Журнал "Байкал" "2 1981 год || Часть II

Профессор оправдывается путанно, непрестанно растегивает и застегивает верхнюю пуговицу на сорочке, причем не замечает этого, зябко поеживается, отдувается, задыхается от жары. Ему неуютно и стыдливо. Неуютно и мне.

Нет, все-таки я проиграл, - твержу с окостеневшим упрямством, куражась, как кровно обиженный соперник, - я проиграл, и я уйду.

Какой вы, право, самолюбивый. Вы не проиграли, - уговаривает Профессор.

Нет, проиграл, - крутится, как на заезженной пластинке, одно и то же, и рад бы сказать что-нибудь совсем другое, но ничего не приходит в голову. И Профессор немногим мудрее, заладил в ответ: "Нет, вы не проиграли, вы не должны уйти".

И вдруг мне приходит в голову: Профессор не столько движим заботой обо мне и терзается от греха, принятого на свою душу, сколько страшится мучительных переживаний дочери, страшится оказаться виновником ее страданий. Так уж замысловато сложились отношения, что, устраивая свою жизнь, Профессор расстраивает жизнь дочери, и там, где он обретает, Ниточка теряет. Я безудержен и немилосерден.

Нет, решение окончательное, - пытаюсь быть твердым, но голос срывается, выдавая волнение.

Ну, хорошо! Перенесем разговор на недельку-другую.

Мне некогда ждать.

В конце концов, не путайте божий дар с яичницей. Личные отношения - одно, рабочие - другие. Относитесь ко мне как заблагорассудится. Но не переносите личные отношения на археологию, она перед вами не провинилась.

К чертям археологию, к чертям. Надоело копаться в помойных ямах.

Что вы изволили с-сказ-зать, п-повторите, - минутная бессильная ярость овладевает Профессором, он испепеляет меня взглядом, но глаза не столько злые, сколько затравленные, как у старой, смертельно раненной лосихи.

Что слышали. Надоело копаться в помойных ямах.

Мальчишка! - шипит Мартов, язык его точно попал на раскаленные угли. - Да вы еще не заслужили права копаться в этих "ямах". Не заслужили! В этих "ямах" вся человеческая история.

Поэтому и ухожу, что не заслужил.

Мы не заметили, как вошел Петр Триногин, на удивление трезвый и выбритый до синевы.

Что за шум, а драки нет" - интересуется лаборант.

Выясняем, в каком культурном слое обнаружены фрагменты керамики, - безразлично говорит Профессор и показывает рукой на столовую посуду.

Оно конечно, - глубокомысленно усмехается Петр, - ваше дело - ученое. А у меня житейское.

Что еще у вас" - спрашивает Мартов.

Со службой решил завязывать, чего-то не ндравится мне ваша потеха с упокойничками. Как бы беду на голову не накликать.

Да катитесь вы к чертовой матери! - не выдерживает Профессор, кричит неестественным голосом, тычет кулаком попеременно в

грудь то мне, то Петру - оба катитесь, и вы, и вы... чтобы глаза мои больше вас не видели. Катитесь на все четыре стороны. В кемь, в темь, в тьму тараканнюю, тартарары... Куда угодно! Чтоб духу тут вашего не было.

Петр не понимает, чем прогневал Профессора, пятится к двери. На ходу бормочет:

- Во ошалел! От упокойников с ума тронулся, что ли"

XIII

Завидую изгнанникам. Им выпало пронести крест страдания и высокую веру в сердце. А мы с Петром страдаем не за веру, не за Отечество, а оттого только, что головы неразумные не дают покоя ногам. Через час посадка на самолет, и прощайте Герман Михайлович Мартов, Ниточка, Алевтина, кланяйтесь за нас с Триногиным скорбным теням предков. С яростной озлобленностью курим сигарету за сигаретой, будто табачный угар способен вытеснить угар душевный. Глаза друг от друга прячем, не товарищи, а соучастники по непристойному делу.

Долгим бы нам час ожидания показался. Но тут произошло то, чего не ожидали, на что не рассчитывали. В аэропорту появилась Ниточка, в легком летнем платье, с янтарным кулоном. Ветер вслед за ней гонит опавшие листья, среди осенней кутерьмы она тоже кажется опавшим листом. Смотрю на нее, и становится мне не по себе. И Петру неспокойно, на щеках, к переносице ближе, проступили бледно-розовые пятна. Подходит Ниточка, ни о чем не спрашивает, смотрит неми-гаюче, будто узнать не может, во взгляде - ни укора, ни одобрения, ни радости, ни огорчения. Глаза - вода озерная после грозы: мутные тяжелые. Молчание невмоготу. Петр не выдерживает:

- Тебя что, папаня, подослал" - спрашивает он и сам понимает нелепость вопроса, стучит себя костяшками пальцев по виску, дескать, дурак я и есть дурак, спросу с меня нет.

Нет, я сама, - тихо и виновато отвечает Ниточка.

Зря на папаню грешу, - оправдывается Петр, - добрый он мужик, хоть и ученый шибко.

Я попрощаться пришла, - простодушно говорит Ниточка.

Один миг соорганизуем прощание, - на свой лад понимает Петр, - пойду по вокзалу пива пошукаю. Или шампанского" - он вопрошающе смотрит на Ниточку, даст ли она согласие, и не на пиво, не на шампанское, это он и сам решит, а нужно или не нужно уйти ему, чтобы оставить нас вдвоем.

Лучше шампанского, - просит Ниточка и смотрит на Петра ласково, выражая тому благодарность и признание.

Петр уходит на поиски шампанского. Стоим с Ниточкой на при-Еокзальном перроне. Никто не глазеет на нас, не обстреливает любопытными взглядами. Волосы у Ниточки растрепаны, она не обращает на них никакого внимания.

И что, Кеша, надумал" - говорит Ниточка приглушенно и с жалостью.' - Неспокойный ты, неустроенный, сам с собой не в мире. Ты 'бы хоть поссорился с кем или обиду на кого держал, все легче было бы, трудно ведь уходить, когда не гонят.

Вот и ухожу, что не гонят. Гнали бы, так не ушел.

Не думай, что отговариваю. Раз надумал, то уезжай, - она некрасиво, скучно улыбается. Сегодня она поразительно некрасива. Чтобы женщина казалась красивой, в ней должна быть надменность или растерянность, исступление или печаль... Даже жалкое выражение лица может придать женщине привлекательность. Но лицо Ниточки

6*

83

непроницаемо и невыразительно. - Знаешь хоть, куда едешь? И к кому...

Мир большой. А к кому - все равно...

Большой, верно. Да только страшно, Кеша, когда мир большой и людей вокруг много, а ты никому не нужен.

Налетел сильный порыв ветра, волосы Ниточки упали на лицо, закрыли лоб, щеки, подбородок, шею, только глаза были неприкрыты, казалось, их обрамляет траурная кайма, они смотрели откуда-то из дали невозвратной. Я молчал, не потому что не хотел говорить, а не находил подходящих слов, и есть ли подходящие слова, когда люди расстаются, не зная, встретятся ли они еще когда в жизии.

Ветер что-то никак не утихомирится, - наконец говорю я.- Встань поближе, тебе будет теплее.

Можно я встану совсем близко?

Да.

Ниточка прижалась, мне в рот набились ее волосы.

Я вспомнила Ригу, - шепчет на ухо Ниточка, - но сейчас мие лучше, чем тогда. Теперь я знаю, мы расстаемся надолго.

Мы встретимся, мы обязательно встретимся.

Хочешь, буду ждать тебя?

Хочу, - мне действительно не безразлично, будет или не будет она меня ждать.

Каждого человека кто-то должен ждать, - Ниточка прикасается к щеке мягкими и влажными губами. - А тебя буду ждать я. Знай и помни: буду ждать я. Я тебе фотокарточку подарю. Ладно?

Подари.

Ниточка достает из сумочки фото, протягивает мне. Смотрю на снимок. На нем ей семнадцать-восемнадцать лет, глаза открытые, доверчивые, всепрощающие, как у детей, еще не отошедших ото сна, или у стариков, крепко уставших от жизни. На таких девушек редко обращают внимание, а если обращают, то не делают их счастливыми.

Возвратился Петр. В одной руке бутылка шампанского, в другой - стакан.

Держи, - Триногин протягивает стакан Ниточке, откупоривает бутылку, наливает, он смущен и считает себя среди нас лишним, но вида не подает. - Ну, с богом! За мягкую посадку, за то, чтобы Кеха знал, где приземлиться.

За мягкую посадку, - поддерживает Ниточка, медленно выпивает шампанское.

Теперь, едреиа корень, ты пей, - Петр наливает мне.

Я выпиваю поспешно, захлебываясь, расплескивая шампанское.

За что я пью, вас это не касается, - Петр прикладывается к горлышку бутылки. Делает глоток. Останавливается. - Есть у меня одна морока, пусть сполнится, - он выпивает еще несколько глотков. Остатки шампанского выливает на землю. - Побрызгать надо, - говорит поучительно, - надо побрызгать дорожку-то.

Ну, пора мне. - Ниточка на меня не глядит. В этом есть что-то преднамеренное и мучительное как для нее, так и для меня. - Прощайте, вспоминайте меня, только когда вспомнится, - она еще пристальнее смотрит на Петра, но я - то знаю и Триногин знает, что последние слова предназначаются мне, только мне одному.

... И уходит она, как уходят некрасивые женщины, сутулясь и прячась от посторонних взглядов. Мы с Петром смотрим ей в спину. Объявляют посадку, мы, как по команде, поворачиваемся, впервые за сегодняшний день встречаемся глазами.

Куда черт несет от такой женщины, - зло и отрывисто выговаривает Петр, - не понимаешь ты, кто тебя взаправду любит, а кто нет. Да за такую женщину я бы... как пес в кость вгрызся, никого близко не подпустил. Все бы в жизни променял, лишь бы меня так полюбили. Эх, ма-а, менять только не на что...

XIV

Каждый человек ставит в жизни эксперимент на самом себе. Можно изучить поучительную судьбу Наполеона, Толстого, Эйнштейна, сотни судеб других великих, но на тех же самых путях, где они сбрели бессмертие, нашли славу, постигли истины, до них не постижимые, - забрести в тупик, где не бессмертие, а забвение, не слава, а презрение, не истина, а заблуждение. Единственный опыт, которому следует доверять, - опыт собственный, пусть ничтожный, но собственный".

Так я думал, подлетая к городу, в котором прожил последние четыре года. С той поры, как поступил в университет, я успел привязаться к нему, и хотя не родился в нем и до учебы никогда не бывал, все самое памятное в жизни, дорогое и скверное, связано с ним. Человек лучше помнит не то место на земле, где у него зарубцевались и зажили раны, а то, где они были получены, и эта боль, родная и неот-Еязная, никогда не покинет его. Я всегда с радостью и желанием возвращался сюда, но сейчас не испытывал ничего, кроме безразличия, у меня произошел, с этим городом разрыв, мы сложили друг перед другом взаимные обязанности, и отныне я свободен и волен в своих решениях, поступках, вкусах, привязанностях. Я волен не идти в университет, волен забыть о защите диплома, волен не знать результатов экспедиции. Можно было делать все что угодно, кроме одного - жить сообразно здравому смыслу.

Чем думаешь заняться, Петр" - спрашиваю Триногина, интересно: известно ли ему, как он будет жить завтра.

Ночь перекантуюсь, а завтра - в Сухуми. Под зиму там собирается вся наша старательская бражка. Ребята нанимаются в промы-ЕОЧНЫЙ сезон, заскорузнет сердце черствым пряником, всю зиму его размачивают, праздник дают. Я-то нынче от артели отбился, в легких чего-то це сладилось. Но от дела не отступлюсь, по будущей весне поеду трясти за рога желтого дьявола, верный я у него слуга.

В твоем деле удача нужна, - глубокомысленно поддерживаю я разговор. Чувствую, это нужный разговор.

Золотишко-то найти удача" - усмехается Петр. - Черта с два! Рупь на дороге подобрать - то удача. А моё дело фартовое, жилистое, мытаристое. Найду грамм металла, считаю - боле трех верст по жизни отмахал.

Странно, граммы на километры переводишь" - удивляюсь я.

Умные люди подсчитали: из грамма золота можно вытянуть проволоку в три километра и четыреста двадцать метров. Выпадет грамм золота - значит три версты за мной числится, чем больше верст, тем длиннее жизнь.

В отличие от меня в Петре чувствуется определенность. Он из людей, знающих, чего они хотят. Все у него на месте: непроницаемые глаза, и раскованные манеры, и суждения, чуждые сомнений, он не рассуждает, а бьет словом, точно тяжелой кувалдой. Человек широкой кости и размаха. Такие сначала делают, после рассуждают, или нё рассуждают вовсе, а принимаются за новое дело.

Мне самому золота, может, тыщу лет не надо, - продолжает Петр. - Если бы его за "так" в карманы насыпали - отказался. Как на духу говорю, отказался. Затейно с природой-матушкой схлестнуться. Кто кого осилит. Она грязь норовит подсунуть. А мне посортировать нужно земельку. По правую сторону грязь отложить, по левую презренный металл, между ними ручей пустить. Всему свое место отведено. Ты вот истину искать вздумал, поди разберись, по какую сторону она грязная, по какую чистая, тут очищающей водички посередке не бежит.

Человек рождается в слове и умирает в слове, но редко когда Еоскрешает в нем. Я в жизни завидовал не людям, а призрачно-неосязаемым теням славы, признания, успеха, а тут впервые почувствовал зависть к конкретному человеку, к его определенным делам. В сознании забрезжила далекая северная земля, населенная такими людьми, как Петр Триногин, умеющими отдирать твердь от хляби и не таскать за собой душу, как таскают на поводке собак.

Петр, ты должен взять меня на Колыму. - Решение созрело моментально.

Пойдем-ка пить пиво, - Петр рассмеялся. - Попьем пивка, проспишься, голова пояснеет и ворачивайся к Анютке Мартовой. Упустишь её - последним дураком ославишься. Ворачивайся, пока не поздно. А то устанет девка, по рукам пойдет.

Пошли пить пиво, - хмуро перебиваю я.

В километре от аэропорта пивной бар. Мы пошли в него. В баре Петя заказал десяток кружек пива. Я не чувствовал жажды, но пил много, не знаю, что глушил - стыд или воспоминания, связанные с Ниточкой. Вспоминал ее с какой-то сокрушительной жалостью. Иногда потери становятся истинными приобретениями. Разорвав отношения с Ниточкой, я понял, что надолго, быть может, навсегда, связан с ней той невидимой душевной нитью, разорвать которую уже не в моих силах. Эта догадка вызвала мучительную тревогу. Я огромным напряжением воли заставил себя не думать о Ниточке и о том, что у меня связано с ней. Все сознание подчинил мысли уехать с Петром искать золото.

Заказан мне, Петя, путь назад. Заказан! С чем уехал, с тем не возвращаются, - без всяких вступлений и лишних слов продолжаю трерванный Триногиным разговор. - Народ потешать. Профессору в глаза не смогу смотреть, и перед Анюткой неловко.

Стыд глаза не выест. Проморгаешься. Профессор поймет, Анютка простит. Народ попотешается, да забудет. Не бери в голову глупостей и пей, Кеха, пиво.

Я должен поехать с тобой, - упрямо и вызывающе смотрю на Триногина. - Не гони назад. Возьми с собой. И тебе, и мне места хватит.

Всякому своё место отведено. Золотишко мыть не забава. Кишка у тебя тонка, чтоб старательствовать.

Скоро о кишке судишь. Сначала проверить надо.

Проверяет доктор. Пей, Кеха, пиво.

Ну, по рукам...

Пристал, лист банный, не отвяжешься, - в голосе приятеля послабление. - Моя воля... может, и взял бы. Но не волен взять-то. Артель не примет. Входы-выходы в нее крепко заколочены. Чужую пчелку в улей не пускают, так и в артель случайного человека. Ои языка нашего не знает, ненароком проговаривается, любит письма писать. Старатели рассказчиков и писателей не любят. Ты, Кеха, философ. Мало чего в голову взбредет" Может, о матерьях с бытиями задумаешься, а ребята задумчивости не поймут, решат, плохое замышляешь. Спрашивать никто не станет, что у тебя на уме. Один на один с медведем сведут, с ним разбирайся: матерья поперед духа объявилась или дух поперед матерьи. Улавливаешь? Пей, Кеха, пиво. Поят, не отказывайся. Не приглашают, не напрашивайся.

Отодвигаю пиво в сторону. Ставлю вопрос ребром:

- Либо с собой берешь, либо дружба врозь.

Лихо завернул, лихо. Ну, так и получай. Блажь за зиму не пройдет, в башке не просветлеет, по весне выходи на встречу. В марте месяце, пятого дня, в этой же пивнушке. По совести говоря, не шибко верю, что за мной потянешься.

Да тебе, Петр, век буду обязан, - шальная радость охватила меня, - что хочешь ради тебя сделаю.

Ничем ты мне не обязанный, и я тебе не обязанный. За твои голову и душу я не ответчик. Переговоры с председателем и артельным советом сам поведешь. Не примут тебя в артель - не обессудь, коли примут - все одно, не обессудь. А сейчас... наш час короток, по кружке пива и разойдемся в свою сторону.

Петр, не прерываясь, крупными глотками выпил последнюю кружку пива и ушел, не подав руки на прощание.

XV

Не обманул меня старатель Петр Триногин, не обманул. В том же прокуренном баре в условленный день мы встретились с ним, и уже через месяц я оказался на севере. Впервые попал сюда. Голова кругом. Солнце не знает покоя, день и ночь висит в безоблачном небе. Карликовые березы в рост человеческий стелются по земле, заговор плетут. Озер - миллион, мох, топи. Среди людей, а тот мир, к которому привык, далек. Другой край, будь то клочок земли с поросячий нос, народ здесь зовет: "Большая земля". А тут необъятная северная территория, а земля называется малой. Иной распорядок жизни на ней. Что отпущено человеку от сегодняшнего дня взять, непременно возьмет, ни дела, ни безделья про запас не оставит.

Прибыли с Петром на прииск Эннах, где обосновалась его старательская артель. Добирались пока до прииска, приятель ни на шаг не отступал. В Эннахе дружба враз кончилась.

Сам, Кеха, кашу заварил, расхлебывай как знаешь, - сказал как отрезал Триногин.

. Вижу: карьер, земля наизнанку вывернута. Бульдозера срезают поверхность, грязь, камень толкают к бункеру, по которому хлещет вода. К бункеру приступают ржавые решетки, под ними деревянный настил вроде корыта. Рядом стоит Петр и загнутым багром отворачивает в сторону огромнейшие валуны. С камня на камень добираюсь до приятеля.

Грязь да камни кругом, - кричу Петру на ухо, - золота что-то не видно.

Дурья голова, кто ж золото на вид выставляет, - в ответ кричит Петр, - слепнут люди от него. Каждая крупинка за семью замками и от солнца подальше. Золото света не любит, солнце ему первый враг.

Выходит, руками золота не касаетесь" - беспечно спрашиваю у Триногина.

Выходит, нет, - скороговоркой отвечает Петр и ловким движением отводит багром в сторону здоровенный валун.

И что тебя в грязи держит?

Долг, Кеха! Долг.

Перед кем долг-то?

Перед Родиной.

А-а, понимаю. - Никогда не предполагал, что может Петр иметь перед кем-то долг.

Так-то, Кеха, долг. Родине нужен металл, а мне аккредитивы.

Долг - дело великое.

Это де... - открыл Петр рот и замер на полуслове.

В метре от меня и Петра останавливается бульдозер. Точно ворон с ветки, спрыгивает мужичок, небольшого роста, черный, как смоль, заросший, щетина лишь на глазах не растет и то только потому, что на таких глазах ничего бы не выросло, вмиг обгорело-воспаленные белки разгорячены, слезятся, вместо глазниц обожженные круги, как после бушевавшего пожарища, губы белые, растрескавшиеся. Родятся же люди на земле, не велики, не могучи, но в их присутствии любой здоровяк оборачивается ощипанной курицей. При появлении мужичка у Петра точно перья облетели: плечи обвисли, на щеках выступил болезненный румянец, обычно появляющийся у тех, кто знает за собой вину. Я тоже чувствую себя преотвратно и скомканно.

Здорово, Петр! - неожиданно девичьим голосом сипит мужичок.

Доброго здоровья, Платон Саркисович, - виновато лепечет приятель.

Кто будешь, турист аль охотник" - удостаивает мужичок вниманием и меня.

Как бы об-бъяснить... Не тур-р-р-ист, не ох-х-от-тник, - я чувствую дрожь в пальцах, коленях.

Все одно, не нашего занятия человек. Какая хвороба занесла" - бесцеремонно спрашивает мужичок.

Не при чем я. Прилип в дороге. С чего бы, не знаю, - бормочет Петр.

Ну и ну! Ну и Петька! Чего городит! За его счет добирался до прииска - и вот тебе на! В дороге прилип! Может, моего имени и отчества не знает" - раздражаюсь я, а сердце то стынет, то обливается кровью. - И этот родственник соловья-разбойника хорош".

Видит мужичок, вразумительного слова ни от меня, ни от Петьки не добьешься, махнул рукой.

В десять часов на совет. Там - разберемся, - сипит он, - если, драндохлыст, дело есть, вечером зайдешь. Перетолкуем. А землю пришел топтать, чтобы духу на прииске не было. Залетная моль хуже саранчи.

Высказался мужичок и показал спину.

Положение аховое. Коли так встречают, не трудно представить и проводы. При мужичке слова не мог вымолвить, а как ушел он, прорвало. На Петра набросился.

Что тут у вас, старательская артель, или банда? Петр злобно цыкнул.

Не разоряйся. Здесь лишних слов не прощают.

А этот кто" - показываю вслед мужичку.

Председатель артели. Понял? Платон Саркисович Туманян. Не кричи, Кеха, и пальцем не показывай.

Такой председатель в гроб загонит и глазом не моргнет.

Ради справедливого дела загонит, - соглашается Петр.

Упаси бог, полагаться на справедливость самодура.

Последний раз предупреждаю: брякнешь чего лишнего, схлопочешь по шее. Держи язык за зубами. Здесь ушей много.

Тогда объясни, в чем его справедливость.

Добреньким не прикидывается, добреньким легко, добреньким все прощается. А нашего председателя никто не простит. Который год горит артель синим пламенем. Не послал бог золотишка. Хоть слезами горькими изрыдайся, земелька пуста. Геологи запасы неверно обсчитали, а вина на председателя выпадает. Тут, брат, не твоя служба, где и дармоед без оклада не останется. Тут - прогорел, так дотла. Никакой подкормки. А ответчик один - председатель. А что он поделает? Земля - слепа, не везде золото родит.

Участок смените, - советую я.

Не наша воля участок сменить. Его государство выделяет. Старатель птичка не вольная, на первую попавшуюся ветку не садится. Скребем голый камень. Вот и дерет с нас Платон Саркисович по семь шкур.

Такому одной шкуры мало, - язвительно замечаю я, не отходит от сердца обида, нанесенная председателем.

Ему и одной не надо. Каждый должен желтому дьяволу семь шкур запродать. Глядишь, у черта лысого сердце дрогнет. Смилостивится! Семь человеческих шкур - немалый задаток.

За все человек в жизни должен платить, чем выше цель, тем выше плата. Понял я, отчего немилостиво председатель со мной обошелся, но зачем нужно было Петру от меня отрекаться... Как это не знает он меня? Как это я в дороге прилип?

Петр, а чего ты отрекся от меня? Или не приятели мы с тобой?

На большой земле за кружкой пива - приятели. В Эннахе - я старатель, ты - прихлебатель. Старатель с прихлебателем не приятельствуют. Про дружбу не поминай. А проваливал бы ты подобру-поздорову, а, Кеха?

Председатель на вечерний разговор пригласил, не отказываться же.

Разговаривай хоть с самим чертом, - отрезает Петр, - только меня не впутывай:

XVI

Являюсь на старательский совет. В избе, где проходит совет, тускло, бревна выпирают изнутри, из стен. Председатель сидит в темном углу, правую ногу поджал клюкой. Сипитз

- Ну, драндохлыст, скажешь чего?

Драндохлыст - любимое председательское словечко, ласковое или скверное, не поймешь.

Иннокентием меня звать, - тоскливо поправляю председателя. От моих слов ходуном изба заходила. Люди из старательского совета чуть ли не по полу катаются, председатель на одной ноге подпрыгнул. - Хотите, паспорт покажу, если не верите, - протягиваю документ председателю, - Иннокентий Константинович...

Какой черт, Кеша, на прииск занес" - отодвигая документ в сторону и откашливаясь от приступа хохота, спрашивает Туманян.

Родине требуется металл, мне - аккредитивы, - несу со слов Петра безотчетную ахинею.

И много аккредитивов требуется" - меняя гнев на милость, интересуется председатель.

Семь, - машинально отвечаю я. Это число у многих народов считалось счастливым. Наверное, оттого и всплыла в памяти эта цифра, а аккредитивов ни семь, ни двадцать семь мне было не нужно. Считал, что старательский тон поддерживаю, стою с артелью на одной ноге.

Мажардомчик, выпиши-ка семь аккредитивов, - распоряжается Платон Саркисович.

Здоровенный верзила со странной фамилией Мажардомчик подходит ко мне, слюнявит пальцы и с треском вколачивает в мой лоб семь горячих щелчков. При каждом щелчке старатели оглушительно свистят и кричат: "Пошел поп по воду - раз, пошла попадья - два, пошли поповы дети - три, пошел попов внук - четыре, пошла попова внучка - пять, пошла попова собака - шесть, принесла воду попова семья - семь".

Ну, как аккредитивчики, Иннокентий Константинович" - заботливо спрашивает председатель. - Температура, пульс в порядке?

Этих щелчков мне, наверное, и не хватало. Весь туман из головы вылетел.

Аккредитивчики что надо. Разживусь, возвращу с процентами. Пульс ровный. А температура по Цельсию или Фарренгейту?

Старатели от этого "фарренгейта" немного скисли. Доброе слово или ругательство? Скорее всего, ругательство, только больно заковыристое. Чувствую, инициатива переходит в мои руки. Собственный голос возвращается.

Сто лет без аккредитивов жил и еще столько же проживу. Не в деньгах счастье, не все в этой жизни продается и не все локупается.

Правильную речь держишь, Иннокентий Константинович, - не драндохлыстом председатель называет, а по имени-отчеству, и не презрительно, а заинтересованно обращается. - Ответь как на духу, в чем счастье: в бабах, картах, водке, книжках" И какое обличье у счастья твоего?

Кому в бабах, кому в картах... - я уклоняюсь от прямого ответа.

Не крути хвостом. За себя отвечай, - требовательно велит председатель.

Счастье - это когда твоя истина становится и для других людей истиной.

Ну и нашел свою истину" - смотрит пристально на меня председатель.

Нет, не нашел, - отвечаю честно и прямодушно, не боясь ни гнева, нч милости председательской и не думая, угодил или не угодил с ответом.

Не страшно искать-то истину? Не найдешь, тогда как? Топиться станешь или головой вниз бросишься?

Вам золото в руки не идет - не топитесь, вниз головой не бросаетесь. Верите, сегодня удача не пришла, завтра сама явится.

Так и явится?

Как миленькая.

Любят русские люди искать истину, да не любят тех, кто это растреклятое лихоимство находит. Не в успокоение оно, брат, не в успокоение... Иннокентий Константинович, на обратную любовь рассчитываешь?

Рассчитываю.

И веруешь в нее?

Верю.

Блажен кто верует. И я - верую. Ты в свой камень, я - в свой. Про мой камень известно, в земле лежит. А твой где" Может, его и на небесах не водится. Но коли истинно веруешь, так от веры не отступайся. Людей нынче много наплодилось, вот веры с гулькин нос. Эвон, гляди-ка, сколь народу понабилось, - председатель обвел рукой всех старателей.

Примите в артель, - обращаюсь к председателю и старательскому совету, почувствовал благожелательное отношение председателя.

Какую корысть в работе ищешь" - вопросом на вопрос отвечает Туманян.

Никакой не ищу.

И денег тебе платить не надо?

И денег не надо.

Полвека на белом свете живу, а простодушие от хитрости различать не научился. Или больно хитер, драндохлыст, или простодушен... Больно уж бескорыстен. Не встречал при нашем деле таких. К делу нашему, видать, не приспособленный, артели пользу от тебя никакой. Но решить надо по справедливости, какое слово совет скажет, так и будет. А пока ступай погуляй чуток возле избы, совет обмозгует, как поступить с тобой.

Не сильно обнадежил председатель, но вселилась в меня спокойная уверенность: не на день, не на два закинула судьба в северные края. На душе было неплохо. Припомнилась Ниточка. Достал снимок, посмотрел на Анютку Мартову. Что бы сказала она мне в эту минуту, велела остаться или домой позвала? И нужен, очень был нужен мне совет ее. Смотрел на снимок до тех пор, пока не окликнули и не велели зайти в избу.

Упала, драндохлыст, монета ребром, - без предисловий встречает Платон Саркисович, - до золота допустить не можем. Но согласишься пойти кухарить, оставайся. Впрягайся в артельную лямку. Место стряпухи освободилось. С завтрашнего дня вступай в должность. В долю не войдешь. Накормить - накормим, напоить - напоим, обуть - обуем. На карман денег положим, зиму перезимовать да баб побаловать. На большее не рассчитывай.

Мне хоть ноготком зацепиться за артель, большего пока и не нужно. От радости лопочу:

- Платону Саркисовичу - спасибо! Совету - спасибо! Мажар-домчику - спасибо! Доверие совета и Платона Саркисовича оправдаю.

Этим "спасибо" я чуть все дело не загубил. Старатели заерзали го лавке.

Где, драндохлыст окаянный, сучье слово изучил? Из "спасибо" шубу сошьешь" - шипит председатель. - С таким словом не место бы тебе в артели. Счастье твое, решенье уже составлено, а артель от решений не отступает. С глаз моих вон!

XVII

В промывочный сезон старательские желудки - бездонная утроба. За день намаешься, черные круги идут перед глазами. Но свыкся с поварской долей. И ребята стали жаловать, кому охота с кормильцем отношения портить. Был я в курсе всех приисковых дел, в осведомленности не уступал председателю артели Платону Саркисовичу Туманяну. Если ругаются ребята на чем свет стоит, значит, дело не худо идет: в последние сутки шел металл. Самые крепкие ругательства желтому дьяволу припасены, душа его соленых слов требует. Вот и стараются ребятки угодить, пронять чертову душу. Черт ласки и доброго слова не терпит. Чем спокойнее и обходительнее народ, тем хуже дела в артели. В лотках золота осело всего ничего. Хлебают ребята щи, в глазах лютая тоска по дому, женам и ребятишкам. Кто же от тоски ругаться станет" Молчаливый старатель - человек опасный. Молчал народ в последнее время часто, не оседал металл в лотки.

Закон в артели: золото в полночь снимать, когда солнце за дальние сопки убежит, а месяц - белесый, подслеповатый малость. Поверье такое уж сложилось, человек всегда свою судьбу с небом связывает. Снимать золото мой черед наступил. Полночь, час волнующий. Для меня тем более. Приоделся по 'такому случаю: брюки нагладил, галстук повязал. Но Платон Саркисович мигом марафет свел.

Ты чего вырядился" - говорит. - Кобылам хвосты крутить собрался? Сейчас же, драндохлыст, шнурок сымай, штиблеты меняй на сапоги, пиджак и наглаженные штаны скидывай.

Обрядил меня председатель, как последнего нищего, выдал замызганные брюки, повязав их промасленной веревкой, сапоги откопал, у которых не только подметки отвалились, но и голенища точно квашеная капуста, из оДних ошметков и заплат. Ни дать, ни взять истинных кровей приискатель.

Теперь не противно посмотреть на тебя, - постукивает по плечу Туманян. - Право слово, золотарь... Право слово, добытчик...

И председатель под стать. Фетровая шляпа выгорела от солнца, ленточка на ней грустно топорщится, ватник не иначе как под коровьим хвостом побывал, шея стираным-застираным полотенцем повязана. Подходящая парочка! Родная мать таких сыновей не примет, распоследний нищий знаться не станет.

При полном параде, - шучу я.

С землей дело имеешь, поближе к земле надо быть, - внушает Туманян.

XVIII

Золото за семью замками да семью пломбами скрыто. Немало времени председатель ключиками ковырялся, пока добрался до лотков. А там... Мама родная! Грязь вперемешку с табачной крошкой. Есть такой вонючий третьесортный табаК, будто пожеванный, россыпное золото - точная его копия. Ни виду, ни блеску. И чего ради люди убиваются? Дает мне председатель совочек, железный жбан, велит из лотков выгребать металл. Три жбана грязи с желтой крошкой нагреб. Председатель елозит веничком по донышку. Я тоже принялся золотые пылинки из углов выскребать.

Не дразни черта, - беззлобно сипит председатель. Печальные глаза блаженны, сразу видно: доволен нынешним съемом. - Оставь золотишка для приманки. В пустую клетку птичка не летит. Посидим, покурим.

Сидим, курим. Мирно журчит ручей, изнывает от невысказанной печали. Звезды на небе тихие, неяркие. Каждый думает о своем. Должно быть, на эти же звезды смотрит и Ниточка. Только над ней они светят ярко и пронзительно. Вспоминает она меня или нет в эту минуту? Я не случайно подумал о Ниточке, она такая же, как и эти звезды, тихая, неяркая. Многое бы дал за то, чтобы сейчас она была здесь, рядом со мной. Я хочу прочитать стихи специально для нее и читаю: "Ни о чем не нужно говорить, ничему не следует учить. И печальна так и хороша темная звериная душа: ничему не хочет научить, не умеет вовсе говорить и плывет дельфином молодым по седым пучинам мировым".

Как все люди с тяжелым и своенравным характером, Платон Саркисович сентиментален, стихи растрогали его, он расчувствовался, обнял меня, поцеловал в лоб, кажется, прослезился. И зачем мне нужно было бередить чужую душу?

Сам сочиняешь, Иннокентий Константинович" - спрашивает председатель

- Нет.

Ну и слава богу, что не сам. Стихи - грех, большой грех перед богом. Их сочинителям бог не дает долго жить. - Платон Саркисович зачерпнул горсть золотой крошки, подержал секунду-другую в руках, высыпал обратно. - Золотари, брат, тоже не долгие жильцы на этом свете.

В бога верите, Платон Саркисович?

Бог - это к слову пришлось. Люди моей профессии в бога не верят.

Во что верите?

В искушение.

Что за вера?

Хошь побасенку расскажу?

Хочу.

Платон Саркисович замолчал, насторожился, шумно набрал в ноздри воздух, не слышит ли кто его еще, не хотелось бы ему, чтобы посторонний человек рядом оказался. Убедившись, что никого рядом нет и быть не может, председатель заговорил:

- Обретались на земле два племени, окромя как дум о пропи-таньи, иных не водилось. Каждое утро вожди народ созывают совет держать. Первый вождь речь держит: "Припасено у меня два известия, радостное и горестное. С какого начинать"? "Конечно, с радостного", - народ отвечает. "Воля народа - моя воля, - не противится вождь. - Сегодня с восходом солнца на нашей земле взошли добрые ростки пшеницы". "Ты принес нам радость, так не наполняй сердце печалью", - просит народ. "Будь по-вашему", - соглашается вождь и утаивает от своего народа другое известие, а тот знай себе веселится, песни поет, пляски затевает, без думы о завтрашнем дне припасы поедает. Утром следующего дня вождь снова интересуется, с какого известия начать ему, и слышит прежний ответ. Живет его племя и веселится, забот и знать не желает.

Второй вождь тоже поутру совет собирает, интересуется, приятное или скверное сообщение поначалу высказать. "Скверное", - народ ответствует. "Воля народа - моя воля, - говорит вождь. - Сегодня с восходом солнца на нашей земле саранча завелась". "Опечалил ты наши сердца, - народ отвечает, - надо нам печаль одолеть, а после радостные твои слова слушать". И шел народ саранчу изгонять, припасы на черный день утаивал. В утро следующего дня вождь все тот же вопрос ставил, с какого известия начинать, и тот же ответ получал. В трудах да заботах обреталось племя.

Наступила пора собирать урожай, пришел народ первого племени на поле, видит - собирать ему нечего, все поела ненасытная саранча. "Зачем ты нас радовал каждое утро" - спрашивают люди вождя племени. "Вы сами выбрали судьбу, - отвечает вождь. - Радостью и беззаботностью каждый из вас искушал смерть, и она придет к вам". Так вымерло первое племя.

Пришел народ второго племени на поле, золотятся колосья пшеницы. "Зачем ты нас печалил каждое утро" - спрашивают люди вождя племени. "Трудом и заботой каждый из вас искушал жизнь, и она придет к вам". Так процветало второе племя.

Платон Саркисович неторопливо затушил папироску. Достал из пачки три или четыре новых. Выпотрошил их. Раскрошил табак на ладони, скрутил огромную козью ножку.

Кто какому в жизни искушению уступит, того и такая судьба ждет. На свете немало соблазну- поддаться приятному времяпровождению. Сидеть в тепле и слушать канарейку, рыбок в аквариуме разводить, с красивой бабенкой потешиться. У тела много призывов. Силы нужны не уступить прихоти. Сыт, обут человек, а спокойствия все одно нет. Потеряно душевное движение. Мне важней всего в жизни движение не растерять: крепко намаяться, настрадаться, собственной кровью землю омыть. Будет движение, покой придет. В детстве меня учили слову богову. К богу веры не имею, но к словам, приписанным богу, отношусь с почтением. Иные рассуждения крепко у меня в голове засели. В евангелии прописано: "А упадшие в тернии, это те, которые

слушают слово, но, отходя заботами, богатством и наслаждениями житейскими подавляются, и не приносят плода".

Понял я искушение Платона Саркисовича, но путь к нему через золото, как отрицание жизненного благополучия и бренных радостей, показался мне смутным, противоречащим его же рассуждениям.

А вы, Платон Саркисович, не призывом тела живете? Всю жизнь к богатству тянетесь, к золоту, большим деньгам...

Золото - искушение, не богатство. Грамма металла за душой не держу. А больших денег на казенные зубы не наберется.

Председатель улыбнулся странным диковатым движением губ. Никогда мне не приходилось видеть в улыбке человека одновременно детскую самозабвенность и остервенелость хищника. Губы подрагивали, а ноздри орлиного носа бушевали. Мне показалось, на счету Туманяна не одна спасенная и не одна загубленная душа.

Неужели, Платон Саркисович, такими делами заправляете, всю жизнь у больших денег, а на золотые фиксы не заработали"

Всякий час выпадает. Когда денег - хоть город на содержание бери. А когда на паперть иди милостыню клянчить. Нынче артель пропащая, все сбережения на ее счет перевел. На собственную денежку в совхозе три захудалых тракторишки приобрел. Паевой взнос из личных сбережений внес. Петька Триногин или Мажардомчик пустили заработок по ветру, им спишется. А мне разоряться на фиксы нельзя. За чужие души - ответчик!

За короткую, светлую ночь приоткрылась завеса над председательской жизнью. Чувства мои к нему были противоречивы: и уважение, и боязнь. Чужая душа потемки, ярким светом не высветится, разве слабый отблеск упадет в скрытые уголки, как упал в эту ночь на председательскую душу. Я полагаю, не из-за расположения ко мне Туманян разговорился, почуял он дикими ноздрями, что судьба переменилась к артели, понес ручей золотоносную землю и по какой-то случайности стало мое дежурство добрым предзнаменованием.

Михаил БРОДИН

ЖАЛОСТЬ

РАССКАЗ

Марина поняла - жить с ним больше не сможет. Она не сказала сама себе этого: не хочу, не буду, мол, больше с ним жить, а почувствовала, что так должно быть. Она почувствовала это, как чувствуют люди или чуют животные приближение опасной болезни или даже смерти.

Марине Якушиной изменял ее муж Сергей, и она знала об этом. Не просто знала по слухам, по сплетням, по сочувствующим или злорадным взглядам. Она всегда безошибочно определяла, видела, когда он приходил "оттуда". И тогда с ней начинало происходить что-то странно-жуткое, пугающее ее. Ей становилось знобко, на груди и шее проступали прямые продольные малиновые линии. А во время близости, которой он почему-то, придя "оттуда", особенно настойчиво и упрямо добивался, она испытывала удушающее отвращение и брезгливость.

И вот сегодня, когда по-непохожему, по-чужому он загремел во дворе щеколдой, дольше обычного завозился в сенях, а войдя, виновато метнулся взглядом мимо ее лица, - сегодня она поняла: все, больше не сможет.

Сергей, впрочем, не очень-то долго в такие дни мучился угрызениями совести. Еще за ужином он тупился, мог по второму и третьему разу для одной и той же миски щей искать солонку, мешать в чашке с чаем, не насыпав туда сахару. Он еще отчасти скованный переходил от стола к телевизору. Но уже через час-полтора свободно отряхивал с себя последние обрывки душеугрызающих пут...

Она сказала ему это за ужином.

Сергей, - сказала Марина, - я жить с тобой больше не могу. Ее слова не напугали его. Он их не воспринял всерьез. Марина

была беременной на пятом месяце, и эта ее угроза не жить с ним не вязалась, по его понятию, с ее теперешним положением.

Ее слова его не напугали, но он подумал: "Надо с этим завязывать. Иссволочился я, бить меня, гада, некому".

Виноват я перед тобой, Маринка. Каюсь. Больше этого не будет. Чтоб я сдох, - проговорил он правдиво, с мольбой во взгляде.

Нет, - покачала она головой. - Не могу. Уходи.

Когда уходнть-то" - он улыбнулся. - Сейчас, что ли"

Да.

Он подошел к ней. Обнял. Легко приподнял на руках и понес к дивану. Марина рванулась. И что было силы наотмашь ударила его по лицу.

Уходи, - повторила, тяжело дыша.

У Сергея густо начала багроветь шея. Каменно сжал челюсти, кулаки. Пристально и растерянно глядел ей в лицо - безгубое от бледности, сухими, беспощадными, почти безумными глазами.

Может, ты и права, - глухо, после долгого молчанья проговорил. - Я, может, стою того, чтобы гнать меня, как собаку... Но разве я теперь, могу уходить?

Уходи, - повторила она с той же непрощающей обидой и непреклонностью. - Сейчас же уходи!

И он ушел.

Когда Марина на следующий день пришла на работу, Глафира Ивановна, сменщица, глянув в ее землистое лицо, тихонько ойкнула:

- Да что это с тобой-то" Марина заплакала.

Глафира Ивановна пытливо, по-женски, оглядела ее всю - живот, грудь, ноги, и ничего не поняла.

Что случилось-то?

Да так, ничего, - Марина горько, сквозь слезы улыбнулась. - Развелась с Сережкой.

Как развелась" - опешила Глафира Ивановна. - Когда?

Ну, не развелась. Сказала, чтоб уходил. И ушел.

Сказала, и ушел" - в недоумении повторила Глафира Ивановна.

Ушел.

Ну, молодцы. Ну, ничего не скажешь, - сокрушенно покачала Глафира Ивановна седеющей головой. - Сказала, и ушел. Как просто-то...

Марина и Глафира Ивановна были телеграфистками и работали на одном и том же аппарате, только в разные смены. Сейчас этот их аппарат настойчиво выстукивал две буквы - "ТМ". Это на другом конце провода спрашивали: "Там ли"? Бумажная лента кольцами вилась под зеркально-черным чехлом. Ленту бы надо выбрать из-под чехла, намотать на консоль, распрямить, направить по металлическому желобу. И надо бы ответить по аппарату тоже двумя буквами: "ЗД" - здесь, мол. Но ни Марине, ни Глафире Ивановне сейчас, понятно, не до того.

Ты это сама придумала или с кем советовалась?

Что я придумала?

Прогнать мужа. Марина промолчала...

Сама. По глазам вижу... Как же так? Ты что, безродная? В степи одиноким деревцем растешь? Посоветоваться тебе не с кем? Если родителей совестишься, так хоть бы у меня ума-разума одолжила, - обидчиво выговаривала Глафира Ивановна.

Никто тут не советчик, - тихо и хмуро сказала Марина.

Как это - никто?

... Марина и Сергей были потомственными связистами. Отец Сергея - техник радиотелевизионной мастерской. Маринина мать - оператор отдела доставки. Сергей тоже окончил техникум, пятый уж год работает в той же, что и отец, мастерской районного узла связи. И Марина сразу же после школы к матери в отдел пришла. Но через несколько недель попросилась к телеграфистам. Не понравилась доставка. Работать на телеграфном аппарате ее обучала Глафира Ивановна, материна подруга.

У них - у Марины с Сергеем - поначалу складывалось так, как теперь складывается у большинства нынешних молодоженов. Была комсомольско-молодежная свадьба. Друзья и родственники понадарили кучу подарков. И даже более того - предприятие выделило им квартиру. Квартира эта, правда, была в небольшом и старом деревянном доме. Но дом еще крепок, недавно перекрыт новой оранжевой черепицей.

Глафира Ивановна сильно опечалилась. Она даже не столько опечалилась из-за Маринки (на нее она, скорее, сердилась), сколько из-за ее матери... Это подумать только, какой стыд, несчастье какое лягут теперь на материнские плечи...

Переспал, значит, по пьяному делу с какой-то деревенской дурой, и прогнала. Как просто-то, - снова осуждающе заговорила Глафира Ивановна. - Все бы бабы так-то делали, так мужики бы как палые листья осенью под ногами шуршали. Ты думаешь, я со своим или твоя мать с отцом твоим не маялись? За здоровыми мужиками разве в молодости угонишься? У них же этой силы, у молодых, как у бугаев. И ничего с ними нельзя поделать, покуда не перебесятся...

Так пускай вначале перебесятся, а уж потом женятся, - упрямо проговорила Марина.

Что ж ты им до сорока годов неженатыми прикажешь ходить?

Не могу я, тетя Глафира. Другие, может, и могут, а я не могу, - с тихим отчаянием сказала Марина.

Да что ты все про себя да про себя, - сердито упрекнула Глафира Ивановна. - Не одна теперь! Родишь, что дитю скажешь?

Так и скажу, как есть.

Словами живого отца не заменишь

- И не надо.

Все за всех решила... А мать как же?

Что мать?

Каково ей, твоей матери, переживать это" Марина не ответила.

Они долго молчали, несогласные и недовольные друг другом.

Ты вот что, Марина, ты не дури. Я сейчас же зайду в мастерскую к его отцу...

У Марины, как от сильной боли, исказилось лицо.

Я вас очень прошу, тетя Глафира, очень! - проговорила, побледнев.

Ну, милая, моя, - сокрушенно покачала головой Глафира Ивановна. - Ну, милая... С таким сердцем ты много в жизни беды себе наживешь.

Потянуло гарью. Глафира Ивановна быстро и встревоженно поднялась, открыла крышку чехла. Раскаленный мотор курился сизым едким дымком, надсадно гудел. Забитые лентой тонкие стальные валы не вращались. Глафира Ивановна суетливо нащупала выключатель, щелкнула, обесточила аппарат. И зажгла красную лампочку - для дежурного механика.

Женщина эта жила в недальнем селе, километрах в пятнадцати от райцентра. Первый раз Сергей пришел к ней по служебному вызову - чинить телевизор.

За время работы в радиотелевизионной мастерской он в каких только ни перебывал квартирах и избах. И все везде в общем-то было обычным и схожим. А тут удивился. На полу в горнице лежали две шкуры. Ту, что поменьше, у порога, Сергей не угадал - сильно вытерлась. А большая шкура с плоской, похожей на маску мордой, была шкурой крупного матерого медведя. В горнице же со стены бодливо склонилась лосиная голова с тяжелыми рогами. А над шкафом распластал длинные серые крылья мертвый сокол. И еще на стене поверх узкого рыжего коврика висели два охотничьих ружья и черный кожаный ягдташ.

Сергей догадался: муж хозяйки, должно, охотник.

Ремонт был средней сложности - замена кинескопа, и он недолго, через три четверти часа, управился. Он был доволен: на всех сегодняшних вызовах все получалось и ладилось, и еще выходило засветло вернуться в город.

Не торопись, - сказала хозяйка. - Поужинаем.

Спасибо, - отказался Сергей. - Обедал поздно.

Он поразился, что такой пустяк - отказ поесть в ее доме - может так огорчить женщину. Она потемнела лицом, сникла, показалось даже- состарилась. И он понял: нельзя, совестно не уступить.

Ей было двадцать восемь лет. Грубовато-простое, доброе лицо. Сама некрупная, жилисто-сухопарая, но видать по всему, физически крепкая и проворная. У нее были хорошо развиты, сильны и красивы бедра и ноги.

Принарядилась для гостя в слепяще-белую блузку и темно-вишневую шерстяную юбку. Распустила длинные русые волосы по плечам. И наверное, с потаенным бабьим умыслом оставила на красивых ногах лишь старенькие, притоптанные шлепанцы.

Стол был накрыт на двоих - два граненых стакана, две вилки... Это озадачило Сергея. Судя по охотничьим трофеям, ружьям, по просторному дубленому полушубку и огромным яловым сапогам в сенях, ясно же - в доме имеется мужик. Так должен же он явиться на ужин? Впрочем, у них, в колхозах, сам черт не разберет - когда они работают, когда отдыхают...

Странно однако: какое, казалось бы, ему до этого дело? Но мысль эта - где муж хозяйки" - отчего-то тревожила Сергея.

Как зовут-то тебя" - спросила женщина.

Сергей.

А меня Анна.

Очень приятно. Будем знакомы. - Сергей протянул руку. Анна разлила водку по стаканам.

Выпили.

Сергей был голоден, ел ладно, со смаком и видел, что ей нравится, как он ест. Вдруг он спросил - и сам на себя подивился: зачем спрашивает? Он спросил:

- А ты что же на двоих накрыла? Придет - обидится.

Кто?

Охотник твой.

Не придет охотник.

Что так? Разошлись, что ли"

Убили.

Сергей остановился жевать. Перевел взгляд с ее лица на стенку - на ружья с черным ягдташем.

Несчастный случай?

Нет. Умышленное убийство.

Как же?

Так вот. Третий год пошел. Войны нет, а убили. Браконьеры. Лесником был.

Нашли убийц?

Нашли. Осудили. А мужика все одно иету... Ну да что теперь... - вздохнула она. - Ты вон ешь. Наголодался за день.

Она налила ему и себе еще по полстакана.

Ему сделалось хорошо - раскованно и весело, и он улыбнулся без особых на то причин. И ел.

Пристально оглядев его сутуловато-литые плечи, крутую шею, она спросила:

- Скоко же тебе лет?

Двадцать четыре грохнуло, - ответил он, с хрустом разгрызая тяжелыми челюстями сладкий говяжий хрящ.

- Можно и больше дать.

Давай, не жалко, - пошутил.

А ты женатый" - спросила еще.

Как положено.

Давно?

Скоро год минет.

Понятно...

Она посидела молча, задумчиво. Потом вышла из-за стола. Подошла к телевизору, поискала музыкальную передачу. Передача такая нашлась. Вернулась к столу. Спросила:

- Еще налью чуток?

Нет, - сказал он. - Развезет. Жена обидится.

Жену не обижаешь? Это хорошо. А все же выпей еще со мной. И посиди малось.

Поздно уж, - Сергей глянул на часы. - Седьмой час. Автобуса пока дождешься...

Без автобуса доставим. Велю. Я ведь начальство, бригадир. Они допили поллитровку.

Анна медленно начала прибирать со стола.

Сергей сидел понуро и скованно. Говорил себе: надо уходить. Но вместо того украдкой следил за женщиной, за неторопливо-плавной поступью ее крепких загорелых ног в притоптанных старых шлепанцах.

Анна кончила убирать, присела на широкую поролоновую тахту. Сбросила шлепанцы и подобрала ноги. Круглые коленные чашки ударили Сергея в грудь, ровно два ослепляюще-ярких, пронизывающих луча.

Поди, посиди рядом со мной, - сказала Анна.

Он сидел за с голом, не шевелясь и не глядя в ее сторону.

Анна видела, что нравится ему, волнует, и угадывала причину его нерешительности. Он был, чувствовала она, по-телячьи неопытен и неизбалован. И от этой своей верной догадки (а он и на самом деле близко знал в своей жизни лишь одну женщину - собственную жену) - от этой догадки у нее было несвободно, непросто и греховно на душе. И это то вдруг сковывало ее, то, напротив, раззадоривало до потери стыда и власти над собой.

Не ломко тебе на стуле-то" - засмеялась она. - Не бойся, я баба смирная, не кусачая. - Анна заглянула ему в глаза тоскливо и зовуще.

И он пошел к ней...

Наверное, думаешь обо мне: потаскуха" - спросила Анна, когда сошла первая, оглушившая их обоих волна горячей, хмелящей похоти.

Не думаю... Отчего же...

Думаешь, - сказала она убежденно и горько. - Только неправда это. Третий год в безмужестве, как в проклятье. А силы во мне бабьей, глянь, скоко! - Она прижалась к его плечу прохладным черным соском маленькой твердой груди, и он услышал гулкий бой ее сердца. - Все у меня есть, - продолжала она, - и деньги, и награды... Хошь, покажу" - Она рывком поднялась и села, разгоряченная, и вновь ослепила и увлекла его физически прекрасным, сильным, пьянящим телом...

Отдыхая затем рядом с ним, она тихим, расслабленным голосом проговорила:

- Другой раз подумаю: бросить бы все к черту и уехать на север али юг. Там мужиков, говорят, свободных навалом. Может, полюблюсь кому... Ты б полюбил меня?

Я женатый.

А полюбил бы?

Вот полюбил же.

Я не про это... Как человека?

Не знаю.

Это узнается сразу, - сказала оиа со скрытой, задушенной в себе обидой.

... Он уходил поздним вечером.

Придешь еще" - спросила без надежды.

Нет, Аня... Нехорошо,

- Ну, тогда не серчай. Ввела тебя в грех... Прости.

Он унес от нее в душе смутное и сложное чувство. Были боль и

7*

99

стыд за первое, неожиданно случившееся в жизни падение. И рядом с той самой болью и стыдом приютилась какая-то странная, необъяснимая, светлая радость. Как будто кого-то, какого-то слабого, попавшего в беду человека пожалел, без корысти помог.

Только больше с такой помощью, - с грустной усмешкой сказал себе, - я к ней не ходок. Нет".

Но этого своего слова Сергей Якушин не сумел сдержать. Начал ходить.

В семье Якушиных труднее всех, пожалуй, пережила разлад Сергея с Мариной мать Сергея - Нина Васильевна. Она была небойкой, молчаливой и слабой женщиной. Узнав, долго и тихо плакала. Она никак не хотела, не могла в это поверить, все надеялась. А когда потеряла надежду, замкнулась в себе - слова за день не вымолвит, - затосковала.

Глядя на мать, нахохлились и две младшие школьницы - сестры Сергея. Они часто бывали у Марины и всегда приходили от нее посуровевшими, не отвечали на его расспросы. Отворачивались.

А вот отец, Илья Андреевич, напротив, обиделся за сына. Заступился.

Ишь, гордячка'- сказал о Марине осуждающе.

Илья Андреич не из родственности - на самом деле не мог уразуметь, как это из-за такого пустяка можно поломать себе и своему будущему дитю жизнь" (О том, что может быть сломана жизнь и у Сергея, он как-то не догадывался).

Глафира Ивановна ничуть не соврала про него Марине: и вправду по молодости лет выделывал Илья Андреевич лихие любовные коленца. Да и сейчас еще, в свои сорок восемь, веселый и ладный собой, был непрочь приволокнуться, когда выпадал подходящий случай. Но при всем при том Илья Андреевич берег семью и в мыслях никогда не допускал ничего подлого - разжениться, бросить детей... Потому-то ничего особого и не увидел он в том, что Сергей поприжал где-то какую-то молоденькую и, говорят, норовистую бабенку.

Но все же, когда в доме у них сделалось совсем уж не по-семейному разбродно и гнетуще-тяжко, Илья Андреич сказал Сергею:

- Что-то бы надо придумать. Как бы мать наша всерьез не захворала...

Сергей побросал в сумку пару белья, несколько рубашек, бритву и ушел к Анне.

Ничего лучше он придумать не смог.

Анна приняла его настороженно, со смятенной душой. Такой крутой поворот в ее жизни был для нее пугающе-неожидан. Ничего ведь похожего не должно, не могло было выйти из того, что было между ними. Он приходил к ней редко и скрытно... А тут... Что там вдруг меж них- ним и Мариной - произошло? Но он ничего не стал объяснять. Сказал только:

- Пустишь - буду у тебя жить. Она пустила.

Но чем дольше жили они вместе, тем сильней разрасталось смятение в ее душе. Оттого разрасталось это смятение, что все меньше делался он похожим на того прежнего - простецкого, бесшабашного и неутолимо-жадного до любовных игр - парня. Он все больше становился затаенно-задумчив и хмур...

И для Сергея многое в отношениях с Анной повернулось изнанкой. Раньше его тянуло к ней не только запретное и оттого особо острое желание физической близости. Раньше он видел, что его приходы ожидаемы и праздничны для нее. И это давало возможность ощутить себя бескорыстно: сердечным, добрым и желанным. Теперь же, когда их отношения сделались супружески обыденными, они перестали волновать его, приносить радость. Они не приносили ему ничего, кроме чувства тоски и вины. Тоски и вины и перед Мариной, н перед Анной.

Чувство вины и тоски перед Анной крепло в нем от понимания того, что связь их непрочна, недолга и никчемна. Ныне в этом доме его угнетало даже то, что еще совсем недавно так увлекало полудетской, лукавой таинственностью; ружья, ягдташи, мертво-живые головы и шкуры. А эти вещи просто хранили в себе память того, кто был настоящим, подлинным хозяином этого дома. И настоящим и подлинным мужем этой женщины.

Сметливая и наблюдательная, Анна тоже все видела и понимала. Она понимала, что было бы глупо рассчитывать на большее: их сблизила не любовь, а жалость, а поселило под одну крышу и того хуже - безысходность. Безысходность же в такие годы не бывает затяжной.

Ей стало с ним еще тяжелее, чем было в одиночестве. И у нее хватило женской немелочности и порядочности не цепляться за душу, не удерживать вопреки всему подле себя.

Тебе еще долго не будет хорошо ни со мной, ни с какой другой женщиной, - сказала она ему. - Ты ее любишь... Хочешь, давай уедем? Куда скажешь. Все брошу и поеду... Или езжай один...

Сергей уехал один.

Штукатурил и плотничал на стройках Сибири и Поволжья, тянул ЛЭП в предгорье Северного Кавказа... Из редких писем из дому (писал ему лишь отец) знал, что Марина родила дочь, назвала Катей.

Его потянуло вернуться на пятом году жизни вдали от дома. Это случилось как-то сразу, неожиданно, в несколько дней. Затосковал. Заметался. Стал спешно собираться в дорогу.

Была глубокая осень, но под Нальчиком, откуда он выезжал, стояли по-летнему ясные и ведренные дни.

Под Нальчиком стояли по-летнему ясные и ведренные дни, а здесь, в райгородке, расположенном в центре европейской России, крутила колюче-сухая, снежная метель. Редкие невысокие каменные дома, рубленные избы, лесопарк за Медунь-рекой, оголившиеся сады и огороды - все придавлено синими сугробами, сковано студеным вечерним сумраком.

Сергей был легко одет - стеганая болоньевая куртка, кепка, осенние туфли. Но стужи не чувствовал. Шел размашисто. Волновался.

Их дома - дом, в котором жила Марина, и его отчий дом - стояли неподалеку, в одном проулке. Поравнявшись с родным домом, Сергей замедлил шаг, улыбнулся счастливо-тревожной и извиняющейся улыбкой. И прошел мимо.

У калитки Марининого дома постоял с минуту, чтобы унять бешено расстучавшееся сердце. Нажал на рычажок щеколды. Калитка отворилась с незнакомым, надтреснуто-стонущим скрипом.

Сенцы были не заперты, и тотчас же приоткрылась в комнату дверь и выглянула девочка. В сенях было темно, девочка ничего толком не разглядела и отворила дверь шире - чтоб лучше видеть.

Кто там, Катя" - глуховатым, ровным голосом спросила Марина.

Сергей присел перед девочкой на корточки, протянул ладонь.

Здравствуй.

Девочка посторонилась. Но не от испуга. Человек этот показался ей забавным: весь обсыпан мелким-мелким снегом, даже брови и реснички белые. Посторонилась она от твердой, окованной морозом и даже как бы слегка позвякивающей болоньевой куртки.

А Сергей рассматривал девочку со светло-русыми косичками со смешанным чувством изумления, нежности и грусти. Он держал в своей большой, огрубевшей и жесткой руке доверчивую, тоненькую и теплую, как оладушек, ладонь девочки. И ничего не говорил.

Кто там" - снова спросила Марина, уже настороженно, и Сергей услышал, как мягко спружинил диван и начали приближаться ее шаги.

У Марины дрогнуло и побледнело лицо.

Сергей встал с корточек. Он сразу, в один миг, заметил, как переменилась - не к лучшему - Марина. Когда-то мягкие, округло-хрупкие, почти девичьи ее плечи были теперь угловато-сухими и узкими. Большие синие глаза оплетены сеткой тонких, частых морщинок.

Что же вы в дверях" Холодно, - наконец сказала Марина. Сергей понял: ему разрешено войти.

И Марине так же, как и ему, сразу бросилась в глаза перемена: раздался вширь, посмуглел, уже не парень - вошедший в силу крепкий, видный мужик.

Метет-то как... И мороз... Прямо как зимой... - потерянно проговорила она. - Раздевайся... Чего ж стоишь?

Раздеваться Сергей вышел в сени. Включил свет. Огляделся. Потемнел и покосился наличник на оконном проеме, проржавели и разболтались петли на погребных дверцах... Заныли руки - как бы он всласть поплотничал тут, потюкал топором, постругал рубанком... Он снял с себя и повесил на гвоздь мокрую куртку и кепку.

Вернулся из сеней и увидел: девочка с серьезно-деловым видом ходит по комнате и прибирает то здесь, то там разбросанную детскую одежду и игрушки.

Марины в этой комнате не было.

Когда Сергей вошел, девочка остановилась близко возле него и стала внимательно разглядывать его лицо, свитер, брюки. Спросила:

- Замерз?

Нет, - ответил Сергей. - Шел быстро.

А почему тогда твой нос красный?

Нос" - Сергей озадаченно потрогал нос. - Разве красный?

А какой же!"

Ишь ты, - удивился Сергей. Взял нос в щепоть и покрутил легонько.

Катя задумалась.

Вошла Марина и молча стала накрывать на стол.

Ужинать" - спросила Катя, Марина кивнула.

А ты хочешь есть" - спросила Катя у Сергея.

Хочу, - охотно отозвался Сергей. - Последний раз ел еще на Кавказе.

Он подошел к своему чемодану. Открыл. Достал из него бутылку дорогого кахетинского марочного вина, красную копченую рыбу, апельсины, несколько плиток шоколада и сплющенный светло-желтый брусок.

Сулугуни, грузинский сыр, - пояснил Сергей, заметив, что Марина с любопытством глянула на светло-желтый брусок.

Катя! - строго проговорила Марина.

Девочка склонилась над чемоданом так, что голова ее стала ниже оголенных ягодичек. Она трогала большую квадратную картонную коробку и тихонько повторяла:

- А это что? А это что?

Сергей подал коробку. Она взяла ее в охапку, оттащила к дивану. Раскрыла. В коробке лежал ярко разукрашенный чуть продолговатый металлический шар с пластмассовой ручкой и резиновой ножкой-коротышкой. Сергей поставил его на пол и стал раскручивать. Шар стремительно завертелся, протяжно и нежно запел и засверкал разноцветными искрами. Это был музыкальный волчок.

Я сама! Я сама! - сказала Катя.

Она коснулась пальцами крутящегося волчка, он упал на бок, покатился, заклацал вытянувшимся, витым, как бурав, рычажком. Катя пыталась раскрутить сама, но ничего не выходило - не слушался ее волчок. И тогда они стали раскручивать его вместе: Сергей держал Катин кулачок в своей ладони, а Катя держалась за ручку. И снова волчок весело завертелся, заискрился и нежно-протяжно запел.

Марина позвала их к столу.

На столе, покрытом оранжевой клетчатой клеенкой, стояло две пустых рюмки и одна - Катина - со сладким холодным чаем. Сергей наполнил вином пустые рюмки, а затем осторожно склонил горлышко бутылки и над Катиной. И проронил и в ее рюмку несколько капель.

Марина недоумевающе изогнула темную бровь:

- Зачем?

За первую встречу.

Катя замерла: разрешит ли мать попробовать ей эти розовенькие капельки за первую встречу?

Ну, если только за первую, - суховато улыбнулась Марина. Чокнулись. Выпили.

Ели отваренную в мундире картошку с постным маслом н красной копченой рыбой.

Терпко-сладкое вино обожгло, ударило в голову. У Марины заалели бледные щеки.

Марина с Катей попробовали было сулугуни, но он им не показался. Вяло сжевали но ломтику и - снова к рыбе.

Позабыл сказать, - " Сергей виновато улыбнулся. - Молодой сулугуни кавказцы поджаривают.,

- Мам, поджаришь" - Катя смотрела на мать вопросительно и просяще.

Марина встала и пошла к плите - жарить сулугуни по-кавказски.

Странно: более четырех лет не видала она мужа и, если уж признаваться самой себе, за эти годы вспоминала о нем не только со злом и обидой. Но вот сейчас снова с ужасом ощутила уже давно позабытый ею колюче-жаркий озноб и почувствовала, как по груди и шее поползли отвратительные прямые, продольные линии...

Однако нужно было дожаривать грузинские сулугуни и возвращаться к столу.

Ага, теперь - совсэм другое дэло! - подражая кавказцам, весело сказал Сергей.

Он положил Кате на блюдце несколько ломтиков сыру.

Ну как?

Катя добросовестно разжевывала солоновато-упругие комочки. И похваливала, чтоб не обидеть нравящегося ей гостя.

Вторая выпитая Мариной рюмка вина слегка ее оживила. Спросила с блеклой, вымученно-озорной улыбкой:

- Ты к нам прямо со станции"

Со станции.

Мимо родительского дома?

Сергей пристально глянул в ее глаза, пытаясь понять: не приглашение ли это к серьезному с ним разговору? Но Марина перевела взгляд с его на дочерино лицо.

А скажи-ка, Катюша, как на твой взгляд: хороший это дядя" - вдруг спросила она у дочери все с той же блеклой, вымученно-озорной улыбкой.

Катя внимательно оглядела Сергея и ответила глубоким, замедленным кивком. И добавила:

- Да!

Все верно. Это ведь, доча, не простой дядя. Оч-чень не простой. Это Сергей Ильич Якушин - твой родной отец.

В свои четыре с половиной года Катя еще не умела отличать иронично-едких слов от слов простых и сердечных. Для нее пока что в словах главным был смысл, а не интонация. Она широко распахнула большие, замерцавшие, синие, как у матери, глаза и сказала:

- Я так и знала, что это мой папка. Только не хотела вам говорить. И она тут же, мгновенно и навсегда, поверила в свою только что

придуманную сиротливо-детскую, незащищенную неправду. И сразу же вслед за тем у нее возник целый ворох вопросов:

- А где ты живешь?

А кем работаешь?

А почему так долго не приезжал?

Сергей тревожно и вопросительно посмотрел на Марину - не знал, как и что он должен отвечать.

Она сидела с каменно-твердым, побледневшим лицом.

Потом как-нибудь, Катюша, потом... - потерянно проговорил Сергей. - А сейчас давайте-ка еще выпьем.

Но Марина отказалась от третьей рюмки. Она вся потухла и сникла. Хмельная бравада быстро иссякла, и на смену ей, как отмщенье за иронично-злую раскованность, пришла глухая, выворачивающая душу тоска.

Сергей почувствовал ее состояние, стал избегать ее угрюмого, мертвого взгляда.

Становилось неловко и тягостно.

Наконец Марина сказала, поднявшись из-за стола:

- Поздно, Катя. Тебе пора спать. Глаза вон стали слипаться.

А папа?

Ночью все должны спать. А маленькие дети в первую очередь, - бесстрастно проговорила Марина.

Она взяла девочку на руки и пошла в другую комнату. В той комнате стояли две кровати - двухспальная и детская.

А где папа будет спать? У нас? Я хочу, чтоб у нас, - слышал Сергей оттуда капризный полусонный голос.

Ты ручки как следует сложи. Как я тебя учила? И зажмурь глазки, - тихо и грустно говорила Марина. - Если крепко зажмуришь и долго не будешь открывать глазки, увидишь разноцветные кружочки и звездочки.

Как на волчке" - спросила Катя.

Как на волчке... Спи. Завтра вставать рано. В садик нельзя опаздывать.

А мой папа может меня отвести в садик" - вдруг как будто встрепенулась Катя. И Сергею показалось - даже привстала на кровати. - Как Ленын Чесноковой или Юрын Кузина папа?

Ну вот, опять разгуливаешься, - со сдержанной досадой сказала Марина. - А угром тебя не добудишься... Спи!

Сергей вышел на крыльцо - курить.

Когда он вошел, Марина стояла у окна, лицом к улице, в накинутом на плечи темно-сером полушерстяном платке. Когда он вошел, она знобко поежила под платком острые лопатки и не оглянулась.

Сергей постоял немного в дверях, подошел к окну. Сказал негромко:

- Поговорим, Марина?

Марина чувствовала, как все сильнее и сильнее откуда-то изнутри, из глубины к ней подбирается нервная дрожь, и она боялась, что у нее могут начать трястись руки и лицо. Она снова передернула плечами и плотнее укуталась в свой тонкий полушерстяной платок.

Сергей хотел сказать Марине, что понимает, как он перед ней виноват, как все эти годы пробовал, но не мог забыть ее и жил надеждой на то, что вернется, и что теперь после того, как он повидался с ней и Катей, ему еще тяжелее, еще невозможнее будет жить без них. Но он не знал, как все это высказать, не находились нужные слова. И он сказал только:

- Прости меня, Марина.

Марина повернула к нему лицо, и Сергей вздрогнул: она плакала.

Прости меня, - повторил он сдавленно, сквозь перехватившую горло спазму.

Марина молча отрицательно покачала головой:

- Не могу.

Она посмотрела наконец ему в лицо. Теперь глаза ее были холодно-твердыми и сухими.

Ну, не прощай меня, черт со мной... Пожалей... Пожалей нас с Катей, - проговорил он умоляюще, не тяготясь ни стыдом, ни болью от своего этого унижения, а напротив, желая еще большего для себя унижения и боли.

Что ты с ней станешь делать - с жалостью? Надолго ли ее хватит" - слабо улыбаясь, спросила Марина. Не столько даже Сергея спросила, сколько самое себя.

И еще сказала:

- Жалостью любовь не заменишь.

Сергей и сам теперь это знал не хуже Марины.

... Через четверть часа Сергей Якушин медленно брел навстречу колючему, метельному ветру - обратно на железнодорожную станцию.

Приостановился возле отчего дома. Вбирающе, со щемящей тоской оглядел его. И прошел мимо.

Эдуард ДРОЗДОВ

УЛЬКАНСКИЕ ВСТРЕЧИ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

БАМ... Колокольным гудом разнеслось это слово по всей стране. И, конечно, не один журналист побывал на строительстве Байкало-Амурской магистрали. Довелось быть там и мне. Особое впечатление произвел поселок Улькан. Расположенный в живописной местности у слияния двух сибирских рек - Киренги и Улькана, он еще в 1975 году завоевал славу самого благоустроенного поселка Западного участка стройки. Произошло это потому, что строители постарались сберечь тайгу, чуть ли не перевязывали деревья ленточками, чтобы какой-нибудь излишне ретивый шофер или бульдозерист не сломал березку или сосенку.

Мы как-то уже привыкли к энтузиазму советской молодежи, но здесь, в Улькане, поражало все. Хозяином в поселке был комсомольский комитет, без его ведома никто не мог быть принят или уволен из строительно-монтажного поезда - 571, секретаря комсомольского комитета называли не иначе, как "заместитель начальника поезда по комсомольской работе". А там, где молодежь чувствует себя хозяином, она творит чудеса. Первые "квартирьеры" высадились на берегах таежной реки в канун празднования 58 годовщины Великого Октября. К делу здесь подошли со всей серьезностью, и Улькан - единственный поселок на всем Западном участке, который не знал пресловутых палаточных городков. Приспособили под временное жилье толстостенные амбары в поселке Юхта, усиленными темпами принялись строить п завозить вагончики для временного жилья готовящихся к прибытию отрядов.

Уже к лету следующего года в Улькане действовали летний кинотеатр, прекрасная танцевальная веранда и такой великолепный стадион, что первую спартакиаду на БАМе было решено провести именно здесь. Работал даже плавательный бассейн.

Школа-десятилетка, столовая, общежитие, детский комбинат, клуб, тысячи квадратных метров жилья, миллионы кубометров перемещенного грунта, автодорога до перевала Даван и, наконец, железная дорога до следующей станции, последней на Западном участке, Кунермы, - вот далеко не полный перечень дел, совершенных молодежью Улькана.

Наверное, в каждом поселке есть люди, которыми гордятся, которых помнят, даже если их нет. Помнят потому, что они всю силу своей души отдавали друзьям, стройке. О двоих таких первопроходцах мне и рассказали в Улькане.

По обугленному стволу ползла громадная змея, тянула к небу морду свою и точно жаловалась. Словно еще и сейчас палил ее огонь, корчилось тело, лопалась тонкая узорчатая кожа...

Я стоял возле этой деревянной скульптуры, не в силах оторвать глаз. И передо мной вставала страшная картина лесного пожара, когда в воздухе летают горящие

СКАЗКИ УЛЬКАНСКОГО ЛЕСА

головни, когда трещит и вспыхивает порохом хвоя деревьев и когда уходит из этих мест все живое, и долго еще лесная гарь напоминает кладбище...

Внизу на скульптуре белел кусочек бересты. Я нагнулся. "Трагедия" - было написано на ней.

Я поднял голову, посмотрел в сторону столовой: на высоком пне возле "курилки" стояла коза. Тоже из дерева. Чуть подальше, за спинкой скамьи, был укреплен сосновый нарост. Я подошел ближе, и на меня глянуло человеческое лицо с шишковатым носом и хитроватой ухмылкой. Здесь так же был прикреплен кусочек бересты с надписью: "Автопортрет "Деда".

Любуетесь" - раздалось сзади.

Я обернулся, передо мной стоял высокий парень с топором, заткнутым за пояс.

А кто это сделал" - в свою очередь спросил я.

"Дед"...

Где его можно найти"

Сейчас здесь его нет, вернулся в Ригу. А вот скульптуры его - стоят... И пишет нам часто.

Потом в комитете комсомола мне рассказали...

Виктор Кравченко жил в Риге, работал в специализированном пусконаладочном управлении сварщиком. И никогда никакими поделками из дерева не занимался.

Когда слово БАМ донеслось до Риги, Виктор стал собираться. Друзья отговаривали:

- Что это ты? В глушь? Красавицу Ригу на что меняешь?! Виктор усмехнулся:

- Понимаете, в шестнадцатом году царь сослал моего деда в Сибирь. А я - сам хочу поехать, посмотреть, что это за сторона такая? Пишут о ней много, да все по-разному. У одних это - глухомань, у других - вполне нормальная провинция с развитыми культурными центрами. Вот когда увижу своими глазами - буду знать точно, что же это за Сибирь такая.

Тайга поразила его. Он был уже немолод, побывал в различных лесных массивах Прибалтики, но такое видел впервые. Дома как? Если даже и заблудишься в лесу, иди напрямик, все равно километров через пять-десять выйдешь на какую-нибудь деревушку или, на худой конец, к мысу. А здесь...

Стояла зима. Суровая, морозная. Иногда от мороза лопались деревья. Но тайга жила. Вот петлистый, неровный след на белом снегу. Кто это пробежал? Заяц? А вот ходил изюбрь. Истоптал полянку так, что места чистого не найдешь. Может, не один был?

Весной тайга наполнилась тихим звоном капели, блеском бриллиантовых сосулек. Воздух, напоенный разгоревшейся на солнце сосновой и лиственничной смолкой, пьянил.

Бригада лесорубов, в которой работал Кравченко, вела просеку. Они прорвались сквозь чащобник и бурелом на чистое место и остановились. Здесь было тихо. Не звенела капель, на белом снегу, местами уже протаявшем, не было видно никаких следов, на проталинках не виднелась пожухлая трава. Все было черным. Обугленными остовами стояли высоченные сосны и лиственницы, печально покачивая обгоревшими верхушками. И - тишина. Не та, таежная, наполненная тихими звуками, а полная, мертвая.

Лесорубы стояли на поляне молча, опустив руки. Бригадир вздохнул:

- Ладно, хватит на сегодня. Пошли.

И ушли. А Виктор не мог уйти с этого места. Не мог оторвать взгляда от черных ветвей-рук, протянутых к небу в безмолвной мольбе.

Это зрелище долго преследовало его, он думал, искал. Чего? Он пока и сам не знал. Но набрел однажды на причудливо изогнутый корень дерева, и вдруг увидел, как корень этот, похожий на огромную змею, извивается на обугленном стволе. Он нашел и ствол подходящий, спилил, притащил в поселок. И поставил на самом "бойком" месте - возле столовой. Пусть видят люди, пусть помнят, что это такое - лесной пожар.

Так родилась его первая скульптура - "Трагедия", так пришло увлечение причудливо изогнутыми корешками и сучьями, а когда увидел на сваленной сосне нарост, напоминающий человеческое лицо, понял, что и такое может быть красивым.

Теперь он целыми вечерами просиживал над корешками и наростами, все что-то строгал, долбил, пилил. Друзья иногда посмеивались, но относились к его увлечению с уважением, и если кто-либо из них летел по делам в Иркутск, обязательно спрашивал Виктора: что ему привезти, какой, инструмент? Если вначале он работал только топором, ножовкой да грубоватой плотничьей стамеской, то вскоре у Виктора оказался богатый набор инструментов. Вместе, с арсеналом росло и мастерство. Если первая его пепельница, сделанная из соснового нароста, была неказиста, то ваза для конфет, изготовленная из такого же материала, настолько поразила воображение одного из гостей Улькана, американского журналиста, что Виктор улыбнулся, протянул ее гостю:

- Возьмите... В память о нашем поселке.

Выходные дни... Их бывает немного у транспортных строителей, часто они жертвуют ими ради дела. Но в такие редкие дни отдыха Виктор уходил в тайгу. Он бродил по высокой пахучей траве, задрав голову, смотрел в далекую синь неба, слушал на зорьке токование глухарей или. стоял, опустив голову, глядел, как маленький черный муравей, будто подпоясанный туго узеньким ремешком, тащит в свой дом непомерно длинную веточку. Вот веточка зацепилась, напрягается муравьишка, тянет, а она - ни с места. Убежал муравей и вскоре вернулся с группой таких же чернокожих трудяг. Они обежали веточку кругом, оглядели, собрались в кружок, пошевелили усиками, точно посовещались, подхватили груз со всех сторон и... пошла, милая!

Виктор рассмеялся. Надо же, почти как люди! Он не раз видел, как трудятся муравьишки, все дни проводят в трудах праведных, укрепляют свой дом, надстраивают его. И дружно встают на защиту своего жилища.

Виктор огляделся по сторонам и увидел на деревьях заплывающие смолой затесы: скоро здесь пройдет трасса. Он еще раз глянул на копошащихся муравьев, погрустнел. Трудятся, бедняги, и не знают, что через день-два придут сюда люди, завизжат бензопилы, загрохочут трелевщики, и, может быть, какая-нибудь из этих громад растопчет стальными гусеницами хрупкий, состоящий из мириад засохших хвоинок муравьиный дом.

Виктор еще раз поглядел на муравьишек и повернул к поселку.

Вскоре он возвратился с объемистой лопатой, изготовленной из листа фанеры, осторожно подвел лопату под муравейник, поднял. Забегали, засуетились муравьи, побежали по древку к побеспокоившему их человеку, а Виктор, не обращая внимания на их укусы, перенес муравейник в безопасное место, осторожно опустил на землю. Конечно, что-то осталось целым в домике, что-то - повреждено, но отремонтировать дом все-таки легче, чем построить новый.

Улькан... Кравченко полюбил этот поселок, может быть, в этой любви немалую роль сыграло то, что он, рижанин, участвовал в возведении его в глухой тайге, может быть, потому, что старались строители сохранить в своем поселке как можно больше деревьев, и летом Улькан утопал в зелени. Но этого было мало. Нужно, чтобы стал Улькан настоящим красавцем! Можно еще сделать что-нибудь такое, что было бы своим, ульканским, чего нет в других поселках.

Виктор вернулся в комнату, достал блокнот, принялся чертить. Вот та же курилка возле столовой. Если ее сделать по-другому, чтобы все гармонировало с окружающими ее деревянными скульптурами, с тайгой? Как сделать" Может, так?

На плотном листке бумаги вырисовывалось: навес из длинных березовых жердей, по бокам - густой кустарник, а внутри беседки - две длинные скамьи без спинок, по форме напоминающие индейские пироги... Виктор еще раз вгляделся в рисунок, прикрыл на мгновение глаза, представляя себе, как будет выглядеть беседка.

Да, эскиз получился. Только вот один угол казался пустым. Может быть, поставить туда скульптуру? Какую? Эх, найти бы корень, напоминающий то ли Бабу-Ягу, то ли Лешего! Вот тогда беседка будет точно из сказки. Точно из далекого детства...

Он поднялся, надел куртку - "бамовку", прихватил топор, вышел на улицу. Неподалеку, на спортплощадке, летал волейбольный мяч. Виктор посмотрел на играющих, ощутил в мышцах зуд, словно требовали руки работы. Постоял, посмотрел, усмехнулся: он найдет своим рукам работу! И ногам тоже. Кто знает, сколько придется бродить по тайге в поисках нужного корня" Может быть, на это уйдет день, может, неделя, а то и месяц. Но все равно он найдет нужное, принесет в поселок, и появится на месте обычной "курилки" сказка. Из детства. Он еще раз глянул на играющих и пошел прочь.

СЕРДЦЕ ДРУГА

Есть в Улькане улочка. Небольшая, тенистая. На белой табличке - надпись: "Улица имени Иварса Лейманиса". И есть небольшой музей, где хранятся фотографии Иварса, вырезки из газет, его дневники. И где-то продолжают строить трассу мужества его друзья: Юрий Торопчинов, Александр Дрыганец. В их сердцах, как и в сердцах многих ульканцев, образ Иварса останется навсегда.

Александр Дрыганец возвращался в общежитие. Выпитая водка не брала, легче не становилось, сердце саднило, точно от боли. Он вошел в комнату, ничком упал на кровать.

Ты что, Саша" - Геннадий Старостин был удивлен: впервые видел Александра в таков состоянии.

Дрыганец ничего не ответил, только застонал.

Слушай, да ты что? Брось!

Саша поднял голову, глянул на друга глазами, полными боли.

Я, понимаешь, я во всем виноват!

При чем здесь ты?! Иварс...

Я!! Если бы я не сговорил его перейти к нам в бригаду...

Ну, знаешь! II потом, чего это ты вдруг выпить решил? А если бы сейчас Иварс был с нами, что бы он сказал?!

Александр опустил голову.

Они знали друг друга давно, с горячих десантных дней. В тот вечер вот так же, выпивши, пришел Геннадий. Иварс сидел у печурки, читал. Он часто читал эту книжку, стихи кубинского поэта Николаса Гильена.

Геннадий хлопнул дверью. Иварс оторвался от книги, внимательно посмотрел на товарища. Светлые глаза его застыли в удивлении.

Что же ты так, Гена? Терять время на это... на это... свинство?!

А что здесь больше делать в этой дыре, что?!

Брось! Умный человек всегда найдет себе занятие по душе. В ту же тайгу сходить можно. На лыжах. Эх, и хорошо же там сейчас! Луна светит, и деревья стоят тихие, будто уснули... Нет, ребята, не понимаю я этого! Такой вот траты времени. У нас его и так немного, человеческий век короток, а сколько хочется увидеть, сколько сделать! Книг сколько прочитать можно!

Дрыганец поддержал Лейманиса, к нему присоединился Юрий Торопчинов, они горячо принялись за "проработку? Геннадия. Слишком горячо. Иварс прекратил назревавшую ссору своим ровным голосом:

- Хватит вам... Вот послушайте лучше:

Я синие знаю заливы и небо, водой повторенное, мерцание звезд потаенное, луны переливы.

То ли кровь, то ль слоновая кость, -

я знаю живую розу.

Я знаю мимозу

и виноградную гроздь.

Соловей мне голос поставил,

трелям вода обучала.

Я вылил вино из бокала

и только хрусталь оставил.

Он немного помолчал, потом задумчиво повторил:...и только хрусталь оставил.

Гильен" - кивнул на книжку Торопчинов.

Да... Вот выучу испанский язык - буду читать в подлиннике. Парни притихли. Иварс заговорил снова:

- Ребята, я тоже стихи написал... Так, для себя. Вот послушайте:

Колет лёд весеннее теченье... Мы летим в Улькан и видим с неба Место своего предназначенья. А вершины гор сверкают снегом.

Мои мысли по уремам бродят

В поисках, а не в пустячных негах.

Лето промелькнуло и уходит.

И вершины гор сверкают снегом. Как ведут колеса разговоры - Пропою я в песне стройки века, Поезд пронесет ее сквозь горы. Пусть вершины гор сверкают снегом.

Саша вскочил с кровати, на которую прилег, слушая друга.

Это же хорошо, Иварс! Отошли в ^газету. Лейманис покачал головой:

- Нет, Саша. Это ведь я так, для себя. Просто захотелось - и написал. Я знаю, я не поэт. Мы свою поэму пишем - дорогу.

А мне иногда хочется плюнуть на все и уехать... - промолвил Геннадий. Иварс обернулся к нему:

- Неужели тебе не хочется пройти самой трудной дорогой на собственных ногах, до самого Байкала? Себя испытать? А мне так очень хочется! И я пройду, обязательно пройду! - он упрямо сжал тонкие губы, вперил взгляд в огонь, плящущий в печурке.

Утро выдалось тихое, солнечное. Деревья - как невесты перед свадьбой: накинули на головы белую фату. И стоят, не шелохнутся, точно задумались: что там, впереди"

Друзья вышли из дому с лыжами на плечах. Сегодня их - трое, не смог пойти в поход Геннадий Старостин. Когда собирались, Александр взялся было за ружье, Иварс удивленно посмотрел на него.

И хочется же тебе тащить лишнюю тяжесть?

В тайгу идем. Вдруг. медведя встретим. Иварс усмехнулся:

- Спят они, медведи-то.

Ну, настреляем себе на обед рябчиков, - не сдавался Александр.

Зачем? Тебе что, есть нечего?

Не надо, Саша. Пусть живут рябчики. Без птицы тайга как мертвая, - поддержал Лейманиса Юрий Торопчинов.

Александр нехотя повесил ружье на стену.

... Идти было хорошо. Небольшой морозец только бодрил, подгонял их, снег шуршал и поскрипывал под лыжами. Иногда вспархивали рябчики, однажды пролетел, тяжело махая крыльями, черный глухарь.

Иварс остановился, посмотрел вслед птице.

Смотри, какой красавец! А мы убиваем их... Была бы моя воля - запретил охоту. Пусть бы жили птицы и звери свободно, людей не боялись. Сколько бы мы тогда нового узнали о их жизни!

В этот раз они не пошли дальше Умбеллы, в тот же вечер вернулись домой. Когда сбросили лыжи, поставили их в угол, Иварс ухватился за топор, двинулся к двери.

Ты же в прошлый раз колол дрова! - остановил друга Юрий. - Теперь моя очередь.

Иварс виновато улыбнулся, промолвил:

- Ребята, я люблю дрова колоть. Не знаю почему, а люблю. Давайте лучше я поработаю. А вы печку растопите, а?

Он колол дрова так, что лиственничные и березовые чурки раскалывались с одного удара. Взмахнет Лейманис топором, согнется, разогнется, чурка еще постоиг мгновение целой и вдруг, будто нехотя, разваливается на две части.

Возле него уже выросла приличная горка дров, а он все махал и махал топором, чувствовал горячий ток крови в теле, легкую усталость в мышцах и улыбался. Хорошо!

Он потянулся за очередной чуркой, когда Юрий положил ему руку на плечо:

- Хватит, Иварс. Ты что, на месяц вперед хочешь дров наготовить? Пошли, ужин готов.

Кто строит Байкало-Амурскую магистраль? Коммунисты, комсомольцы. Не составляет исключения и Улькан. Только на каждой стройке, когда бы и где бы она ни начиналась, бывают и случайные люди, которые приезжают туда для того, чтобы сорвать солидный куш во время первого этапа строительства. Может быть, в Улькане был не один такой, может быть - несколько, но их как-то не было заметно среди общей массы. Но с одним из таких Иварсу пришлось столкнуться вплотную.

Они вышли из столовой, услышали в стороне горячий спор. Ни Саша, ни Юрий не обратили на это внимания, а Иварс сразу же шагнул к спорщикам. Молодой парень приставал к девушке, та бросила ему такое, отчего парень побледнел, слегка, отступил от нее, намереваясь ударить. Иварс встал между ними.

А тебе чего" - накинулся на него парень. - Схлопотать хочешь?!

Что же ты так на девушку? Ты же будущую мать обидеть собираешься! А если бы твою мать так?

Юрий и Саша стояли в сторонке, парень не видел их. Глядя на подобравшегося парня, Саша подумал: "Он же его сейчас ударит!"

- Пусть только попробует! - прошептал Юрий. Александр оглянулся на друга, увидел его сжатые кулаки.

А Иварс стоял спокойно, прямо глядел в лицо парню и даже не собирался принимать защитную стойку. Парень, уже готовый было ударить, удивленно остановился, посмотрел на Иварса, зло сплюнул:

- Тьфу, черт! Блаженненькие вы здесь все какие-то! - махнул рукой и пошел прочь.

Иварс повернулся к девушке:

- Давайте мы вас проводим. Хорошо?

Они ни раз заводили разговоры на эту тему. И сегодня начал его Иварс.

Все-таки, Юрий, ты здесь не на своем месте. Ты же горный инженер! Тебя-государство столько лет учило, столько потратило на то, чтобы ты стал настоящим горняком, а ты - плотничаешь! Ты же не даешь той отдачи, какую мог бы дать!

Юрий защищался:

- Но в Улькане нужны сейчас именно плотники! И лесорубы... А с БАМа я неуеду!

Зачем же с БАМа уезжать" - удивился Иварс. - Такого я бы тебе никогда не посоветовал. Но и здесь нужны горные инженеры. Хотя бы в Нижнеангарске... На тоннели тебе надо ехать! Там твое место! Придет время - и мы будем там. Закончим здесь - и приедем. И опять будем вместе. Зато сколько ты за это время сделать успеешь!

Их дружба была в то время прочной, они так хорошо знали друг друга, словно-прожили вместе долгие-долгие годы. Проходил вечер за вечером, день за днем, и однажды Юрий сказал:

- Ты был прав, Иварс. Я решил... Только в честь нашей дружбы я пройду весь путь до Нижнеангарска на лыжах.

Через Даван?! - поразился Александр.

А что - Даван? Перевал как перевал... Не ходили мы на гольцы, что ли" И начались сборы.

Возьми ружье! - предложил Юрию Саша.

Зачем? Лишняя тяжесть. Лучше тушенки с собой побольше прихвачу. Они вышли из поселка на заре. Все трое. Александр и Иварс решили проводить

друга до гольцов. Шли споро, почти не останавливаясь. Остались позади реки Улькан и Умбелла, прошли извилистую речушку Юхтию...

Остановились только тогда, когда взобрались на первый голец. Расстилалась перед ними белая заснеженная тайга, сверкали вершины гор. Юрий повернулся к друзьям:

- Ну, вот и все. Давайте прощаться.

Ты напиши, как дойдешь. Обязательно! - попросил Иварс, и глаза его странно сверкнули.

Ничего, друзья, мы еще встретимся! Вот закончите в Улькане - приезжайте ко мне. Договорились?

Юрий спускался вниз, а Иварс и Саша смотрели на снежное облачко, поднятое лыжами друга, и думали о будущей встрече там, на берегах Байкала. Они еще не знали, что загорится симовье, в котором сегодня будет ночевать Юрий, что сгорят его лыжи и он будет сидеть у костра и мастерить из кедра неказистые снегоступы, не знали, что от сияния горных снегов он ослепнет и будет добираться до людей буквально на ощупь, но пройдет весь этот нелегкий путь и станет заниматься своим делом на стройке, не знали, что никогда больше не увидятся Иварс и Юрий.

Трудно им было без Юрия. Образовалась какая-то пустота, и нечем ее было заполнить. Да и возможно ли это было - заполнить?

Они частенько сидели вместе у печурки, Иварс читал стихи или рассказывал о былых походах со своими рижскими друзьями на Хибины. Однажды Саша попросил:

- Расскажи о Риге... Какая она? Иварс улыбнулся:

- О Риге".. Как о ней расскажешь? Ее увидеть нужно. Вот получим отпуск, поедешь со мной, сам увидишь. Море увидишь. Мой отец много-много лет занимался оснасткой судов. От него всегда морем пахнет.

Ои задумался, помолчал, улыбнулся снова:

- Знаешь, какие родители у меня хорошие! Я если долго не получаю писем - скучаю. Вот познакомишься с ними - они тебя сразу полюбят. Они и так знают и тебя, и Юрия, - он оживился. - Да, с Юрой обязательно спишемся, договоримся, чтобы всем троим ехать. Вот это будет отпуск!

В предвкушении такого замечательного отпускного времени Иварс счастливо рассмеялся.

Без Юрия они не забросили своих походов, так же ходили на лыжах по компасу, Иварс так же делал топографические наброски местности в надежде, что когда-нибудь они им пригодятся. Только теперь друзья чаще всего ходили к гольцам, туда, куда ушел их друг. Юрий часто писал им, они незамедлительно отвечали на его письма, рассказывали о своей жизни. И все же это были только письма, не больше.

Сегодня, как и всегда, они взяли с собой компас, продукты и двинулись к гольцам. Погода начала портиться, может быть, следовало вернуться, но они не привыкли отступать перед таким "несерьезным" противником, как ветер, и продолжали идти. И там на гольцах, ослепленный снежной крупой, поднятой ветром, оступился Саша, покатился вниз по склону. Попали меж двух камней лыжи, хрустнули. Одновременно острая боль пронзила ногу. "Сломал?!" - мелькнуло в мозгу. Он попытался встать и не смог: мешала боль в ноге и глубокий, по пояс, снег. Сквозь шум ветра он слышал, что Иварс зовет его:

- Саша! Са-ша-а!!

Александр поднял голову, откликнулся:

- Иварс! Здесь я!

Снизу ему было видно, как Иварс снимает лыжи, спускается к нему. Он крикяул:

- Осторожно, Иварс! Здесь камни!

Пропахивая в снегу глубокую борозду, пробирался к другу Лейманис. Подойдя, е беспокойством посмотрел на него, спросил:

- Как ты? Кости целы?

Кажется, целы. Вот только нога что-то...

Иварс опустился на колени, ощупал больную ногу, с облегчением вздохнул:

- Цела! Ничего, Саша, доберемся!

Он взвалил друга на плечи, осторожно стал спускаться, волоча за собой лыжи. Внизу усадил на лыжи Александра, смастерил упряжку и повез. А ветер крепчал. Иварс шел, слегка наклонившись вперед, щуря глаза от беснующейся в воздухе снежной крупы, приговаривал:

- Ничего... Саша... Ты потерпи... мы с тобой... быстренько до зимовья... доберемся... А там... по зимнику... машины... ходят...

Он отмерял километр за километром, с беспокойством оглядываясь на друга: не мерзнет ли" И убыстрял, насколько это было возможно, шаги.

Они добрались до зимовья на Умбелле. Иварс растопил печурку, усадил друга поближе к огню и вышел на улицу: ловить проходящую машину.

Непоправимое случилось второго июня 1975 года. В то время оба друга работали лесорубами, вели за Умбеллой просеку в сторону Кунермы. Сначала в лесорубы перешел Саша, потом и Иварса к себе в бригаду перетащил.

Жили в зимовье по неделе. Только на выходной приплывали на моторных лодках - дорог к их жилью не было - в Улькан. Отдыхали, потом набирали на неделю продуктов и снова на моторках уплывали к месту своей работы.

Так было и в этот раз. Две лодки уже ушли, а третью хозяин ее, юхтинский киномеханик Леша, никак не мог завести. Наконец, мотор заработал, они отплыли от берега. Здесь-то и случилось: старенький мотор чихнул дважды и заглох. У них не было весел и стремительное течение вешней Киренги понесло их вниз, где стояли груженые баржи. Побледневший Леша возился с мотором, раз за разом дергал шнур стартера, но все безуспешно. А баржи наплывали на них стальными громадами. Вот лодка стукнулась бортом о баржу. Иварс вскочил, уперся в борт баржи руками, а течение старалось перевернуть лодку, затянуть ее под баржу...

Прыгайте, ребята! К берегу прыгайте! - крикнул Иварс, напрягая мышцы, удерживая лодку на месте.

Как случилось, что лодка перевернулась? До сих пор Александр не может этого "понять. Ледяная вода обожгла тело, он не успел опомниться, как оказался под баржей. Стало темно. Баржа сидела глубоко, и он, изо всех сил загребая руками и ногами, едва продвигался вперед. Вперед, только вперед! В этом было его спасение. Юн работал руками и ногами, протискиваясь между каменистым руслом и шершавым днищем судна. Воздуху не хватало. Хотелось открыть рот и вздохнуть полной грудью. Тогда он пил реку маленькими глотками, и это на миг приносило облегчение.

Силы иссякали, когда он увидел над собой свет. Последним усилием рванулся жверху, вынырнул, глотнул воздуха, снова лихорадочно заработал руками и ногами, подгребая к берегу: немного ниже по течению стояла вторая баржа.

Наконец, подплыл, выбрался на камень, н ноги отказались служить. Он сел, оглядел берег, толпу людей. Вон делают искусственное дыхание Лешке, вон накинули на плечи полушубок Володе Галкину...

Иварс! Где Иварс?!", - обожгло Сашу. Он вскочил, закричал:

- И-ва-а-арс!!

Вот!... Вот он!! - крикнули со второй баржи девчата, и сразу же в воду метнулся шофер Толя Денисенко. Он попытался поймать за полу мелькнувшую в глубине штормовку Иварса, но вмиг заледеневшие пальцы только скользнули по намокшей материи. К нему бросились на помощь, нырнули, но было уже поздно: река взяла Иварса.

Долго еще не уходили с берега люди, то один, то другой из строителей ныряли в воду, искали Лейманиса. Нырял и Саша, не чувствуя холода, не видя свинцово-тя-желого неба.

Все, ребята... Нет Иварса...

Кто сказал это? Александр обернулся, впился взглядом в лица парней. Они молча потупились, сняли шапки. И Саша почувствовал, как холод пронизывает каждую клеточку тела, как дрожат мелкой дрожью плечи...

С тех пор теплыми летними вечерами выходит из своего дома Александр Дрыганец, садится на скамью на маленькой тенистой улочке. Он в темноте не видит таблички, но знает, тач написано: "Улица имени Иварса Лейманиса". Сидит долго. Думает. О погибшем друге. О том, как несправедлива порой жизнь. Иварс... Сколько бы хорошего он мог еще сделать! Сколько сделал... Вот его, Александра Дрыганца, жизнь перевернул. Летят месяцы и годы, Саша все никак не может простить себе, "что сам-то вот выплыл, а друга спасти не сумел. И пусть говорят ему, что нет в этом его вины, все равно, на сердце - рубец. Незаживающий. Саднящий.

ОТВОРИ ОКНО В ЗАВТРА

"... Впереди у нас большая работа. В восьмидесятые годы должен быть завершен перевод экономики на рельсы интенсивного развития, должны быть резко подняты производительность и качество труда. Непременным условием производственных успехов остаются повышение уровня хозяйственной работы, воспитание у кадров деловитости, ответственности и инициативы".

(Из речи Л. И. Брежнева на октябрьском (1980 г.)

Пленуме ЦК'КПСС>

Маленькая комната полна домашней тишины и уюта. Чай, как выражается сам Василий Михайлович, он любит "купеческий", крепко заваренный, с молоком, пьет его из большой кружки. На собеседника смотрит не то чтобы снисходительно, но с далекой, затаенной хитрецой, как бы говоря: "Ну, ну, посмотрим, что ты можешь..." И этот жест, и крепко сложенная фигура, и немногословие в разговоре (но суждения точные, деловые) выдают в нем натуру широкую, человека здешнего, сибирского, прошедшего путь от простого рабочего парня до руководителя крупного предприятия - Новобрянского головного завода объединения "Бурятавторемонт". Понравилось то, что Пуховской не стал скрывать трудности, недостатки, а начал разговор с них:

- Предприятие наше планово-убыточное, несем большие дополнительные затраты из-за несовершенной организации труда и расстановки сил. Посудите сами, завод по своим масштабам крупный, выдает продукции на миллионы рублей, а неимеет единого технологического потока. По сути дела каждый цех - отдельный маленький заводик. Ну, а что значит в наше время такая разобщенность".. Это пороки того хозяйственного механизма, который по призыву партии мы должны сегодня совершенствовать. Несем мы на этом, разумеется, и моральный урон...

Рядом со старыми зданиями поднимаются новые корпуса завода. Еще в начале десятой пятилетки должен был выдать первую продукцию цех штамповки и технологической оснастки. С вводом его во многом были бы решены проблемы, о которых говорил Василий Михайлович, но подвели строители, генподрядчик - объединение "Промстрой". Пришлось изыскивать резервы по увеличению объема производства продукции на малых, старых промышленных площадках. А по генеральному плану предстояло построить еще за пятнадцать лет рабочий поселок на 18 тысяч человек. Выделяемые средства пришлось осваивать хозяйственным способом. Заводу нужны были постоянные высококвалифицированные рабочие, опытные специалисты. Начинать

надо было с быта, с приобщения к новым требованиям, и Пуховской своевременно подметил их и взял на вооружение для становления большого коллектива.

У кого надо поучиться хозяйской сметки, верно подмечать новое и идти в ногу с завтрашним днем, так это у Пуховского, - сказал первый секретарь Заиграев-ского райкома партии Юрий Романович Дмитриев. - Правда, иногда и как с руководителем, и как с членом бюро нашего райкома мы сталкиваемся в малых противоречиях. Но в этом и жизнь, в этом истина, подсказываем друг другу, вовремя поправляем. Современный руководитель не должен жить только ведомственными интересами. Широта мышления и широта действий - вот его почерк работы, который во многом присущ Пуховскому.

А мне вспомнился разговор директора завода с начальником одного из основных цехов:

- Вы сделали наметки и чертежи по поводу того, как будете перестраивать оборудование и себя, когда мы введем новый цех штамповки"

Но ведь до того времени так далеко, Василий Михайлович... Строители сры-вают график.

А может быть, мы своими вот этими наметками и подтолкнем их, а".. - Директор пододвинул начальнику цеха плотную папку и постучал по ней пальцем. - Взгляни, сколько заявок лежит со всех концов Союза и на старую, и на новую продукцию. Не за горами то время, когда мы будем думать об очередном расширении предприятия. И в этом клане нам всегда нужен точный экономический расчет, полная уверенность в завтрашнем дне. Уж кто-кто, а начальник цеха должен знать об этом...

Сказано это было вполголоса, без раздражения и административного нажима. И, конечно, после такого разговора специалист обязательно сделает то, что, возможно, упустил в сутолоке других неотложных дел, которыми полон любой рабочий день.

... Сначала мне хотелось назвать свой очерк "Заиграевы из Заиграево". Люди с такой фамилией, разных возрастов и профессий, встречались на каждом шагу в цехах завода, в лабораториях, детских садах и школах. Познакомился с новаторами-передовиками, братьями слесарем Павлом Меркурьевичем и фрезеровщиком Григорием Меркурьевичем, с одним из лучших водителей Денисом Кузьмичем, который трудится на заводе вместе с женой Ксенией Давыдовной. Были среди Заиграевых руководители, специалисты. Но потом мне назвали еще несколько трудовых династий: Корытовы, Жерловы, Пуховские. Правда, жена Пуховского Светлана Васильевна работает не на заводе, а директором местной средней школы. Но здесь, в поселке, все близко и все близки и очень трудно найти грань различия между цехом и ученическим классом. Ведь сегодняшний ученик - завтрашний рабочий. Хорошие связи здесь между школой и заводом. Неслучайно директору его, Василию Михайловичу Пуховскому, присвоено почетное звание "Отличник народного образования". Вот этот факт меня, пожалуй, больше всего и заинтересовал...

... Во второй половине восемнадцатого столетия из центральной России бежали в Забайкалье люди со своим укладом жизни, верой, гордые, упрямые, не признавшие троеперстие и власти старика Никона. Новые села назвали семейскими. На узких улочках они ставили свои дома не так, как местные жители, вразброс, а экономно, прижавшись друг к другу, словно взявшись за руки. Смотрели резными крашеными наличниками, карнизами, расписными воротами. Первыми поселенцами были Заиграевы, откуда и пошло название села. Скоро от него отделилось новое - Брянь, взявшее имя от местной речушки. По рассказам старожилов, в один из жарких июльских дней вспыхнул пожар. Просохшие, рубленные из толстой лиственницы и кедра дома пылали жарко и буйно. Бессильны оказались мужики перед стихией, сгорело все село. Разъехались погорельцы в соседние - Хоринск, Мухоршибирь, Еравну. Остались лишь две-три семьи, верные своему Беловодью, как они нарекли этот богатый, хлебный край. От них-то и зародилось село - Новая Брянь.

Упорно, по традиции крестьяне строили столь же узкие, тесные улочки с прижатыми друг к другу домишками. Над ними, посеревшими, пригнувшимися от нужды, проносились ветры времени. Менялись эпохи, поколения, росли новые люди. В Новой Бряни образовалась машинно-тракторная станция, обслуживающая местные колхозы. Один из ее бывших механизаторов, теперь бригадир смены кузнечного цеха Иван Егорович Афанасьев вспоминает:

8*

115

- У опушки соснового бора ветер наметал песчаные дюны, и из-за них трудно было разглядеть приземистые мастерские, самыми "высотными зданиями" были два двухэтажных деревянных домика. Но мы были молоды и беспредельно горды и счастливы, это был наш шаг в завтрашний день...

Когда МТС закрыли, то на базе мастерских создали маленький заводик по ремонту сельхозмашин, выросший теперь в крупное предприятие автономной республики. Новобрянский головной завод объединения "Бурятавторемонт? Госкомсельхозтех-ники СССР известен у нас в стране и за рубежом. В 16 государств отправляет он тракторные прицепы, транспортеры, кузова для автомашин. Недавно для местных колхозов и совхозов стал ремонтировать "Кировцы" и большегрузные автомобили. Почти на сорок миллионов рублей ежегодно производит предприятие своей продукции. Коллектив его одним из первых в Забайкалье выполнил задания десятой пятилетки.

А рядом с заводом у лесистых гор вырос целый город с многоэтажьем домов, широкими улицами, с одним из лучших в республике Дворцом культуры и спортивным комплексом. Они стали добрыми соседями: большой завод и крупный колхоз "Гигант", - олицетворяющие сплетение серпа и молота. Понятие становится ближе, когда узнаешь, что предприятие не только выпускает и ремонтирует сельскохозяйственные машины и оборудование, но и постоянно помогает колхозу: направляет своих комбайнеров и трактористов в весеннюю и осеннюю страду, строит животноводческие помещения.

Контрастны улицы: старая и новая. Пройдешь из микрорайона шагов сто и встретишь деревянный домик с большой поленницей березовых дров. И взметнувшиеся ввысь рядом со старыми домами корпуса еще больше подчеркивают неудержимый бег времени, новое, молодое - завидное наследие завтрашнего поколения.

... Они встретились пять лет назад на празднике первого звонка. Распахнула двери новая школа, просторная, своеобразной архитектуры. Такой до сих пор не было ни в Заиграевском, ни в других, соседних районах. Первый секретарь райкома партии Юрий Романович Дмитриев только знакомился еще с людьми, он приехал работать сюда из другого района.

Директор завода Василий Михайлович Пуховской обжился, работая еще главным инженером, и теперь уверенно наступал на Новую Брянь с ее дряхлыми улочками и старым укладом жизни. Школа и явилась, как говорят, первой ласточкой. Больше других старожилом мог себя считать слесарь Иннокентий Екимович Корытов, который привел в школу своего младшего, Ивана. Корытов, как и многие в Новой Бряни, был одним из первых, кто рождал завод и его славу.

Судя по почерку предприятия и поселка, директору присущ интерес к новому... - как бы мимоходом уронил тогда секретарь райкома партии.

Красивый дом построить можно, а вот кто жить в нем будет? Проблем в воспитании нового человека у нас еще предостаточно, - ответил Пуховской.

Не прибедняешься? Коллектив ходит в передовиках, с людьми у тебя хорошо, свой учебный комбинат имеешь, поселок вон какой строите...

Поживем, увидим. Вместе будем работать, Юрий Романович.

Пуховской уже представлял, как хорошо на фоне гор будет смотреться Дворец культуры со спортивным комплексом, еще один детский комбинат, очередной жилой массив. Макет генеральной застройки Новой Бряни лежал у него в кабинете рядом с рабочим столом, и он часто в свободные минуты смотрел на него, представлял, как поднимутся здания в стекле и бетоне на песчаном откосе. В блокноте стояла запись, где-то прочитанная, от кого-то услышанная, звучавшая для него всегда ново: "Борьба за качество работы - воспитание рабочего человека, создание ему всех благ и условий".

За годы десятой пятилетки коллектив завода увеличил объем производства и производительность труда в два раза, намного повысил качество выпускаемых изделий. Об этом говорит тот факт, что за последние два года не получено ни одной рекламации от потребителей. Рост экономики любого крупного Предприятия становится зеркалом социальных перемен, открывает большие возможности создавать новое, современное, прекрасное и долговечное. За пятилетку в поселке были построены многие объекты соцкультбыта, новые жилые дома. Население в Новой Бряни увеличилось на пять тысяч человек. На базе машиностроительного предприятия проходило республиванское совещание-семинар по...капитальному строительству. Теперь завод на ввод новых мощностей, строительство поселка ежегодно выделяет три - три с половиной млн. рублей. И, главное, значительную часть средств осваивает своими силами.

В коллективе родились десятки добрых починов. Взяты на службу льв в кий и саратовский методы борьбы за качество и высокую эффективность производства. И вместе с ростом предприятия духовно росли люди. Самыми близкими стали принцип коллективизма и чувство товарищества, поднялась моральная ответственность за каждого живущего и работающего рядом. Особенно много теплых слов мне сказали о цехе изготовления кузовов, молодежном, как его считают. Из 150 рабочих этого коллектива треть прошли школу у Иннокентия Екимовича Еорытова. Любой из них ему близок, как сам завод. Рассказывая о становлении предприятия, Еорытов вспоминает один случай и никак не может его простить себе. Из его бригады несколько месяцев назад ушел молодой слесарь Василий Жерлов. Оправдание найти можно, сложный характер, а коллектив большой, не углядишь, но потеря есть потеря...

Учился с моим сыном, дружили, носы друг другу били из-за девчонок в ппсоже, вместе пошли на завод... - Иннокентий Екимович рассказывает тихо, с явным сожалением. По всему видно, чувствует себя виноватым. - Смышленый парнишка, ио нашел себе компанию шалопаев и ударился в другую сторону. Жалко Ваську Жер-лова, но почему-то до сих пор верю, что он вернется. Ведь семья-то у нас какая в цехе, рабочая...

Я хорошо, душевно понимаю Иннокентия Екимовича и сравниваю вот такой же, совсем похожий случай. Один из передовых слесарей-наладчиков Леонид Тукаев - красивый, общительный парень. Посмотришь, как работает, залюбуешься: точность, сноровка. Разговорились, и я не поверил, что Леонид чуть больше года назад был на грани увольнения. Прогулы за прогулами. Человек по натуре гордый, своеобразный, на уговоры мастера и начальника цеха ноль внимания.

Откровенно, спасибо дяде Кеше (так по-свойски в цехе молодежь зовет своего наставника), благодаря ему остался на заводе и стал я человеком. - Просто сказал Леонид Тукаев, без рисовки, открыто, это подкупало, говорило об искренности произнесенного.

Корытов, собственно, с ним никакой работы не проводил, воспитательных речей не читал. Слесарь-новатор, имеющий личное клеймо, на сложных деталях выполняет сверление и нарезку резьбы. Работа ответственная, но все равно за смену он легко делал три, а то и четыре нормы. Заработок, естественно, большой. Присмотрелся, что-то здесь не так, и обратился к нормировщице Н. И. Жерловой:

- Слушай, Нина Ивановна, кажется, у нас занижены нормы. Посигналь начальству, могли где-то и просчитаться...

Брось ты это, Екимыч, мы по этим нормам работаем, как я в цех пришла, уж сколько лет... Если ты гонишь до седьмого пота, то не считай, пожалуйста, что так могут все. Подумай о других, у них семьи, заработать надо...

Могут, если лучше присмотреться!... - не согласился Корытов с мнением нормировщицы и отправился к директору.

Пуховской заинтересованно выслушал Иннокентия Екимовича и на другой день собрал всех главных специалистов, начальников цехов. Долго спорили, противники нашлись. Но кое-что уточнили, сделали некоторую перестановку сил в цехе и обновление оборудования и решили попробовать. Эксперимент оправдал себя. Вместо прежних двух минут на эту же операцию уходило всего лишь полминуты. Выработка поднялась в четыре раза, а заработок у слесарей не только не упал, но и с учетом премий значительно вырос. Так родился ценный почин на заводе: "За свое рабочее время производить продукции в два раза больше, при высоком качестве". Его подхватили сотни передовиков. Токарь Леонид Манзуров выполнил пятилетку за три года, фрезеровщик, коммунист Павел Заиграев - за три года и два месяца... Всего свыше пятисот рабочих завода сэкономили целый год. Представьте себе, что можно сделать на это время!...

Пример старшего товарища многих заставил задуматься. Леонид Тукаев, бузивший среди ребят недавно, мол, Корытов отбирает у них зарплату и цену себе набивает, тоже как-то по-другому увидел поступок, хотя и не сразу доверился ему...

По дороге, после смены, как и много раз, они оказались однажды рядом. Обычно не разговаривавший с Корытовым, Тукаев На этот раз спросил у мастера:

- Смотрю я на 1ебя, дядя Кеша, и не понимаю, чего ты все ищешь? В твоем-то возрасте и почете можно довольствоваться всем тем, что имеешь... Вот эти нормы опять, никто ведь их до вас не трогал...

А я хочу, чтобы ты понял, не стал шалопаем и рвачем, как некоторые!... - жестко ответил Иннокентий Екимович, а потом, немного успокоившись, продолжил. - Вчера на цехкоме решили тебя уволить с завода за прогулы и постоянную бузу, а я попросил, чтобы подождали...

Спасибо, облагодетельствовали, могли бы и не просить, - сердито буркнул Тукаев, но сказал это по привычке скорее, чем по истинному понятию. Разговор с мастером запал в душу и тревожил, требовал искать ответа в самом себе...

Через полгода после этой встречи Леонид Тукаев выступил на одном из цеховых собраний с предложением:

- Прошу имя Иннокентия Екимовича Корытова занести в книгу почета завода и объявить ему благодарность за воспитание молодых рабочих...

Шумом одобрения и аплодисментами было встречено это предложение. А для Корытова было лучшей благодарностью, что вот Ленька Тукаев, его недавняя боль и тревога, понял, наконец, мастера и пошел по его пути.

Удивительно сильны и прекрасны по своей природе хороший пример и настоящая дружба. В этом еще раз пришлось убедиться, когда мне рассказали о семье молодого рабочего Петра Симонова. Четверо детей у него, жена трудится здесь же, на заводе. О свободном времени только мечтать можно? Но Петр Симонов находит его. Равняясь во всем на своих товарищей по бригаде и следуя их примеру, он пошел в школу рабочей молодежи, заканчивает ее, собирается поступить в институт. Коммунист, большой общественник... Наш современник.

Директор завода, депутат Верховного Совета Бурятской АССР В. М. Пуховской, открывая свой повседневный блокнот, где он ведет как бы социологические исследования, переспросил:

- Почему мы много строим? А вот смотрите, нынче у нас родилось в поселке 160 ребятишек, уже им нужен целый детский комбинат. Необходимо, чтобы тот же Петр Симонов, другие молодые рабочие не беспокоились о том, где пристроить им своих сыновей и дочерей, могли спокойно трудиться, отдыхать и учиться, проявлять свое истинное творчество. Нам нужны высококвалифицированные, сознательные рабочие.

... Улицы в Новой Бряни, можно сказать, продолжение лесных дорог, начинаются почти у опушки бора. Вытянули журавлиные шеи башенные краны. Вот-вот распахнет двери большой больничный комплекс, примет новоселов очередной жилой дом. За Дворцом культуры тяжело ухает чугунная "баба", забивая сваи в мерзлую, таежную твердь под основание будущего плавательного бассейна. Высоко над домами взлетают вспугнутые стаи голубей и летят в старую деревню. Люди верят в давнее поверье. Если рядом с человеком живет голубь или вьет свое гнездо ласточка, то он поселяется надолго, на века. Новая Брянь все ближе придвигается к бору, строится, преображается.

Я верю, - слегка задумчиво сказал Василий Михайлович, когда мы с ним обходили строительную площадку, - что сроки ввода жилья, объектов соцкультбыта, расчитанпыс на пятнадцать лет по генплану, будут значительно приближены. Быстро растем, и желание у людей большое есть: жить лучше, работать лучше, все иметь лучше...

Средний возраст работающих на заводе -29 лет. Что ни год, то, по меньшей мере, сто свадеб. По традиции, многим молодым семьям торжественно вручают ключи от новых квартир. Надолго такой день запомнился фрезеровщику Григорию Шурыги-ну и его жене Людмиле, лаборантке, Василию и Анне Барановым... Солнечный, радостный день, истинное доказательство большой заботы коллектива.

В коллективе художественной самодеятельности завода триста участников, спортом занимается каждый третий. Работают свои музыкальная, спортивная детские школы... И все эти блага только для заводчан? В просторном Дворце культуры, спортзалах, всех школах не закрыты двери и для колхозных ребятишек. Поселок-то один-

Новая Брянь, одна семья. Только выделился, но не отделился один из ее сыновей - завод, соседствующий в этом лесном краю рядом с аграрным "Гигантом", крупнейшим а республике производителем животноводческой продукции. Значительно старше своего брата, он отметил недавно пятидесятилетие.

Из-за постоянной, жестокой засухи хозяйство в последние годы терпит большие трудности, не запасает необходимое количество кормов, что, естественно, сказывается на продуктивности общественного стада, в целом на экономике колхоза. В связи с -этим среди некоторых специалистов появилось мнение, что вот, мол, хозяйство хромает на обе ноги и лучше его сделать подсобным, передать заводу. Средств и сил у него много и дело поправится быстрее, молоко и мясо свое будет в достатке... Мнение, прямо скажем, в корне неверное, чисто местническое.

Коллектив "Гиганга", его специалисты, партийная организация в силах найти более верный путь, подсказанный решениями июльского (1978 г.) Пленума ЦК КПСС. Это интенсификация животноводства за счет разумного использования пашни, повышения ее плодородия. И надо верить, что силы эти, резервы в колхозе найдутся. А завод и так имеет свое подсобное хозяйство и постоянно его расширяет. Они росли и растут вместе - колхоз и завод, и линия у них одна - государственная, лишь призвание у каждого свое.

Живы и ценны нам традиции серпа и молота, зарожденные на этой земле, - сказал в беседе Юрий Романович Дмитриев. - На них будут расти и учиться новые поколения хлеборобов, животноводов, машиностроителей, людей, безгранично влюбленных в родной край. Земля должна родить хлеб, а завод выпускать машины. И связи эти с каждым годом станут крепче, значительнее...

Прав был тогда на открытии школы директор завода Пуховской, говоривший о значимости задачи - воспитать человека, которую иной раз трудно определить конкретными цифрами и показателями. Прав был секретарь райкома партии Ю. Р. Дмитриев, сказавший о большом интересе руководителя к новому, оказывающий потом всяческую поддержку в любых хороших начинаниях. Правым оказался в своем по-нске и передовой слесарь Иннокентий Екимович Корытов, по доброму пути которого пошли десятки молодых рабочих, приняли эстафету новаторства, хороших трудовых рекордов. Только поэтому и удачным стало начало, становление большого коллектива, что за судьбу его беспокоились и партийный комитет, и хозяйственные руководители, "те, кто занят в цехе, непосредственно, своими руками выдает продукцию, являет примеры высокого качества работы, настоящего товарищества, истинной любви к профессии.

М. БАБИНЦЕВ.

ОТ РЕДАКЦИИ: Когда уже верстался номер журнала, в редакцию "Байкала" поступила приятная весть. Депутат Верховного Совета Бурятской АССР Василий Михайлович Пуховской назначен председателем Госкомсельхозтехники республики Новое большое доверие коммунисту, члену областного комитета партии, и надо верить, что он его оправдает, как и на прежнем месте. Человек ищущий, с творческой натурой всегда остается верен своему долгу.

,/\/у\у\ЛЛЛЛЛ/\ЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛ/\ЛЛ/У\ЛЛЛЛЛЛЛ^ V\AAAA/W\A/VWW\AA/WWWV\AA/\/W\AA/\A/W\/\^

И. А. МАНЖИГЕЕК

НИЧЕГО СВЕРХ МЕРЫ

О ФИЛОСОФСКИХ АСПЕКТАХ БУРЯТСКИХ НАРОДНЫХ ИЗРЕЧЕНИИ

Известно, что В. И. Ленин придавал большое познавательное значение остроумны" народным изречениям. Он писал: "Бывают такие крылатые слова, которые с удивительной меткостью выражают сущность довольно сложных явлений". Услышав, например, неизвестную ему сибирскую пословицу, он восторженно произнес: "Великолепно! Великолепно! Вот где надо учиться нашим писателям, одной фразой наповал бьет! Вам необходимо составить большой сборник. Вот будет клад для беллетристов и ораторов".

С тех пор, как ато было сказано, собрано немало народных изречений, многие нэ иих изданы в различных сборниках как в центре, так и на местах, в том числе Бурятии. Но по ним, к сожалению, до сих пор нет соответствующего философского обобщения. Может быть, поэтому среди некоторых деятелей культуры существует мнение, что народные изречения ("тобшо пургаал) в наше время устарели, что они являются только уделом некоторых "мудрствующих" литераторов. Такое нигилистическое представление о народных изречениях является следствием путаницы самого понятия "изречение" как формы остроумного мышления и совокупности изреченных идей, часть которых действительно исторически устарела, но в силу принципа познания народные изречения отнюдь не застывшие явления, не догмы, они есть движение идей.

Ф. Энгельс, говоря об этой стороне народных изречений, писал: "Оии не исчер-паемы; каждая эпоха может, не изменяя их существа, присвоить их себе... в иих открываются каждый раз новые стороны".

Например, бурятское народное изречение о носителе мудрости изменялось не-однажды, его первоначальный вариант звучал так:

Сээл - далайда. Глубина в море,

сэсэн - хаанда, мудрость у правителя.

Оно отражало характер общественных отношений в дореволюционной Бурятии. когда нз-за недоразвитости классового самосознания народ идеализировал мнимый авторитет всякого рода начальства. После революции, когда сам народ стал овладевать наукой и искусством, это же изречение стало звучать по-иному:

Сээлэй ехэ - далайда, Большая глубина в море,

сэсэнэй ехэ - эрдэмтэдтэ. много мудрости в ученых.

А в век научно-технической революции оно приобрело ноаое смысловое значение. Ибо в новых исторических условиях большую роль играет не достижение отдельных ученых, а совокупный результат работы многих научно-исследовательских учреждений;

Сээлэй ехэ - далайда, Большая глубина в море,

сэсэнэй ехэ - эрдэмдэ. много мудрости в науке.

Народные изречения ныне отражают социалистический образ жизни. В них в традиционном стиле прославляются не деяния легендарных или исторических героев прошлого, а вполне реальная политическая и хозяйственная роль Коммунистической партии, ее руководителей:

Набша сэсэг наранЬаа, Листья и цветы от солнца,

напанай жаргал партипаа, счастье наше от партии.

ряде народных изречений прославляется твердость н мудрость В. И. Ленина:

АлмазЬаа хатуу шулуун байхагуй, Нет камня тверже алмаза,

Ленинпээ сэсэн баатар байхагуй. нет батора мудрее Ленина.

Со времени коллективизации сельского хозяйства появились народные я речения ропагандирующме значение слаженности труда колхозников, например, изречение:

Эб пайтай колхоз Тот колхоз богат,

эбэ зэбэ ажалтай. где есть лад.

Но наряду с современными народными изречениями в силу преемственности общественного сознания у бурят продолжают существовать и издавна бытовавшие. Некоторые из них, когда-то казавшиеся непреложными истинами, превратились в архаизмы, а другие модифицировались, получив при этом новое осмысление. Так, например, произошло изменение известной поговорки: "Слово - серебро, молчание - золото" - "Слово - серебро, а дело - золото".

Следует рассмотреть вопрос: с каким именно философским направлением в истории развития общественной мысли были сходны народные изречения, какая была для этого объективная основа.

О наличие стихийно-материалистического воззрения у древних бурят свидетельствует их космогонический миф о начале мироздания. Так, например, началом мира считалась вода (упан), глина (шабар), то есть вполне материальное вещество, а не какой-то бог или творец.

К этому же стихийно-материалистическому воззрению древних бурят о начале мироздания примыкает их представление о прострвистве и времени. Пространство определялось ими как протяженность, не имеющая конца, время как длительность, не имеющая начала. Причем время считалось необратимым процессом. Об этом свидетельствует следующее изречение:

Урданай саг ерэхэгуй, Былое время не вернется,

уйлапанай хэрэггуй. оплакивать не надо.

Стихийно-материалистическое мировоззрение древних бурят выражено и в идее о детермированности явлений природы и общества, например, в сардонической поел иице:

Ухэлэй ерээ haa, Когда придет смерть,

баяишье ухэха, и богач умрет.

Уйлахана панабал, Когда нагрянет беда,

похоршье уйлаха, и слепой заплачет.

В образе мышления древнего человека наряду со стихийным материалистическим мировоззрением преобладала рационалистическая тенденция. Об этом писал академии А. П. Окладников: "Мышление древнейшего человека могло быть только материалистическим. Сплетенные друг с другом, в нем существовали и боролись два противоположных враждебных начала: рациональное и иррациональное. Решающей силой в этой борьбе, которая вела человека по пути прогресса, давала ему правильную ориентировку, был рациональный элемент - иначе мы не вышли бы в люди".

В бурятских народных изречениях иносказательно отражены диалектические взгляды народа на множество предметов и явлений природы, независимо от знания им законов диалектики; окружающий его мир есть не хаотическое нагромождение каких-то предметов и явлений природы, а единый процесс, находящийся в определенных взаимосвязях и взаимопревращениях.

Бал топоной элбэгтэ Где обилие меда,

батагаиа олон; там множество мух;

басагадай элбэгтэ где много девушек,

баатариууд олон. там много парней.

О представлении народом тождества или единства противоположностей и о превращении предметов и явлений в свою противоположность свидетельствует и такая пословица, как:

Хорые хороор дарадаг, Яд ядом побеждают,

харатаниие зэмеэгээр неприятеля его оружием

дарадаг. побеждают.

О том, как негативное явление может содержать в себе и полезное свойство, говорит пословица:

Муу юумэн Горький опыт

пургаал болодог, уроком становится,

мушхуу модон кривое дерево

тулеэн болодог. на дрова сгодится.

Об антагонистическом противоречии, существовавшем в обществе до социализма, говорится в иносказании:

Шоно хонин хоёр Волк и овечка

суг байжа не могут жить

шадахагуй. в согласии.

Переход количественного изменения в качество выражен в афоризме:

Нэгэ хун - хун, Один человек - человек,

хоёр хун - зон. два человека - народ.

Изречение о бесконечности повторяющихся времен года и поколений людей близко по своему содержанию к закону диалектики "отрицания - отрицанием".

Нажарай саана За летом

убэл ерэхэ, зима наступает,

убэлэй саана после зимы

нажар болохо. лето приходит.

Хунэй саана У человека

хубуун байха, сын рождается,

хубуунэй саана а у сына

ашанар гараха, сыновья, внуки появятся.

Тэрэ юумэндэ Всему этому

хизаар угы, конца нет.

Существует множество изречений о причинно-следственных связях, например: алхинай угы haa модоной орой худэлхэгуй", что значит: "Если нет ветра, то не закачается и верхушка дерева".

Небезынтересно изречение об отдельных причинах возникновения категории "ка-жнмос например:

Баригдаагуй загаЬан Сорвавшаяся с крючка рыба

баггуй ехэ гэдэг. кажется всегда огромной.

Существует любопытная легенда о том, как первоначально зародилось умение различать действительность от категории кажимости. Однажды глупый хан погубил своих поданных, которые должны были со дна Байкала достать ему "золотой иск". Но мудрый старик послал своего сына на вершину прибрежной горы, чтобы разыскать блестящее железо, отражение которого в прозрачной воде Байкала казалось глупому хану золотым. С тех пор. повествует легенда, люди начали понимать свойство оптического отражения, нередко скрывающее за собой реальные предметы.

В некоторых изречениях проводится различие между абстрактной и реальной возможностью, например:

Огторгойдо ниидэпэн Летящие в поднебесье

галуунууд олзо бэшэ. гуси не добыча.

Народные изречения исходят из принципиальной познаваемости мира, в котором большое значение придается роли практики в качестве критерия истины, например:

Ши тамарха дуратай haa, Если ты хочешь научиться

yha уруу гуйжэ оро. плавать, то лезь сам в воду.

Этот афоризм по смыслу своему удивительно напоминает нам известное гегелевское изречение (чтобы научиться плавать, надо сначала броситься в воду), в котором, по словам К. Маркса, Гегель гениально угадал роль практики в процессе познания.

О практике, как о критерии истины, в бурятских изречениях существуют другие не менее интересные образцы формулировки:

Тумэрэй паниие Качество железа

дабтажа мэдэдэг, узнают при ковке,

мориной пайниие резвость коня

унажа мэдэдзг. узнают при езде.

О стихийно-материалистическом воззрении древних бурят, о сущности познания как о неразрывном единстве чувственных данных и понятийных (словесных) обобщений, говорится в одном из народных благопожеланий:

Мэдэрэлгэ танай Пусть чувства

харуулжа байг! ваши показывают!

Yre хуур танай Пусть слова

согсолжо байг! ваши обобщают!

А о том, что сознание (идеальное) обуславливает целенаправленность труда, ска - "аио а изречении:

Казалось бы, что сущность остроумия, ее очевидность и практическая значимость "е нуждаются в пространном доказательстве. Но дело обстоит не так просто, как это кажется на первый взгляд. Остроумие, как в гносеологическом, так и в социальном отношениях, является не только предметом идейной борьбы материализма и идеа-изма, но и задачей философского уяснения.

В. И. Ленин, конспектируя "Науку логики" Гегеля, записывал: "Остроумие - это реход от обычного представления к мыслящему разуму (уму). Если обычное предоставление схватывает только различие и противоречие, но не переход от одного к другому, то остроумие схватывает противоречие, высказывает его, приводит вещи в отношении к друг другу, заставляет "понятие светиться через противоречие". Остроумие народных изречений представляет собой ничто иное, как мгновенное хват ание" противоречия мышления, возникающего при рассогласованности логической ситуации, сочетающее, по выражению Гегеля, "в себе и для себя" глубину мысли, парадоксальности идей, сжатости, ясности и образности выражения.

Но не всегда и не везде остроумие и глубокомыслие тождественны. Не всякое остроумие есть глубокомыслие, если оно не содержит в себе фундаментальную идею, ограничено поверхностным выражением противоречия мышления. Так, например, у бурят существует качественное различие между яркостью выражения и глубиной содержания (мыслн). например:

Ленинское учение о гибкости понятий дает ключ к уяснению гносеологического значения ассоциативных связей между разными по смыслу понятиями, переходящими друг в друга. Например, существует некоторая связь между такими разными поднятиями, как "тэнгэри" (небо) и "сай" (чай), которые связаны между собой через посредство других понятий, например, небо с землей, земля с водой, вода с питьем, питье с чаем. При помощи подобного рода образования ассоциативных связей в провесе мышления возникают модели парадоксальных остроумных изречений, имеющих нередко долговременное фундаментальное значение.

Как нередко случается и в области науки, когда случайная подсказка может оказаться толчком в открытии не известного науке закона, так и в творчестве народного изречения случайно найденная связь определенных слов оборачивается "рациональным зерном" какой-нибудь истины. Но такая "оборотливость" слов возможна благодаря подвижности, переливчатости понятий.

Гибкость понятия, о чем учил В. И. Ленин, служит как бы матрицей, на базе которой возникает парадокс остроумия как противоядие стереотипу мышления.

Парадоксы остроумия возбуждают воображение других, вызывают у них реакцию на ответное остроумие, от чего лишь выигрывает сама истина. О том, как одно остроумие провоцирует другое, свидетельствует бурятская притча. Однажды один богач перед тем. как отведать мяса на пиру, занял у своего соседа нож и, срезав кусок, вымолвил: "У тебя, паря, нож-то острый, должно быть, ты воришка". - на что тот отвечал: "Вы оттого и не носите при себе нож, чтобы не соблазниться воровством?!".

В основе интереса к парадоксам остроумия лежит не только социальная, но и врожденная инстинктивная потребность человека ко всему удивительному. Так, например, зрителей цирковых представлений удивляют не разгаданные ими фокусы иллюзионистов или повадки животных, имитирующие поступки людей, хотя в них "ет ничего удивительного или "сверхъестественного".

У бурят в таких разновидностях проявления остроумия, как шог угэ (юмор) под ом незлобной, развлекательной шутки нередко критикуется какая-то отрицательная сторона объекта: ёгто шог (ирония) - наоборот, злобная насмешка над объектом Завуалирована словами, употребляемыми в обратном значении, или когда нарочито утверждается прямо противоположное тому, что мыслится в действительности; хад-хуу угэ (сарказм) - по виду представляет тонкую иронию, а по существу содержит к ю насмешку над объектом. Проявление такого рода остроумия чисто эмоционального характера свойственно обычно при конфликтных ситуациях, сложившихся между людьми.

Более существенным свойством остроумия является изречение истины, имеющее интеллектуально-идеологический характер, а форма существования остроумия - оптн-мальность его сущности, другими словами - это диалектическая мера, или, как говорили еще древние мудрецы, "ничего сверх мер ы.

Не случайно, например, слово "афоризм", как один из видов остроумия, на

Ажал хэхынгээ урда ухаагаараа бодожо узэ Ажалаа эхилээ хадаа, Захадань хургэжэ узэ.

Прежде чем начать работать, поразмысли сперва; А начавши труд, Доведи его до конца.

Ураншье найруулга Гун хурса ухаагуй.

Хоть ярок стиль, не глубока мысль.

древнегреческом языке означало глагол "отграничивать", т.е. отграиичиванио выражения мысли определенным разумным пределом, основной, главной сутью ее.

Следовательно, в морфологическом отношении любое изречение должно быть непременно кратким, ясным и образным. Об атом говорится и в бурятском народном изречении:

Олые хэлэпэн Во множестве слов улиг, пустозвонство,

Усеениие хэлэпэн в немногих словах бэлиг. истина.

Или изречение о бесполезности излишних слов:

Олон угэдэ Во множестве слов

олзогуй, пользы нет,

ганса угэдэ В кратком слове

гарзагуй. убытка нет.

Слова - это не только информация,

н хулпее or i аад, хуурпээн торожо болодог.

ио и перестраховка от нее:

Человек, не спотыкающийся ногами,

способен спотыкаться словами.

Возможность существования такого феномена мышления, как "остроумие", заложена в самой сущности мышления, вырабатываемой по мере накопления мыслителем знания и жизненного опыта, что состоит не только в критическом отношении к чужим идеям, но, главным образом, в самокритике собственной мысли.

Старая бурятская поговорка гласит:

Хунэй ее бу хэлэ, сэсэн гэжэ хэлэхэгуй.

Чужими словами не говорите, умным вас не назовут.

Наряду с остроумием, имеющим под собой гносеологическое основание, объективно существует и кажущееся остроумие. Так, во время ликвидации неграмотности в начале 20-х годов один из пожилых слушателей школы Бахбай на вопрос учителя, как называются эти две навешанные на стены буквы - А и О, безапеляционно ответил в форме аллитерации слов:

А" - ниннь астайгаад байнал,

0" - ниинь онгойгоод байнал.

А" стоит, расставив ножки в стороны, "О" стоит, как ротозей, открывший рот.

Это образное отождествление звукового значения букв "А" и "О" с формой их начертания кажется весьма забавным остроумием, ибо вызывает не меньше смеха у публики, чем остроумие, имеющее под собой гносеологическое основание.

Остроумие проявляется не только в форме словесного выражения мысли, ио н форме е мол н о действия, поступка человека. Так, например, у бурят существует притча о том, как одна старая женщина, желая удостовериться в пригодности зрения будущей невестки для шитья одежды и обуви, будто нечаянно уронила на пол иголку, которая немедленно была поднята испытуемой девушкой, и тем самым была доказана пригодность ее к труду.

Остроумные изречения зависят не только от глубины содержания, ио к от выбора подходящей ситуации для его выражения. В противном случае даже истинное остроумие, но выраженное некстати, вызывает ощущение неловкости.

Кроме того, смысл остроты и вызванная ей реакция зависят от паузы в речи. Не в меру убыстренная или, наоборот, замедленная речь, сводит на нет как само остроумие, так и вызванную им реакцию.

У бурят в прошлом существовал обычай состязания в остроумии, который представлял и своеобразный спор интеллектуалов. Решающее значение имела при этом быстрота высказываемой мысли. Не случайно бурятское слово "хурса бодол" (остроумие) является синонимом слова "хурдан бодол" (быстрая мысль.) Разумеется, последнее не следует отождествлять с понятием яаралтай бодол" (поспешная мысль).

Естественно, что остроумное изречение предполагает и остроумное восприятие его другими. Так, например, намек, т.е. неполностью выраженная мысль, может быть

ият но остроумной догадке через домысливание его сущности или остроумно исто -кован в другом смысле.

О тонкой наблюдательности народных мудрецов над негативными свойствами некоторых людей, в частности, над глупостью, говорит изречение:

Тэнаг хун Глупый человек

еерынгее сэсэниие своим умом

пайрхадаг; кичится,

сэсэн хун умный человек

хуиэй сасэнние чужой ум

магтадаг. превозносит.

О трусости людей, которые отличаются бахвальством:

Алагдапан баабгайн Много желающих

аман соо хургана хэхэ совать палец в пасть

зоригтойшуул олон байха. убитому медведю.

О психологии зависти человека ко всему чужому, недоступному ему самому:

ХунэД аарса Чужой обрат

зеехэй шэнги; словно сметана,

хунэй памган чужая жена

басагаи шэнги. вроде девицы.

Одно из свойств народного изречения - искусство облекать особенность звучания яекоторых предметов в художественный образ какой-либо исторической действительности, например:

Ган" гэхэ Рявкнуть "гаи" нохойгуй, собаки нет,

хан" гэхэ звякнуть "хан" хада пагуй. гвоздя нет.

В самом деле изобретение (или приобретение) железного гвоздя для древних бурят было целым историческим скачком в технике строительства, до того времени опиравшейся на деревянное крепление. Однако отсутствие железного гвоздя впоследствии стало одним из критериев для определения нижней черты бедности, как и.отсутствие собаки.

Изречение остроумной мысли свободно от грубости его выражения. В противном случае оио не достигает своей цели. Не напрасно существует в народе образное изречение:

Зеелэн кэлэтэй Теленок с нежным

тугал языком

хоёр ехэ хухэдэг. двух маток сосет.

Многие исследователи, несмотря на свои очевидные вклады в фольклористику, не касаются самого существенного в народных изречениях, а именно их субстрата - остроумия, имеющего важное гносеологическое значение, без которого само изречение истины лишено своей предметности.

А остроумие - основа всех жанров народных изречений истины, каждое из которых имеет свою особенность. Так, например:

Анекдот ("энеэдэтэй ушарал - смешная встреча) один из самых широко распространенных жанров народного остроумия в форме краткого повествования о каком-нибудь забавном происшествии.

У бурят, например, существует анекдот о том, как однажды, случайно встретившись, два приятеля разговорились. Один из иих спросил другого.

Знаешь ли ты Шоно-батора? Тот, не запинаясь, ответил:

- Почему бы мне не знать его. Ведь он же мой самый хороший друг.

На реплику о том, что Шоно-батор жил в XVII веке, он, не растерявшись, ответил:

- То-то я его давненько не видел.

Особенность остроумия данного анекдота состоит в двусмысленности и вопроса в ответа о Шоно-баторе, ибо им мог называться как легендарный герой XVII века, воспетый в бурятском эпосе "Шоно-батор", так и какой-нибудь другой человек

Афоризм ("сэсэн угэ" - умное выражение). Особенность остроумия афоризма состоит в его краткости и категоричности. Так в одном бурятском изречении говорится:

Богонихоноор аад. Хоть сказано

тоб гэмэ тодоор немного,

угэ хуур. но меткое

мудрое слово.

Остроумие афоризма состоит в сжатом выражении глубинной сущности мыс л* (идеи), а в силу такого единства формы и содержания оно категорично. Например:

Тэрэ хун тэнэг haa, Если он глуп,

хододоо тэнэг то навсегда.

Или, например, о могущественной возможности человека творить "чудеса" существует афоризм:

Хун хэдышье гайхамшагтай Человек, способный

юумэ хэжэ шадахашье haa, творить чудеса,

бэеэ худеелжэ не может

шадахагуй. погребать себя.

Афористическая форма мышления народа является одним из существенных показателей уровня его интеллектуального развития.

Особенностью пословицы (оньпон угэ - ловкое выражение) и поговорки' ("хошоо угэ") является не столько познавательность, сколько воспитательность, назидательность, например:

Дэмы дэед Чем пустое

хэлэнхаар, говорить,

дуугай пуупан лучше молча

дээрэ. сидеть.

Пословицы и поговорки отличаются от других жанров народного изречения своей информативностью, отражают почти все сферы жизни народа, поэтому исследованы фольклористами в несравненно большей степени, нежели другие жанры.

Загадка ("таабари") - сущность ее состоит не в априорном утверждении какой-либо истины, а в размышлении над разгадкой смысла мыслительной задачи. А отгадка загадки - запрограммирована в самой же загадке. Об этом свидетельствует и бурятская поговорка:

Таабари тайлбаридаа, Загадка в разгадке,

тайлбари таабаридаа, разгадка в загадке.

Например, загадка о яйце:

Дуурэн торхо: Полный сосуд:

хахадынь - пан половина - вода,

хахадтань - топон. половина - масло.

Некоторые бурятские загадки построены на основе кажущегося противоречие

между здравым смыслом и каким-нибудь феноменом природы, например, загадка про эхо

г й аад. Не имея тела,

ябадаг, двигается,

хэлэгуй аад, не имея языка,

дуугардаг, говорит,

да а аад, будучи невидима,

дуулдадаг. слышима.

Существуют у бурят загадки, построенные и на прямом противопоставлении необычного явления природы ординарному представлению человека о действительности, например, загадка о пантах изюбра:

Убэлдее ургажа Зимою они растут,

байха, летом они

нажартаа умхиржэ гниют,

байха.

Некоторые загадки построены на сатирическом обличении:

Хулпаа шэнги По росту он как

бэетэй. клоп,

хубалза шэнги по животу он как

гэдэпэтэй. клещ.

В философском аспекте из различных видов бурятской загадки особый интерес представляет "таабари гурбалжан" (загадка-триада).

Происхождение триады в истории умственного развития человечества - вопрос еще недостаточно изученный. Во всяком случае, число "три" не было предельным числом для первобытного представления о числе.

Для науки несомненно только то, что число "три", как и другие числа, имело свое материальное происхождение. У бурят, например, дули - три камня на очаге, куда ставился сосуд для пищи, был материальным субстрактом (отвлеченного) понятия "три".

Понятие "число" появилось в лексике народа позже, чем категория "качество". Так, пастухи, коренные жители севера Сибири, отлично зная внешние черты и повадки каждого отдельного оленя, не знают количества оленей вверенного им стада. Или, дети дошкольного возраста, отлично разбираясь в качестве пищи или вещей, только в школе впервые учатся считать числа по палочкам или по пальцам. А число ("тоо") как абстрактное понятие о количестве или о величине возникло на сравнительно высоком уровне развития мышления, и в частности, оно представляет отражение в сознании человека "оптимальности" количества производства и потребления материальных благ.

Различные виды загадок и отгадок представляют по существу своему своеобразное стихийное народное творчество, направленное на развитие мышления.

Наряду с информативными и познавательными изречениями в бурятском фольклоре существует много образных изречений превентивного характера, предупредительного н предохранительного значения. Например, изречение, предупреждающее опрометчивость поступка:

Зайдан морёор зайжа бу ябаарай ты, залхуугай харгыгаар зубшеежэ бу ябаарайгты.

На неоседланном коне

не ездите,

по дороге лентяя

не последуйте.

Изречение предохранительного значения, например:

Шонын аманпаа гараад,

Барай аманда бу орошо.

Выйдя из пасти волка,

не попади в пасть барса.

Или, например, о нецелесообразности размениваться на мелочи:

Хулганаанда хутагана хухалха хэрэггуй.

Не стоит ломать нож на мышонке.

Или изречение, со временем ставшее назидательным:

Шэнгэхынгэ урда тээ, Пока не утонул,

ушее дахин попытайся еще

Из -Иэльльбэдэжэ узэ.

налечь на весла.

Повсеместное распространение народных изречений, относительная долговечность их бытования в народе, несмотря на смену многих поколений, обусловлены не только традицией преемственности идеи, но, главным образом, принципом сочувствия духовных наследников к творцам народных изречений.

НА ОСНОВЕ АВТОБИОГРАФИИ

Б. Н. Вампилов. От А л ар и до Вьетнама. М. Изд-во "Наука", 1980.

В последнее время выходит много книг по истории республик, автономных областей, по истории социалистического строительства.

Среди них достойное место занимает книга Б. Н. Вампилова "От Алари до Вьетнама", изданная Главной редакцией восточной литературы издательства "Наука" в серии "Рассказы о странах Востока".

Б. Н. Вампилоа, один из первых комсомольцев Бурятии, сумел в своей автобиографической книге дать яркую картину возрождения бурятского народа на пути социализма. Когда читаешь книгу Б. Н. Вампнлова, то за биографическими фактами жизни видишь весь исторический путь, который прошла Бурятия за годы Советской власти.

На первых страницах книги подробно рассказывается о детских наблюдениях автора, о формировании его самосознания. Это непосредственно связано с классовым расслоением бурят Приангарья, со становлением их классового самосознания, в котором большую роль играли рабочие Ир кутско-Черемховского промышленного узла и ссыльные поселенцы-революционеры. Революционной деятельности последних автор посвящает много страниц, в которых конкретно показывается их роль в формировании классового самосознания бурят-бедняков. Говоря о зарождении революционного движения среди прибайка ских бурят, Б. Н. Вам пи лов останавливается и на роли бурят-бедияков, реквизированных в первую мировую войну на тыловые работы в прифронтовые районы.

Наблюдение за бедами, которые принесла война, общение с представителями русского рабочего класса многим раскрывали глаза и способствовали неприятию существующего положения вещей.

С особым интересом читаются страницы, где говорится о первых революционерах среди прибайкальских бурят: М. Ербано-ве, С. Николаеве, М. Сагадаровой, В. Тру-бачееве и др. многие из которых сыграли большую роль в социалистическом строительстве Бурятии.

Большое место в книге Б. Н. Вам лилова занимает гражданская война в Восточной Сибири. Автор не только показал панораму этой войны, но и проследил участие бурятского населения в ней, ее партизанских командиров, таких, как Балта-хинов, Баханов, Помытов и др. Освещение этого периода приобретает живость и конкретность потому, что автор был не только свидетелем, но и участником борьбы с контрреволюцией. Воспоминания умело дополняются архивными материалами и воспоминаниями других активных участников борьбы с контрреволюцией в этих районах. Думается, что страницы, посвященные борьбе с различного рода бандами, остатками колчаковского воинства в Приан-гарье, станут одними из лучших в мемуарной литературе о том времени.

В книге много страниц уделяется социалистическому строительству в Бурятии, движению его народа от феодализма к социализму. На конкретных фактах экономического и культурного развития своего народа автор реально доказывает, что тот прогресс, которого достигли буряты и другие малые народы, осуществим только при социализме. "Все это стало возможным, - пишет он, - благодаря последовательному проведению ленинской национальной политики, тому огромному вниманию, которое уделяла и уделяет ранее отсталым народам нашей страны Коммунистическая партия Советского Союза."

В тему духовного возрождения Бурятии органически вплетаются рассказы о ее культурном наследии. Так, нельзя читать без волнения о великом научном подвиге Г. Ц. Цыбикова, который в конце XIX века проник с научными целями в практически недосягаемый Тибет. В книге ярко повествуется о личности ученого-путешественника, о значении его подвига для развития этнографии, географии, истории, религиоведения, медицины.

В связи с научной деятельностью Г. Ц. Цыбикова интересно показана история распространения в России буддийских канонических произведений "Ганжур" и "Данжур", в частности о поисках и находках их в Бурятии. Автор увлеченно рассказывает о значении этих произведений для науки, в том числе и для медицины, ибо в них заключены тайны тибетской медицины, методы лечения которой начинают получать в последнее время широкое распространение.

В истории нашего государства, всех наших народов большое место занимает Великая Отечественная война. Все народы нашей страны, в том числе и буряты, встали на защиту социалистического Отечества. Поэтому одни из важнейших разделов книги составляют свидетельства о войне, активным участником которой был автор. Он сумел показать героизм советских солдат, их патриотизм и глубокую любовь к Родине и тому строю, который взрастил их. Среди показанных Б. Н. Вампиловым героев военной битвы - и его земляки, которые мужественно сражались за честь своей Родины на всех фронтах.

Книга "От Алари до Вьетнама" написана патриотом и интернационалистом, человеком, конкретно утверждавшим эти принципы в нашу жизнь. Интернационализм автора особенно ярко проявляется в рассказе о мужественном Вьетнаме, где он в тяжелые годы для этой страны помогал создавать Музей революции. Нельзя без волнения читать страницы, посвященные вождю вьетнамского народа Хо Ши Мину, встречам автора с ним. В книге дан благородный образ этого великого человека.

Б. Н. Вампилов на основе автобиографического материала сумел дать историко-этнографическую картину жизни Бурятии, этапы ее прогресса. Кроме того, в книге показано развитие личности при социализме и ее связь с прогрессом общества и народа. Думается, что книга Б. Н. Вампило-ва будет с интересом встречена читателями.

А. БОРОНОЕВ.

СЕРДЦЕ, ОТДАННОЕ АЛТАЮ

А. Адаров. Цветы у вечных снегов. Стихи. Барнаул, Алтайское книжное изд-во, 1979.

Впервые поэта Аржана Адарова я увидела на одном из поэтических семинаров. И тогда я поняла, чем за несколько лет до этой встречи привлекли меня его стихи. Искренностью, непосредственностью чувства, органической слитностью со своим краем, народом.

Аржан - это псевдоним, в переводе: родник. Родник, вытекающий из самого сердца прекрасного голубого Алтая, сказочно красивой его родины. Стихи Адарова - неотъемлемая часть и одно из самых ярких выражений духовного мира алтайского народа.

И вот новая встреча - "Цветы у вечных, снегов".

С удовольствием перечитываю уже знакомые строки: "Мы кочевников племя. Нам тысяча лет". Тема эта сквозная, заглавная в поэзии Адарова. "Я алтаец", - говорит он "а другой странице.

Я - долина,

все ветры хлестали меня,

Я - тайга,

все снега засыпали меня. Я похож на дорогу,

по которой столетья шагал... Я из мертвых свободным воскрес... Жизнь свою начинаю я вновь, Я - алтайский народ!

Душа истинного поэта, как лакмусовая бумага, всегда отразит все беды и радости его народа. Именно об этом стихи "Я - алтаец".

Невозможно перечислить все, написанное поэтом о родном крае. Некоторые строки похожи на гимн:

Когда я говорю: "О мой Алтай!", Мне возвращает эхо: мой Алтарь...... О если б даже был изгнанник я и все меня забыли бы друзья, Далекий блеск вершин твоих,

мой край, Помог бы мне вернуться на

Алтай!

Судьбы и пути его в прошлом многострадального народа - одна из основных тем поэзии Аржана Адарова:

Мы, как птицы, не имели Долголетних гнезд, Мы под кедрами у речки Ставили аил.

В дымоход струился ночью Свет бессмертных звезд И какие-то загадки ревние таил..

("Как птицы")

Теми же раздумьями и заботами о судьбе своего народа проникнуты стихи: "Нет, я не Прометей", "Снова парнн седлают

онеи "Ночью птицы глухо кричат", поэма "Думы чабана" и многие другие.

С горячей любовью рисует он героев свого народа: тех, кто погиб в годы гражданской войны за установление Советской власти на берегах Телецкого озера ("Коммунары"), кто сражался против фашистской нечисти в годы Великой Отечественной ("Алтайский эскадрон", "Сон", "Речка Кальмиус"), кто ковал победу в далеком алтайском тылу ("Песни комсомолок", "Женщины военных лет"), кто славит свой народ и родину трудом, хранит лучшие

традиции Отчизны ("Деревенская кузница", "Смерть колхозника", "Лето", "Коммунист", "Алексею Калкину", "Гордое имя твое").

Изумительная красота родного края не перестает восхищать поэта, и к ней он возвращается снова и снова:

С детских лет, заглядевшись

в простор голубой, Я часами любуюсь его глубиной...

Дети гор и таинственных высей сыны,

Мы в надоблачных далях и

свет рождены. Где, наверно, лишь песни рождаться должны.

("Высота")

Горячо любя, воспевая природу родного края, поэт сравнительно мало дает "чистых" описаний пейзажей. не мыслит жизнь природы отдельно от себя, от людей. С детства он привык видеть в птицах, животных, деревьях своих товарищей. И потому родная природа в его представлении живет единым дыханием с людьми, с народом. И пишет он о сосне, о дороге, о деревьях в родном селе как о дорогих существах со своим миром; о том, что человек - часть природы, связан с нею тысячами невидимых нитей, о благотворном, врачующем действии ее на человека стихи "Живая вода", "Колдовское дерево", "Есть неведомая связь", "Придет весна", "Деревья".

С темой Родины в поэзии Адарова близко смыкается и интернациональная тема. Иначе и не может быть в нашей стране, где в одну семью слилось столько наций и народностей.

Строки, полные уважения и любви, посвящает он русскому народу, который является для поэта воплощением активной доброты, мудрости идей Ленина, подвижничества и самоотверженности ссыльных революционеров, тех, кто подготовил и свершил первую на земле социалистическую революцию:

Бросал Октябрь твоим глаголам

клич,

Писал декрет твоей строкой

Ильич.

О вечный, удивительный народ. Недаром образ матери встает, Когда тебя пытаюсь я постичь.

Твердо и неуклонно верит поэт в победу великих идей гуманизма на всей земле, носителем которых является для него Россия.

Не угасает жар твоих забот, И верю я - всю землю обоймет Любовь твоя, о русский мой

народ!

Проникновенно и тепло говорит он также о простой русской крестьянке, лечившей травами и теплом своего сердца всех алтайских ребятишек на селе: "Ты шла по горам, точно луч, срывала цветы меж камней, чтоб смертных людей врачевать, о добрая русская мать".

Чувством дружбы, братской теплотой, желанием установить добрые отношения со всеми народами Советского Союза и всей земли проникнуты очень многие стихи Адарова. Трудно перечислить все его обращения-приветы к различным национальностям: "Художник и революция" (к мексиканцам), "По небу голубому улетят" (к монголам), "В доме Урастырова", "Урапча" (к якутам), "Дума у могилы

Абая, "Голос домбры" (к казахам), "Кавказские горы" (к грузинам). Все близко и дорого ему. Сколько красивого и дивного на нашей планете. Так давайте же, люди, жить мирно н красиво на ней, - говорит поэт. В защиту мнра Аржаном Адаровым написано очень много. В данном же сборнике это "Дума на старом плацу", "Здесь умирали воины за нас", "В строю старые солдаты". Да, в сущности, весь сборник стихов славит красоту, мирный труд, созидание.

В творчестве Адарова последних лет много стихов с философской основой. Это "Человек", "Сомнение", "Золотая кукушка", "Колдовское дерево", поэма "Двери". В них мыслн автора о вечности и быстротечности жнзни, об ограниченности и беспредельности человеческих возможностей, о вечной красоте мироздания.

Читая его "Осеннюю элегию", невольно вспоминаешь древний афоризм: "В многой мудрости - многая печали".

Таинственное и тревожное стихотворение, приоткрывающее завесу над тайнами творчества, - "Затонувший корабль". О значении роднны в жизни человека говорится в "Моих журавлях". Но вершиной философской лирнкн поэта, наряду с поэмой "Двери", следует назвать стихотворение "Жизнь". Здесь н исторический оптимизм, и житейская мудрость, и бесконечное восхищение жизнью, н ее парадоксы.

Если говорить еще об одной особенности поэзии Адарова, то нужно отметить ее гуманизм, выражающийся в любви к жизни, к природе, к человеку, ко всему живому.

Читая его стихн о дружбе и любвн, поражаешься изумительной чистоте и цельности чувства, скрытого в них. Именно

САЯНЫ, САЯНЫ, Я ВАША ЧАСТИЦА

здесь больше всего вспоминается хрусталь снежных вершин родины поэта.

Обращение к друзьям для алтайского певца неразрывно связано с родной природой, так как н детство, и юность его прошли в тесном общении с нею. И свидания друзьям он назначает то на высокогорном1 перевале, то на берегу рекн. Само понятие дружбы для поэта находится в тесном единстве со служением добру и высоким идеалам:

Как прежде, друг мой, мы еще годимся В шеренгу храбрых рыцарей Добра.

Интимная лирика Адарова отличает целомудрием и изяществом. Невольно вспоминаешь, что первым учителем юного каярлыкского чабана был Пушкин, который явился для будущего поэта не просто первым литературным образцом. Пушкинская поэзия сформировала нравственный облик, научила будущего певца Алтая чувствовать, дружить и любить. И это особенно явственно в интимных стихах. Любимая женщина для Адарова - по-пушкински, - "гений чистой красоты", достойный благоговейного поклонения. - такие стнхи, как "Черемуха", "Вот и стол мой накрыт", "Осень", "Далекий друг", хочется читать и перечитывать.

Жизненный путь поэта Адарова характерен для советских людей определенного-поколения: ранний труд, полуголодное военное детство без отца, упорное стремление к цели, тесное единение с жнзивю народа, родины. Все это хорошо чувствуется в его поэзии. Оттого и стнхи его западают в души людей.

Э. ПАВЛЮЧУК.

душевностью. Поэт старается придать своим стихам философскую трактовку. Не будем голословны. В стихотворении "Окно" чувства и ощущения показываются как форма отражения или восприятия объективной реальности. Под таким же угло зрения написаны "Стихн о саган дали". В этих стихах повествуется о цветке, растущем на хребтах Саянских гор. Этот цветок порождает у лирического героя жажду любвн. В данном стихотворении цветок саган-дали выступает как средство поэтизации любимой девушки.

В стихотворении "Видишь, любимая, каждый вечер..." автор показал процессы развития, происходящие как в природе, так и в человеческом сознании. Видишь, любимая, каждый вечер в глуби небес проступает мерцание. Так и на самом донышке встречи светится зернышко расставания.

По-философскн размышляет поэт в другом своем стихотворении, утверждая: "Да" с каждой осенью Земли понятнее ее заботы, и правит чувством зов любви и жажда продолженья рода". Короче говоря, поэт

Баир Дугаров. Дикая акация. Стихи. М. Изд-во "Современник", 1980.

Баир Дугаров - русскоязычный поэт Бурятии, автор трех сборников. Первая книга его стихов была издана в Иркутске, вторая - в Улан-Удэ, а третья книга, вышедшая в 1980 году в Москве, в издательстве "Современник", называется "Днкая акация".

Большое место в поэзии Банра Дугаро-ва занимают стнхи о родной природе и земле. Они отражают явления н события прошлого и настоящего. В стихах Б. Ду-гарова выражены чувства радости и гордости, любви н дружбы современников.

Б. Дугаров преимущественно поэт лирического дарования. Любовная лирика, представленная в "Днкой акации", привлекает внимание непосредственностью и за

оказывает диалектическую закономерность "все обновляющейся жизни".

Рисуя природу как состояние непрерывного изменения и обновления, автор написал: "Суть доброты - она и есть любовь - всегда светла и бескорыстна. И в нежном чувстве женщины любой есть животворным отсвет материнства".

В стихотворении "Есть хорошая грусть а тропе..." образ любимой девушки получает живое и образное освещение в контакте с природой. Воспевая и прославляя девушку своей поэтической мечты, ("И вспомнил я, рукою проводя..."), автор уподобляет ее степи, являющейся олицетворением чистоты и свежести.

Образ степи у Баира Дугарова получает новое осмысление, ибо он изображает не просто степь как таковую, а степь-девушку.

И вспомнил я, рукою проводя по волосам твоим и нежной коже, далекий день, когда, в степи бродя, мечтал о девушке, на степь похожей.

Спокойно расстилалась ширь земли, холмами даль едва-едва колебля. Сливаясь с небом голубым вдали, жак будто волосы, струились стебли.

И показалось мне - не в тот ли час, - что волны трав тебя мне навевали, линии холмов, вблизи лучась, овал лица родной обрисовали.

Б. Дугаров, родившийся у подножья Саянских гор, часто в стихах вспоминает свою милую родину:

Эй вы, долы и степи в сиянии долгого дня, хорошо, что придумали, что породили меня! Саяиы, Саяиы, и ваша частица, которой даио по планете кружиться...

("Вершина Хан-Ула")

Эту же мысль конкретизирует и развивает поэт в своем стихотворении Туикин-ская долина": "Взяла ты, мама, нежность рек и трав, чтоб дать ей в сыне тайно воплотиться". Словом, поэт рассматривает природу как мать, как источник вдохновении, как ииву жизни, а потому в одном вэ своих стихотворении восклицает:

Спасибо, саянские выси, за то, что хорошие мысли рождаются именно здесь.

В стихотворении "Горный монолог" поэт говорит о горах как о символе высоты, силы н могущества. Поэта охватывает желание быть таким же, как горы:

В сокровенном желанье своем быть хочу я высоким, как горы. В беспокойном и шумном пути быть хочу молчаливым, как горы. Утро белого дня хочу первым встречать просветленно, как горы. Дли врагов моих

быть неприступным хочу я, как горы.

Тема Роднны, родной земли у Баира Ду крова органически соединяется с темой

до

Великой Отечественной войны, с волную" щимн воспоминаниями о тех, кто отдал свою жизнь за социалистическое Отечество. Память людей о них незабвенна, что ярко выражено в стихах "Не вернулся мой дядя на родину":

Стынет белый голец обелиска. Спит в земле смуглой Азии сын. До родимой тайгн не близко, В двух шагах от него - Берлин.

Банр Дугаров, раскрывая патриотическую душу народа, устами чабана воспевает свою великую Родину ("Трава ая") Чабан вдохновенно н гордо поет

О том, как солнечно и ясно, когда душе простор открыт: о том, как родина прекрасна...

Тематически диапазон стихов сборника довольно широк н разнообразен. В "Дикой акации" немало стихов чисто пейзажного характера. Это "Ливень", "Полдень", "На роднне" и др. "На родине" - одно из луч* ших в поэзни Баира Дугарова. Оно выделяется своей поэтической выразительностью, пластичностью.

И плывут, и плывут журавли в дальний сумрачный лог, где, как лампочка из-под земли, светит желтый цветок. Хорошо, что теплеют луга И, как вечности зов, остаются, сверкая, снега на вершинах гольцов.

Однако поэзия Баира Дугарова не ограничивается чисто пейзажной лирикой.

В таких стихах, как "Ночь", "Прижимаюсь к усталой земле", "Нарушена гармония в природе", "Несовременный монолог", "Все идут, все идут поезда", "Старейшины" и др. поэт изображает природу во взаимодействии с актуальными жизненными вопросами, в контакте с событиями, с делами, с думами, волнующими наших сов" ремеиников. В стихотворении "Все идут, все идут поезда" автор рисует лирического героя, глубоко и нежно чувствующего и понимающего природу, но озабоченного и встревоженного тем, что

Светофором мигает звезда. Век надел сапоги-скороходы. И все дальше уводят гола от природы меня, от природы. И возносит корону огней королевство стекла и железа над равнинами бывших полей, над чашобамн бывшего леса.

И вот:

Прижимаюсь к усталой земле. Все тревожнее сердце бьется. Смутной ноющей болью во мне беспокойство земли отдается.

("Прижимаюсь к усталой земле")

Оригинальным, идейно богатым являет" ся стихотворение "Ночь". В нем тема природы перерастает в волнующую проблему, войны и мира. В таком подходе явно ощу>

131

щается новая интерпретация темы природы, которая в стихах Банра Дугарова наполняется современным содержанием.

Пусть так всегда над чуткою рекой спокойно спится небу и земле. Сок летних трав вольется в молоко. И листопады будут веселей.

Как мир доверчив, тих. Уснуть невмочь Не понимаю споров н войны. Тот мудр, чья жизнь проста, как эта ночь, как луг в стогах, как лес и свет луны.

Творческий путь Баира Дугарова, озаренный реалистической русской лирикой, идет к постижению духовного богатства, нравственных идеалов нашего современника. Однако не все произведения, вошедшие в "Дикую акацию", являются актуальными, в идейном отношении значительными.

В книге встречаются и такие стихн, которые оставляют чувство неудовлетворенности, больше того, чувство досады, которое невозможно скрыть, подавить.

Вот стихотворение "Бабье лето. С последним теплом..." Это явно мелкотемное произведение. Главными объектами его изображения выступают муха и мотылек: "С последним теплом оживают последние мухи". Однако центральное место занимает мотылек. Автор придает изображению бабочки большое значение. Он крайне озабочен тем. например, "Как же выразить тихие муки расставания с солнечным днем безответных лесных мотыльков, расправляющих слабые крылья, чтоб бесшумно лесной эскадрильей покружиться меж стройных стволов замирающего сосняка".

Нельзя пройти мнмо стихотворения "Ночной всадник".

Образ всадника, мчащегося куда-то но равнине, неотвязно маячит перед глазами поэта, рельефно выделяясь на фоне изображаемой им действительности. Образ этот взят поэтом из истории монгольского средневековья. Это ясно, нбо ночной всадник из лихих, днких орд, известных, как пишет поэт, своими вихревым налетами.

С этим произведением перекликается т другое стихотворение, в котором автор риторически вопрошает.

Почему этот ясный простор прославляли мечом чингисханы, и не знает никто до сих пор о поэтах его безымянных"

Такие просчеты, допущенные автором в отдельных его произведениях, к сожалению, в какой-то мере снижают идейно-художественный уровень в целом интересной книги "Дикая акация".

Анализ "Днкой акации" убедительно показывает, что поэтический талант только тогда достигнет полного своего расцвета, когда он по-настоящему будет отвечать эстетическим идеалам своей эпохи и духовным запросам и интересам народа.

М. ХАМАГАНОВ, доктор филологических наук.

^\ЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛ^

*ЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛ/У\ЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛ^

Петр ГОЛОВИН

РЫЦАРИ НЕБА

Рассказы о боевом пути "Эскадрильи героев" I

Далеко-далеко, за сотни километров к востоку, была Родина: разрушенная, ограбленная, но не сломленная, отстоявшая правое дело, победившая.

Далеко на востоке была Москва, озарённая вспышками салютов, плачущие он радости люди; была мать - Марфа Александровна в ещё более далёком родном Новосибирске.

... Стоял дождливый майский день 9-го числа 1945 года. Была Победа и... был приказ: "2-й эскадрилье - боевой вылет!"

Что ж, каждому своё. Боевой путь 2-й эскадрильи Нижнеднестровского ордена Красного Знамени и ордена Суворова III степени 951-го штурмового авиационного полка ещё не завершен. Почти заново сформировавшись в селе Погорелово Каменск-Шахтинского района на Дону весною 1943 года, 2-я эскадрилья победоносно прошла по Правобережью Украины, Молдавии, а затем - Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии. И вот теперь, уже после Победы, здесь, в Австрии, эскадрилья идёт в последний бой.

Позади - сотни боевых вылетов, принесших гибель более 2000 гитлеровцев, свыше 70 танкам и бронетранспортерам, десяткам орудий и минометов, а в воздушных боях - 17 самолётам врага.

Много это или мало? Судите сами: в эскадрилье штурмовиков "Ил-2" насчитывалось всего 12 единиц - 12 воздушных бойцов.

Словно на параде в честь Победы шла 2-я эскадрилья в последний бой. Строй был плотным, крыло в крыло. На борту штурмовиков - полные боекомплекты снарядов и патронов, в бомболюках - осколочно-фугасные бомбы, а под плоскостями - реактивные снаряды.

Двенадцать боевых штурмовиков и двадцать четыре истребителя прикрытия, ведомые Героями Советского Союза, летчиками-истребителями Долгарёвым и Кири-люком, пробив низкие облака, шли над рыхлой, вспепенной облачностью. Впереди, вырастая из сырой, серой массы, темнели пики Австрийских Альп, впереди лежала Вена.

Двадцатитрехлетний Герой Советского Союза капитан Платонов ведет свою вскадрилью штурмовиков в район, расположенный между городами Санкт-Пельтен и Алыптеттен, где по шоссейной магистрали Вена - Линц прорывается на запад большая колонна гитлеровцев, не признавших капитуляции и не сложивших оружия, составленная из частей, недобитых еще ранее, в Чехословакии, летчиками Платонова, - 6-й и 8-й танковых армий из группировки Шернера.

Платонов постоянно следит за обстановкой, которая в любой момент может осложниться. Вот, немного отстав, расположившись на "втором этаже", следует первая группа истребителей прикрытия, а над ними - вторая. Таков боевой поряден при подходе к цели.

А рядом с командиром эскадрильи - его боевые друзья, прошедшие с ним

IOK о бок полвойны. Это Алеша Логвипенко, Миша Рыбак, Ваня Примакин, Гев| Одноценов, его боевой заместитель Паша Головко. Все они - Герои Советского Союаа, кавалеры многих боевых орденов, костяк эскадрильи, сплав молодое", доблести и воинской зрелости, дорогие, близкие ребята, за каждого из которых Николай, на адумываясь, отдал бы свою жизнь. Даже сегодня, когда, кажется, можно было бн уже поверить в то, что выжил в этой страшной, кровавой войне. Можно было бн и поверить, если бы не беспощадная правда действительности: они летят на боевое адание, а на войне все случается.

Платонов встряхнулся, отогнал от себя расслабляющие волю мысли. Снова огляделся, все вокруг было по-прежнему спокойно, товарищи шли рядом. Интересно, о чем думал каждый из них. Нет, не их минутной слабости опасался Николай, ребята - бойцы проверенные. Просто не хотелось, чтобы друзья грустилк. Захотелось подбодрить их по радиосвязи, но увы! Они шли в режиме радиомолчания, чтобы заведомо себя не обнаружить.

Как отлично держат строй новички, эти полуобстрелянные мальчишки - Федотов, Мурашко, Егоров, - подумал о молодом пополнении Николай. - Да, мальчишки, жаждущие битв и славы". Так с высоты своего огромного опыта дума" (Платонов и был прав, хотя его самого и его "старую" гвардию от молодежи отделяло каких-то два-три года.

Но что это? С запада, навстречу им, быстро вырастая в размерах, движутся четыре боевых самолета. Неужели их обнаружили" Или фашисты нечаянно вышли на них" Платонов ловит в прицел один из самолетов, зная наверняка, что его товарищи делают то же.

Отставить!" - мысленно приказывает он себе. Силуэты самолетов не поминают ни примелькавшиеся "мессершмитты", ни "фокке-вульфы". - Это - американцы! Ну да, на своих "лайтингах".

В то же мгновение американцы, подошедшие к группе вплотную, делам разворот и уходят на Запад.

По времени - мы над целью, - Платонов пристально смотрит вниз, или бы выискивая точку пробивания облаков на снижении. Но облачность уже на представляет из себя сплошного ковра. В ней появились окна. В одном из ни видна колонна на шоссе.

Все двенадцать штурмовиков пошли почти в отвесное пикирование. Рев моторов с неба сомкнулся с грохотом и ревом, рвущимся в небо. Где-то на стыке этил встречных фронтов над колонной гитлеровцев запылал огненный смерч. Заходе? HITJ рмовиков перемежались с атаками истребителей. Внизу все пылало и рушилось смерть настигала разбегающихся в панике фашистов повсюду.

Это был последний бой эскадрильи героев.

II

Николай лежал в высокой траве на берегу Оби и глядел не на поплавок, а в голубое небо с редкими, но пышными шапками белоснежной кучёвки, и ему казалось, что облака почтительно и изумленно смотрят на него, Николая Платонова, который вчера впервые оторвался от явили и несколько минут парил в воа-Вухе. Планер - вот то главное, что полностью владело подростком в вто врем*.

Внезапно поплавок ушел под воду. Николай дернул и подсек окушка в пол-ла.кши длиною.

Ты что прячешься? Едва тебя разыскали.

Батя" - обрадовался Николай.

Что время зазря переводишь" - с напускной строгостью промолвил отец.- Ищу тебя, понимаешь, отпуск вот взял, думал, в деревню съездим, а ты во-о-ои какие коленца выкидываешь, - топ отца стал серьезным. Николай вначале растерялся, о чем это он? Но когда увидел за спиной отца инструктора аэроклуба, правда, не планерного, а летного отделения, все понял: рассказал обо всем отцу ок.

Ну что молчишь? Летать начал" - отец был не в шутку разобижен.

Дак ведь я что... я после хотел...

Хотел! - в сердцах передразнил отец. - Я вот что думаю, негоже вал, людям земли, от нее отрываться. - Сказал и сам себе не поверил.

Что вы, что вы! - засмеялся инструктор. - Если парень твердо стоит на вемле, то ему и взлетать сподручнее. А Коля - очень способный парень.

Ну, пошли домой, - ничего не ответив инструктору, велел отец. - Еще что ать скажет на это?

Мать всплакнула поначалу, но затем как-то неожиданно приняла сторону -сына.

Ты-то сам от земли оторвался еще в тридцатом, когда еще из Стольникова "юда, в город, переехал, - сказала она мужу, - так от сына-то чего хочешь?

Да пусть бы шел по слесарному делу, как я, - неопределенно ответил отец.

По слесарному... А он не хочет.

Ну, не хочет, как хочет.

Семейный совет завершен. Инструктор приступил к разговорам с Николаем.

Летать нравится? - Очень!

Хочешь ко мне?

Еще бы! - глаза у Николая загорелись.

Ну, добро. Давай так: ты еще на планерах малость добери, а осенью жду. Средняя школа Л? 2 им. Н. А. Некрасова много дала Николаю. С детства

е избалованный праздным проведением времени, он еще в пятом классе смастерил эабуретку, да так искусно, что она попала на школьную выставку "Умелые руки". Позже, занимаясь в различных кружках, строил модели планеров и самолетов, своими руками сделал наборы токарных и слесарных инструментов. Отец видел творческие задатки в сыне, и не зря мечталось ему, что сын пойдет по его стопам, окончив школу, будет работать рядом с ним на механическом заводе. Коля посещал "синематограф, зачитывался Пушкиным и Жюль Верном, Тургеневым и Майн Ридом, добросовестно готовил домашние задания и занимался немудреным, однако хлопотным домашним хозяйством, помогая матери, много времени уделял сестренке Ане и братишке Мите. А тут добавлялась еще одна школа со своими уроками: аэродинамикой, конструкциями моторов и самолетов, теорией полетов и многими другими премудростями. Летное дело требовало крепкого здоровья, и Николай ввел ж свой распорядок систематические занятия спортом. Учебу в восьмом и девятом классах, которые проходили во вторую смену, Платонов сочетал с занятиями "аэроклубе на летпом отделении. Особо запомнился ему первый самостоятельный полет на "У-2". Ветер свистел в тугих расчалках между верхней и нижней плоскостями, обжигая своей рассветной свежестью лицо, встающее на востоке солнце -слепило глаза, маслянисто отсвечивало на темной зелени чистых, отдраенных его же, курсантскими руками, поверхностях самолета.

Расправив плечи, Николай степенно шагал после полетов по городу, и девушки откровенно заглядывались на рослого, видного парня, хотя Николаю, физически рослому, подтянутому, едва минуло шестнадцать. Он сильно уставал, добираясь жаждый день до аэроклуба и обратно через весь город, делая в оба конца до 20-ти -километров.

В 1939 году Николай Платонов успешно окончил Новосибирский аэроклуб, яо в летное училище не попал во возрасту. Тогда он возвратился в аэроклуб и прошел в нем инструкторский курс обучения.

В марте 1940 года, в неполные 18 лет, Николай был зачислен курсантом в Новосибирскую авиационную школу. Сюда он пришел, отлично владея теорией и практикой летного дела.

Рано утром кто-то постучал в окошко. Марфа Александровна откинула зана - "еску и удивилась: какой-то военный стоял за окном и приветливо улыбался ей.

Господи, да это ж Коля! -Марфа Александровна дрожащими руками -отперла дверь. - Коля, сыночек! - Прижала к груди стриженую мальчишескую голову сына.

А-а-а, служивый наш явился, - отец шел от порога спальни, расставив уки для объятий.

Когда первые чувства улеглись, отец поинтересовался:

- Летаешь?

Да как сказать, - сконфузился Николай. - Пока что учим теорию, все сначала. Да еще вот что, - и он разжал ладони рук, на которых красовались, округлые, как пятаки, затвердевшие мозоли. - Срезаем лопатами бугор на аэродроме, тачками вывозим землю в лощину. Удлиняем взлетно-посадочную полосу. Скоро на скоростных бомбардировщиках начнем летать.

Давай, сын, учись, летай. А то вон Гитлер, кажись, на нас всерьез замахивается. Так мы с матерью на тебя, защитник, рассчитываем.

Сказал и лукаво заулыбался, а глаза серьезные, может, и не шутил вовсе, поди, разберись. Так всегда. А у Николая после этих слов неспокойно вдруг стал" на душе, подумалось: "Эх, батя, родной, как бы не пришлось и тебе наматывать солдатские обмотки, ежели начнется". А вслух ответил:

- Ничего, отец, справимся, коли что. Отец долго и понимающе глядел на сына.

Вольны, безбрежны, необузданы сибирские реки. Нет в них покорности и неторопливости, тихой задумчивости европейских рек.

Речка Инья, что впадает в Обь, того же семейства, но все же местами находятся ла ней более-менее спокойные заводи. В одной из таких заводей теплым июньским днем 1941 года купался Николай со своими товарищами по летной" группе. Прохладные струи Иньи освежали тело, разгоряченное недавними полетами.

Николай уже освоил самолеты "Р-5" и "СБ", богатая летная практика у курсанта Платонова имелась еще до авиашколы. Ему бы впору завершать учебу, но" кто же будет делать все это для него индивидуально? Сиди и жди, пока другие рядом с тобою не освоят программу, да командование свыше не даст указание: "Курс - подготовить к выпуску!"

Курсанты, здоровые, загорелые ребята, хохотом, выкриками заполонили, казалось, всю округу.

Николай был весел не менее других. Но вдруг замер, вглядываясь в прибрежные заросли, по которым вилась в траве луговая тропка. По тропе, то исчезая за кустами, то явственно выделяясь на фоне сочной зелени, шла пожилая женщина в черных одеждах. Внимание Николая привлекли ее красноречивые жесты. Сомнений не оставалось, у женщины большое горе: она на ходу то воздевала руки к небу, то опускала их безвольно вдоль тела. Николай подался к берегу.

Кто тебя обидел, мать" Что случилось?

Женщина остановилась, взглянула на Николая потемневшими от горя глазами, ответила с украинским акцентом:

- Ой, сыночку, вийна...

С кем война" - спросил Николай чужим, не своим голосом.

3 нимцямы, будь воны прокляты! Ой, три моих сыночка там на граныци служат. Ой, побьют их несчастных...

Николай выскочил из реки, начал одеваться, за ним - все остальные. Нужно-было спешить в авиашколу, к месту службы.

Домой он попал через несколько дней, но отца уже не застал, отец уехал на фронт.

Начальник авиашколы велел ждать: надо было еще доучиться, а на фронт уж потом. Но учеба тоже пошла с перерывами: лучшие самолеты из школы ушли на запад.

Мы хотим воевать, - от имени товарищей говорил Николай.

Воевать без вас есть кому, а вот техники не хватает. - Начальник школы говорил сдержанно, хотя у самого иастроение было отвратительным: только что* ему самому внушили, что здесь он нужнее, чем там. - Молоды вы к тому же фронтовую кашу хлебать, ждите.

В ожидании прошел весь 41-й год. Встретили новый, 1942-й. Месяц за месяцем истекал и этот суровый год.

Рапорта, рапорта, рапорта... Сколько их написал Николай! А его товарищи" Все просились на фронт. Как-то повзрослели курсанты, уж и ребятами не назовешь - мужчины. И у всех виноватый вид, словно отсиживаются они здесь по СЕоей вине.

Однажды прибежал запыхавшийся дежурный.

Платонов, срочно к начальнику школы!

Николай понял, неспроста это. Может, на фронт? А что? Летная подготовка у него на уровне, немногие могут похвастаться таким умением летать.

Товарищ начальник школы! Курсант Платонов...

Садись, Коля, - взглянув пытливо в глаза Николаю, предложил вдруг начальник и, дождавшись, когда парень робко приткнулся на краешек стула, продолжал: - Вот тебе увольнительная на два дня, - и, не давая удивленному Николаю возразить, повысил голос: - Находиться строго дома, никуда ни шагу, в любой момент жди посыльного.

Но я не просил, - теряясь в догадках, начал Николай.

Бери увольнительную и марш на проходную! Там тебя сестренка ждет...

Анютка, что стряслось" - Николай во все глаза глядел на заплаканное личико сестренки.

Ой, Коленька, папка... - Она не договорила, уткнувшись в грудь брату и взахлеб заревела.

Николай, прижимая сестру к груди, боролся с приступами слабости.

Как мать?

Сердце... лежит, никого не узнает.

Два дня пролетели мгновенно, а когда Платонов доложил командиру о прибытии, тот, ни слова не говоря, выписал ему увольнительную еще на несколько дней. И как нельзя кстати. Медленно, очень медленно Марфа Александровна приходила в себя. Однажды, глядя на хлопочущего у ее постели сына, она жалобным голосом сказала:

- Хорошо, что хоть ты здесь. Пока вас научат летать как следует, глядишь, и там все закончится. - И такой у нее при этом был жалкий вид, понимала сама, не то говорит. Но попыталась защититься.

т - А что, сынок, мы ведь уже заплатили дорогую дань... Марфа Александровна заплакала.

Сын гладил ее враз поседевшие волосы и ласково говорил:

- Ничего, мама, все будем жить... Мы обязаны выжить... По возвращении в школу Платонова снова вызвал командир.

Вот что, Николай, - с какого-то времени он обращался к Платонову в неофициальной обстановке именно так, не по-уставному, - пока ты был дома, я занимался твоими рапортами. - Он сделал паузу. Платонов напрягся.

Так вот, есть один шанс, если хочешь в штурмовую авиацию...

На "Ил-2" - выкрикнул Николай и смутился. Знаменитые бронированные машины, которые промышленность производила все больше, были пределом чечтаний многих курсантов.

Так Николай Платонов стал курсантом Чкалевского училища летчиков, а в мае 1943 года он был уже в запасном полку.

Через два месяца Николай прибыл в действующий 672 штурмовой авиационный полк 17-й воздушной армии Юго-Западного (впоследствии 3-го Украинского) фронта. А на третий день младший лейтенант Платонов уже шел ведомым у командира эскадрильи Героя Советского Союза капитана Михайлова В. М. к линии фронта на боевое задание.

Это был первый боевой вылет будущего героя.

Ill

Так началась боевая жизнь младшего лейтенанта Николая Евгеньеънча Платонова.

В начале августа командир полка вызвал к себе капитана Михайлова.

Пойдешь на штурмовку аэродрома Краматорска. Возьмешь в ведомые... ву, хотя бы, Середкина.

Нет, командир, с Середкиным за спиной как за каменной стеной. А мне нужно молодняк натаскивать. Есть один парень - умвица, талант, но пороху во-настоящему не нюхал. Возьму его.

Кто такой?

Младший лейтенант Платонов Коля.

Ну что ж, Платонов, так Платонов, - после некоторого раздумья произнес командир полка, - но учти, иад аэродромом постоянно висят "мессеры", а плотность зенитного огня - почти непроходима.

Понял, командир, почти... непроходима.

Два опытных воздушных бойца понимающе поглядели в глаза друг другу.

Сразу же, не откладывая, капитан Михайлов собрал летчиков и детально обсудил с иими план действий. Взлетели, построились, а затем, снизившись до бреющего, используя складки местности, незамеченными дошли до вражеского аэродрома. Надо сказать, что советские летчики часто использовали этот весьма эффективный тактический прием, и каждый раз противник оказывался перед свершившимся фактом. Так случилось и на этот раз: мгновенный выход на цель - горка - сброс бомб с замедленными взрывателями, чтобы самим не пострадать от свои же "гостинцев", - и набор высоты для повторного захода. Мысль Николая п этом по-настоящему первом для него бою не всегда поспевала за действиями. И это очень понятно: непривычная обстановка, волнение, желание сделать все с первого раза на отлично. И все же, снизившись, Николай поджег шесть самолетов врага. Сразу же почувствовал себя увереннее.

Это вам за отца, - твердил он, нажимая на боевые кнопки вооружения. В следующем заходе, выбирая для себя цель, Николай заметил в стороне

замаскированные цистерны.

Склад горючего", - мгновенно догадался он и довернул пикирующий "Ил-2" на склад. Очередь, вторая, третья - в небо вихрем рвануло пламя.

Ну, как твой Платонов" - прищурившись, комполка глядел на Михайлова когда тот доложил ему о выполнении задания.

Шесть самолетов сжег в одном заходе и склад ГСМ - да какой склад! - во втором... Мы уходим, а на аэродроме такая канонада началась после платоновских попаданий.

Ого-о-о! Похвально. А строй он держал?

Ну, не совсем чтобы... - замялся Михайлов.

Понятно. Мог тебя прозевать. Хорошо, что все хорошо кончилось. Ну, учи добра молодца. Только построже насчет строя...

Через несколько дней капитан Михайлов вызвал Платонова к себе.

Ну, Николай, обдумал свои ошибки в бою?

Так точно, товарищ капитан. Больше их не повторю.

Посмотрим. И запомни, за ведущим - как на веревочке, все его эволюции повторяй, оберегай от "мессеров".

Понял.

А инициативу свою при этом постарайся не губить. Не боюсь перехвалить, толково у тебя для начала выходит.

Платонов смутился.

Вот что, готовься, Николай, завтра снова ко мне ведомым пойдешь. Дело опять крупное.

На следующий день при подлете к цели настроение было приподнятым, еще бы, он, Николай Платонов, становится воздушным бойцом!

Венчики разрывов вокруг своей машины он заметил мгновенно. Сразу почувствовал: стрельба ведется прицельно, надо маневрировать, сбить им, гадам, мушку. И следом за Михайловым Николай начал "раскачивать" самолет то влево, то вправо. Р. этот же миг он почувствовал - страшной силы удар потряс машину до осно-ьания. Машина, не слушая рулей, начала терять скорость и заваливаться на крыло.

Огромным усилием Николай выправил полет и, добавив газу, догнал Михайлова, делая с ним первый, а затем и второй заходы и засыпая цель бомбами и снарядами.

Затем "илы" построились и легяи на обратный курс.

Любой ценой долететь! - Платонов чувствует, как взмокла спина, со лба в глаза тонкими струйками стекает пот и невозможно хоть на мгновение оторваться от управления, чтобы вытереть лоб. Однако строй Николай держит.

Тень промелькнула перед глазами молодого летчика: "мессер?! Николай видел, как никем не замеченный фашистский истребитель свалился на его ведущего.

ерзко, нахально, как бы пренебрегая ведомым и всеми остальными советскими ^воздушными бойцами, он коршуном подлетел к капитану Михайлову, собираясь "смертельно клюнуть и уйти в сторону - расчет на внезапность. Видать, пилот был "опытным и притом неплохим психологом.

Никола! мгновенно оценил обстановку, маневр и огонь! Светящиеся струйки опоясали вражеский истребитель, и тот на глазах у всех вдруг раскололся на части "воздухе.

Домой возвращался Платонов, словно бы неся по воздуху многотонную машину на своих руках. Еще хватило сил посадить ее, а затем, вывалившись из "кабины, лежал обессилевший, пока не подбежали товарищи и не унесли с поля.

Навстречу им бежал Михайлов от своего самолета, на ходу сбрасывая все, что вмешало бежать: шлемофон, планшет, перчатки... Техник его самолета бежал следом и собирал все в охапку.

Ведь я же его не видел, гада! - твердил Михайлов и зло сплевывал на пыльную траву. Подбежал, бросился к Платонову.

Коля, что с тобой, ранен? Устал? Ну, это ничего, сейчас отдохнешь, сейчас... Доктор! Спиртику ему! Пусть взбодрится...

Платонова поставили на ноги, почти силой влили в рот спирт, и Николай вдруг сочувствовал как потихоньку сходит напряжение. Так и стоял он напротив капитана, счастливо улыбаясь, а ветер играл его шевелюрой.

Тихо, почти шепотом, Михайлов произнес:

- Коля, братишка! Ведь ты же мне жизнь спас, спасибо! - И с чувством обнял и расцеловал потное и запыленное лицо ведомого.

Пиши представление на Платонова, - сказал Михайлову командир полка. - Если кому покажется, что рано награждаем, я сам докажу нашу правоту.

20 сентября 1943 года капитан Михайлов объявил:

- Платонов, как только распогодится, идем с тобой в разведку. Надо выяс-шить, как там фашисты рассредоточили свои силы. Попутно нам разрешено малость дощипать противника.

Полчаса ждали зря. Погода еще более ухудшилась, облачность усилилась, "накрапывал редкий дождик. Все же приняли решение лететь.

Идем по приборам, - скомандовал Михайлов.

В заданное время вышли на станцию Гусаровка. Заметили несколько эшелонов. "Михайлов бросил ревущую машину вдогонку бойко уходящему со станции эшелону, оружейному техникой вперемешку с солдатскими теплушками, ударил по паровозу "с первого захода сбросил его с рельс, затем беспрепятственно стал делать заходы по составу. Было видно, как серо-зеленые фигурки вражеских солдат в панике разбегаются по полю. Николай выбрал для себя длинный, в 25 цистерн, нефтеналивной состав. Заход, второй, третий... Ушли в облака так же внезапно, как и появились, а позади рвались цистерны с горючим, станцию заволокло дымом.

А ты, Коля, становишься крупным специалистом по топливу, - смеялся Михайлов.

Что у тебя, Михайлов, и впрямь вундеркинд объявился" - спросил комполка, майор Ерашев. - Дай-ка на него поглядеть.

Сейчас вызову, - не понял Михайлов.

Да нет же, я его возьму с собой в ведомые, понял" Чего растерялся? Зря валишь?

Нет, товарищ майор, но для вас он, в общем-то, не подойдет, молод, мало-опытен. Я, может, с вами"

Беру Платонова, тебя же он спас, глядишь, и меня в обиду не даст, - тон шутливый, разговор серьёзный.

28 сентября 1943 года, снова полёт на разведку войск противника. Перед ылетом капитан Михайлов напутствовал Платонова.

Гляди в оба за командиром, разными там реверансами не увлекайся. Обес-"печь майору полную свободу действий. Запомни, он - командир полка-Полёт проходил нормально. При подходе к населенному пункту Близнецы напоролись па плотный огонь вражеских зениток. Почти сразу же самолёт Ерашева был подбит. Стали разворачиваться для возвращения па базу. В этот момент на

раненую советскую машину набросились два "фокке-вульфа". Николай пошёл в лобовую. Расстояние между летящими параллельно "ФВ-190" и встречным "ИЛ-2" резко сокращалось. В последний момент оба фашиста отвернули, пропустив Платонова между своими машинами.

Шесть раз вражеские лётчики пытались добраться до самолёта ведущего, и каждый раз, правильно ведя бой, не теряя самообладания, Платонов разгадывал их маневры и вставал на пути врага. Тогда "фокке-вульфы" решили взять в клещи самого Платонова. Это оказалось и вовсе пустой затеей. Заднюю полусферу бдительно охраняет стрелок, а в передней властелином положения был сам Николай. Он-то - и подловил занервничавшего фашиста, ударил по нему очередью, зажёг. Лётчик так. и не попытался выпрыгнуть с парашютом. Вместе с машиной врезался в землю. Второй "фокке-вульф" резво развернулся и удрал. Теперь уже самому Платонову было не до погони. Его машина в схватке с фашистами тоже здорово пострадала: полный отказ элеронов и руля поворота. Но что бы там ни случилось, а домой надо-добираться. Так и шли, "на честном слове", два советских штурмовика, благо. никаких приключений больше с ними не случилось.

Спасибо тебе, младший лейтенант, действительно, надежный ты парень, - тепло пожал руку Платонову майор Ерашев после посадки.

Вот и второй Герой Советского Союза на твоём счету, - пошутил капитав Михайлов.

Везёт мне на героев, - шуткой на шутку ответил Николай.

Как-то подошел к Платонову заместитель командира полка по политчасти майор Вотинов.

Слушай, Николай Евгеньевич, что тебе подсказывает твоё сердце относительно принадлежности к передовому отряду борцов за коммунизм" - И, видя замешательство молодого лётчика, разъяснил: - Видишь ли, стать членом ленинской; партии - дело настолько почетное, что приглашать туда никто не будет. Но сам-тп-ты как мыслишь?

Я же ничего еще не успел сделать достойного этого высокого звания, - Платонов еще Польше смутился. Но одновременно ощутил необычайный прилив гордости: ещё бы, достаточно уже одного того, что с ним завели разговор на эту тему...

Коммунисты полка считают иначе, ты, Николай Евгеньевич, достоин быть членом ВКП(б). Своё мнение они поручили передать тебе. А ты уж сам решай, какг поступить. Кстати, ещё о понятии достоин-недостоин. Ты вот в полку всего-то несколько месяцев, а уж третью боевую награду ждёшь. В нашей фронтовой жизни - фактор немаловажный.

Первую рекомендацию Платонову дал капитан Михайлов, вторую - его заместитель, старший лейтенант Серёдкин, третью - начальник штаба полка майор Буйлов. Партийное собрание по приёму Николая Платонова в ряды ВКП(б) провеет" никак не удавалось. Постоянно ряд коммунистов находился на выполнении боевых, заданий, в воздухе. Наконец, выдалось затишье между боями. Собрались в полуразрушенном сарае, служившем столовой для личного состава. Майор Вотинов зачитал" заявление Платонова: "... Хочу бить врага коммунистом...отомстить за поруганную-Родину, за смерть отца в битве под Москвой, за слёзы матери".

Совсем по-новому, глубоко волнующе прозвучали для Николая эти слова, написанные его же собственной рукою.

Но собрание было прервано. Вбежал посыльный и сообщил: "2-й эскадрилье - на вылет!"

Через несколько минут Платонов был уже в воздухе и вскоре громил вражескую* противотанковую оборону. Вовремя получив поддержку, наши стрелковые части во* взаимодействии с танками потеснили лилию фронта в районе Томаховки. По результатам этого вылета Платонов получил орден Отечественной войны 1-й степени.

В следующий боевой вылет в район Изюмбарвенковского выступа для действий по артиллерии врага Платонов шел коммунистом.

В феврале 1944 года Николай Платонов принял командование над знаменитой впоследствии 2-й эскадрильей 951-го штурмового авиационного полка - эскадрильей 1ероев.

Июнь 1944 на юге Украины стоял жарким. 951-й штурмовой полк после "тяжелых боев был размещен в селе Наливайко для переформирования. Если учесть большие потери полка, то можно с полным основанием утверждать, что полк фактически формировался заново.

Во вторую эскадрилью почти одновременно прибыло пять летчиков пополнения. И если лейтенанты Иван Примакин и Герман Одноценов, которые, кстати, появились несколькими днями раньше, чем остальные, прибыли из подразделения легких ночных бомбардировщиков "ПО-2", где успели сделать по несколько боевых вылетов, то лейтенант Михаил Рыбак, младший лейтенант Павел Маракулин и сержант Алексей Логвиненко были направлены в этот полк прямо из училища. Всех их пятерых поселили вместе. Как-никак летать и воевать им теперь предстояло в одном подразделении, проходить в полку заново учебную программу перед тем, как приступить к непосредственным боевым действиям, тоже предстояло вместе: теперь это 'была одна семья.

Летчики, прибывшие из училища, после беседы с командиром полка зашли в одну из хат, где разместился штаб эскадрильи. Их внимание сразу же привлек стенд, висевший на стене, на котором были прикреплены фотографии летчиков. Вверху стенда надпись: "Мы помним вас, дорогие друзья". На одной из фотографий изображен юный пилот, пристально глядящий на окружающий мир. Из подписи явствовало, что Василий Азарнов направил горящий самолет на скопление врага. Это произошло на Курской дуге. Ребята долго со смешанным чувством скорби и восторга -смотрели на этого героя.

Я бы так не смог... - откровенно признался Паша Маракулин.

А что, лучше плен" - спросил Рыбак.

Ну, здесь не тот случай, - возразил Маракулин. - Его вело на подвиг © овсе не чувство обречённости, не отсутствие иных шансов. Это его волевое решение: победа - ценой собственной жизни.

Ну а если нозникнет ситуация: или - или"..

Не смогу... вот так... - подумав, ответил Маракулин. - Буду драться за жизнь до нонца. Если посажу разбитую машину, а там, на земле, безвыходность - застрелюсь. Но застрелюсь на земле.

А я ведь тоже не знаю, смог бы вот так или нет" - произнес кто-то за спинами у молодёжи.

Все трое оглянулись. У порога стоял молоденький лейтенант и приветливо улыбался.

Но не переживайте, мужики. Дело само покажет, как в будущем поступить * той или иной ситуации. А вы, собственно, к нам?

Вы со второй эскадрильи" Тогда к вам.

Герман Одноценов, - представился лейтенант. - Уже два дня, как со втовой...

Все рассмеялись. Вновь прибывшие поочерёдно представились.

Очень приятное знакомство, - Одноценов снова приветливо улыбнулся. - Ну, до встречи в эфире. - Он шагнул к порогу, обернулся. - А в нашей эскадрилье "есть его ведомый (и он кивнул в сторону фотографии Азарнова) - Коля Воронин.

К занятиям приступили незамедлительно. Учили технику, теорию и практику боевых вылетов на "ИЛ-2", часами сидели в кабинах, привыкая к своему будущему рабочему месту, теоретически осваивали действия над полем боя, перестроения для обороны от вражеских истребителей, по специальным "немым" картам изучали район предстоящих боевых полетов. Одновременно молодёжь знакомили с историей боевой славы части, рассказывали о подвигах Василия Азарнова, Павла Головко - "стати, он исполнял должность заместителя командира 2-й эскадрильи, проводил занятия с молодёжью и должен был принимать у них зачёты, - и многих других героев.

А условия для того, чтобы спокойно заниматься, были самыми подходящими. В полосе действий 3-го Украинского фронта стояло относительное затишье, называемое "оперативной паузой".

Зачёты были сданы с отметками "хорошо" и "отлично". Затем начались учебно-тренировочные полёты. И вот 2 августа ожил- полевой аэродром. Эскадрилья летела" на боевое задание в полном составе, включая и молодёжь. Над полем боя были-недолго, вражеских истребителей не встретили, но впечатление этот полёт на всех произвёл огромное. Молодёжь "понюхала пороху". В этот же день к воинам полка> приехали артисты Одесского театра (надо сказать, что в освобождении Одессы полк принимал самое деятельное участие). А когда по московскому радио. был оглашён Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза командиру первой эскадрильи майору Зубко, командиру третьей эскадрильи майору Александру Кобелеву и старшему лейтенанту Николаю Платонову, радости всего полка не было предела. Вот вто совпадение, в один день столько событий!

Между тем войска 3-го Украинского фронта совместно со 2-ым Украинским* фронтом перешли в наступление с целью разгрома немецко-фашистских войск в Молдавии, Румынии, Болгарии.

V

Отныне фронтовые пути-дороги Николая Платонова становились неразрывными не только со старослужащими вскадрильи, с которыми провоевал бок о бою в небе несколько месяцев, но и с теми молодыми, неопытными ребятами, которые пришли с пополнением и еще никак не проявили себя, кроме того, что один хуже-всех сажал машину, второму не удавалось никак соблюдать дистанцию в строну третий в учебных атаках терял ведущего. Но Платонов знал по собственному опыту. что все эти шероховатости исчезнут после нескольких настоящих дел...

Еак обрадовалась мать, узнав, что её Еоленька стал героем! Обрадовалась, нь и встревожилась. Она рассуждала просто: если Родина так высоко оценила заслуги сына, значит, он себя не щадит. В письме она прямо не просила сына поберечься, но всячески пыталась, применяя свою простую женскую дипломатию, навести его" на эту мысль. Николай Платонов, совсем молодой двадцатидвухлетний парень, н закалённый в боях солдат, постоянно глядящий смерти в лицо, едва сдерживался of переполнявших его чувств, читая послание самого дорогого человека.

Между тем наступило 20 августа 1944 года. Полку была поставлена общая* задача: поддержать наши части, успешно развивающие наступление. Уже 1ыло получено конкретное задание: "Штурмовикам в районе деревни Манзырь уничтожить, артиллерийские и миномётные батареи, а также танковый заслон противника, мешающие продвижению наших войск."

Опытные лётчики эскадрильи предложили при разработке плана удара, в частности, маршрута полета к цели и выбора контрольных ориентиров для выхода на% батареи противника, учесть целесообразность начала поисков их не со стороны наших войск, а с территории, занятой врагом. Это предложение получило в штабе одобрение.

Платонов перед вылетом предупредил: действовать строжайше по разработанной* схеме, ибо, по данным разведки, в районе деревни Манзырь сосредоточены большие-силы зенитных подразделений. А метееобстановка была сложной.

И вот уже все двенадцать самолётов готовы к вылету по первой команде.

Прозвучала команда: "выруливать". Первый, второй, третий... Самолёты, покачиваясь на неровностях грунта, выруливают на старт и останавливаются в вжида-нии дальнейших команд. Но что это? Один из "илов" вдруг останавливается на рулении и сильно кренится влево. Вывод лётчиком двигателя на повышенные обороты не меняет картину, самолёт колесом влетел в яму. У лётчика плохая осмотрительность. Тут же весь наземный состав эскадрильи подбегает к неудачнику, на руках выносит самолёт на ровное место, всё в порядке. Платонов облегчённо вздохнул. По-бортовому номеру определил сразу же - лётчик Погудин. С командного пункт* звучит команда: "Эскадрилье - взлёт!"

Взлетел первый, второй, третий... Но что это снова? Самолет Погудина замер, винт перестал вращаться. Тенью метнулся к кабине техник самолета, мгновенный" разговор с Погудиным, и вот уже техник бежит к стоянкам. Оттуда мигом веввра-щается, везя на машине баллон со сжатым воздухом. Всё ясно: разволновавшись, лётчик в ожидании взлёта резко убрал газ. Двигатель заглох. Но время взлёта вее" же было выдержано: техник вовремя запустил двигатель. Взлетели в боевом порядке шестерок, построенных в правый пеленг, пошли к цели. В расчетное время вышли на артиллерийские позиции врага со стороны немецких тылов. Появление "черной смерти" (шварцер тодт), как называли фашисты "Ил-2", ошеломило противника, и он в панике начал разбегаться. Два захода эскадрильи превратили этот участок обороны противника в сплошное крошево из обломков техники, повозок, трупов прислуги и лошадей.

На смену второй эскадрилье пришла первая, которую привёл Герой Советского Союза майор Зубко.

Пётр Наумович Зубко был исключительно обаятельной личностью. Невысокого роста, очень подвижный, энергичный, с живыми, умными глазами, с нестандартными шутками и остротами, начитанный, любящий музыку и поэзию и знающий в них толк, аккуратист и умница.

На разборе полётов и боевых действий после возвращения 2-й эскадрильи командир полка, отметив недостатки в подготовке и действиях эскадрильи в воздухе, похвалил Рыбака и Логвиненко, действовавших при штурмовке хладнокровно и расчётливо, словно всю жизнь только тем и занимались, что атаковали противника с воздуха. Но особую похвалу заслужил Павел Маракулин, действия которого были безукоризненны от взлёта и до посадки. После разбора провели занятия с Погудиным, который чуть было не принёс эскадрилье ЧП. Затем пошли в столовую. Ели с аппетитом, пересыпая каждую ложку борща шутками и остротами. Говорили громко, возбуждённо, весело. Пережитая опасность, удачные действия всей эскадрильи вызвали прилив воодушевления. Казалось, что так будет всегда, ни потерь, ни сложностей.

В дверном проёме показалось несколько лётчиков первой эскадрильи. Молча, не глядя по сторонам, прошли в свой угол, сели за стол.

Привет, мужики, - закричал Одноценов, - отбомбились?

Отбомбились, - нехотя ответил кто-то.

Что такие невесёлые? Или вам фрицев не хватило после нашей работы?

Хватило. За глаза, - тот, кто отвечал Одноценову, вдруг поднялся, бросил ложку на стол и поплёлся к выходу. За ним медленно встали и остальные. На етоле дымились миски с нетронутым борщом.

Да что с вами происходит?' - Иван Примакин, сидевший с краю стола, приподнялся, поймал одного из пилотов за рукав. Тот поглядел на Примакина невидящим взглядом, отстранил его руку и пошел. Затем обернулся, в глазах его стояли слёзы.

Зубко... - у него перехватило горло, и он, резко отвернувшись, выскочил за дверь. Вторая эскадрилья, побросав ложки, как по команде вскочила на ноги и бросилась из столовой вон. Не хотелось верить, что Зубко, любимец всего полка, погиб. Да и не ясно было, что произошло. Может, вернётся ещё" Мало ли случаев, когда, словно с того света, появлялись "погибшие" в полку. И все поспешили к штабу, чтобы выяснить подробности.

А произошло следующее.

Первая эскадрилья майора Зубко тоже действовала по танкам, артиллерийским, миномётным батареям врага в районе деревни Манзырь. Обнаружив цель, ведущий, майор Зубко, скомандовал по радио: "За мной, в атаку!" - и ееёл свой штурмовик н пикирование. Друг за другом летчики бросались вниз, и огненные смерчи вставали после их атак. Фашисты, опомнившись после налёта платоновцев, организовали мощный отпор советским штурмовикам. По самолётам стреляли даже из миномётов, не говоря уже о зенитных и ручных пулеметах. Зубко, не обращая никакого внимания на огонь противника, непрерывно нырял вниз и наносил точные, неотразимые удары.

Внезапно его ослепила вспышка - зенитный снаряд разорвался в районе мотора. Штурмовик загорелся. Зубко продолжал вести огонь, пикировал до самой земли, пытаясь сбить пламя, но огонь усиливался. Он охватил кабину. Все ждали, что Зубко у земли выровняет машину, отвернёт в сторону и сядет. Тогда - плеи...

Приказываю, возвращайтесь на базу! - раздался спокойный голое командира эскадрильи. Это была последняя команда в его жизни. Все видели, как его самолёт неотвратимо шёл вниз. Вот он довернул в сторону батареи шестиствольных миномётов. Было видно, как запаниковали на батарее фашисты. .

Прощайте, ребята! - Мощный взрыв потряс округу. Батарея шестиствольных миномётов перестала существовать.

VI

5 сентября 1944 года Советское правительство объявило Болгарскому, что отныне Советский Союз будет находиться в состоянии войны с Болгарией, поскольку последняя, прикрываясь флагом нейтралитета, деятельно выступала на стороне гитлеровской Германии. А 9 сентября советские лётчики узнали радостную весть: братский болгарский народ восстал против фашистского правительства, и оно пало. Образовано правительство Отечественного фронта, которое разорвало отношения с Германией и объявило ей войну, таким образом выступив на стороне Советского Союза. Перед войсками 3-го Украинского фронта была поставлена задача: быстро выйти на западные границы Болгарии и помочь болгарской революционной армии и народному ополчению разгромить фашистские войска, находящиеся в Греции и Югославии, если они попытаются двинуться в Болгарию для подавления восстания.

Надо сказать, что погода как встретила советских лётчиков сложными условиями здесь, на Западе, так и стояла почти непрерывно такой до самой Победы. Естественно, что перелёт полка на один из болгарских аэродромов был нелегким. Штурмовики "Ил-2" не имели герметических кабин и специального кислородного оборудования. Однако лететь пришлось над горами, на половину своей высоты прикрытыми сплошной облачностью. Местность незнакомая, можно врезаться в гору. Командир полка майор Красночубенко принимает смелое решение: "Набрать высоту, идти над облаками!"

Верхний слой облачности оказался на высоте 5100 метров. Состояние у экипажей было необычным, от недостатка кислорода участились дыхание, пульс, неожиданно навалилась усталость, голова стала тяжёлой, каждое резкое движение вызывало рябь в глазах. Однако лётчикам было не до этого. Внизу, сколько можно было окинуть взором, шли, ехали, форсировали Дунай, взбирались на отроги гор советские солдаты. Вновь они пришли на помощь изнывающим в рабстве фашизма братьям.

А вот и знаменитая Плевна. Это здесь в далёком уже 1877 году объединённые русско-болгарские войска разгромили турецкую армию.

Под белым пушистым слоем облаков скрыты Балканские горы, но разрывы в облаках - "окна" есть. Где-то там, внизу, по времени должен быть знаменитый Шипкинский перевал, а дальше - софийская долина, где полку предстоит произвести посадку.

Точно зайти на посадку помогла аэродромная радиостанция. К тому же нашлось "окно", и в лего друг за другом нырнули самолёты всего полка.

Не успели остановиться моторы, только-только ступили советские летчики на землю Болгарии, как их сразу же окружили болгарские крестьяне. Вначале они нерешительно топтались на месте. Высокий, худой старик в национальной одежде вскоре первым подошел к Герману Одноценову и протянул к нему руки.

Герман подал для рукопожатия свою руку, но старик, схватив ее в свои, склонился, чтобы поцеловать руку советскому лётчику, Герман сконфузился.

Ты что это, отец, как же можно" - И он обнял и расцеловал старика. Тогда и остальные поспешили друг к другу, и завязалась дружеская беседа, где вперемешку русские и болгарские слова звучали искренне, радостно и, главное, понятно всем.

Платонов подошёл к старику.

Отец, ты помнишь Плевну, Шипку? Ту войну помнишь?

О-о-о! Плевна, русские братушки, генерал Скобелев! - и он радостно и растроганно закивал головой. И было непонятно, являлся ли он сам свидетелем тех славных и волнующих событий, или же просто благодарная память болгарина неравнодушна к тем священным событиям. - Теперь снова Шипка, Плевна, русские братья. - По его щекам покатились слезы.

Да, да, - тоже взволнованно говорил Платонов. - Так будет всегда, отец. Иначе быть не может, иначе быть не должно.

Не должно, не должно, - повторил старик.

А на командном пункте была уже целая делегация болгар из близлежащих сёл, которая командиру полка преподнесла хлеб-соль на вышитом полотенце.

После всех церемоний, горячих слов приветствий и благодарности болгары попросили командира прислать им советских лётчиков для встречи со всеми жителями соседних селений, ведь все очень хотят увидеть вблизи советских героев. Майор Красночубенко обещал выделить делегацию незамедлительно и тут же, не откладывая, решил поощрить самое боевое, самое прославленное не только в эскадрильи, но и в полку звено Германа Одноценова встречей с местным населением.

Поступила команда: срочно выслать шестёрку штурмовиков для нанесения удара по железнодорожному мосту и переправе через реку Морава в районе югославского города Ниш, где было обнаружено крупное скопление немецко-фашистских войск. Возглавил группу командир молодёжного звена Иван Примакин. Всё та же облачность и горы резко осложняли задачу выхода на цель. Однако группа с этим справилась отлично. Вот они, железнодорожный мост и переправа, по которым текли непрерывные потоки машин и людей. И тут Примакин понял, насколько сложнее сейчас делать заходы, чем это было до сей поры в его лётной практике. Выход из атаки и набор высоты неизбежен в непосредственной близости от горных кряжей. Прикинув, как лучше маневрировать, Примакин дал сигнал к атаке: заход, ещё и ещё...

Штурмовики действовали очень успешно. Но тут появилась четвёрка "мессерш-миттов", причем повела она себя хитро. Вначале она дала возможность одному из штурмовиков атаковать цель, а затем, при выходе того из пике, ринулась на него, стараясь оттеснить к горам, где штурмовик, набирая высоту и маневрируя, обязательно должен встретиться с какой-либо горой. Если же пилот резче возьмёт ручку на себя, то неизбежно попадёт под обстрел двадцатимиллиметровых пушек "мессершмиттов". С трудом советскому пилоту удалось выйти из этого критического положения. Тогда Примакин дал команду: срочно перестроиться в оборонительный круг. В таком уплотнённом боевом порядке штурмовики стали успешно отражать атаки истребителей, одновременно нанося удары по цели. Условия боя теперь стали невыгодны фашистам. И они предприняли ряд яростных атак.

Воздушный стрелок лейтенант Гладких в одной из бесчисленных атак истребителей влепил очередь в "мессера", задымив, тот потянул со снижением на запад. Оставшись втроём, немцы, словно бы ничего не произошло, продолжали "крутить карусель", заходя то сверху, то сбоку. Вот огненная трасса вонзилась своим острием в кабину старшины Василия Седунова, стрелка Примакина, и тяжело ранила его. Но Седунов нашёл в себе силы продолжить вести прицельный огонь по противнику.

Илы" получали всё больше и больше пробоин. Один из "мессеров" был особенно нахален: он то и дело приближался к штурмовикам, чтобы бить наверняка. В один из таких вояжей фашист получил три порции свинца одновременно из пулемётов Степана Уфимцева, Василия Седунова и Александра Корытова. Самолёт вспыхнул, упал в горы и взорвался.

Оставшиеся два "мессера" мгновенно угомонились. Их атаки стали носить чисто демонстративный характер. А группа Примакина набрала высоту, перевалила через хребет и вышла в софийскую долину.

На следующий день уже вся эскадрилья "обрабатывала" немцев на Мораве.

Завершая очередную атаку и выходя из неё, лётчики увидали два немецких бомбардировщика "Дорнье-215", которые шли в сопровождении четвёрки "Мессершмиттов-109" прямо на них. Было удивительно, зачем приближаются вражеские бомбардировщики" Другое дело истребители. С ними придётся сражаться. Ведь штурмовики на этот раз были без прикрытия. Стрелки на "илах" изготовились к стрельбе, пилоты стали строить плотный круг для отражения атак вражеских истребителей. И вдруг...

Дорнье" и за ними "мессершмитты" развернулись в сторону позиций немцев и ринулись в атаку. Из люков "дорнье" на фашистов посыпались бомбы, а "мессеры" стали поливать вражеские позиции из пулемётов. Небывалый случай.

Лишь приглядевшись внимательней, советские лётчики поняли, что происходит. На немецких машинах наспех были нанесены трехцветные круги - опознавательные знаки болгарских ВВС. Освободившись от груза, советские лётчики произвели посадку на своем аэродроме. С ними приземлились и болгары.

Болгарские лётчики любовались советскими штурмовиками, очень удивлялись и восхищались, когда им показали самолёт Погудина. В его броневую защиту попал снаряд хвалёной двадцатимиллиметровой пушки "мессершмитта" и лишь оставил вмятину. Болгары приветствовали освободителей из Советской страны на своей земле и искренне радовались, что теперь будут громить фашистов вместе с ними.

VII

Пришло то время, когда эскадрилья стала монолитной боевой единицей. Личный состав, и лётчики, и техники, каждый в совершенстве знал свой манёвр. Позади были бои в Молдавии, Румынии, Болгарии, Югославии, впереди лежала Венгрия. Венгрия - последняя союзница фашистской Германии, поэтому Гитлер придавал особое значение этому направлению. Если бы удалось остановить советские войска в Венгрии, фюрер имел шанс хоть как-то поднять боевой дух нации. Поэтому крупные силы противника были сконцентрированы в районе междуречья Дунай-Тисса. Советские войска вели здесь тяжёлые бои. В ходе наступления они заняли небольшой, но весьма важный плацдарм на западном берегу в районе города Батин. 2-ой эскадрилье была поставлена задача поддержать подразделения, находящиеся на батинском плацдарме. Секретарь партбюро Данила Олиференко посоветовался с Платоновым, как лучше поставить конкретные боевые задачи каждому экипажу. Для этого решили провести открытое партийное собрание с повесткой дня: "Задачи коммунистов в выполнении боевого приказа командования".

К этому времени партийная организация эскадрильи выросла за счет новых товарищей - младших лейтенантов Маракулина и Петракова, старшины Бровкина и Горелова, воздушного стрелка сержанта Ворханова. Коммунистом стал и молодой лётчик Погудин. Отошли в прошлое времена, когда он то и дело допускал ошибки.

Первыми в эскадрилье получили задание лейтенант Примакин, который, как и Герман Одноценов, был назначен командиром звена еще с первых боев эскадрильи в районе Манзыря, и младший лейтенант Логвиненко. Они должны были произвести аэрофотосъемку оборонительных сооружений батинского плацдарма, а также убедиться с воздуха в правоте данных наземной разведки, которая донесла, что немцы к плацдарму подтягивают танки и артиллерию.

Какие они разные, Примакин и Логвиненко. Иван постарше, все в нем обстоятельно и солидно, взгляд серьезный. Во внешности крестьянская неторопливость и деловитость. Даже зачес прямых волос, крылом ниспадающих на левую бровь, подтверждает твердость характера, незыблемость взглядов и убеждений. О таких говорят: легче сломать, чем согнуть. Он честен, справедлив и прям.

У Алексея Логвиненко - светлые короткие волосы, зачёсанные назад-направо, выпуклый лоб мыслителя и живые, веселые глаза. Он импульсивен, ему постоянно нужно чем-то заниматься, длительное бездействие или монотонность в действиях его угнетают. Он остроумен и добр.

Роли в этом задании были распределены между ними в соответствии со склонностями. Ведущий Примакин должен был строго выдерживать курс и высоту, ведя фотосъемку, в противном случае весь опасный труд пропадал понапрасну. Фотоплёнка получалась отличной лишь при строжайшем соблюдении вышеуказанных условий, независимо от степени огневого заслона противника. Логвиненко должен прикрывать ведущего, подавлять вражеские огневые точки.

Полёт по маршруту прошёл нормально, враг неожиданно напасть не мог, поскольку советские штурмовики были надёжно прикрыты облаками. В районе цели облачность несколько приподнялась, её нижний край достигал 200 метров. Вот примерно с такой высоты Иван Примакин начал аэрофотосъемку. Как мы уже говорили, маневрировать ему нельзя, иначе будет искажена истинная общая картина обороны на фотоплёнке. Гитлеровцы сразу разгадали, чем занимаются экипажи советских штурмовиков, и открыли ураганный огонь по Примакину. Логвиненко выбивался из сил, подавляя то одну, то другую огневую точку. Но что он мог поделать, по его товарищу, да и по нему самому открыли огонь даже тапки врага. Бот один снаряд, выпущенный танковым орудием, разворотил центроплан с правой стороны, сразу же самолёт стало сильно крепить вправо и тянуть на нос. Огромным усилием Примакин выровнял машину и поставил её в горизонт. Так, продолжая удерживать её на заданной высоте, курсе и скорости, успешно довёл аэрофотосъемку до конца. О том же, что смертельно опасный труд завершен успешно, что фотоаппаратура цела, говорила сигнализация. Примакин довёл полуразвалившуюся машину до аэродрома и посадил её. Фотоплёнка после расшифровки дала чёткую оборонную обстановку гитлеровцев, на ней отлично просматривались даже отдельные окопы.

Самолёт Примакина решено было списать, так как, по мнению многих, он ремонту не подлежал. Иначе думал старший техник-лейтенант коммунист Савенков.

Сделаем всё, к утру машина будет в строю.

Всю ночь под дождём, в холод, на ветру старший техник-лейтенант П. Савенков, техник-лейтенант С. Мараховский, старшина Д. Горелов, сержант К. Гизатул-лин пилили, строгали, сверлили, клепали...

За восстановление в полевых условиях разбитой машины этим воинам были вручены высокие правительственные награды.

В суровые дни здесь, в Венгрии, эскадрилья выполнила свой тысячный боевой вылет. Он был посвящен 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. И доверено это почётное задание всё тем же Примакину и Логви-ненко. Вылет состоялся 7 ноября 1944 года.

Что представляют из себя эта тысяча боевых вылетов, умноженная на огневую мощь каждого отдельно взятого штурмовика? Это значит, что эскадрильей было сброшено более 6000 бомб, выпущено 4000 реактивных снарядов, 20000 пушечных снарядов и многие десятки тысяч пуль. И всё это шло строго в цель. Вот какой вклад внесла к этому времени 2-я эскадрилья в дело разгрома гитлеровского фашизма.

VIII

Николай Евгеньевич Платонов обождал, покуда летчики эскадрильи займут места, и без предисловий задал всем присутствующим вопрос: "Так что же будем делать с этим мостом"? Все озадаченно молчали.

Вопрос был не из легких. Речь шла об одном из самых крупных мостов через Дунай - Елизабетен-мост, соединяющем Буду с Пештом в центре города. По этой транспортной артерии немцы перебрасывали крупные силы из Пешта (восточная часть) в Буду (западная часть города) для противодействия наступающим советским войскам.

Перед 951 полком и, в частности, перед 2-й эскадрильей, чожно скапать, специализирующейся по разрушениям переправ, была поставлена задача: нарушить сообщение между правым и левым берегами, но... не разрушая не только ЕлизаОетеи-мост, но и остальные мосты в черте города, ибо все эти мосты представлял: из себя огромную архитектурно-историческую ценность.

Задача невероятной сложности. Для выполнения ее решено было штрерывно атаковать фашистов еще на подходе к мосту, то есть на восточном берегу к добивать те группировки, что прорвались на западный берег. А вот избрать верный способ решения этой задачи никак не удавалось. Зенитная артиллерия противника, особо сконцентрированная на высотах западного берега, непрерывно била по нашим самолетам, не давая возможности работать прицельно по объектам. До того момента, когда комэск Платонов собрал совещание, было произведено уже три штурмовки, но они оказались малоэффективными. Из-за сильного сопротивления фашистов, получающих регулярно подкрепления по мостам, менялся ход всей операции советских войск, наступление-замедлилось.

У кого будут какие-либо предложения" - повторил свой вопрос Платонов. На этот раз поднялся летчик Воронин.

Разрешите" - и после утвердительного кивка комэска продолжил: - Я предлагаю наносить удары со средних высот.^ - На него смотрели выжидательно. Воронин слегка волновался, излагая свою мысль. - Я думаю так: со средних высот удастся более-менее спокойно прицелиться нам, а вот для зенитчиков врага прицельный огонь уже несколько затруднен.

Ну уж не скажи, - возразил с места Михаил Рыбак, - покоя тебе на средних высотах не будет. Учти, что начнут по тебе бить не только те зенитки, которые били до сих пор, когда ты работал с малых высот. На средних высотах тебя достанут все зенитки, расположенные в окрестностях. Ведь плотность заградительного огня интенсивно возрастет.

Летчики согласно закивали головами. Воронин смутился и сел.

Ладно, командир, - поднимаясь с места, хрипловатым голосом произнес Рыбак. - Дарю идею всему коллективу. Идея - люкс, и никаких тебе затрат.

Рыбак, ты можешь без своих одесских шуточек" -Платанов был серьезен.

А как же, командир, - дерзкие, навыкате глаза Михаила улыбались. - Только давай сразу сговоримся: моя идея - мой почин.

Всех заинтриговала уверенность, с которой говорил Рыбак. Дело в том, что под его подчас шутливой оболочкой скрывалась волевая, одаренная натура. И, если Рыбак начал шутить, жди делового, серьезного разговора. Между тем Рыбак подошел к плану города.

Смотрите и слушайте. - Он постоял мгновение, собираясь с мыслями, плотно сжав губы. В том, как летчик быстро вышел из состояния балагурства, было осознание им серьезности момента и той ответственности, которую он взвалил на свои плечи.

Ведь на войне всякая ошибка оплачивается кровью. И в этих произнесенных им шутливо-небрежных словах: "моя идея - мой почин" было желание первому на себе испытать надежность или же уязвимость своего замысла.

Что мы имеем в активе" - спросил Рыбак. В ответ - неловкое молчание.

Правильно, товарищи, я так же думаю... Так, а что мы имеем в пассиве? Снова молчание. Рыбак улыбнулся.

А в пассиве у нас ключ, которым мы обязаны отпереть этот фашистский замочек с секретом. Так вот, я предлагаю этот ключ. Для нас что главное? Главное - внезапно эффективно отбомбиться, создать пробку, вызвать панику и тут уж - навалиться всем скопом.

Этогс-то нам как раз и не удавалось сделать до сей поры... - произнес Платонов.

Правильно, командир, - щеки Рыбака порозовели, он увлекся. - Предлагаю зайти по ходу вражеских колонн, с восточной стороны города. Но для этого надо всего-навсего... пролететь по улицам города. Улицы довольно широки, дома надежно нас прикроют. Правда, там могут быть препятствия, но на то мы и пилоты.

То есть ты предлагаешь обойти город по тылам противника и на бреющем по улицам врываться на мост" - взволнованно переспросил Платонов. Он сразу уловил всю степень риска для пилотов в таком полете, но и колоссальную пользу, которую можно было извлечь из этого дерзкого предприятия.

Так точно, командир! Только еще одна деталь: в это же время часть наших боевых единиц "обрабатывает" зенитные батареи врага. Особенно гору Геллерт. Там напичкано всевозможных огневых средств столько, что я еще ничего подобного не встречал. Да и господствует та гора над местностью, и с нее нам предвидятся самые крупные неприятности, особенно в момент выхода на цель, когда делаем "горку", набирая высоту для бомбометания. i

- Предложение весьма разумное, - Примакин просветленным взором глядел на Рыбака, - ну и голова у тебя, Михаил.

Да, товарищи, все правильно, - согласился Платонов и тут же подвел итоги: - Время не терпит. Сейчас мы детально обсудим план операции, я доложу командованию наши соображения и, думаю, что сегодня же мы и осуществим эти замыслы. Вы, безусловно, знаете, что в полку сейчас уже находится командующие нашей воздушной, армией генерал-полковник Судец...

II вот друг за другом взлетели штурмовики с аэродрома, расположенного на острове посреди Дуная. Одни, ведомые Иваном Примакиным, ушли к горе Геллерт подавлять огневые точки противника, а часть - ринулась по тылам врага в обход

Пешта. Первым в боевом порядке колонны одиночных самолетов шёл Михаил Рыбак. Его идея - его почин. Скорость огромная, мимо справа и слева мелькают окна верхних этажей домов, крыши. Улицы накатываются на штурмовик телеграфными столбами с обрывками проводов, осколками стекол, грудами кирпича, всевозможной утварью, обломками техники и трупами людей. Все это фиксируется четко опытным пилотом, поскольку приходится следить за неожиданно возникающими препятствиями. Но Рыбак еще смотрит и вперед, он видит там, среди дыма и пламени, мелькающие силуэты "илов". Это приступила к обработке горы Геллерт группа Примакина.

Впереди причудливой вязью перил вырос мост посреди бушующей лавины огня, людского прибоя п вспененных бурунов Дуная.

Операцию мы начали удачно", - пронеслось в мозгу пилота. Дорога к мосту была забита колоннами техники и живой силы врага.

Время! Летчик плавно берет ручку на себя, выходя "на горку". Бомбы ринулись вниз. Скорее инстинктивно, чем зрительно, Рыбак уверовал, что попал. Попал удачно, на самом въезде на мост запылало два танка, несколько машин и трупы, трупы врага. Внизу началась паника, задние по инерции напирали па передних, машины лезли друг на друга, давили людей.

А сзади уже приближался штурмовик Алексея Логвиненко.

Внезапно Рыбак почувствовал страшной силы удар, который пришелся в левую половину самолета; было предельно ясно - прямое попадание. Скосив глаза, увидал сквозную дыру в левом крыле на месте элерона. Сразу же самолет с креном пошел вниз. Летчик едва сумел вывести его в горизонт, как тут же самолет снова начал заваливаться. Снова огромные усилия потрачены на вывод из крена... Выйдя из боя, Гыбак "поковылял" на аэродром. Искать ориентиры для выхода на него не потребовалось, река под крыльями вела прямо к цели. Это было огромным преимуществом, хотя, пожалуй, единственным, островного аэродрома.

В любой момент машина может выйти из повиновения, тогда либо сажать ее на территорию, занятую врагом, либо прыгать с парашютом туда же. Михаил подсознательно расстегнул кобуру. А когда посадил машину, придя на точку, не мог никак вспомнить, в какой именно момент приготовил оружие к бою...

Логвиненко вышел на цель вслед за товарищем. Он увидал, как Михаил вступил в единоборство с вышедшей из повиновения машиной, понимал, что в такой обстановке товарищу не на что рассчитывать, если нападут "мессеры", но... помочь ему ничем не мог. Настал его черёд. Он выполнял свою долю их общей боевой задачи. Та же "горка" - и бомбы, сброшенные Логвиненко, ушли тоже точно в цель. На мосту стало пусто, зато перед ним царила паника,'пробка разрасталась. Следом за Логвиненко шли товарищи, самолет за самолетом, словно огненные волны грозного прибоя накатывались на мост, неся гибель захватчикам. Но это все было только началом, фашистам еще предстояло познать мощь удара всей эскадрильи.

Инициатива наконец-то перешла в руки советских летчиков. Теперь-то они ее не уступят никому. Замысел Рыбака полностью был осуществлен.

Прилетел осколок, ударил по лобовому бронестеклу. Во все стороны по нему поползли змейки. Теперь смотреть можно было только через боковое стекло и форточку кабины.

Ладно, - решил Алексей, - пока не самое страшное".

Но на этом не закончилось. Удар потряс самолет. Прямое попадание. Внезапно удар повторился, затем - еще. Мгновенно самолет, выйдя из повиновения, стремительно пошел вверх. Логвиненко попытался отдачей ручки от себя прекратить набор высоты. Не удалось. Приближалась гора Геллерт, и Алексей смог уже определить, где примерно точка его падения.

Командир, правая сторона стабилизатора снесена, - голос воздушного стрелка из задней кабины внес ясность в создавшуюся ситуацию. На стабилизаторе - руль высоты, или руль глубины, как его часто называют. Коль его нет, самолет становится неуправляемым. Вот самолет Алексея и повел себя "подобающим данному случаю образом". Он шел и шел вверх, теряя скорость. Приближалась развязка, наступал момент, когда он, потеряв скорость, свалится в штопор.

Глаз заметил, что давление масла в двигателе упало до нуля, и в то же время стрелок доложил:

- У меня в кабине масло. Очевидно, пробило маслобак.

Когда это произойдет" - Мозг анализировал поведение самолета, уже заметно замедляющего свой спурт вверх. - Через две-три секунды сорвемся в штопор, - мысленно ответил сам себе пилот... - тогда все".

Последним усилием, на какое в нормальных условиях был неспособен, он сломил своевольство машины. Слабо повинуясь, она все же встала в горизонт. Теперь оставалось еще долететь до аэродрома, но мотор работал с перебоями.

Командир, в задней полусфере самолетов противника не наблюдаю. - Опытный стрелок, уловив обнадеживающий шанс в данной сквернейшей обстановке, решил подбодрить пилота.

Понял, Саша, понял... - прохрипел багровый от физических сверхусилий Логвиненко. - Теперь будем жить...

Штурмовик смертельно раненой птицей со снижением тянул на точку. Садились с убранным шасси, прямо на фюзеляж. Посадка осложнялась еще и тем, что летчик прямо перед собой ничего не видел. И всё же он мастерски посадил машину. Командир полка майор Красночубенко, наголо обритый, с глубоко ввалившимися на исхудалом лице глазами, долго молча тискал Логвиненко в объятиях, как перед этим - Рыбака.

Эскадрилья Платонова, а значит, и полк, с честью вышла из труднейшего положения. Теперь Красночубенко мог, прямо глядя в глаза, доложить командующему о выполнении задания.

А штурмовики уже непрерывно атаковали врага не только у моста, а и вдоль путей, ведущих к нему, успешно используя благоприятную для себя ситуацию.

К сожалению, гитлеровцы в бессильной злобе, отступая, все же взорвали будапештские мосты.

IX

Как хотелось Гитлеру хотя бы на каком-то участке огромного фронта, где "го войска терпели поражения, добиться успеха. Хоть как-то, хоть самую малость приподнять свой рухнувший давно авторитет, вернуть веру в себя прозревающей нации.

Один ш путей, ведущих к успеху, он видел в спасении окруженной в Будапеште стовосьмидесятитысячной группировки своих войск. В район прорыва были 'брошены пять танковых и две пехотных дивизии, а также кавбригады. Возглавили прорыв отборные эсэсовские дивизии "Викинг", "Мертвая голова". 2 января, цен: ю огромных потерь, фашисты вклинились в нашу оборону. Главное направление удара они осуществили со стороны Комарно, через железнодорожную станцию Бичке и подошли к окруженной группировке на расстояние 18-20 км, все время наращивая мощь своего давления. 2-я эскадрилья получила боевую задачу: нанести удары по головным танкам и живой силе противника, обрубать щупальца чудовища, отражая и уничтожая передовые отряды, создавать на дорогах пробки, дезорганизовывать тылы. А погода стояла нелетная. Шли дожди, в долинах висела дымка, а вершины гор были постоянно прикрыты облаками.

И все же первая шестерка "Ил-2", возглавляемая заместителем командира эскадрильи старшим лейтенантом Павлом Головко, с рассветом ушла на задание. Летчики все еще находились под впечатлением событий последних дней: фашистские головорезы расстреляли советских парламентеров, предложивших окруженной в Будапеште группировке сдаться, дабы избежать излишнего кровопролития с обеих сторон.

А под крыльями уже лежала "адова долина", как назвали ее летчики 2-й эскадрильи, где развернулись основные события.

Показалась станция Бичке. В районе этой станции летчики увидали колонну танков, самоходок, бронетранспортеров передового немецкого отряда.

Атака с ходу! - спокойно говорит Головко группе. После захода несколько танков и бронемашин остановились, охваченные пламенем. Колонна рассыпалась, экипажи заметались, ища укрытия в перелесках. Но все же их движение вперед продолжалось.

Заходы, заходы... Уже израсходованы бомбы, пошли в ход реактивные снаряды, заговорили пушки.

На выходе из очередной атаки снаряд угодил в мотор штурмовика Николая Еоронина.

Сокол! Сокол! Дымит мотор, - это Головко предупредил Воронина.

Вижу, Паша.

Выходи из боя. До линии фронта дотянешь, там - прыгнешь. - В ответ молчание. Воронин из боевого порядка шестерки не выходит, держит место в строю.

Ты меня слышишь, Сокол? Ты не ранен?

Слышу, не ранен.

Самолет Воронина пошел в набор высоты. Все поняли: летчик готовится к очередному удару. Но ведь мотор дымит. Что он замыслил? Зачем теряет драгоценные минуты?

Внезапно из-под радиатора штурмовика полыхнуло пламя.

Приказываю немедленно выйти из боя! - Головко сорвался на крик. - Коля, уходи! - и тут все услыхали, как голос Головко надломился.

Мотор штурмовика Воронина остановился.

Все знали об особо теплых взаимоотношениях Головко и Воронина, они же были настоящими ветеранами части и эскадрильи, знали друг друга еще по Курской дуг.}.

Между тем огонь перебросился с мотора на плоскости, уже лизнул кабину.

Воронин продолжал маневр для атаки как и все, словно с ним и с его самолетом ничего не произошло.

Все-таки успею... - вдруг услыхали все голос Воронина. И вот "Ил-2", объятый пламенем, ринулся вниз, изрыгая поток пушечного огня на головы фашистов. Экипаж танка, в последний момент поняв роковую неизбежность, уготованную ему, попытался маневрировать. Однако было уже поздно. Штурмовик врезался в него, и столбы дыма и пыли взвились к небу.

I - Это им за Васю Азарнова, - и непонятно было, то ли Павел Головко говорит излишне спокойно, то ли сквозь слезы.

В ответ на героическую гибель Николая Воронина, чередуясь, уходили на штурмовку группы всего полка. И они внесли свой вклад, и немалый, в дело ликвидации прорыва фашистов в районе Бичке. Однако сила немецких дивизий далеко не иссякла, и они, изменив направление удара, ринулись на прорыв линии фронта в межозерье Веленце - Балатон. Обстановка, пожалуй, еще более усложнилась. Поэтому 2-ая эскадрилья повысила интенсивность и без того уже более чем интенсивных вылетов в день. И теперь над целью каждый из летчиков ежедневно бывал по 8-10 раз. Этого достигли благодаря успешным изысканиям новых возможностей. Так летчики после боевых вылетов добровольно помогали сбившемуся с ног техсоставу готовить и восстанавливать свои машины. Даже обедали под плоскостями своих самолетов.

Чаще всех ведущим групп в 8-12 машин уходил сам комэск Николай Платонов. Он постоянно менял тактику боев, заранее проиграв ход каждого из них в своем воображении и намечая на каждый из них ряд новинок и уловок, не знакомых еще противнику, постоянно заставал того врасплох. Поэтому, да еще учитывая высокую индивидуальную боевую выучку каждого из летчиков и их слётанность, эскадрилья несла минимальные потери, а задания все экипажи выполняли, вкладывая в дело победы над врагом все свои знания, умение, а если было необходимо, то и жизнь.

X

Жестокие бои переместились в район озера Балатон. Немцы любой ценой пытались вырвать из тисков окружения будапештскую группировку, ведя одновременные непрерывные атаки изнутри и извне мощного кольца. Ту же задачу - борьбу с танками в районе г. Секешфехервар получили и летчики 2-ой эскадрильи.

И снова, который месяц подряд, погода в первые дни января 1945 года была отвратительной: низкая облачность, малая видимость, изморось, из-за которой самолеты часто обледеневали. Но опыт летного состава был велик, поэтому летчики с честью выходили из всех трудностей.

В эскадрилье лучшим звеном считалось по праву звено лейтенанта Германа Одноценова. И пилоты - Рыбак, Маракулин, Петраков, и механики - комсомольцы Рахимов, Бровкин, Гизатуллин, возглавляемые техником звена коммунистом Мара-ховским, не допускали ни одного случая, чтобы по их вине был сорвав вылет, не отремонтирован вовремя самолет, не выполнено боевое задание.

В эскадрилью прибыл командир дивизии полковник Иванов. По этому случаю было построение, и комдив перед строем полка вручил Одноценову и Маракулину ордена Боевого Красного Знамеви за успешные действия в прошедшем 1944 году.

Затем последовал боевой вылет.

Пара Одноценов - Маракулин получила ставшую за этот месяц привычвой задачу: удар по танкам в районе города Секешфехервар. При подходе к цели с парой штурмовиков связалась наземная станция наведения, которая сориентировала пилотов на наиболее в данный момент актуальную задачу: "Атакуйте танки на восточной окраине города!"

Было видно, как там на наши позиции ползут восемь "тигров" и "пантер". Одноценов и Маракулин, не теряя времени, ринулись вниз. После их атаки запылали два "тигра". По штурмовикам ударили зенитки, но огонь их внезапно пр -кратился. Сразу же воздушные стрелки доложили о появлении двух "мессершмит-тов". Завязался воздушный бой. Отражая атаки истребителей, Одноценов одновременно бил по танкам. Сделав очередной заход, он поджег "пантеру". Но на выходе из атаки самолет Одноценова получил повреждение. Одновременно был ранен Уфимцев, воздушный стрелок Одноценова. Один из фашистских истребителей в этот момент действовал удачно. Собрав силы, Уфимцев ударил в ответ по самолету врага и подбил его. Тот упал в расположении своих войск. Но второй "мессер" продолжал яростно атаковать самолет Одвоценова, пытаясь добить его. Мотор советского штурмовика давал перебои, но самолет, хотя и со снижением, упорно тянул к линии фронта. Товарища по оружию прикрывал Маракулин.

И вот случилось непоправимое. На самолете Германа отказал мотор. Линию фронта перетянуть не удалось. Буквально в нескольких метрах над передовой линией немецких окопов пронеслась безжизненная машина и плюхнулась на нейтральной полосе. Одноценов мигом выбрался наружу, открыл кабину стрелка. Безвольно откинувшись назад, Уфимцев глядел на него извиняющимся, виноватым взглядом.

Подняться сможешь?

Старшина в ответ отрицательно покачал головой.

Одноценов, мгновенно облившись потом, начал вытаскивать стрелка из кабины. Уфимцев застонал. Затем разлепил губы.

Оставь меня, командир, спасайся сам. Не то обоим крышка.

Не дури, старшина. Лучше бери меня за шею. Ну, обними же крепче! Да крепче же... вот так-то. - Герман пыхтел и крякал, покуда тащил безвольное тело вверх. Затем осторожно, стараясь причинить как можно меньше боли товарищу, опустил Уфимцева на землю. Склонился над ним. Гимнастерка -на Уфимцеве была в нескольких местах пробита осколками, по телу стекали струйки крови.

Над головой загремело. По броне штурмовика сыпанул град пуль. Это второй "мессершмитт", увернувшись от Маракулина, сделал заход. Маракулин тут же настиг фашиста, но его очередь прошла мимо.

До слуха Одноценова донесся рокот моторов, лязг гусениц. Выглянув из-за укрытия - летчики находились за броневой защитой мотора, - Герман сразу же почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Несколько вражеских танков с разных сторон шли к самолету. Один с пехотным десантом находился уже близко. Будь Одноценов один, он бы без особого труда ужом проскользнул по сухим прошлогодним бурьянам да по воронкам к своим передовым позициям. Но с ним раненый товарищ, его подчиненный. Нет, они теперь с Уфимцевым одно целое. И судьба у них одна на двоих. Герман торопливо наложил бинты на раны старшины, чтобы хоть как-то остановить кровь, и по земле волоком потащил его к ближайшей воронке. Он слышал за спиной приближающийся рокот мотора вражеского танка, а у него был всего пистолет.

Над головой на бешеных виражах носились "Ил-2" и "мессершмитт", и сухие, короткие очереди пулеметов звучали своеобразным припевом к дикой какофонии Ераждующих машин.

Сойдясь в лобовой атаке на близкое расстояние, пилот "мессера" дрогнул, промазал и тут же, получив изрядную долю свинца, задымил и, отвернув, подался прочь со снижением.

Маракулин получил возможность оглядеться. Картина, представшая его взору, вынудила пилота забыть о себе, не до передышки. Одноценов полз к нашим окопам, до которых было не так-то близко, взвалив на спину Уфимцева, а их уже почти вастигал танк с белым крестом на массивной вращающейся башне с длинным хоботом орудия. Десантники, сидящие на башне, размахивали автоматами и, очевидно, что-то орали. Они явно предвкушали скорую развязку.

Молнией, все сжигающей перед собой, промелькнула над ними грозная машина Маракулина. Нули застучали по броне, фашистов как ветром сдуло с танка. Заговорила и пушка маракулинского самолета в следующем заходе. Танк вынужден был изменить направление движения, свернуть в сторону. Теперь Маракулин атаковал другие танки, которые находились поближе к сбитому советскому штурмовику, внося в их целенаправленный ритм преследования хаос, сумятицу. Взбешенные гитлеровцы перенесли весь огонь вверх, сосредоточив его по самолету Маракулина.

И вот штурмовик Павла вспыхнул, пошел вниз. Маракулину ничего не стоит дотянуть до своих, сесть за советскими окопами. Но он разворачивает горяшую и еще кое-как послушную машину против двинувшегося снова за Одноцеиовым и Уфимцевым танка. Герман ждал выстрелов с самолета. Еще можно отстреляться и отвернуть к своим, ну же, не затягивай, Паша, с каждой секундой ты теряешь шанс спастись. Горящий ярким факелом самолет неумолимо приближался к танку.

И вдруг Герман понял: это - таран!

Что ты делаешь, Пашка?! Ведь ты же мог спастись...

Страшной силы взрыв потряс землю. В этом адовом пламени и грохоте нашли свою могилу и танкисты, и десант, но погибли и Павел Маракулин со стрелком Усиком. Не теряя времени, того ничтожного, в несколько минут отрезка из всей жизни, которые великодушно подарил ему Павел, Герман, обрывая ногти, калеча ладони рук и колени, уже преодолевал с Уфимцевым на спине последние метры до наших окопов. Выползли навстречу пехотинцы и дотащили обессилевшего пилота и обескровленного стрелка.

В госпитале Одноценов упросил врачей не препятствовать его возвращению в полк и, простившись со старшиной Уфимцевым, заторопился в обратный путь. Он постоянно находился под впечатлением подвига боевого товарища. И припомнился ему прошлогодний знойный июнь, село Погорелово, штаб эскадрильи и он, Павел Маракулин, только что прибывший в полк вместе с Рыбаком и Логвиненко и затеявший у портрета Васи Азарнова разговор о том, решился бы он на таран или нет. И вот нет уже в живых Паши Маракулина. Он замкнул строй отважных рыцарей неба, презревших смерть, совершивших таранные удары по врагу, прославивших ратными подвигами Родину и славный 951 штурмовой полк. Вот их имена: Василий Азарнов, Петр Зубко, Николай Воронин и теперь он - Павел Маракулин.

Вечером собрались у Германа Алексей Логвиненко, Иван Примакин, Михаил Рыбак, Иван Полухин, помянули друга, повспоминали прошлое. О будущем не 'говорили. Хотя победа уже была зрима, но будущее для любого из них могло оборваться в настоящем, насыщенном смертельной опасностью.

Вот сидят они за столом, молодые, красивые ребята, с мальчишескими лицами и с глазами умудренных боевым опытом ветеранов, и израненные тела этих двадцати-двадцатитрехлетних парней болят и ноют по ночам к непогоде.

А ночью Герману снился задумчивый Паша Маракулин у портрета Васи Азарнова, и он, Герман, говорит ему:

- А у нас в эскадрилье есть ведомый Азарнова - Коля Воронин. Парень что надо. Скоро познакомитесь.

Герман просыпался, глядел в ночное темное небо, и ему становилось еще тяжелее на душе, когда он внезапно осознавал случайность совпадения: все трое привяли смерть одинаково.

Над эскадрпльской землянкой плакат: "Отомстим фашистам за смерть младшего лейтенанта Павла Маракулина!"

А в землянке на столе, наспех сколоченном из досок, - любительская фотография летчика. На ней Паша изображен от души хохочущим над какой-то шуткой...

Звено Германа Одноценова впервые уходило на задание без Маракулина. На этот раз эскадрилья должна была уничтожить танки в районе населенного пункта Шерегельеш. Танки, танки, танки...

Их много. И их надо уничтожать. Теперь перед 2-й эскадрильей стоит в основном только эта проблема - по крайней мере, вопрос уничтожения фашистских танков преобладает, - как когда-то стояла основная задача - бомбить переправы. А погода - хуже быть не может. Летчики уже забыли, когда летали в простых метеоусловиях при ярко сияющем солнце.

Постоянная слякоть, промозглость, сырость. Грязные клочья облаков трутся о фюзеляжи машин. Нижняя кромка их прижимает к земле самолеты, а с земли - море огня. Каждая колонна противника оснащена в избытке эрликонами и счетверенными зенитными пулеметами. А из разрывов в облаках то и дело вываливаются "мессеры" и "фоккеры" - свободные охотники, отъявленные головорезы, нашпигованные фашистскими идеями, жаждут реванша.

Звено Германа Одноценова выделено для подавления средств противовоздушной обороны врага. Пока основная группа штурмовиков будет занята танками и пехотой противника, звено будет "работать" по зениткам.

Естественно, перед вылетом главной фигурой становится техник по вооружению Данила Олиферевко. И Одноценов одним из первых перед вылетом направился к ОлпферепЕо.

Слушай, Данила, дай бомбочек моим ребятам сверх нормы.

И у не положено же по инструкции.

Данила, ну в память о Паше... Я ж не шоколад у тебя прошу.

И вся эскадрилья уходила на задание, имея в бомболюках на 8-10 полутора-килограммовых бомб больше положенного по инструкции, плюс по нескольку бомб в кабинах воздушных стрелков. Тут уж и вовсе все выглядело кустарно: стрелки во время атак швыряли эти бомбы руками на головы врагов.

Станция наведения передала: танки сосредоточены на окраине Шерегельеша. Одновременно с этим сообщением Одноценов заметил неподвижные темные коробки, разбросанные по местности и наспех замаскированные.

Командир, вижу цель! - доложил Герман.

Ударная группа тотчас пошла в атаку. Поняв, что они обнаружены, фашисты открыли ураганный огонь. Вот тут-то и началась работа Германа и его орлов. С воздуха хорошо видно, откуда тянутся к самолету огненные трассы. Вот по этим кипящим огнём точкам и ударило звено реактивными снарядами, затем - из пушек. Бомбы Герман оставил для танков. Однако тем запасом, который приобрел стрелок, распоряжался он сам, по своему усмотрению. И он их использовал действительно только в особых случаях. Заметив, что одна из точек врага оказывает яростное сопротивление, а подавить ее командиру не удается, стрелок в одном из заходов изловчился и точно положил бомбу в центр "мишени". Одноценов никак не мог надивиться меткости и ловкости стрелка: на такой скорости, в такой обстановке, когда воздушный поток яростно вдавливает тебя обратно в кабину, когда перегрузки наполняют все тело свинцовой тяжестью, когда со всех сторон несутся огненные смерчи, - спокойно рассчитать траекторию полета бомбы!

Огонь с земли по самолетам ослабевал. И тогда немцы вызвали истребители. Пара "мессершмиттов" зашла с тыла и попыталась незаметно атаковать, используя фактор внезапности. Увы! Опыт борьбы с истребителями врага у штурмовиков был большим. Мгновенно боевой порядок группы уплотнился. Стрелки открыли мощный заградительный огонь. Атаки врага захлебнулись.

Группа без потерь ушла на свой аэродром. Внизу горело восемь вражеских танков.

Это был первый вылет Одноценова после того, что произошло на нейтральной земле.

Второй вылет совпал со значительными событиями в жизни 2-й эскадрильи. Неожиданно позвонил командир дивизии полковник Иванов.

Принимайте подарки для второй эскадрильи. Майор Красночубенко не понял.

Как принимать, где же они"

Летят.

После этого разговора все решили, что транспортный самолет привезет, как это часто бывало, подарки от советских людей, которые высылали на фронт последнее, желая хоть как-то скрасить трудную солдатскую жизнь, напомнить им, что их любят и ждут матери, жёны, невесты. Оставалось непонятным, почему подарки присылают только 2-й эскадрилье?

Недоумение усилилось, когда внезапно в полк прибыл командир корпуса генерал-лейтенант 0. В. Толстиков и командир дивизии полковник А. В. Иванов.

Через пятнадцать минут подарки прибудут, - сказал он и больше ничего объяснять не стал. Любопытство усилилось.

Построить полк, - приказал комкор.

Когда полк выстроился, в небе показались наши истребители, они встали в круг над аэродромом, и пилоты-штурмовики по особым приметам узнавали, кто из летчиков-истребителей, их постоянных партнеров по штумровкам, нынче присутствует здесь. Надежное прикрытие истребителями обеспечивало успех операций, проводимых штурмовиками.

Ого-о-о! Весь цвет истребительной авиации к нам пожаловал, странно, - удивлялись в строю.

Вот Долгарёв, за ним Кирилюк... Прямо налет Героев Советского Союза... А вот и сам командир их Николай Скоморохов! Он ведь уже дважды Герой" - $точнил кто-то.

]1авно, - ответили ему небрежно-снисходительно.

II вдруг из-за холма появилась группа "Ил-2" и с ходу пошла на посадку. Машины были новехоньки, а на фюзеляже каждой красовалась крупная надпись: "Колхозник Ошской области".

Товарищи, боевые друзья! - начал говорить комкор Толстиков. - Труженики сельского хозяйства Советской Киргизии собрали из своих личных сбережений сумму и построили вот эти грозные машины. Командование решило вручить эти подарки 2-ой эскадрилье вашего полка. Личный состав подразделения во главе со своим боевым командиром Платоновым своим ратным трудом, умением, находчивостью, беззаветным служением Родине заслуживает того. Поздравляю вас с подарками!

Желаю вам дальнейших ратных подвигов, успехов в деле окончательного разгрома фашистской Германии!...

Затем состоялся митинг, а после него партийное собрание эскадрильи. Принимали в партию лейтенанта Гладких, младшего лейтенанта Самойлова, старшину Минькова, сержанта Павлищева.

И снова - в бой. Теперь уже на новых, сверкающих краской самолетах... Вылетали на штурмовку вражеских войск, перебрасываемых с северного участка фронта на южный по шоссе Комарно-Секешфехервар.

Штурмовать вражескую колонну в лоб не стали. Слишком уж она была насыщена средствами наземной ПВО. Поэтому несколько оттянулись к северу и ударили по противнику, перехватывая его в горной местности, на тропах, в узких дефиле. Сразу же запылала вражеская техника, создались пробки, началась обычная в таких ситуациях паника.

Этот бой стал вторым для Германа Одноценова после того, как сгорел его самолет на нейтральной полосе и погиб Маракулин.

Немцы вызвали "фокке-вульфы", однако ничего добиться не смогли, потеряли несколько машин.

Летчики отдыхали после вылета. Еще свежи были воспоминания картины ведавнего боя, как поступила команда: "Одноценов, Примакин - на командный пункт полка!"

- Вот что, товарищи летчики, на ваши звенья и на вас лично командование возлагает большие надежды, - сказал им майор Красночубенко. - В лесу севернее города Веспрем фашисты создали большой склад боеприпасов фронтового значения. Понимаете меня? Склад необходимо найти и уничтожить. Штурмовики других частей искали этот склад безрезультатно. Настал ваш черед.

Взлетели звеньями и сразу же взяли курс на Веспрем. На маршруте к ним пристроились восемь "Ла-5" прикрытия во главе с Героем Советского Союза Долгарёвым.

Шли на высоте 500-600 метров. Линию фронта пересекли без происшествий. Н вот уже под крыльями Веспрем, далее - лес. В нем где-то скрыты десятки тысяч авиабомб, которые не должны упасть на головы наших солдат, гонящих немцев на всём протяжении фронта. Штурмовики пошли по кругу. Где же склад? Смотрели внимательно и не могли ничего заметить. Второй круг, третий... Одноценов, ведя группу, внимательно глядел на землю. За воздушной обстановкой никто из штурмовиков не следил, эта задача лежала на группе истребителей прикрытия. Все внимание штурмовиков приковано к лесу.

И вдруг Одноценов заметил порожние грузовики, явно пережидающие под деревьями прохода советских самолетов. Проселочная дорога, у которой они остановились под деревьями, исчезла в зарослях леса, а при въезде в лес, на обочине - раз, два, три... пять, да, пять порожних грузовиков.

Не меняя курса, штурмовики завершили очередной круг, а когда возвратились на то же место, грузовиков не было и в помине. Может, они ушли по лесной дороге к складам?

Герман повел группу над лесной дорогой, которая то исчезала внезапно в зарослях, то вдруг появлялась вновь.

Вог они, командир! - Это Рыбак и его воздушный стрелок Полухин первыми заметили грузовики. Снова они были неподвижными. Однако на этот раз грузовики стояли перед какими-то воротами. Снизившись до бреющего, летчики увидели типовые складские помещения, отстоящие друг от друга на удалении 25-30 метров. Да, фашистские водители грузовиков просчитались, полагая, что они не были замечены сверху и штурмовики, покружив вхолостую, ушли. Фашистские водители сами помогли раскрыть советским летчикам секрет склада.

Группа набрала высоту, как полагается в таких случаях, и начала маневр для захода на бомбометание. Поняв наконец, что они обнаружены, немцы ударили из нескольких зенитных батарей. Но этим они не смогли уже изменить ход событий. Вслед за разрывами первых же советских бомб склады начали взлетать на воздух. На втором заходе штурмовики уже цели не видели, пол-леса было окутано дымом от взрывов внизу, самолеты потряхивало, хотя они штурмовали далеко не с малых высот.

"Орел!" "Орел!" Работай спокойно! - это голос командира истребителей Долгарева. - "Мессеров" взяли на себя.

Одноценов огляделся: в нескольких километрах от складов разгорелся жаркий воздушный бой.

Наконец штурмовики отбомбились и, перестроившись, легли на обратный курс.

А затем были бои в Западной Венгрии. Особенно запомнились ожесточенные бои за укрепленный пограничный город Шапрон. Затем - Австрия. Последний боевой вылет - 9 мая 1945 года в район между городами Санкт-Пельтен и Алыптет-тен, где по шоссе Вена - Линц прорывалась на запад фашистская колонна.

Последний бой и... ПОБЕДА!

XIII

Закончилась Великая Отечественная война. Отгремели залпы орудий, разрывы бомб и стрекот пулеметов на западе и на востоке.

Вторая эскадрилья 951-го штурмового авиационного полка достойно отмечала День Победы. Шесть ее летчиков из двенадцати были удостоены высших отличий Родины - звания Героя Советского Союза, многие офицеры, сержанты, рядовые награждены орденами Годины. Вот имена Героев Советского Союза: А. П. Логвиненко, И. В. Примакин, П. Ф. Головко, Ы. И. Рыбак, Г. Т. Одноценов и Н. Е. Платонов - командир эскадрильи героев.

Сразу же после окончания Великой Отечественной войны Николай Евгеньевич получил назначение в новый гвардейский штурмовой авиационный полк на должность помощника командира полка. После окончания годичных курсов усовершенствования стал заместителем командира полка. Снова трудные будни строевой части. Полеты днем и ночью. Обучение и воспитание личного состава. Нужно было обобщить богатый опыт боев в ходе Великой Отечественной войны, применить его в новых условиях к новой материальной части. Нужно было строить обучение с учетом физико-математической подготовки и достижений авиационной науки в области теории и практики. Чувствовалось, что нужно самому учиться в академии. Подготовка для поступления в академию - это бессонные ночи и поздние вечера, и в том, что он поступил в академию и был первым среди первых, большая заслуга Людмилы Ивановны, его жены, педагога и методиста, неутомимого труженика и воспитателя. Она успевала все: работать в школе и растить сыновей, помогать мужу овладевать точными науками и создавать уют.

И вот успешно закончено обучение в вечерней школе за 10-й класс (перед войной этого сделать не удалось). Затем - Военно-воздушная академия имени Ю. А. Гагарина, которую окончил в 1955 году.

Травмы войны дали о себе знать. На реактивные самолеты не допустили, а в транспортную авиацию, как предлагали, не захотелось. Решил менять профиль работы на штабной. Штаб - мозг части, соединения, и поработать в нем, как он считал, было для него полезно. Понадобилось немного времени, чтобы почувствовал уверенность в знаниях оперативно-тактических вопросов и вопросов боевой подготовки.

Он и раньше много занимался с учеными академии по проведению летных экспериментов. В дальнейшем, занимаясь организацией и выполнением научной работы в академии, он сам принимал активное участие в исследованиях, где руководителем, а где и исполнителем. С 1970 года по настоящее время, кроме научной работы, регулярно проводит занятия со слушателями по военному искусству с авиационным уклоном. В этот период без отрыва от основной служебной деятельности им были разработаны и защищены кандидатская и докторская диссертации по истории военного искусства.

Николаем Евгеньевичем написано значительное количество статей, издана в 19G1 году книга "Эскадрилья героев". Он - участник многих военно-научных и военно-исторических трудов, таких, как "Советские ВВС в Великой Отечественной войне", "Крылатые сыны Родины", "Братская дружба и боевое содружество авиаторов социалистических стран" и др. Совместно с товарищами по работе им папи-саны учебные пособия и лекции, много учебно-методических и политико-воспитательных материалов.

... За окном рабочего кабинета Николая Евгеньевича уже давно опустились сумерки, но он, склонившись над письменным столом в свете настольной лампы, вачастую еще долго сидит и готовится к очередной лекции, размышляет над какой-то актуальной научной проблемой или внимательно вчитывается в объемистый томик диссертации молодого офицера-адъюнкта академии.

И в эти минуты генерал-майор авиации Н. Е. Платонов невольно вспоминает о своем боевом подразделении и фронтовых друзьях, о своей молодости, которая прошла в опаленном войной небе.

\ллллллллл/\ллллллл/\лллллллллллллл/\лл/\лллллллллллллл/\лллл/\^

/\/\AAAAAA/\A/\AAAAAAAA/WSAA/\/W\A/WWWWV\AAAA^

БОРЕЦ ЗА ПРОСВЕЩЕНИЕ

К 150-ЛЕТИЮ А. П. ЩАПОВА

На втором этапе русского освободительного движения идея просветительства угнетенного народа становится наиболее злободневной. В этот период передовые представители русской интеллигенции проявляют активную общественную деятельность за экономическое и культурное развитие малых народностей Сибири, томившихся под гнетом русского царизма и местной знати.

Одним из борцов за просвещение малых народностей Сибири, в том числе бурят, выступает А. П. Щапов (1830-76 гг.).

В историко-этнографической литературе А. П. Щапов известен как историк, публицист н этнограф Сибири. Однако он мало известен как мыслитель-педагог, борец за всеобщее бессословное образование простого народа, особенно малых народностей Сибири. Только в статье Н. Белозерского "А. П. Щапов как педагог" и в работе В. М. Намоловой "Педагогические взгляды А. П. Щапова" проанализированы педагогические труды Щапова в целом, но в них, нам кажется, недостаточно освещены проблемы, затронутые Щаповым, о путях просвещения малых народностей Сибири. Поэтому мы обращаем внимание на те его исследовательские труды, в которых отражены идеи и советы в деле обучения и воспитания детей малых народностей с учетом уровня их общего развития. Таким образом, роль А. П. Щапова в приобщении бурят к передовой культуре русского народа довольно велика.

Общественно-политические взгляды Щапова формировались под влиянием русского революционного демократа Н. Г. Чернышевского, с которым он встречался еще будучи в Петербурге. По рассказу Н. Я. Аристова: "Целый вечер продолжался горячий спор между ними о коренных воззрениях на русскую историческую жизнь и современное состояние народов". Щапов проявлял интерес к произведениям Радищева, Рылеева, Белинского, Герцена, Чернышевского. Он имел связь с Герценом, который высоко ценил его талант как историка. И потому писал Щапову, что в его сочинениях слышится "свежий голос, чистый и могучий, который глубоко западал в душу". Все это не могло сказаться на формирование его именно как демократа.

А. П. Щапов, будучи последователем революционных демократов, выходцем из среды крестьянства, дело освобождения народа в условиях Сибири органически связывал с просвещением малых народностей и ролью передовой русской общественности в их цивилизации. Обращаясь с призывом к передовой русской общественности, он говорил: "Пора нам, русским, сознать, что восточные инородцы - братья наши, что мы исторически обязаны ввести их в общеевропейскую семью. Просвещение, просвещение и свободные права - вот что мы обязаны дать". Для приобщения малых народностей к европейской культуре он рекомендует создавать для иих обстановку равенства, свободы и великодушия. Он указывает, что "развитию в человечестве всего совершеннейшего, сильного, здорового и умного иужно содействовать не убивающим насилием, а живящею свободой и просвещением. Если это так, то будем же гуманными и научно внимательными и к нашим низшим братьям инородческим племенам".

А. П. Щапов, как политически неблагонадежная личность, был сослан царским правительством из Петербурга в Иркутск. Здесь, несмотря на полуголодное существование и духовную изоляцию от привычного мира, сн продолжал свою научную и просветительскую деятельность.

Под влиянием А. П. Щапова несколько активизировалась исследовательская работа Восточно-Сибирского отдела Географического общества по изучению этнографии, истории и фольклора малых народностей. Лично А. П. Щапов всецело посвятил себя исследовательской деятельности, связанной с историей, хозяйством и бытом русского и бурятского населения, обращая больше внимания на изучение взаимоотношений, сложившихся между ними. С этой целью он совершил ряд поездок по бурятским улусам.

На основании собранных материалов он написал ряд новых работ не только о семешо-бытовом сближении народов, их взаимном влиянии в области хозяйства, быта и языка, но и о склонности бурят к просвещению и науке.

Как известно, у аборигенов Сибири основной отраслью хозяйства испокон веков являлось скотоводство. Однако, хозяйственная деятельность по уходу и содержанию скота имела весьма примитивную основу, которую не в состоянии были одолеть и усовершенствовать кочевники без помощи со стороны тех, кто вооружен методом ведения хозяйства. В связи с этим Щапов предлагает перевести скотоводческое хозяйство на путь развития, основанного на достижениях иауки (зоотехники, ветеринарии).

А. П. Щапов, в отличие от других просветителей, предлагает конкретные пути культурного развития инородцев.

Для вовлечения в школу детей кочевников и русских крестьян и выбора ими профессии он считает наиболее правильным в условиях Сибири открыть специально для них узкопрофессиональные школы: "Скотоводческие ассоциации могли бы устроить при своих образцовых фермах и заводах скотоводческие училища, где бы дети пастухов-кочевников, а также дети русских крестьян могли бы обучаться, кроме чтения, письма и счета, главным основаниям и правилам рационального скотоводства и соприкосновенным с ним естественным наукам".

А. П. Щапов в своем произведении "Этнографическая организация русского народонаселения", посвящая его бурятскому ученому Д. Банзарову, пишет: "Вот мчится между гор, по широкой долине, между огромных стад, мчится бурят на своем лихом коне во всю прыть: дикость ли, дурь ли бесит его, или архи опился он".. А когда подумаешь, что этот бурят отличный кузнец, отличный работник, хороший скотовод, что он дал нам Банзарова, когда подумаешь, что дети этого бурята отлично учатся в гимназиях и даже в университете - как грустно станет на душе, что эти люди еще остаются в дикости".

Возможно, такие факты, наблюдаемые в повседневной жизни, вызывали у него сочувствие и сострадание к участи детей малых народов Сибири, обреченных на бесправие и невежество. И потому он считал, что право на образование - есть право каждого человека, образование должно быть всенародным и бессословным, равным для всех народов России.

Осуждая проводимую царским правительством колониальную политику по отношению к нерусским национальностям Сибири, он выступал против торговцев и скупщиков сырья, обирающих их. А. П. Щапов, обращаясь к представителям передового класса русского общества и подчеркивая их роль в деле малых народностей, говорит: "Все они ждут от нас помощи к развитию и лучшему проявлению сил на пользу общественную. Не крестиками миссионеров, не табаком и водкой русских торгашей мы должны располагать, привлекать их к себе, к своей расе, не хитростью и обманом, а русским хлебом и солью, дешевым добросовестно продаваемым товаром, хорошо устроенными ярмарками, хорошими школами, человеческим обращением с ними..." И с болью в сердце подчеркивает: "...и грустно, у нас не только общество, но и наука еще не обратила должного, человеческого внимания на все эти многоразличные инородческие племена России".

По мнению А. П. Щапова, среди инородцев должно создать обстановку непринужденности и личной свободы, а это значительно способствовало бы пробуждению их интереса к просвещению и науке, развитию их мысли и, в конечном счете, развертыванию их природных дарований. Из этого, говорит Щапов, должен зародиться "зачаток нового будущего народного поколения, новой народной организации, которая должна вырастать из народа и представлять как можно больше, чаще и все! лучше не только новых Ломоносовых, Белинских, но и новых Кастренов, Баиза-ровых и т. д." А. П. Щапов указывал, что материальная необеспеченность "препятствует массам развиваться", потому что запросы желудка неотразимее запросов мозга и всегда предшествуют им и даже обуславливают их. Таким образом, А. П. Щапов, можно сказать, "открыл глаза" передовой русской общественности на гибнущие" дарования и природные способности у народов России из-за отсутствия к ним внимания и заботы со стороны официальной власти.

Заранее зиая о невозможности удовлетворения материальных и духовных нужд народов России в условиях царского самодержавия, он специально анимался проблемой развития сибирской народной молодежи, которая нашла свое отражение в его работе "Сибирские народные дети и их воспитание". Если подойти к его труду с точки зрения педагогической концепции, то в нем имеются довольно ценные высказывания и суждения о роли воспитания социального сознания молодежи, о женщинах-учителях, о формах и методах нравственного воспитания и т. д.

Щапов как педагог-теоретик уже в ту пору заметил пороки социальной среды феодально-крепостнического строя в воспитании детей. Он показал, как пагубно отражаются на формировании личности и пережитки крепостничества: темнота, невежество, отсталость, косность, и также такие общие пороки капитализма, как стяжательство и иажива, расслоение крестьян на богатых и бедных. Таким образом, Щапов навел критику на существовавший общественный строй как на социальную среду, не способную оказать положительного влияния на прогрессивное развитие личности. И потому он говорил о необходимости изменения окружающей среды и* улучшения воспитания трудового народа.

Вопрос развития "сибирской народной молодежи" под углом зрения воспитания-общественного сознания исходит из его суждения о том, что "творец истории сам

народ". По этой причине он возлагает надежду на молодежь, которая должна представлять активную силу в общественно-историческом движении своего народа. Но молодежь к такой роли, по мнению Щапова, еще не подготовлена. Поэтому для побуждения у нее интереса к истории развития общества, для формирования у нее социального сознания, чувства гражданского долга он считает необходимым во всех школах ввести преподавание науки об обществе.

Только тогда, - говорит Щапов, - будет развиваться в наших сельских общинах живой интерес к земельным, к общественным потребностям и делам, когда, сверх политических прав и свободы самоуправления, и наука об обществе будет воспитывать у них высшее социальное сознание".

Воспитание социального сознания, по замыслу Щапова, как конечный результат должно способствовать выдвижению из гущи народа общественных деятелей, умеющих защищать их кровные интересы.

По мнению Щапова, местом подготовки таких, как он выражается, "социально-гуманных общественных деятелей", должны быть сельские народные школы... "чтобы из среды сельской народной молодежи могли выходить все больше и больше здоровые народные типы..." f

Из этих высказываний понятно, какие идеи он вынашивал в деле воспитания сибирских детей в условиях сельской общины. Правда, он много возлагает надежд на роль сельской общины в развитии общества. В частности, говоря о бурятской улусной общине, он подчеркивает преобладание в ней отношений "социально-кооперативной взаимности, союзное" и солидарности". Здесь, безусловно, идеализируется сельская община, в основе которой заложено натуральное хозяйство. Но несмотря на это, идея о необходимости воспитания социального или общественного сознания в детях по своему содержанию, нам кажется, имела важное значение.

В работе Щапова серьезное место занимала проблема женского образования и воспитания. В трудах "Влияние общественного миросозерцания на социальное положение женщины в России", "Миросозерцание, мысль, труд и женщина в истории русского общества" и в других он подробно говорит о положении женщины-крестьянки, женщины-матери, воспитательницы детей, и особо подчеркивает печальную участь женщин у малых народностей Сибири, в том числе у бурят.

Таким образом, Щапов как последователь революционных демократов в своих трудах с большой силой и революционной страстностью высказывал протест против самодержавия, против лишения народа прав на образование.

Его смелые выступления на страницах официальной печати поддерживались представителями демократической интеллигенции и прогрессивно настроенными сибирскими учителями и исследователями, которые являлись непосредственными проводниками русской культуры среди аборигенов, становились подлинными борцами за народное образование.

Дух борьбы с хозяйственной и культурной отсталостью становится потребностью значительной части населения. С этого времени заметно расширилась сеть бурятских училищ. По этому поводу профессор В. И. Андреев пишет: "...количество бурятских начальных училищ во второй половине XIX века возросло с 4 до 35, таким образом, вновь было открыто 31 училище".

В эти годы в училищах только одного Верхнеудинского уезда число учащихся доходило до 182, из них бурят - 41 человек.

Роль А. П. Щапова как представителя передовых слоев русского общества заключается в том, что он, защищая общечеловеческие права малых народов Сибири на культурно-экономические возрождения, не только способствовал впоследствии выйти им на большой путь общественно-политического развития, но и заложил основы интернациональной дружбы и товарищества между народами.

В. БАЛ ЬЖ И ЕВ.

VVW\AArtA/WWWVWWWWWWWW\/WWWWy^^

Журнал "Байкал" белее десяти лет ведет шостоинную рубрику "Авиация я космос". При образовании рубрики членом редколлегии журнала стал Юрии Алексеевич Гагарин - летчик-космонавт - 1. "Гражданин Вселенной? Юрий Гагарин всегда оставался самим собой - скромным и добрым, внимательным и отзывчивым. Переписывался с мальчишками и девчонками, мечтавшими о полете к звездам.

16 февраля 1968 года, незадолго до трагической гибели в результате катастрофы при выполнении тренировочного полета на самолете. Юрий Алексеевич прислал письмо пионерской дружине Исингииской средней школы Еравнмиского района Бурятии. Мы публикуем это дорогое сердцу каждого кз нас письмо к 20-летию первого иолета человека в космос.

Вы просите рассказать о себе.

В настоящее время служу и учусь в академии им. Жуковского.

Как и все мои друзья-космонавты, мечтаю о новых полетах в космос Для этого неустанно тренируюсь на специальных стендах и тренажерах, изучаю специальные дисциплины, знания которых необходимы для осуществления полета.

Свободное от работы и учебы время провожу на спортивной площадке, за чтением художественной литературы.

Вот коротко все.

Желаю вам, мои друзья, отличных успехов в учебе, крепкого здоровья и большого светлого счастья.

Прошу передать мои сердечный привет и наилучшие пожелания всем учителям и ребятам вашей школы.

ПОЧТА

ЛЕТЧИНОВ-НОСМОНАВТОВ

Дорогие друзья!

С дружеским приветом

ЛЕТЧИК-КОСМОНАВТ СССР / Ю? ГАГАРИН /