикеток "Айгешат" и хмыкнула, виновато вжав голову в плечи. Но Виктор от нес это к своему сюрпризу и остался доволен.

На кухне приоткрылась дверь, и знакомый здоровый запах картошки с мясом вырвался из нее, заслонив для Люси конфетки и торт. Она не была сладкоежкой.

Финогеныч!" позвал Виктор, - проходи-ка к столу... Пепеляев, одергивая гимнастерку, вышел йз кухни. Петя, Жора,

Коля уже разлили шампанское - им привычно выстрелил Виктор. Пепеляев покосился на протянутый ему стакан.

Да я бы лучше ее, родненькую.

Намек нонят, - Виктор нагнулся и вытащил из-под стола бутылку "Особой". После тоста Пепеляев поманил Люси на кухню.

Сейчас угощать будем, - зацепил он соленый огурчик и вкусно хрустнул им, - сам солил, вишь, крепость как держится...

Тут же стояла тарелка с зеленым луком, обложившим явно нездешние мясистые помидоры, а на плитке - кострюля тушеного мяса.

Помидоры-то откуда" разрезала самый краснощекий Люси. Она уже ничему не удивлялась в этом доме.

Хе. Были бы денежки... А их у него мно-ого!

Пепеляев ловко резал хлеб крупными ломтями, искоса поглядывая на Люси.

Балуют его родители-то. Начальники они большие на Сахалине. Что ни праздник - тележка из ресторану. Сюрприз, стало. А па-рень он ничего. Ничего. Только рано широко жить начал. В молодости сужаться полезней. Глубже дело и пойдет. Нет, так он ничего. Сама увидишь. А вот на любови слабость имеет. Это вот не по мне, - вроде бы равнодушно приговаривал Пепеляев.

Люси не выдержала, сказала, засушив земляческую теплоту:

Спасибо за информацию. Только к чему вы это говорите? Пепеляев не обиделся.

Да так. Кто знает, как дальше у вас дело повернется... Вот сейчас самый раз. Помогай-ка, - он взял тарелки с хлебом и огурцами, Люси - с помидорами, и они оживили и без того оживленную компанию. Пепеляев молча забрал початую бутылку "родненькой" и направился в беседку. К этому, очевидно, привыкли и Виктор, и его гости.

Люси с помощью Зины незаметно переместили к Виктору. Она тоже немного выпила "Айгешата" и с удовольствием наблюдала за собравшимися. Неприметные в студенческой толпе ребята оказывались довольно своеобразными. Может, поэтому их и выделил Виктор? Петя, весь серый от ботинок до волос, сносно играл на гитаре; Жора, тонкошеий до того, что ворот рубашки не надо было расстегивать - он сам оставлял'пространство для воздуха, - монотонно, без улыбки, как и положено хорошему анекдотчику, заполнял паузы, а Овчинников, настороженно оглядываясь, все воспринимал по-спортивному.

Кстати, в пятницу к нам приезжает Райкин, - сообщил Виктор.

А в каком он весе" обеспокоился Овчинников.

В ленинградском.

Как это понимать? Такого веса нет!...

Виктор, как выяснилось, неплохо играл в футбольной команде института, и это сближало его с Овчинниковым, знатоком всего, что касалось спорта. Девчата же Люси мало интересовали. Она судила о них по Зине, и этого было достаточно.

Да, был еще Коля! Стеснительный до робости, он в душе считал себя ученым. Он изучал, но не ценил бывших светил науки. Когда Люси встала из-за стола, он, неловко улыбаясь, подошел к ней и, тоже неловко, взял ее за локоть:

Я видел вас на лекции Андрея Григорьевича Славестинова. Вы понимаете основную идею его жизни"

Так вот, сейчас Славестинов занимается объединением всех - и агрономов, и мелиораторов, во всяком случае, проповедует это. Вот он - то, кем мы сегодня обязаны быть, чтобы оправдывать звание Человека. Вы не согласны?

Люси была согласна, но возникший среди радостного легкомыслия строгий образ Славестинова (она его представила на кафедре)' стал мешать ей, и она освободилась от недоумевающего Коли. "Таким и ты будешь, бедняжечка, и вовсе не за тем пришла с тобой эта нак-рашеная девица с овощебазы, грудастая, с эдакими пламенными глазищами".

Вскоре все попросили Виктора спеть, причем дружно и без притворства - знали, что петь он может. И Виктор запел. Люси сразу забылась. Перед ней закачались апельсиновые от солнца волны неведомого моря, возникли башни старинных городов, фигуры удивительных женщин - Виктор целиком повторил репертуар своего любимого Александровича. Голос у него был почти схож, но пел он свежо, чисто.

Люси завороженно вывела за руку из-за стола'Зину.

Он кто?

Понравился?

Артист, что ли "

А! Ты об этом... Он поступал в Свердловскую консерваторию. Прошел. Устроил обмыв. Его и вышибли. Остановился здесь... А на земфак конкурса не было вообще. Он и поступил. Временно, конечно...

Люси стало грустно. "Временно". Может, и она здесь временно? Она по-другому оглядела компанию. Никто из ребят ни разу не обмолвился ни об институте, ни о будущей своей работе. "Да, есть ведь Коля! Даже если один из этих четырех парней достигнет цели, это будет слишком здорово..." Себя и остальных девчат она в счет не брала.

Между тем молодость делала с их настроением свое дело. Компания высыпала на полянку за калиткой, появился мяч, и тишина поселка разрушилась.

В игре, как и за столом, первым был Виктор. Он умело распределял подачи, и Люси незаметно втянулась в игру. Виктор, а за ним остальные все чаще пасовали ей.

В дом вернулись, когда заходящее солнце смешало тени яблонь с угасающей зеленью травы. Настроение не спадало. В руках у Пети возникла гитара. Овчинников лихо отплясал с Зиной "Подгорную", Коля, не теряя достоинства будущего ученого, поулыбался, отстраняя свою грудастую, слегка вспотевшую девицу с овощебазы, и Виктор, доставив возможность самовыражения всем гостям, включил магнитофон. Едва раздались первые звуки вальса, он пригласил Люси. Жора до пояса расстегнул рубашку (жарко!), и на его груди тускло засветилась массивная, под золото, цепочка с крестиком на ней. Очевидно, все к этому привыкли, но Люси была здесь впервые и вполголоса пробормотала: "Златая цепь на дубе том..."

Виктор рассмеялся, повторил ее слова Жоре и подмигнул:

Скушал?

За мной долг - плитка шоколада "Сказки Пушкина", - отозвался тот, и все для разминки продолжали кружиться в вальсе, ожидая очереди модного твиста. Люси по словам и движениям Виктора понимала, что он думает о ней и что хочет от нее. Она следила только за ним. Остальные ее не интересовали - они казались частицами одного Виктора.

Душно, - вдруг отстранилась Люси.

Может, погуляем?

Может* и погуляем...

Ночь дохнула на них мягкой прохладой. Запах сонных яблонь усыплял и ее. Люси сладко потянулась:

А знаешь, мне захотелось спать.

Немножко походим, и все пройдет, - Виктор под руку повел ее по тропинке за калитку. Там, невдалеке, под развесистым кленом, уютно прижалась скамейка: Пепеляев не любил, чтобы топтались, где не надо, и1 Виктор знал это.

Они сели. Как Люси и ожидала, Виктор обнял ее за плечи. Он был очень милым, этот Виктор. Но перед нею встало лицо Славестинова, отчужденное, далекое от веселья. Люси разжала его руки и сказала:

Спасибо, ты очень хороший. Только мне, знаешь ли, пора... Виктор понял ее по-своему и ответил:

Я провожу...

Но Люси качнула головой:

Я собак не боюсь...

Через некоторое время она была у подъезда дома Славестинова. Она подошла в тот момент, когда из него бомбочкой вылетела пухлая накрашеная женщина с обиженными глазами. Рядом, на столбах, горели лампочки, и Люси все видела отчетливо. Она видела и свет в окне Славестинова и не сомневалась, что эта пухлянка вылетела именно оттуда. Но это ее не смутило.-

Вы от Андрея Григорьевича" спросила она.

Дурак!" крикнула девица и, погрозив кулаком окну, ушла.

Люси слегка встревожил ее ответ. Но это настроения ей не испортило. Она взглянула на знакомое окно. Занавески на нем раздернулись, и проем распахнутого окна заполнила фигура Славестинова. Он, задрав голову, смотрел на небо. Когда человек смотрит на небо, он думает о большом.

Р-работать!" донеслось до Люси злое рычание. Она торопливо отступила в темноту. Неожиданно с оглушительной силой прокатился гром. По небу, сминая звезды, заскользили черные тучи. Тут же хлынул ливень. Люси пулей кинулась к общежитию.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Перед Нежинском

В тот день у Славестинова с утра было гнусное настроение. Целую неделю город пеленала жара.

Его раздражали торчащие из-под кустов оголенные ноги - студенты готовились к экзаменам и попутно загорали. Они благословляли жару, от которой Славестинову хотелось выть. Он кожей чувствовал, как в огромную, разряженную солнцем котловину области вот-вот хлынут с Севера холодные потоки дождей с пылью и ветром, и рвался в Нежинский район, на свой канал.

Его не пускали.

Декан гидрофака, с умными хитрыми глазами, в шестьдесят лет сохранивший спортивную стройность и любовь к жизни во всем ее многочленстве, сухо пощелкивал по столу:

Что делать, дорогой Андрей Григорьевич, экзамены! 1? Я свои принял, уважаемый Григорий Андреевич!

А вдруг".. Мы же все-таки в учебном заведении, а не в научно-исследовательском институте!

Славестинова угнетало это подчеркивание. Пустышев, конечно же, был прав. Но в соседнем НИИ уклон был в сторону селекции. А у сельхозинститута было своё учебное хозяйство в Нежинском районе с двумя тысячами гектаров орошаемых земель, на которых Славестинов хотел осуществить свою идею - построить автоматическую оросительную систему, где каждое сооружение было бы спроектировано им.

Была и другая причина скрытой вражды с Пустышевым. Пусты-шев в свое время ассистировал профессору Абросимову, был, как говорили и сейчас, его рабом. Лишь в сорок пять лет тот подарил ему кандидатскую, сам переехал в Москву, и Пустышев, по его рекомендации ставший деканом, больше ничего умного за эти годы выдать не смог, хотя пятнадцать лет мимоходом, но со значением, упоминал о своей невидимой пока докторской диссертации.

Сравнительно молодой Славестинов с готовой рукописью докторской, как об этом поговаривали на факультете, стал предметом его ненависти. Его раздражало даже нежелание Славестинова защищаться.

Так когда же мы назначим срок?

Диссертация-то вот она, - похлопывал Славестинов по карману, не подозревая, что шутит с судьбой, - только я хочу предъявить ее на поле...

Глаза' Пустышева недобро темнели.

Три дня назад он вызвал Славестинова в свой кабинет. У окна, вся в солнечных блестках, сидела, закинув ногу на ногу, женщина "устойчивого" возраста. "Сколько ей - двадцать пять, сорок"? На нее нельзя было не обратить внимания. Волосы ее вороньим крылом скашивали лоб, оттеняя и без того голубые искристые глаза, полные некрашеные губы цвели на белом лице. Короткая юбка, прозрачная кофточка как бы оголяли плотное чистое тело.

Знакомьтесь, Андрей Григорьевич, - прервал замешательство Славестинова Пустышев, - Софья Андреевна. Будет ассистентом на вашей кафедре, ведь пока у нас есть место лишь лаборанта. Но, - он загадочно посмотрел на него, - пока. Вот когда вы, наконец, защититесь, и вас, блестящего ученого, отзовут в столицу, как в свое время моего друга Абросимова, тогда, может быть, вы оттуда, сверху, разглядите и наши скромные способности. Проследите, чтобы Софья Андреевна не слишком долго задерживалась в ассистентах, - он откинулся от стола и рассмеялся." Я шучу, Андрей Григорьевич. Пока и мы в силах что-то делать, а" наклонился в сторону Софьи Андреевны." Я ведь тоже начинал с ассистента!

Славестинов почувствовал близость между Пустышевым и этой спокойной, улыбающейся женщиной. Он ревниво взглянул на торжествующе-ироническую улыбку Пустышева, мысленно представил себя, взопревшего в своем неизменном черном костюме, рядом с Софьей Андреевной и поник:

Я больше ие нужен? Пустышев пожал плечами.

В гулкой пустоте прохладного коридора Славестинов успокоился, и только сейчас до него дошло главное в словах Пустышева. "Черта с два ты меня вытуришь отсюда! Уступать место этой..."

Он зашел на кафедру. Заведующий испуганно поправил очки, с готовностью перегнулся через стол навстречу:

Ну как он, что" спросил шепотом и со значением кивнул на дверь.

Принимает нового ассистента. Причем без вашего согласия.

Фу ты... Да бог с ним... Я уж подумал невесть что, - облегченно опустился на стул Недугин и вытер с лица пот.

Он боялся Пустышева, чувствуя себя не на месте, постоянно ждал, что его снимут. Но куда в таком разе ему идти" Мест на кафедре больше не было, а наукой он не занимался. Был, как заведено, вечным соавтором. Славестинов в своих статьях подписывал его фамилию под своей больше из жалости, а втайне - досадить Пустышеву: тот не решался влезать в его работу.

Вначале Пустышев кафедру предлагал Славестинову. Славестинов с улыбкой отказался:

Сидеть в креслах положено старикам, а я еще могу работать. Пустышев проглотил эту пилюлю...

...Утро этого дня разбудило Славестинова резким звонком.

Примите телеграмму...

Славестинов выхватил у девушки хрустящий листок: "Нежинске паводок канал рушится срочно приезжайте Аларова."

Да распишитесь сначала, - недовольно заметила девушка, - время вот тут проставьте.

Шесть часов... Дальше?

Пятнадцать минут...

Славестинов наскоро подставил под кран голову и, как был, в майке, быстро зашагал к даче Недугина. Тополя вслед ему помахивали золотыми ладонями. Тело ощущало свежесть ветерка и ласковых пока лучей солнца.

В поселке ученых его встретили тишина и тонкий аромат яблонь Казакова. Лишь на полянке у непохожего на другие домика стройный загорелый юноша отжимался от земли. Закончив упражнение, он весело крикнул:

Финогеныч!

Иду! Сейчас и иду, - из ограды вышел пожилой мужчина в полинялой гимнастерке с ведром воды и большущим махровым полотенцем, перекинутым через плечо.

Давай, вьюноша, согревайся, - остановился он перед ним и, сплюнув, окатил "вьюношу" с головы до ног. Тот, блаженствуя от обжигающей воды и молодости, попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха, и, приняв полотенце из рук своего ординарца, энергично начал растираться. Тут Феногеныч и увидел Славестинова.

А вы? Давайте под наш дождичек!

Могу!" Славестинов подбежал и подставил голову под ведро." Давай, отец, лей!

Это я привык, не первый денек, - и Финогеныч хитро подпустил струю вдоль спины Славестинова, так что тонкие штаны того вместе с майкой прилипли к телу.

Да сбросьте вы свою шкуру, - рассмеялся "вьюноша" и протянул ему полотенце.

Когда Славестинов растерся, мир показался ему совсем молодым и здоровым.

Пока, - помахал он рукой и, забросив на плечо мокрые штаны и майку, в одних трусах направился к дому Недугина.

Эгей, парень, как звать-то тебя" крикнул вслед Финогеныч. - Славестинов, - привычно ответил Славестинов и машинальнс

отметил, как внимательно посмотрели на него глаза "вьюноши". Он, очевидно, о нем слышал. Но Славестинова этот эпизод уже не интересовал. Под собачий лай он постучался в калитку с запором, и вскоре, отгоняя двух дворняжек, ее открыл сам Недугин - в пижаме, с лейкой в руках. Он широко раскрыл глаза, глядя на гостя, но, ничего не сказав, пропустил его в калитку, добродушно откидывая пяткой таких же незлобивых дворняжек.

Миленький садик, огородик, жена-наседка, детушки-приветушки... Чем не жизнь", - благосклонно размышлял Славестинов, шагая по кирпичной дорожке к веранде. На веранде его, а точнее мужа поджидала Дарья Тихоновна, рано располневшая, в домашнем, попросту, платье.

Тетя Даша, я - вот он!" поприветствовал Славестинов не моргнувшую и глазом Дарью Тихоновну." А я вас помню, когда вы были на двадцать килограммов моложе...

А я вас помню, когда вы были на пять лет умнее, - взглянула на его трусы Дарья Тихоновна и понесла к баку с мусором полное ведро остатков вчерашнего ужина. "Это же суточный паек узников Бухенвальда", - подумал Славестинов.

В это утро он всеохватно увидел солнечную зелень, покой, уют, безмятежность, сытость, но где-то внутри него сидела бомбочка, готовая все это взорвать. И он понял где, едва заговорил с Недугиным.

Я собственно вот за чем, Илья Петрович, - показал он телеграмму, - надо срочно туда лететь, ехать, идти, ползти... Ах ты, черт!" он взглянул на часы, вспомнил, что в Нежинск идет лишь один семичасовой автобус и, стало быть, он успеет на него только завтра, и скорчился, как от боли: лететь, идти, ползти туда было невозможно, только ехать. "

"? Пройдемте-ка, - Недугин и повода не давал жене думать о своей беспомощности на работе. Для нее он всегда оставался всесильным человеком Науки. Начальником.

В стороне от веранды Недугин зашипел:

Ты же знаешь, что Пустышев в Москве! И будет через три дня...

Но вы-то заведующий кафедрой! А мне надо быть там минимум завтра...

Я-то что, - слабо колыхнул рукавом пижамы Недугин.

Тогда вот что, Илья Петрович, - Славестинов уцепился за этот рукав." Скажите, если понадобится, что я уехал сам, по телеграмме, а я что-нибудь придумаю, опять же, если понадобится....

Бомбочка взорвалась: Славестинов представил за этим крохотным, но устойчиво цветущим миром истерзанную ливнями землю, развороченный бешеной водой канал, измученных людей в Нежинском районе - и ему стало стыдно за уютный домик Недугина и за себя в нем. Он торопливо натянул на себя мокрые штаны, майку и по кирпичной дорожке зашлепал к выходу.

А чай? Как же чай, Андрей Григорьевич" заторопился вслед Недугин.

Я по утрам пью вермут, - ответил Славестинов.

Дома он посмотрел на себя в зеркало шифоньера в спальной комнате и слабо ойкнул: до чего же неказисто он выглядел! Лишь горящие глаза, с которыми он в зеркале встретился, говорили ему о том, что не все потеряно. Он быстро приготовил завтрак из двух яиц (рассмеялся по этому поводу, вспомнив старый анекдот) и сел за рабочий-стол.

Идея его первого сооружения была проста. Чтобы избавиться от излишков воды в конце канала, сооружался, типа трамплина, консольный сброс. Вода падала в какой-нибудь овраг, а чтобы в свою очередь овраг не разрушался, под падающей струей делалась наброска из камня. Но это мало помогало оврагу. Славестинов предложил разделить дно бетонного сброса на две части, изогнуть их, как ладони, и тогда две струи, ударяясь друг о друга, погасят свою энергию, и вода успокоенно, веером будет падать вниз.