Журнал "Байкал" "2 1981 год || Часть I

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ

ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ БУРЯТСКОЙ АССР

ВЫХОДИТ НА РУССКОМ И БУРЯТСКОМ ЯЗЫКАХ РАЗ В ДВА МЕСЯЦА

ИЗДАЕТСЯ С 1947 г.

в номере

поэзия

ПРОЗА

ОЧЕРК,

ПУБЛИЦИСТИКА

КРИТИКА И

БИБЛИОГРАФИЯ

Ч.-Р. НАМЖИЛОВ. Где ты, старая школа?

Стихи............... 12

Г. СОРОКИНА. Быль. Стихи........ 52

И. ФИЛИППОВА. Стихотворная строка. Стихи... 54

Л. КОРНАКОВА. Дорога. Стихи...... 56

К. БАЛКОВ. Мост. Повесть. Окончание....16 В. КАРНАУХОВ. Кто-то должен ждать. Повесть. 59 М. БРОДИ Н. Жалость. Рассказ.......95

А. БАДИЕВ. Составная часть партийной работы. 3 Э. ДРОЗДОВ. Ульканские встречи. 106

М. БАБИНЦЕВ. Отвори окно в заатра. . .114

И. МАНЖИГЕЕВ. Ничего сверх меры. . . .120 А. БОРОНОЕВ. На основе автобиографии 127 Э. ПАВЛЮЧУК. Сердце, отданное Алтаю. 128 М. ХАМАГАНОВ. Саяны, Саяны, я ваша частица. .............130

АВИАЦИЯ, КОСМОС п- ГОЛОВИН. Рыцари неба........133

СТРАНИЦА в - БАЛЬЖИЕВ. Борец за просвещение. . 158

КРАЕВЕДА

БУРЯТСКОЕ 111Ц I МАРТ

КНИЖНОЕ 1ЧП1 АПРЕЛЬ

ИЗДАТЕЛЬСТВО

2

12

- К СВЕДЕНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ -

По асем вопросам подписки на журнал "Байкал", его доставки следует обращаться в отделения "Союзпечати" по месту жительства или в республиканское агентство по адресу: 670000, Улан-Удэ, ул. Некрасова, 20.

В случае некачественного исполнения журнала необходимо обращаться в республиканскую типографию по адресу: 670000, Улан-Удэ, ул. Борсоева, 13.

Главный редактор С. С. Цырендоржиев.

РЕДКОЛЛЕГИЯ: В. Ф. Гуменюк, Г. Ц. Дашабылов, В. В. Корнаков (заместитель главного редактора), В. Г. Ми-тыпов В. Ц. Найдаков, Ч.-Р. Н. Намжилов, М. Н. Степанов, Д. О. Эрдынеев.

Ответственный секретарь А. В. Щитов.

Техн. редактор Я. Баранникова. Корректор Г. Гуменюк.

Сдано в набор 31.12.80. Подписано к печати 23.02.81. Н-01450. Формат бумаги 70xl081/i6. Печать высокая. Условн. печ. л. 14,0. Уч.-изд. л. 14,79' Тираж 26584 экз. Цена 60 коп. Заказ 565.

Адрес редакции: 670000, г. Улан-Удэ, ул. Ленина, 27; тел. "? 2-28-82, 2-70-66, 2-26-91, 2-23-36. Рукописи объемом менее печатного листа не возвращаются.

Типография Государственного комитета Бурятской АССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 670000, г. Улаи-Удэ, ул. Борсоева, 13.

"...в том, что духовная жизнь советского общества становится все более многообразной и богатой, - бесспорная заслуга наших деятелей культуры, нашей литературы и искусства."

Л. И. БРЕЖНЕВ. Из Отчетного доклада ЦК КПСС XXVI съезду партии.

А. БАДИЕВ, секретарь Бурятского обкома КПСС

СОСТАВНАЯ ЧАСТЬ

ПАРТИЙНОЙ РАБОТЫ

В деле воспитания трудящихся, особенно молодежи, очень весом вклад нашей художественной интеллигенции. Поэтому областная партийная организация всячески старается поднять эффективность ее идеологического воздействия. В. И. Ленин писал: "Литературное дело должно стать составной частью... партийной работы".. Мы стремимся этот совет вождя использовать применительно к художественному творчеству в целом.

Именно в этом плане обком, горком и райкомы партии прилагают немало усилий для укрепления Союзов писателей, художников, композиторон, отделения Всероссийского театрального общестна. Если эти Союзы организационно крепки" творчески монолитны, то любые задачи им по плечу. Только в таких крепких Союзах, где кипит разносторонняя и дружная работа, возможно более частое рожде-" ние и взлет талантов. Гостки таланта созревают гораздо быстрее только на благодатной почве зрелой творческой организации.

За семидесятые годы, особенно в годы прошлой пятилетки, в наших Союзах наблюдался заметный количественный и качественный рост. Членов Союза писателей ныне еорок восемь. Центральные издательства теперь охотнее и чаше издают произведения наших писателей. Особенно хочется сказать доброе слово в адрес издательства "Современник", которое действительно ищет таланты, находит и поморгает им встать на ноги, окрепнуть. Число членов Союза художников СССР в Бурятии выросло почти в два раза и составляет сейчас без малого 60 человек. Радуют и перспективы дальнейшего роста. На "подходе" к Союзам несколько десятков молодых писателей и художников.

Партийные комитеты придают большое внимание индивидуальной работе с творческой интеллигенцией, что требует много времени, внимания, проникновения в конкретное творчество, конкретную личность. Зачастую не так просто партийному работнику квалифицированно разобраться во всех сферах искусства. Не здесь идет взаимная учеба. Мы, партийные работники, тоже учимся у писателей, художников, артистов. Вместе с тем, всегда помним, что лучшее поощрение для творца - это интерес к его творчеству. А лучшим проявлением такого интереса является знание произведений писателей, посещение театров, художественных выставок и обсуждение конкретных работ.

Михаилу Ильичу Жигжитову было уже за пятьдесят, когда он появился в редакции журнала "Байкал" с первыми своими рассказами. Известный на всю Бурятию охотник, живущий на самом берегу Байкала в небольшой деревеньке Макси-михе, принес в литературу знание жизни, людей и бескрайней тайги, раскинувшейся по Байкальскому приморью.

Редакция журнала и писательская организация республики отнеслись к начинающему автору с вниманием, немало поработали с ним, помогли найти свое место в литературе. Становлению молодого прозаика во многом способствовали партийная организация Союза писателей и обком КПСС. Его первые книги вышли в Бурятском книжном издательстве и вызвали большой интерес читателей.

Обсуждению творчества Жигжитова было посвящено одно из заседаний секретариата Союза писателей РСФСР. Воодушевленный общей поддержкой, писатель берется за большое историческое полотно, роман-трилогию "Подлеморье", два тома которого уже вышли в свет в издательстве "Современник". Сейчас писатель завершил свой многолетний труд, закончил работу и над третьей книгой, повествующей о послевоенной жизни Подлеморья и до наших дней. Сыновья и внуки героев М. Жигжитова уже в новых условиях участвуют в строительстве магистрали века - БАМа.

Такое рождение таланта не является исключением в нашей действительности. Это, наверное, норма советского, социалистического бытия. Другое, как мы умеем развивать процесс рождения, становления таланта. Дело это, прямо скажем, очень трудное. Воспитание творческих работников является само по себе творчеством. Его нельзя втиснуть ни в какие рамки сложившихся систем воспитательной работы.

В республике создано немало книг, живописных полотен, спектаклей, оказывающих существенную помощь партийным органам в идеологической работе.

Страницы героической борьбы народа за власть Советов, за свободу и независимость страны воскрешают книги известных писателей Д. Батожабая "Горные орлы", М. Жигжитова "Подлеморье" (вторая книга), В. Метыпова "Инспектор золотой тайги", оперы Б. Ямпилова "Цыремпил Ранжуров" и "Грозные годы", спектакль Бурятского академического театра драмы "Берег" (по роману Ю. Бондарева), картины художников Д. Дугарова, К. Дульбеева, А. Окладникова, Г. Москалева и других.

Об индустриализации и формировании рабочего класса республики повествуют романы "На Тургэн-реке" М. Степанова и "Большая родословная? Д. Эрдынеева. Хорошо воспринят читателями и критикой исторический роман В. Сергеева "Унто-вое войско". Знанием жизни и самобытным талантом отмечены стихи и поэмы Н. Дамдинова, Д. Жалсараева, повести С. Цырендоржиева, роман "Течение? Ц. Жим-биева, пьесы Д. Дылгирова, А. Ангархаева.

Произведения бурятской литературы семидесятых годов, посвященные темам современности, были подвергнуты глубокому и всестороннему анализу на выездном заседании секретариата правления Союза писателей РСФСР, которое проходило в 1978 году, и получили достойную оценку.

Сегодняшние дела республики находят воплощение в живописных полотнах, графических листах и скульптурах наших художников Г. Васильева, А. Казанского, М. Метелкиной, П. Намсараева, Е. Неволиной, С. Ринчинова, А. Сахаровской, В. Уриз-ченко, Ю. Чиркова и других. Они создали десятки портретов современников - ветеранов труда и войны, передовиков производства, известных деятелей культуры и науки. Многие из этих работ представляли бурятское искусство на Всероссийских и Всесоюзных художественных выставках.

Заметное влияние на дальнейшее развитие бурятского изобразительного искусства оказали прошедшие весной 1979 года в нашей республике выездной пленум Союза художников РСФСР, Дни российского изобразительного искусства и Всероссийская выставка "Мы строим БАМ". В эти дни в Бурятии была открыта народная картинная галерея в Северобайкальске, в дар строителям БАМа преподнесено более 500 работ известных художников страны.

Около 70 новых сценических работ появилось в репертуаре театров за последние годы. К серьезным творческим успехам можно отнести спектакли "Хованщина", "Отелло", "Жизель", поставленные в театре оперы и балета, "Влаеть? А. Софронова, "Катастрофа? Д. Батожабая - в Бурятском театре драмы, "Материнское поле" Ч. Айтматова, "Характеры? В. Шукшина, "Мои надежды" М. Шатрова - в Русском драматическом театре.

Без малого два года назад был заключен договор о творческом содружестве между Ленинградским государственным академическим театром оперы ж балета им. Кирова и нашим театром оперы и балета. В рамках этого содружества в апреле-мае прошлого года состоялись гастроли ленинградского балета в Улан-Удэ с выездом на БАМ. Это было крупнейшее событие в культурной жизни республики, значение которого невозможно переоценить. Артисты прославленного театра, среди которых были народные артистки СССР И. Колпакова и Н. Кургапкина, побывали на промышленных предприятиях, в колхозах и совхозах, у тоннельщиков БАМа. И мы думаем, что это общение с рабочими, колхозниками далекого края для артистов театра было интересным и полезным.

Внимание областного комитета партии к работе и делам творческой интеллигенции приковано постоянно. Только за последние годы на бюро обкома партии рассмотрено свыше тридцати вопросов, связанных с развитием литературы и искусства в республике - об улучшении работы театра оперы и балета, русского драматического театра, филармонии; о мерах по дальнейшему развитию изобразительного искусства; о работе с творческой молодежью; о проведении выездного заседания секретариата правления Союза писателей РСФСР, выездного пленума Союза художников РСФСР в г. Улан-Удэ и другие. Конечно, дело не в количестве рассмотренных вопросов. Рассмотреть вопрос и принять решение - дело не столь трудное, это еще не работа. Это только, да простят меня за упрощение, задание, наряд на работу. Мы понимаем, что очень важным является правильное направление, квалифицированность и дальновидность решения. И все же самое ответственное заключается в будничной стороне дела, той систематической, ежедневной, незаметной, но всепокоряю-щей работе по превращению слова в дело.

В течение нескольких лет, например, находилось под постоянным контролем выполнение постановления бюро обкома партии об улучшении работы театра оперы и балета. Иначе и быть не могло. Дело касалось таких кардинальных вопросов, как укомплектование труппы театра главными специалистами, солистами-вокалистами, артистами балета, хора, оркестра, концертмейстерами, организация стажировки и учебы людей в ведущих театрах страны и на курсах повышения квалификации, пополнение репертуара театра новыми работами и целого ряда других сторон деятельности творческого коллектива. Партийной организации театра и Союза композиторов, Советскому РК КПСС г. Улан-Удэ, Министерству культуры республики пришлось затратить немало усилий для выполнения постановления бюро обкома КПСС. Работа проделана немалая. Усилия областной парторганизации оказались не напрасными. В течение десятой пятилетки Бурятский театр драмы и театр оперы и балета были удостоены высокого звания академических.

Успешные гастроли этих коллективов в Москве и Ленинграде, а также в других городах страны убедительно показали возросшее профессиональное мастерство и зрелость. В театрах выросли замечательные мастера театрального искусства, народные артисты СССР Г. Цыдынжапов, Л. Сахьянова, Л. Линховоин, М. Степанова, народные артисты РСФСР К. Базарсадаев, Д. Дашиев, 0. Короткова, Ч. Шанюшкина. Лучшие из лучших - артисты, композиторы и писатели удостоены Государственных премий СССР и РСФСР.

Или возьмем постановление бюро обкома о работе с творческой молодежью. В каждой партийной организации, касается ли это того или иного творческого союза, театра или филармонии, поставленные задачи решаются по-своему, исходя из конкретных условий, но везде на основе перспективных планов.

Вот только несколько штрихов из жизни Бурятского академического театра драмы имени Хоца Намсараева, где партийную организацию возглавляет актер театра Ц. П. Пурбуев. Для повышения профессионального уровня молодых артистов здесь организованы занятия по актерскому мастерству, вокалу, сценической речи. Постоянно занимаются с молодежью их наставники во главе с главным режиссером театра Ф. С. Сахировым. Силами молодых артистов осуществлена постановка пьесы "Город без любви" Л. Успенского. В театре оживилась работа по повышению творческой активности молодежи, в результате многие молодые актеры сыграли главные роли в спектаклях театра последних лет. Практикуются творческие заявки от молодых артистов на будущие роли в спектаклях. Для укрепления связи искусства с жизнью регулярно проводятся творческие встречи молодых актеров со студентами вузов

города, учащимися средних и специальных училищ и школ республики, с молодыми рабочими, колхозниками и учеными.

В сети политического просвещения молодые актеры занимаются в теоретическом семинаре "Ленин, КПСС о коммунистической нравственности" и политшколе "Вопросы внутренней и внешней политики". Регулярными в коллективе театра стали" политинформации, чтение лекций как на общественно-политические темы, так и по теории и истории искусства и культуры. Для повышения общественно-политической активности молодые актеры широко представлены в месткоме, художественном совете. Трое из них являются помощниками режиссера. Конкретных, а главное, долгосрочных дел потребовали от партийных организаций творческих союзов, театров, филармонии, а также Министерства культуры мероприятия обкома КПСС по выполнению постановления ЦК КПСС "О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы". Министерство культуры, например, в настоящее время имеет 34 договора с творческими работниками на создание музыкально-драматических произведений и изобразительного искусства. При министерстве работает комиссия по приему музыкальных произведений, изобразительного искусства. В апреле прошлого года был проведен республиканский смотр-конкурс творческой молодежи, в котором приняло участие 118 молодых музыкантов, солистов, артистов балета, актеров драматических театров. Театры и филармония постоянно пополняются молодыми кадрами. Только за полтора года после выхода постановления ЦК КПСС в театры и филармонии пришло более 50 молодых специалистов.

Если говорить о конкретных творческих коллективах, то в их работе по претворению в жизнь задач, выдвинутых данным постановлением, прежде всего бросается в глаза стремление выработать определенную систему деятельности в том или ином направлении. Партийная организация Союза писателей, которую возглавляет молодой поэт Л. Д. Тапхаев, в поисках эффективности проводимых встреч с читателями пошла по пути разработки определенных тем выступлений групп писателей. Теперь Бюро пропаганды художественной литературы при Союзе писателей республики разработало тематические вечера и встречи, как "Бурятская литературная Ленинмана", "Герои жизни - герои книг", "Стремя в стремя", "Стихи, ставшие тесней". Жизнь подтвердила, что такого рода целенаправленные коллективные выступления писателей перед читателями несут в себе гораздо больший идейный заряд, нежели разговор без заранее определенной темы.

Обком, райкомы партии внимательно интересуются тем, как партийные организации творческих коллективов выполняют те или иные конкретные мероприятия. При этом главной заботой обкома партии была и остается, как того требуют решения XXV и XXVI съездов КПСС и указания Леонида Ильича Брежнева, задача повышения идейного уровня создаваемых произведений, выработки у работников литературы и искусства марксистско-ленинского мировоззрения, чувства советского патриотизма и пролетарского интернационализма.

Партийные комитеты республики руководствуются теоретическими положениями, сформулированными В. И. Лениным еще в ноябре 1905 года в программной статье "Партийная организация и партийная литература". Каждый тезис этой небольшой статьи является основополагающим, определяет те отношения и принципы партийного руководства художественной деятельностью, которые впоследствии сложились в нашей стране и полностью оправдали себя. Возьмем ли мы письмо ЦК РКП(б) "О пролеткультах", разъясняющее принятую съездом Пролеткультов резолюцию, проект которой был написан В. И. Лениным (1920 г.), возьмем ли резолюцию ЦК РКП(б) "О политике партии в области художественной литературы" от 18 июня 1925 г. и постановление ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. "О перестройке литературно-художественных организаций", возьмем ли решения XXV и XXVI съездов КПСС, партийные документы последних лет и высказывания Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнева - всюду мы увидим четко выраженную двуединую линию: с одной стороны - высокую требовательность к идейному содержанию и художественной форме произведений, с другой стороны - требование бережного, чуткого отношения к художнику, основанного на понимании сложности и тонкости творческого процесса. Последовательное претворение в жизнь отношения партии к вопросам художественного творчества, признание за литературой, искусством огромной и все возрастающей роли в деле коммунистического воспитания трудящихся обусловило успешное развитие советской литературы, театра, музыки, изобразительного искусства, получивших мировое признание.

На выездном заседании секретариата Российского Союза писателей, которым руководил лауреат Ленинской и Государственных премий, известный писатель Юрий Бондарев, и на выездном пленуме Союза художников РСФСР, состоявшихся в Улан-^дэ, было признано, что советская бурятская литература и искусство достигли заветной поры зрелости.

Такая высокая оценка и объективна, и закономерна. Литература и искусство Бурятии прошли не очень длинный, но яркий путь, у истоков которого стояли такие выдающиеся мастера, как писатель Хоца Намсараев, художник Цыренжап Сампилов, режиссер Гомбо Цыдынжапов, чье творчество рождено Октябрем. Широкую известность получили произведения их последователей драматурга Н. Балдано, прозаиков Д.-Р. Батожабая, Ч. Цыдендамбаева, художников Д. Дугарова, А. Казанского, А. Сахаровской.

Только в последние годы в центральных издательствах вышел ряд произведений поэзии и прозы бурятских авторов. Это исторический роман безвременно ушедшего из жизни выдающегося писателя Бурятии Исая Калашникова "Жестокий век", романы Даши-Рабдана Батожабая "Похищенное счастье" и "Горные орлы", сборник пьес Намжила Балдано, роман Владимира Митыпова "Долина бессмертников", повести Сергея Цырендоржиева "Устремленность", две книги романа Михаила Жиг-жгтова "Подлеморье", роман "В гольцах светает" и повесть "Шатун? Владимира Корнакова, это книга стихов и поэм "На этой планете" лауреата Государственной премии РСФСР им. М. Горького, народного поэта Бурятии Николая Дамдинова, сборники стихов Владимира Петонова и Солбона Ангабаева.

Широко известны читателям Бурятии имена поэтов Алексея Бадаева, Цырен-Дулмы Дондоковой, Мэлса Самбуева, Андрея Румянцева, Галины Раднаевой, Цырен-Дулмы Дондогой, Анатолия Щитова и других.

Ни для кого не секрет, насколько важно для творческого работника постоянная учеба и сверка правильности своих представлений. Чтобы "выдать" серьезное, глубокое и правдивое произведение, творец должен сам вобрать в себя огромную сумму знаний и информации о жизни. И наша задача способствовать этому процессу. Форм учебы много. Это прежде всего учеба в системе марксистско-ленинского образования, где пополняют свои знания более четырехсот творческих работников. Затем - семинар для творческих работников при Улан-Удэнском горкоме КПСС, действующий уже в течение ряда лет. На этом семинаре периодически выступают с информацией по идеологическим и социально-экономическим вопросам секретари обкома, горкома КПСС, а также другие партийные, советские хозяйственные работники.

Хорошо зарекомендовали себя творческие отчеты писателей, художников, артистов на партийных, профсоюзных и комсомольских собраниях. На одном из таких иартийных собраний отчитывался коммунист, член Союза писателей СССР, молодой прозаик Доржи Эрдынеев. Готовился он загодя. В порядке подготовки его отчета опытные писатели Н. Г. Балдано, Н. Г. Дамдинов подробно знакомились с его творчеством. "Мой отчет на партийном собрании, где подвергли анализу мое творчество, - говорил сам Эрдынеев, - имел очень большое значение для меня, тем более, что в то время я работал над романом "Большая родословная".

На открытых партийных собраниях Бурятского академического театра драмы им. X. Намсараева заслушиваются отчеты артистов. Нелицеприятный, но доброжелательный разговор оказывает большую помощь творческому росту отчитывающихся и, кроме того, способствует утверждению, как нормы нашей жизни, атмосферы критики и самокритики, способствует самовоспитанию.

Кстати, мы немало говорим о воспитании, но почти совсем не говорим о самовоспитании. А тем паче - не требуем. А надо бы. Уровень наших знаний вполне достаточен, чтобы критически анализировать свое творчество и особенно поведение.

Иногда можно слышать из уст некоторых: "Поздно меня переучивать". Ан нет. Никогда не поздно. Самовоспитываться, иначе говоря, совершенствоваться, я думаю, человек должен всю жизнь.

Заметный вклад в развитие культуры республики внесли наши композиторы. Семидесятые годы отмечены рождением целого ряда крупных музыкальных произведений.

Это прежде всего новые оперы видного композитора, одного из зачинателей бурятской профессиональной музыки Б. Ямпилова "Цыремпил Ранжуров", "Чудесный клад", "Грозные годы", "Прозрение", оратория "Гудящие сосны", симфоническая поэма "Первопроходцы", посвященная строителям БАМа. Должен заметить, что творчество Б. Ямпилова - явление значительное, получившее широкое признание народа.

Добрых слов заслуживает творчество Житжита Батуева, который вместе с Б. Ямпиловым стоял у истоков нашего музыкального искусства. Его балеты, сюиты, многочисленные вокально-хоровые произведения стали подлинным достоянием национальной культуры. Порадовали зрителей его балеты "Сын земли" и "Вечный огонь", симфонические поэмы "Памяти героев", "Свет над тайгой".

Молодые композиторы Бурятии все уверенней заявляют о себе в самых различных жанрах и формах музыки. Они делают небезуспешные попытки по овладению такими высотами музыкального искусства, как создание опер и балетов. В этом плане обращает внимание балет "Лик богини" Юрия Ирдынеева (по мотивам новеллы монгольского писателя Ринчена). Крупная по фактуре, сложная по языку и стилю, музыка балета позволяет судить о том, что ее автор вполне созрел для освоения больших форм.

Интересны поиски молодого композитора В. Усовича. Его опера-плакат "Песнь о Корчагине", поставленная на сцене театра оперы и балета, отличается новизной формы. "Песнь", написанная в жанре современной эстрадной оперы, получила положительную оценку музыкальной практики. В. Усович написал очередную эстрадную детскую оперу "Тугая тетива Зээр-Далая". Детский зритель с интересом слушает эту оперу, с интересом наблюдает за ее сценическим действием.

В области симфонической музыки наши композиторы поработали плодотворно. Это первые четырехчастные симфонии "Памяти героев" С. Манжитеева, "Героика? Ю. Ирдынеева.

Молодые композиторы также успешно пробуют свои силы в крупных формах вокально-хорового искусства. Особо следует отметить кантату "Октябрь? Ю. Ирдынеева, написанную к 60-летию Советской власти. Многоплановое, сложное, вместе с тем высоко торжественное, это произведение произвело на слушателей яркое /впечатление. Молодой композитор вновь порадовал нас в ленинском юбилейном году, создав большое эпическое полотно-ораторию о Ленине на слова из речи Л. И. Брежнева во время торжественного открытия Ленинского мемориального комплекса в городе Ульяновске в 1970 году. Оратория прозвучала в концерте для делегатов XXXI областной партийной конференции в исполнении сводного хора и получила высокую оценку зрителей.

В год 110-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина наша музыкальная Лениниана обогатилась кантатами "Учитель мой - Ленин? А. Андреева на слова Н. Дамдинова, "Партбилет - 1? В. Усовича на стихи В. Маяковского, А. Безымен-ского, ораторией "Портрет Ильича? Б. Ямпилова на слова Д. Жалсараева, симфонической поэмой "Праздничная? С. Манжитеева и другими.

Массовая песня по-прежнему является наиболее распространенной и любимой работой наших композиторов. Без преувеличения можно сказать, что в этом виде искусства особая роль принадлежит Б. Цырендашиеву, создавшему множество песен, получивших широкое признание в народе. Это популярные "Селенга", "Сокто-Хангил", "Песня о первой любви", "О Бурятии", которые прочно вошли в репер-туары профессиональных и самодеятельных артистов.

Глубоко лиричны и задушевны песни А. Андреева. Нельзя без волнения слушать его замечательные лирические монологи "Песню о родной земле", "Песню о сестре и брате", "Береги любовь свою" и другие. И, наконец, торжественноприподнятая, жизнеутверждающая его песня "Я - коммунист" - пожалуй, самое серьезное достижение композитора.

В лучших песнях последних лет отражены не только дела и думы, но и сокровенные чувства нашего народа.

Широкое распространение получили у нас такие формы связи, как творческие вечера деятелей литературы и искусства, персональные выставки художников. Отчет перед трудящимися - это тоже своего рода большая и взаимная учеба. Эстетически воздействуя своим творчеством на массы, художник в свою очередь сам ощущает отношение трудящихся к своим произведениям.

Давно стало доброй традицией в Бурятии проведение Дней литературы и искусства в сельских районах. Такое общение писателей, художников, композиторов, артистов с рабочими, колхозниками и сельской интеллигенцией тоже учеба. Непосредственные встречи, личные контакты с тружениками, знакомство с производством помогают творческим работникам сверять и корректировать свои представления о современном рабочем, колхознике, специалисте села, обогащать свою память знанием об образе жизни своих современников во всей его неповторимости. Такие творческие отчеты прошли во всех районах республики и на Бурятском участке Байкало-Амурской магистрали. А началось это в свое время с поручения обкома КПСС. И по сей день, как повелось ho традиции, партийные комитеты, от обкома до парткомов колхоза или предприятия, в этих днях принимают самое заинтересованное участие в смысле организации и создания наиболее благоприятных условий.

Важной заботой обкома, горкома и райкомов партии была и остается задача создания во всех творческих коллективах боеспособной первичной партийной организации. Именно она призвана сплотить весь коллектив, направить его усилия к общей цели, создать атмосферу взаимной требовательности, взаимной помощи, без чего невозможны никакие творческие достижения. Многими вопросами деятельности работников литературы и искусства занимается непосредственно отдел культуры обкома КПСС.

Одним из ключевых вопросов является вопрос о кадрах - ведь в искусстве, как и всюду, многое зависит от личности руководителя - председателя Союза, секретаря парторганизации, директора, главных специалистов театра и других руководителей и специалистов. Важно обеспечить, чтобы деятельность коллективов направлялась авторитетными людьми, личная работа которых являлась бы для всех членов коллектива примером требовательности прежде всего к себе, заботы о людях и высокой идейности.

В жизни художника/, как у любого человека, возникает немало нелегких, а подчас и трудных ситуаций. Здесь особенно нужна душевная щедрость со стороны руководителей творческих организаций и доброе соучастие в делах и заботах своих товарищей. Одно доброе ободряющее слово может поднять дух творца, рассеять сомнения. И очень хорошо, если писатель, художник, композитор, артист с этими трудными вопросами, сомнениями идет в партийный комитет. Это сам по себе, наверное, показатель работы партийного комитета. Хороший показатель.

И мы не удивляемся, когда в партком приходит с сомнениями видный писатель или художник, понимая, что сомнение есть спутник любого серьезного творчества.

Помню, в свое время в областной комитет партии пришел писатель Барадий Мунгонов. Он высказал неудовлетворенность своим творчеством, тем, что не может найти себя в многообразии жизни. Разговор был долгим и доверительным, пока, наконец, не пришло решение: поехать в деревню, пожить, поработать в колхозе, поближе присмотреться к жизни. Итогом явился новый роман в двух книгах "Щедрое сердце", в центре которого образ председателя колхоза, Героя Социалистического Труда Ж. Б. Ванкеева, посвятившего всю свою жизнь колхозному строительству.

Так писатель развил дальше начатую в свое время магистральную линию творчества, так раскрылся еще больше его талант, а советская бурятская литература пополнилась значительными произведениями на тему современности.

Хорошее знание партийными комитетами деятельности творческих организаций помогает правильно ориентироваться при определении поощрений за плодотворную работу художника. Своевременное и обоснованное поощрение: присвоение почетного звания, награждение, присуждение премий, издание книг, выдвижение кандидатами в депутаты Советов и другие формы общественного признания заслуг того или иного деятеля литературы и искусства - это очень важный и тонкий инструмент воспитания художественной интеллигенции. Только пользоваться им надо с полной мерой объективности, без заигрываний. Так, с 1970 года 32 представителя творческой интеллигенции стали лауреатами ежегодно присуждаемой республиканской премии. Среди них писатели Намжил Балдано, Цырен-Дулма Дондокова, Раиса Белоглазова, композитор Б. Ямпилов, художники А. Тимин, Г. Москалев, артисты Б. Базарсадаев, С. Раднаев, 0. Короткова и многие другие, пользующиеся большим признанием у трудящихся Бурятии.

Активная жизненная позиция работников литературы и искусства проявляется не только в их непосредственной профессиональной деятельности, но и в делах общественных.

Народный поэт Бурятии Николай Дамдинов, являясь руководителем писательской организации республики, ведет большую общественную работу. Он - депутат Верховного Совета СССР, член областного комитета КПСС, секретарь правления Союза писателей РСФСР, член правления Союза писателей СССР, член Комитета защиты мира.

Такая же беспокойная натура у народного художника республики Андрея Хомякова. Он уже шесть лет плодотворно возглавляет партийную организацию Союза художников.

Млн взять народного артиста РСФСР Дугаржапа Дашиева. Он является председателем Бурятского отделения Всероссийского театрального общества, членом бюро партийной организации театра оперы и балета, кандидатом в члены Улан-Удэнского горкома КПСС. Коммунисты республики на своей XXXI партийной конференции оказали ему высокое доверие, избрав его делегатом XXVI съезда КПСС.

Об общественной активности заслуженной артистки Бурятской АССР Нины То-куреновой красноречиво говорит тот факт, что коммунисты Бурятского театра драмы много раз подряд избирают ее в состав партийного бюро. Они послали ее своим представителем на районную партконференцию, где она была избрана делегатом XXXI Бурятской областной партийной конференции.

Подобных примеров множество.

Подготовка творческой смены - одна из постоянных забот областной партийной организации. В республике практикуется ежегодный отбор специалистами талантливых детей, чтобы помочь затем им поступить в соответствующие их наклонностям учебные заведения.

Самое непосредственное участие мастера литературы и искусства принимают в поиске талантов, входя в состав жюри различных фестивалей, конкурсов, выставок, участвуют в обсуждении лучших работ, в разнообразной шефской деятельности. Такое активное вторжение зрелых мастеров в самодеятельное народное творчество идет на пользу как тем, так и другим, пополняя ряды деятелей литературы и искусства молодой порослью, служа общему подъему профессионального мастерства, воспитанию талантов.

Новую жизнь вдохнула, например, в древнее искусство народных умельцев творческая молодежь. Об этом факте стоит сказать поподробнее. Бурятия издавна славилась искусством злато- и серебро-кузнецов, чеканщиков, оружейников. Их выдающееся мастерство отмечали в XVII веке первые путешественники - ученые Гмелин, Георги, Паллас и другие. Это вдохновенное искусство народных мастеров, передаваясь из поколения в поколение, жило и развивалось в течение веков, удовлетворяя самые высокие эстетические запросы. Оно перешагнуло рубеж Октября, достойно представляло бурятское искусство на двух декадах в Москве, на многочисленных выставках российского и всесоюзного масштаба. Но в какой-то момент получилось так, что многие прославленные народные умельцы, люди уже преклонных лет, ушли из жизни, не оставив после себя учеников. А молодежь, в основном, &пошла" в современные виды изобразительного искусства - станковую живопись, графику, скульптуру. Казалось, прервется славная традиция, потухнет старинное, истинно народное, самобытное прикладное искусство.

Но этого не случилось. По совету обкома партии Министерство культуры и Союз художников республики собрали в Улан-Удэ здравствующих народных мастеров

старшего поколения, устроили затем настоящий поиск молодых талантов, имеющих влечение к прикладному творчеству, и создали своеобразную художественную школу. Результаты самые "отрадные. Минуло лишь несколько лет, а в республике произошло буквально возрождение народного прикладного искусства. Достаточно сказать, что изделия таких чеканщиков, как Дмитрий Эрдынеев, Булат Жамбалов, Валентина Бадмаева и некоторых других, пользуются известностью не только у нас в республике, но и у всесоюзного зрителя.

Молодые мастера не только подхватили и продолжили традиции старых мастеров, но и приумножили, обогатили народные традиции современным видением, новыми поисками, опытом искусств братских народов. Около десяти лет назад приехал в г. Улан-Удэ после окончания Дальневосточного института искусств В. Архипов. Полный энергии, молодого задора художник в течение ряда лет не мог найти себя, не мог нащупагь "свою" тему. В его полотнах угадывалось дарование, но слабо проявлялось его мировоззрение, нравственные и эстетические принципы. И вот по предложению партийной организации он с путевкой областного комитета едет на строительство Байкало-Амурской магистрали. Первозданная природа, патриотизм и мужество строителей БАМа поразили воображение молодого художника, покорили его романтикой борьбы. И он нашел свою тему, стал певцом строителей БАМа. Уже в течение ряда лет его картины, особенно графические работы, занимают почетное место на всех крупных выставках.

Можно было бы вспомнить о том, как быстро нашел себя выпускник Репинского училища К. Шонхоров, по совету партийной организации поехавший в родной Тун-кинский район, где величественная природа Саян и с детства знакомые образы определили основную тему его творчества.

Укрепляются интернациональные связи творческих союзов, которые не только принимают у себя представителей из братских республик страны, но все более широко включаются в делегации, представляющие искусство Российской федерации в других союзных республиках страны, искусство СССР в зарубежных странах.

Успешно развиваются творческие контакты с литературой и искусством Монгольской Народной Республики. Периодически в рамках договора о культурном обмене между СССР и МНР происходят взаимные гастроли профессиональных и само-fltflTenbHbix артистов, творческие встречи писателей, художников, композиторов. Результатом этих встреч явились графическая серия картин А. Сахаровской, монгольский цикл картин художника Д. Дугарова, многочисленные стихотворения поэтов Бурятии о Монголии и ее народе. Последний по времени пример плодотворных творческих встреч - прошедшие в апреле прошлого года Дни монгольской музыки в Бурятии, во время которых группа ведущих композиторов и музыкантов МНР во главе с председателем Союза композиторов Монголии Гончик-Сумлой ознакомила трудящихся республики с оригинальным и ярким музыкальным искусством своей родины.

Однако за этими положительными фактами нельзя не видеть и существенных недостатков в практике работы наших творческих союзов. До сих пор в изобразительном искусстве республики не получили развития такие виды и жанры, как линогравюра, литография, офорт, художественная обработка камней, несмотря на то, что республика усыпана самоцветами. Медленно решаются вопросы развития монументально-декоративного искусства. Все еще желает быть лучше художественное оформление книг, выпускаемых Бурятским книжным издательством. Словом, проблем немало. Их решение - одна из важнейших задач областной партийной организации и творческих союзов.

Как известно, XXVI съезд КПСС, дав высокую оценку успехам в развитии литературы и искусства, подчеркнул их роль в коммунистическом воспитании трудящихся. Реализуя решение съезда, художественная интеллигенция Бурятии, несомненно, увеличит свой "вклад в общепартийное, общенародное дело строительства социалистического общества", создаст новые произведения литературы и искусства, воспевающие созидательный труд героического советского народа и наш замечательный советский социалистический образ жизни.

Чимит-Рэгзэн НАМЖИЛОВ

ГДЕ ТЫ, СТАРАЯ ШКОЛА?

Как только я взобрался

на перевал Шамбы, Знакомая Желтая Падь

показалась: Вдоль быстротечной речки

шагали вдаль столбы, И море хлебов

на ветру колыхалось. Тот ветер за мною

спешил по пятам. Глаза мои вдруг

затуманились грустью. И вспомнил я школу,

когда-то стоявшую там, И милое сердцу

тех лет захолустье. Не баловала жизнь нас,

за то спасибо ей, Крестьянскому труду

учились с малолетства. От жгучих холодов,

от обложных дождей Спасала арса нас испытанное средство. Учитель мудрый наш

был строг и справедлив, Любил порядок, послушание,

не скрою. Старался он, чтоб каждый

был трудолюбив, И потому на нас ворчал

шорою. Бабу Цыренович,

вы окрылили нас, И вот мы, словно птицы,

в путь пустились, Но кое-кто в Узоне

живет и посейчас, - Чтоб хлебные моря

на солнце золотились. О, сверстники мои,

Базар, Дари, Жаргал,

Вы не вернулись с фронта

к сельсовету, - Жизнь отдали свою,

чтоб ясный день сверкал. Ты, море хлебное,

им поклонись за это. До глубины души

взволнован встречей я, Держа зерно в ладонях

налитое. Клянусь, отдам тебе все силы,

песнь моя, Чтоб школу мне воспеть

и море золотое!

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

ВЕСНА

Вновь тают сугробы,

вновь жажду земля утоляет, Так греет вовсю на припёке,

что чувствует солнце спина. Желтеют подснежники,

марево бледно мерцает, И тонкая вышивка зелени

в низинах долины видна. Проснувшись, природа

вдыхает дурман ая-ганги, И птицы из теплых краев

держат к родине путь. Семнадцатилетний,

волнуясь, брожу спозаранку, Чтоб первую жизни страницу

с надеждою перелистнуть.

ЛЕТО

Цветочным ковром

ярко застлана наша сторонка, Тот запах цветенья

тревожит меня как всегда, А где-то в бору днем и ночью

кукует кукушка незвонко И, как говорят,

без ошибки предскажет года. Повсюду в разгаре работа,

и нет ее в мире чудесней: То трактор гудит,

то по лугу спешат косари. А вечером слышит округа

задорные, звонкие песни, Да гулкое-гулкое эхо

не молкнет до новой зари.

ОСЕНЬ

Тяжким золотом

вновь наливается тучная нива, Вновь плода ми

деревья фруктовые радуют взгляд, Бродят грузно стада,

а когда шаловливо Ветер веток коснется звенит на ветру листопад. Желтый ц]вет торжествует

в родимой округе. Ранний иней, прошу,

ты виски мои не студи, - Мне сейчас хорошо:

рядом - внучки и внуки, И мелодии песен неспетых

таятся до срока в груди.

ЗИМА

В серебристые пышны, е шубы

деревья одеты, По долинам раздольно гуляет

буран-снеговей. Вновь хозяин тайги видит в снах

разноцветное лето, Домовито укрывшись

в берлоге своей. Спит природа.

Нет чище ее покрывала! Глянешь вдаль белизне этой снежной не видно конца Я хочу, чтоб строка моя

так же белейше сияла, Чистотой наполняя

людские сердца!

ВЫСОКОЕ ИМЯ

Квартира их от возгласов дрожит, - Четыре дочки враз резвятся снова: Братишку подарила мать - Тамжид, - Такого долгожданного, родного.

Да, дочерей хватает у меня,

Так хорошо живется нынче с ними, -

Но улетят от отчего огня

И станут мне когда-нибудь чужими.

А этот мальчик, будущий джигит, - Залог семейной жизни полнокровной, - Фамилию надежно сохранит, Не даст исчезнуть нашей родословной.

Вот вам слова счастливого отца, Гэндэна, что собрал гостей под вечер, Здесь пожеланьям, тостам нет конца, - Все словно состязались в красноречьи.

Друзья, нам всем прекрасный повод дан: Должны мы имя выбрать мальчугану, - Так молвил дядя матери Харлан, Попыхивая трубкой неустанно.

И - началось! Звучит поток имен: Бадма, Дамдин, Энхэ, Доржи, Евгений, Гарма, Даши, Василий, Гур, Семен... И снова ряд подобных предложений.

Горяч был споров яростный накал. И все примолкли, той борьбой измаясь. Вдруг дед Ардан неторопливо встал, Ни с кем из споривших не соглашаясь.

Для будущего мальчик наш рожден, Для смелого полета в гордой сини. Пусть гроз весенних не страшится он

И молний ослепительных в долине.

Нет лучше имени на свете чем Саян, - В нем мощь, в нем высота нагорной дали, - Так речь свою закончил дед Ардан. Все гости дружно деда поддержали.

... Квартира их от возгласов дрожит: Четыре дочери Гэндэна пляшут снова, - -С братишкою вернется к ним Тамжид, - Все ждут его - желанного, родного.

Перевел с бурятского Владимир ЛИПАТОВ.

Ким БАЛКОВ

Мпст

ПОВЕСТЬ

47

А дома было тихо и скучно. Тетка Макариха уехала к деду Агва-ну, в тайгу... Сказала, что пробудет там дня три. Глафира не задерживала ее, напротив, она даже обрадовалась, что мать уезжает... Ей хотелось побыть одной, подумать...

Глафира сидела у окна, смотрела, как улица медленно, будто нехотя, погружается в стылый мрак вечера. Ей было грустно. Она перебирала в памяти все, что случилось с нею за последние дни, и тревога на се лице сменялась смущением, а смущение опять тревогою... Она удивлялась себе. Прежде она никогда подолгу не задумывалась над тем, что делала. А если что-либо выбивало ее из состояния душевного равновесия, она старалась поскорее забыть это.

Не то теперь... Не было на душе у нее покоя. Она почти слово в слово помнила свой последний разговор с матерью, и этот разговор и теперь еще волновал ее столь сильно, что стоило лишь подумать о нем, как у нее начинало мучительно сжиматься сердце.

Ты молодая, умная, многое понимаешь, а вот ласки в тебе нету..." - сказала ей тогда мать.

Отчего она так сказала".. Разве я не люблю ее".. Разве я не хочу, чтобы она не изводила себя понапрасну, а жила спокойно, не зная забот".. Да, я хочу этого. Но маманя... Я так устала с нею, и я не знаю, надолго ли еще меня хватит".."

Она поднялась со стула, отошла от окна, вслух произнесла эти только что пришедшие ей в голову слова: "Надолго ли еще меня хватит".." - и поморщилась. Были они столь чужды ее облику, всему тому, что происходило теперь в душе у нее, что она не могла не почувствовать этого. А почувствовав, тотчас сказала себе: "Ну и дурочка же я!..."

Но не так-то просто было отказаться от этих слов, и спустя немного она уже спрашивала у себя: "А что, если я не выдержу, сорвусь".. Что тогда".." - и было трудно ответить. Но и теперь она не допускала, что может уйти от матери, оставить ее одну. Она лишь боялась, что отношения ее с матерью, и теперь нелегкие, напряженные, пуще того обострятся. А ей бы не хотелось этого. Ей бы очень не хотелось этого. Она привыкла, что мать всегда рядом с нею, и даже представить себе не могла, как бы стала жить без нее...

Она долго ходила по комнате, опустив голову и задумавшись. Половицы поскрипывали у нее под ногами. Сквозь зеленоватый абажур, казалось, с трудом пробивался электрический свет. На стене висел ста-

Окончание. Начало см. - I, 1981 г.

рый, местами сильно стертый коврик. Раньше он лежал на полу, посреди комнаты. Глафира и теперь помнит: когда она была маленькой, любила играть на нем. Случалось, что, увлекшись, она сползала с коврика, и тогда мать подбегала к ней, говорила с испугом: "Что же ты, доченька? Вон какой холодный пол-то, еще простынешь..."

Было. Много чего было, и хорошего, и светлого, и потому так горько Глафире, так тяжко.

А маманя теперь, наверно, сидит у деда Агвана, рассказывает ему, не таясь, обо всем, что на сердце... А со мною она уже и не поговорит..."

Но почему".. Почему".."

Ей бы понять мать. Но она не умеет этого сделать. И постепенно смятение в ее душе сменяется досадою и раздражением. "Ах, так".. Ну что ж, тогда и я буду жить, как мне нравится". Но она не уверена, что сможет жить иначе, чем теперь. Она попросту не знает, что можно жить иначе. А подумала об этом лишь потому, чтобы не показаться в собственных глазах слабой и растерянной.

Она остановилась у стены, на которой внсел коврик, провела по нему ладонью. Ворсинки встопорщились, от них отслоился густой слой пыли. "Надо бы выбрать время и навести в доме порядок..." - вслух сказала Глафира. Но тут же и забыла об этом. Неожиданно погас свет. Обеспокоенная, Глафира прошла в прихожку, засветила спичку, отыскала на вешалке пальто, быстро оделась.

Долго стояла на крыльце, не зная, куда идти... Потом вышла за ворота, прислушалась. На соседнем дворе хрумкала сеном лошадь. Где-то на околице деревни лаяла собака.

Ночь то распускала темношерстое одеяло облаков, и тогда звезды падали на землю, освещая улицу, а то вдруг прикрывала звезды, и тогда глухая темень гудела в ушах, насвистывала ветром, наполняла Глафиру тревогою.

Неожиданно Глафира услышала, что кто-то идет по улице. Настороженно посмотрела в ту сторону, откуда доносился звук шагов. А скоро увидела Бакулина.

Бакулин подошел к ней, спросил удивленно:

- Ты, красавица"..

Как видишь...

Куда это ты собралась идти, на ночь-то глядя"..

А это уж мое дело. И тебя оно не касается. Бакулин вздохнул, сказал, помедлив:

- В таком случае, я пойду... Но она остановила его:

- Что же ты, обиделся"..

Нет, зачем же".. - сказал он. - Только я не хочу показаться в твоих глазах навязчивым.- Он внимательно посмотрел на нее. - Ведь я поступаю правильно, не так ли"..

Она не ответила.

А я был в клубе, - сказал он. - Я ждал тебя. Но так и не дождался. Мне стало скучно, и я ушел...

Ты ушел потому, что отключили свет, - с усмешкою сказала она. - А не потому, что тебе стало скучно.

Ты обижаешь меня, и, я думаю, зря...

В голосе его было что-то непривычно мягкое, грустное, и Глафира сказала:

- Ты нынче какой-то странный, и я не узнаю тебя.

Да"..

Она долго молчала, потом сказала, сама того не ожидая от себя!

2 "Байкал> - 2

17

- Когда я была маленькой, я очень боялась темноты. Я и теперь боюсь ее. Потому и ушла из дому...

Разве ты одна".. А где же мать"..

У нее замерзли руки, и, сняв варежки, она начала растирать пальцы. Но это мало помогло. С досадою поглядела на Бакулина:

- Так и закоченеть недолго, - заторопилась к дому.

А я".. - тихо сказал Бакулин. - Если ты хочешь, то я... Она пожала плечами.

В доме было тепло. Бакулин зажег спичку. Глафира отыскала в посудном шкафу свечу... Потом сняла пальто, прислонилась к стене. Бакулин подошел к ней, взял за плечи, прижал к себе. Она попыталась оттолкнуть его, но руки были слабые, и голова закружилась...

Зачем? Зачем"..

Кажется, она это сказала. Но, может статься, и не она вовсе, а только почудилось, что она...

Не было еще такого. Не было... Но тогда почему она искала этого".. Как-то так получилось, что ей стало невмоготу сдерживать в себе то сильное и жадное до жизни, что неизменно заявляло о своем существовании, стоило лишь ей подумать о чем-то ином, не о работе... Она ненавидела себя, но не могла одолеть это чувство.

Да, так было. И вот теперь... Теперь она не желала бы снова испытать ту острую неприязнь к себе, которая то и дело возникала у нее. Впрочем, быть может, сама того не зная, она лукавила в тайной Надежде оправдать себя, чтобы не было потом стыдно. Быть может... Иначе отчего бы вдруг, вся загоревшись, с какой-то неестественной отрешенностью, в жарком полузабытьи, она прошептала:

- Да, да... Подожди. Я сейчас... сейчас...

Она не знала о том неприятном, что неизменно приходит потом...

Она подумала об этом позже, когда, обессиленная, сидела на кровати, обхватив голову руками. Нет, ей вопреки ожиданию не было стыдно. Ей было горько, и она не знала почему. Наверное, оттого в не знала, что ждала чего-то иного... а вовсе не того, что случилось. И она всхлипнула, обиженная.

Ну, зачем ты".. Я не знал, что это у тебя впервые... Если бы я знал!...

О чем он? О чем".. - силилась понять Глафира, чувствуя, как что-то стылое и тягостное накапливается в ее отношении к Бакулину. - Неправда. Все-то неправда".

48

Над дальним гольцом висел синий непроницаемый туман. Забереги реки были густо обметаны торосистыми выростами. Белые гроздья кур-жака придавили ивовые кусты. Тускло выбивался из-подо льда серый, прихваченный жестким морозом бетон речных опор.

Малыга, распустив уши ондатровой шапки, подергивая плечами, туго обтянутыми замасленным, меховым комбинезоном, стоял подле бульдозера и думал... Думал он о том, с какого места удобнее всего-спустить бульдозер на желтый речной наст, чтобы тот не продавил лед. Он оглядывал прибрежные торосы и искал надежный, без трещин, про-гал между ними. А когда показалось, что нашел его, услышал голос-Сени Шивелева:

- Письмо тебе... Из дому.

Не обрадовался привычно. Недовольно, даже не посмотрев на парня, взял из его рук письмо. И уж потом, накрепко запомнив тот самый, найденный им прогал среди торосов, снял вареги и аккуратно распечатал письмо.

Сеня Шивелев стоял рядом и не собирался уходить. Когда же Ма-лыга прочитал письмо и положил его в карман, спросил:

- Что пишут?

А, ничего особенного...

Но ты же всегда делился новостями из писем. Чего же теперь".. Малыге стало неловко. Сказал поспешно:

- Извини. Тут такое... Ни черта больше не лезет в голову.

Собираешься стаскивать на лед металлические пролеты"..

Угу...

Вспомнил Малыга вчерашний разговор с прорабом. Спрашивал прораб: "Сумеешь ли перехитрить лед? Или, наоборот, лед обманет тебя".." Сказал тогда легко, весело: "Я кого угодно объегорю, дай только волю". Засмеялся прораб, не поверил: "Ты-то с хитрецою за пазухой? Куда там!" Незлобиво засмеялся прораб, с ласкою даже, однако запало-таки насмешливое прорабово в память, иначе с чего бы сказал; "Что, плохо, когда я весь на виду".."

Но вчерашнее по боку, нынче другое тревожит... Малыга сказал Мефодьичу (он подошел только что и озабоченно мял желтыми пальцами затверделый, с морозу, мундштук беломорины):

- Я порожнячком испробую, а потом уж...

Не стал ждать, что ответит Мефодьич. Не сразу его раскачаешь, на раздумья у него не секунды - минуты уходят. Заскочил в кабину бульдозера, ухватился за рычаги, а на лбу пот. "Ну, милая, двинули!..."

Слышал, как гусеницы оборвали верхнюю корку льда, как легко и свободно заработал мотор. Малыга облегченно вздохнул, проехал по ровной, отполированной глади почти до середины реки, потом круто развернул бульдозер, погнал обратно. Озоруя, прибавил газ, оставляя позади стальной махины иссиня-белое крошево.

Очутившись на берегу, заглушил мотор, выпрыгнул из кабины, спросил, с явным удовольствием поглядывая на Мефодьича:

- Ну как"..

Зачем мотор-то заглушил" - медленно сказал Мефодьич. - Вода застыть может. Заводи потом...

Я ненадолго. Давайте цепляйте пролет за троса к бульдозеру, я покурю пока. Проветрюсь.

Мефодьич, губы кривя в улыбке, сказал:

- Балаболка... - отошел к рабочим из своей бригады, что стояли поодаль дружным табунком и оживленно переговаривались.

Приятно на душе у Мефодьича: еще вчера боялся, что не удастся спустить металлические пролеты на лед и начать сборку. А это было бы плохо. Чем тогда занять монтажников" И так ворчат: надоело не в своей упряжи стоять. А что? И правильно. Руки у монтажников больше к тонкому инструменту привычны, не к топору... Приятно Мефодьичу еще и потому, что он оказался прав, а не прораб, который предлагал повременить со сборкою денька два, пока река наглухо не промерзнет. На сердце у Мефодьича этакое хитренькое: не всё тебе, Васька, в сильных ходить, и я, старик, кое-что смыслю и умею. Приятно!...

Малыга, когда отошел Мефодьич, прислонился к бульдозеру спиною, закурил, сделал крутую затяжку, наслаждаясь мягким теплом в груди, подозвал к себе Сеню Шивелева, который замешкался, не поспел за Мефодьичем, спросил:

- Слыхать, вы с Бакулиным ни на шаг не отходите от Грибова. И даже после всех его погулянок защищаете его. С чего бы сдружились-то?

Причем здесь - сдружились" - заволновался Сеня Шивелев. - Дочка умерла у Грибова, человек и потерял себя.

Да, да... Страшно!... А что же Грибов оградку, которую мы с Леневым сколотили, изрубил"..

2*

19

- Не знаю. Может, не хотел, чтобы кто-то другой... Сам все-хотел сделать.

Малыга о письме вспомнил, которое в кармане лежало, радостное письмо. И всё-то нынче по-хорошему. Славно. Было славно, а теперь вот грусть на сердце, и девочку умершую жалко.

Люди болтают, будто жила бы дочка у Грибова, если бы он ее-время отвез ее в больницу.

Слушай больше! - рассердился Сеня Шивелев. - Мало ли что болтают! А ты погляди на Степана: каково ему? Хуже и не бывает. Ты... ты...

Что я? Я только хочу сказать: очень уж ты доверчивый, Сенька. Смотри, пропадешь через эту свою доверчивость.

По-твоему, лучше глядеть на всех с насторожкою? Так, что ли".. Троса были закинуты на крюк бульдозера, напрочь схвачены стальными пальцами. Длинный, отсвечивающий синим металлический пролет лежал на промерзлой земле, вокруг него суетились монтажники, подкручивали длинными ключами гайки, подравнивали ломиками стальные отгонья.

Малыга залез в кабину бульдозера, включил двигатель, распахнув дверцу, посмотрел назад. Увидел короткий взмах рукн Мефодьича, стронул машину с места.

49

Металл на морозе хрупче хрупкого: вгоняя гидравлический домкрат под пролет, Бакулин ударил по станине кувалдою, и тотчас стальной кусок упал на лед.

Подсекин закричал:

- Ты что вытворяешь, сукин сын!...

У Бакулина губы опали, и тошнота подкатила к горлу - от обиды, что ли, - сказал тихо:

- Не шуми, прораб. Не видишь, холодина-то".. - Потом и сам зашелся в горячем, задыхающемся крике: - Двигай отсюда, пока я тебя кувалдою не огрел по башке!

Тут уж и у Подсекина отвалилась нижняя губа, но взял себя в руки, подумал весело: "Вот и прекрасно! Работяга, без шутовского колпака... Так бы почаще, и было дело". Сказал:

- Аккуратней надо с металлом. Аккуратней обращаться, говорю, надо с металлом. Представь себе, что это и не металл вовсе, а глазастая девчушка, вроде Глафиры, на которую ты, слыхать, глаз положил... Можно ли на нее с кувалдою?

Бакулин глаза круглые сделал и серебряными усиками туда-сюда задергал, пытался сказать что-то. Не успел. Подсекин уже на другом конце пролета стоял, толкуя с Грибовым.

Выдзенькивала, осыпая на лед стальные опилки, электродрель. Все глубже и глубже оседал в жесткую синюю глыбь гидравлический домкрат, отрывая от льдистого наста черные крестовины пролета. В чутких руках дрожали, лепясь к металлическим стенкам, электрические гайковерты. И над всем этим стоял энергичный голос прораба.

50

Острые, как ножи, бетонные ребра колодца, поднявшегося недалеко от берега... Тишина над рекою, сменившая ночную неуемность ветра... "Чик-чик-чик..." То зимние птицы в кустах ивняка, потревоженные ночной непогодою, озабоченно перелетают с ветки на ветку. Розовая занавеска над гольцом чуть подрагивает, вот-вот распахнется, и солнце проглянет, студенисто-холодное, не густо осыплет землю тонкими, длинными лучами.

Матиевский выходит из барака, зябко поеживается, застегивает телогрейку на верхнюю пуговицу. Видит теплый свет в окнах пристрой, где приютилась кухня, идет туда, спрятав закоченевшие пальцы в ру - "ава телогрейки.

На кухне печь попыхивает жаром. Глафира в белом фартуке, с глазами, со сна тяжелыми, колдует, чуть пригнувшись, над ведерной кастрюлей, помешивает деревянной, изделия Грибова, поварешкою варево.

Матиевский прижимает ладони к жаркой печной стенке, посматри* вает на повариху. Чудное на сердце у Матиевского, ласковое. "Иметь бы домик где-нибудь далеко-далеко в тайге и в том домике жену на-вроде Глафиры. Чтоб вставала чуть свет, готовила завтрак... И не для артели - для меня одного. А потом чтоб по лесу бродили, и слова нежные говорили друг другу. Вот здорово было бы!..."

Дальше - больше. И уж чудится бог знает что... И радость земная нараспашку перед тобою, и люди все душою, как чисто стеклышко, светлы и прозрачны, и ты среди них уж такой-то дельный, уж такой-то приметный. Казалось, случись с тобою несчастье (ах ты, ёлки-моталки, |Не надо бы, да что делать, коль так вышло), и плачем земля исплачется, и не сумеет обрести себя.

Что с тобою".. - спрашивает Глафира, беря в руки приставленный к печи ухват. - В облаках витаешь"..

Исчезает ласковое, чудное... Стесняясь своего недавнего видения, говорит Матиевский:

- А я ничего, я только... - И тут слова матери вспоминает. Не раз товорила старая: "Не витай в облаках, сыночек. На земле покрепче держись да к начальству не оборачивайся спиною: не любит..." А как же не витать, матушка".. Неужто я стал бы витать, когда бы мог иначе".. Но скоро другое на память приходит (ох, уж эта память - не спрячешься от нее, хитра, въедлива). Подсекин сказал как-то: "Женщины по грешной земле ходят, не по небу летают. Вот здесь ты и ищи их. Удастся найти - бери... Твоя." И потом еще долго скреб за ухом Подсекин. Волновался, что ли".. По правде-то, и ему самому, Матиев-скому, тоже довелось изрядно поволноваться: ничего-то не понял он из слов Подсекина, и теперь еще не понял, только уловил такое, что не очень по душе пришлось.

... Решено на сегодня: вынуть мерзлотный грунт из колодца номер три. На то и силы брошены прорабом немалые. И частица той силы, конечно же, он, Матиевский. Одно плохо: недавние раздумья, что пришли в голову неладно как-то, вкривь да вкось, не оставят в покое. Уж слишком путаные, тревожащие, а потом смешное от них веревочкою тонкою потянулось: "Ишь, чего захотел, семейного, как бы поточнее-то, одиночества, что ли".." Оборвать бы ее, веревочку эту!...

Бетонную махину колодца обступили пружиняще тугим, как обруч, людским полукружьем.

А где же стальная баба" - спрашивает Матиевский. - Чем станем рвать землю, вынимать со дна реки грунт?

Да вот Малыга тащит ее бульдозером.

Это Бакулин, ясный, светлый, и руки до дела тянутся... Посмеивается Бакулин: нутром чует, что Матиевский не в себе. "Видно, опять поцапался с прорабом", - решает.

Матиевский тем временем обрывает-таки веревочку, ту самую, от раздумий, не зря тонка была!... И уж расторопен и четок в решениях: стальную бабу велит подогнать под эстакаду и механизмы пустить на волную катушку: пусть работают, не жалея себя, поскольку механизмы...

Бакулин, приблизившись к Матиевскому, на ухо ему громко (шум-то приличный от этих самых механизмов: от зоревой тишины и следа не осталось) говорит:

- Ловко!...

Матиевский примечает, как стальная баба боком пошла, а это плохо: мять будем землю - не рвать, - кричит Леневу, он там, наверху, на подмостях эстакады:

- Отпусти трос, тот, что слева! Угибом идет!... Слы-ышь"..

Стальная баба взмывает кверху и застывает недвижно. Теперь самое время в колодец спускаться и выбрасывать оттуда землю, да нет, не лопатою, опять же на то имеются механизмы. Бакулин подзывает к себе Сеню Шивелева:

- Что, рвём вниз"..

Ленев меж тем укладывает стальную бабу на лед, цепляет тросами широкий, с жестко искривленными краями бак. А скоро оттуда, из глубины колодца, доносится нетерпеливое:

- Гони сюда бак!...

Тошнотно скрипят троса, и через минуту-другую бак опускается, ударяясь о ледяные выросты, на дно колодца. Потом, поднатужась, троса подымают бак наверх, сдвигают его чуть в сторону от черного провала колодца и осыпают на лед тяжелую красную землю. И снова бак скользит вниз, и снова подымается наверх... Так продолжается не один раз, не два...

Матиевский решает сменить Бакулина и Сеню Шивелева. Упершись грудью об острую боковину колодца, кричит:

- Все, ребята, вылазь!...

А когда Бакулин и Сеня Шивелев, взмокшие, в густо залепленных грязноватыми потёками куртках, оказываются подле него, засылает на дно колодца новую смену.

Там, на глубинке, чертовски неприятно, - говорит Бакулин. - Как в могильном склепе.

Хорошего мало, - уже успев продрогнуть, слабым, непослушным тенорком соглашается Сеня Шивелев.

Земля, поднятая со дна колодца, лежит на льду, размытым верхом заслоняя противоположный берег. Матиевский минуту-другую раздумывает, потом решает убрать землю со льда, велит Малыге, оказавшемуся подле него, гнать сюда бульдозер и стаскивать землю к берегу. Малыга мнется. Ему не нравится решение мастера: тяжелая работа предстоит. Ему-то самому, Малыге, все нипочем, и почище крутил... Другое гнетет его: бульдозер жалко - поскреби-ка по льдистому насту этакую, не в пуды, землищу, потаскай-ка... Небось и поломать можно бульдозер.

На планерке и речи не было... - начинает было Малыга, но Матиевский перебивает его:

- Сказано: беги за бульдозером.

Малыга идет, оскальзываясь, к берегу, Матиевский глядит ему вслед, потом резко оборачивается - неприятное что-то почудилось, - смотрит сначала на Бакулина, затем на Сеню Шивелева, говорит:

- Ну"..

А что "ну"".. Денежки-то государственные. Не по ветру ли будут пущены денежки"..

Сеня Шивелев соглашается с Бакулиным, говорит, переводя глаза, утененные длинными ресницами, с одного на другого:

- Ты чего-то, мастер, недопонимаешь... Мне так кажется. Пусть бы донный грунт по весне обратно в реку ушел. И хорошо бы... А что как прораб"..

Прораб-то".. А он уж тут, рядом с Матиевским, и не один, с Ба-ировым, спрашивает:

- Тебе зачем потребовался бульдозер?

Матиевский не успевает ответить, Подсекин снова спрашивает, на этот раз у Баирова:

- Донный грунт нужно обязательно вывозить на берег".. Если его оставить на льду, это сильно повредит реке?

Думаю, нет, не повредит, - помедлив, говорит Баиров. - Земля-то чистая, а течение реки на этом месте - быстрее и не надо... Пускай остается земля-то... Поди, не нарушит рыбьего хода.

Я так и полагал...

Подсекин еще что-то говорит, причем Матиевскому, и говорит деловито и спокойно, но тот не слушает его.

Подсекин замолкает. Слышится негромкий смех. И слова обидные, <5удто издалека:

- Я ведь предупреждал тебя, мастер. "Кто же это? Кажется, Бакулин".

... Глафира на кухне возится. Жарко на кухне. Душно... И работы у нее - хоть отбавляй, только успевает все же заметить, что не в себе Матиевский: пришел, сел в уголочек, нахмурившись. Спрашивает Глафира с участием:

- Чего запечалился, мастер?

Есть с чего... - говорит нехотя Матиевский, потом долго смотрит на Глафиру: - Жаргал ко мне нынче приходил. Обижается, что ты избегаешь встречаться с ним.

Глафира молчит, сосредоточенно смотрит куда-то поверх головы Матиевского.

Что же ты, а"..

Глафира вспоминает то, привязавшее ее к Бакулину росточком сильным, и в глазах у нее появляется растерянность, испуг, боль...

А что я должна говорить? Да, я избегаю встречаться с Жарга-лом. Не хочу... Вот так вот просто, не хочу, и все... Но почему" - не знаю. Да нет, знаю, конечно. Потому-то и избегаю встречаться с Жар-галом, что знаю...

Я ничего не понимаю.

г. Оставь ты меня, пожалуйста, в покое и не напоминай больше о Жаргале. Я прошу тебя...

Не надо так волноваться, - смущенно говорит Матиевский. - Я ведь хочу, как лучше...

А Жаргал - хороший мальчик, - спустя немного говорит Глафира. - Очень хороший. И правильно, что ты подружился с ним.

Матиевский с недоумением смотрит на Глафиру:

- Подружился".. Я".. Впрочем, конечно, подружился. - Потом добавляет сквозь зубы, упрямо: - И мне жаль, что ты избегаешь встречаться с ним.

51

Худотелая, закутанная в шаль, одни глаза только и светятся, постояла тетка Макариха на крыльце, за ворота вышла. Чувствовала себя одинокой, покинутой всеми... Оглядом прошлась по заметанной снегом крыше избы деда Агвана.

Ветерком с гольца потянуло. Несильная, с белыми ватными краями тучка нависла над деревнею. "Опять к снегу" Что-то нынче многовато снегу-то..."

Будто нехотя обогнула тетка Макариха завялые, принакрытые "белым ситечком подворья нижнего деревенского порядка, к реке вышла. Долго стояла, угрюмо озирая бараки строителей, а за ними высокие, счесанные с боков бетонные речные опоры, вздохнув, пошла дальше. Но вот остановилась подле пенечка, чистенького, гладенького, с неярким пильным срезом. Наклонилась, расчищая вокруг пенечка" снег, выискивая что-то... Из ближнего строения девушка на мороз выскочила налегке, увидала тетку Макариху, спросила:

- Ты что, мать, тут потеряла".,

- Кы-ышь!... - только и сказала, не оборачиваясь, будто и не на девушку, а на беспутную надоедливую курицу.

Снег вокруг пня иссиня-бледный, холодный, озябли руки у тетк" Макарихи, но да что с того: дело-то, как догадалась теперь, немалое задумано ею. Иначе с чего бы тут оказалась".. Но вот и отыскала... Платочек синенький, привядший, казалось, помни его слегка, и рассыплется прахом... Ну и ладно, что привядший, зато подороже всякого узорочья. Поднялась с земли тетка Макариха, на девушку глянула торжествующе:

- Целехонький платочек-то, хоть и был с конца войны на ветру. Сама тогда повязала на дерево с радости-то, что войне конец. Целёхонький, да...

Свернула аккуратно платочек и давешним своим следом к дому двинула, а как за порог ступила, увидела в передней Баирова. Дверь" оказывается, забыла закрыть на замок. Увидеть-то увидела, а сделала вид, будто и не удивилась даже, прошла на кухню, развернула платочек, долго рассматривала его, затем накинула на печную задвижку.

Ты что, старых друзей не узнаешь" - сказал Баиров. Тетка Макариха не отошла еще, на лице улыбка светлая:

- Не узнаю, миленький. Не узнаю...

Словно бы радуется... Уж так-то нехорошо стало Баирову. И вину перед старухой почувствовал немалую, хотя и понимал, что причиною" этой вины стал не он сам, а гге, привнесенные извне обстоятельства, изменить которые или, на худой конец, поправить не властен. Но что из того".. Коль иссушит безводье степь, и цветку не расти.

Очнись, Макарьевна. Я, видишь ли, чего к тебе пришел... Была у меня в сельсовете уборщица, ну, та, помнишь, Бондариха. Так ушла она. Как многие уж нынче, уехала из Уринкана в райцентр. А мне без уборщицы худо.

Ага, куда тебе без уборщицы в этаком домище. Грязью зарастешь.

Так я желал бы... Чего будешь сидеть в четырех стенах, отгородись от людей? Давай-ка ко мне. Все меньше скучать будешь* А то на тебя уж и глядеть-то больно. Уж такая потерянная...

Не услышала тетка Макариха или не захотела услышать? Сказала с неутайной радостью в голосе:

- На бережку нынче была. Платочек сыскала. Ладненький еще. хоть и с гнилушками. Вон висит на печной задвижке, обогревается. Ему, поди, худо было на ветру-то...

Баиров смутился, подумал было, что с головою у тетки Макарихи что-то. Да нет вроде бы: глаза у нее вон какие светлые и ясные, что и в прежнее время не часто случалось.

Баиров догадался, что за платочек сыскала тетка Макариха, сказал, вздохнув:

- Да тот ли это платочек-то? Другой, поди... Уж сколько лет прошло.

Нахмурилась тетка Макариха, в глазах смятение, но потом сказала:

- Тот... - Помолчала: - А помнишь, председатель, как в войну всем нам тяжело было, с голодухи едва на ногах держались, а всё одно скучно не было. Помнишь, заведем, бывало, бабьим хором песню...

Прислонилась, радостная, к печке, поправила рассыпавшиеся волосы.

Ох, и годочки были!...

Годы те были нелегкие, одно от них и осталось - боль на сердце. Она и теперь живая. Ночью, бывает, проснусь, весь в поту... Потом, долго лежу, думаю. Не хочу, чтобы те годы вернулись, и того веселья давнишнего Не хочу. - Пошел к двери.

У порога его настигло торопливое:

- А в уборщицы не стану наниматься. Мне в своем дому сподручнее. Другую поищи...

Недолго пробыла в избе тетка Макариха. От сенных дверей зазывное мычание донеслось. Тетка Макариха на крыльцо вышла. Телка о приступки крыльца рыжею мордою трется...

Раненько пожаловала. Иль шибко изголодалась".. А чем я стану кормить? Сенца-то у нас на нынешнюю зиму мало припасено. Иль соображаешь, я до колхозу пойду? Дак у них у самих не шибко с сенцом, и сами-то как изворачиваться будут - не знаю уж... Так что ты больно-то не рассчитывай...

Тетке Макарихе вспомнилось: в закутье со вчерашнего дня стоит пойло из картофельных шкурок. Думала нынче на ночь глядя скормить, чтоб лишний раз не дергать стожок за стайкою.

Но да ладно, уважу...

Вынесла ведро с пойлом, поставила подле крыльца на землю, смотрела, как телка поедала пойло, довольная, гладила её по теплой спине. Потом сказала:

- А пастух-то, от обчества, отказал. Нет, говорит, не стану больше пасти вашу животину за рупь в месяц. Ишь ты, а? Худо ль - рупь в месяц с животины, когда их голов сорок, поди, на деревне? Вот и была прибавка к пенсии. Ан нет... к. этим подался, с мосту. Теперь, сказывают, не то водовозит, не то еще чего. Видать, не рублем там, на мосту-то, пахнет. Горе-то какое, а? Вовсе люди стыд потеряли. Разве ж деньгами, пускай и большими, радость себе купишь"..

Шеколда звякнула. Глафира вошла во двор. Тетка Макариха поспешно взяла в руки ведро с пойлом, пошла к стайке, преследуемая телкою. А на сердце щемящее: "Ну, чего ей стоит, Глашеньке, окликнуть ли меня, спросить ли о чем..." Нет, не окликнула Глафира, ушла в избу... Тетка Макариха опустила ведро на землю, смотрела, как телка жадно поедала пойло. Думала о том неладном, что встало между нею и дочерью, и плакать хотелось от боли, от жалости к себе. Понимала, что это, вставшее между ними, не просто недоразумение, а нечто гораздо большее, и потому не хотела первой сделать шаг к примирению. Может быть, еще и потому не хотела, что нутром чуяла: не будет тут примирения. Ей не найти его...

52

Ленев резво подогнал самосвал к карьеру, вышел из ьабины. Отыскал глазами Грибова:

- Тебя прораб вызывает.

Грибов засуетился, застегнул телогрейку на все пуговицы, отбросил лопату...

Не теперь... - сказал Леиев. - Сначала загрузите машину, а потом я подвезу вас.

Значит, не одного меня вызывает"..

Прихвати с собой Бакулина и Сеньку. У Грибова отлегло от сердца.

Минут через двадцать загрузили самосвал, отъехали от карьера. На берегу, у желтой насыпи, Подсекин поджидал Грибова.

Жена твоя приходила, просила тотчас освободить тебя, - сказал он. - Мраморную плиту, привезли. Памятник для твоей дочурки... Заказывал"..

Восемьсот рублей одним духом отдал для памятнику,'-волнуясь, сказал Грибов.

... На подворье жена, встрепанная, старый овчинный полушубок на тощей груди распахнут, сидела на снегу подле мраморной плиты, протирала её белым полотенцем.

Иди в избу, - сказал Грибов. - Простынешь.

Жена будто не услышала. Но, когда увидела парней, медленно поднялась на ноги, спросила слабым осевшим голосом:

- Разобрать не могу, чего там написано?

"Любимой дочери Дунюшке от отца и матери", - наклонившись над мраморной плитою, прочитал Сеня Шивелев.

И то... и то... - залопотала жена Грибова. - Нешто не любимой".. Ить одна у меня надёжа была, - замолчала, со смущением посмотрела на мужа. - Камень тяжеленный, не придавил бы Дуньчу, а, отец?

Ей теперь всё одно, легкий ли, тяжелый ли. Памятка эта не ей вовсе надобна - нам с тобою...

Жена Грибова вздохнула, но ничего не сказала, ушла.

Трудно было Сене Шивелеву глядеть на мать, которая потеряла дочь, и знать, что ничем уже не поможешь. Когда шел сюда, не знал, что будет трудно. Думал, время способно пригасить самую большую боль. Думал так, потому что в его жизни еще не было тяготы утрат. А сейчас увидел, как был наивен. Захотелось уйти отсюда и унести с собою ту боль, которая теперь жила в душе.

Бакулин сказал:

- Давайте загрузим плиту на тележку и отвезем. Так и сделали.

Убрали с могилы камень. Поставили вместо него мраморную плиту. Долго, аж пальцы в рукавицах застыли, стояли возле деревянной оградки.

Баба у меня худая стала, прямо беда, - сказал Грибов, когда шли обратно. - Ночью проснется и ходит, и ходит по квартире, Дуньчу зовет. Я говорю: ложись-ка спать, чего уж теперь".. А она вроде как не слышит, шарит глазищами по избе, шарит... Уж потом придет в себя и плачет.

На околице тетку Макариху встретили. Заглянула она в глаза Грибову, спросила:

- Оттуда, с могилок?

Оттуда. Мраморную плиту поставил дочурке.

Ой/надо ли".. Не надо, поди... - Сурово - у Сени Шивелева ёкнуло сердце - посмотрела на парней: - А их-то на што брал на кладбище".. Чужие.

Жена Грибова уже на стол поставила. Выпытывала у мужа: хорошо ли глядится плита мраморная, да не тяжело ли будет дочке под нею, да надо ли было менять камень, пускай бы стоял. Не будет ли от этой мены худа, потому, как сказывала тетка Макариха, что давнее всегда покрепче, чем вновь отлаженное... Устал слушать Грибов, а прикрикнуть на жену сил нет и охоты тоже нет: стылою горечью душа облита.

У Сени Шивелева голова кружится, и язык вялый...

Ты опьянел, дружище.

Тяжело мне, Виктор. Я никогда не думал, что может быть так тяжело. Девочку жалко. Степана жалко. Его жену жалко.

Жалко, да... Но у жизни своя логика. Как сказал поэт: "Кошен- это чье-то начало"... Одни уходят, другие приходят. Скучно!

Не скучно - обидно.

Обидно" Может быть. Но к смерти привыкаешь, как, впрочем, ^привыкаешь и к жизни. У одних это получается естественно, как бы само собою. У других...

Я, наверно, из этих... из других. Да, да!... Ты думаешь, я...

Я думаю, тебе пора спать, - говорит Бакулин и берет Сеню 'Шивелева под руку.

А поэт, ну, тот самый... Он не очень... - лепечет Сеня Шивелев. - Он слишком уж категоричен и холоден.

Тебе, что же, больше по душе категоричные в меру".. Э, Сень-жа, а ты, оказывается, не такой уж и простак.

А я никогда и не был простаком. И мне всех жалко. И умершую девочку, и Степана, и его жену. И тебя.

Меня".. - удивленно спрашивает Бакулин.

И тебя... Вот ты считаешь меня простаком. Значит, ты чего-то не понял во мне, и поэтому мне тебя жалко. Нельзя считать человека простаком только потому, что он почти всегда соглашается с тобою. А может, он хитрит? А может, ему так легче жить, за чужой-то спиною? Ну, со мною, конечно, всё обстоит иначе. Да, я обычно "соглашаюсь с тобой, потому что считаю, что ты прав. Если же я уви-аку, что ты не прав, я перестану соглашаться с тобой...

54

- Подожди, Виктор, - негромко сказала Глафира. - Поговорить ладо.

Бакулин остановился около низенького прибрежного деревца.

Слушаю...

Мне стыдно, но я ничего не могу поделать с тем, что на серд-ще, - сказала, подойдя, Глафира. - Я- я... Мне кажется, ты избегаешь шстречаться со мною после того, что случилось... Правда?

Бакулин слегка побледнел:

- С чего ты взяла"..

Значит, правда, - помедлив, сказала Глафира.

Бакулин смотрел на Глафиру и думал: "Как же так получилось, "что я охладел к Глафире".. И охладел ли".. Да нет же, нет! Но тогда в чем дело? Отчего мне трудно встречаться с ней"? Он догадывался, отчего это случилось. Но даже себе не хотел признаться, что догадывался. Это было бы очень плохо, тогда он перестал бы уважать себя.

Я не. могу, не могу иначе, - случалось, говорил он мысленно. - Я еще ничего в сущности не достиг в жизни, я еще должен кое-что сделать, прежде чем... А она молода, красива, и, быть может, будет лучше, если я не буду стоять у неё на дороге".

Ну, зачем ты мучаешь себя" - сказал Бакулин.

А что мне еще остается"..

Если бы я знал, что ты все воспримешь так всерьез!... Если "бы я знал!...

А ты думал, будет по-другому"..

Нет, я ничего не думал! - вскричал Бакулин. - Но я прост" не могу понять, что же тут особенного".. Молодые, сильные, встретились... Мало ли как не бывает?!... А ты... ты ведешь себя так, как будто случилось что-то очень серьезное, и мне даже, честное слово. становится страшно. Ну, зачем, зачем всё это"..

Вот как".. Спасибо. Я-то дура... - Глафира сорвалась с места. побежала. А потом, обессиленная, упала на землю, заплакала обильными, неутешными слезами от обиды, от унижения, от всего того, что случилось с нею нынче. Ругала себя последними словами, мысленно> говорила, что иначе и не могло быть, ведь она же догадывалась, чувствовала, что Бакулин не такой человек, кто захотел бы понять ее. что она вовсе не нужна ему. Так чего же она хотела, когда затеяла этот странный, этот ужасный разговор с ним".. Чего же".. Неужели она думала, что он тут же протянет ей руку, скажет что-то ласковое и нежное, что сняло бы с ее души тяжесть".. Как бы не так!...

Глафире до боли было жаль того недавнего времени, когда она) надеялась на лучшее, и было горько, что она столь неосторожно разбила эту надежду, которая помогала ей чувствовать себя и умной, - красивой, и все понимающей. Что же теперь будет, как оиа станет жить".. Стыдно. Больно. Еще никогда ей не было так больно. И му-чало неотвязчивое: "Люди-то наверняка уже знают о моем унижении. и кое-кто посмеется надо мною. Скажут: вот ты и нашла то, что искала..."

В груди у Глафиры словно бы что-то сдвинулось, трудно было дышать. Поднялась с земли, утерла косынкою лицо...

В столовой было уже людно. Подсекин встретил Глафиру у порога.

Я сейчас... сейчас... - сказала чуть слышно.

На завтрак были говяжьи котлеты. Рубленые. Быстро обнесла* Глафира столы, не улыбалась привычно. Скучная была. Это заметили рабочие. Подсекин тоже углядел. Поев, зашел на кухню:

- Что с тобой"..

Глафира смутилась, но сказала, сама того не ожидая от себя:

- Уйду я, прораб, от вас. Не могу больше.

Вот как, сразу и уйду. Лучше скажи, кто обидел тебя? Я с этим стервецом по-свойски поговорю.

Нет, нет, только не это, - испугалась Глафира. - И не мучай меня, пожалуйста. Я все равно ничего не скажу.

... Глафира не ушла из мостоотряда. Она и сама не смогла бь" ответить, почему не ушла. Наверное, жила-таки в ее душе та светлая сила, которая только и помогает человеку оставаться самим собою", что бы там ни стряслось.

55

Малыга из конторки вышел и - сразу к бульдозеру... Стоял тот на берегу, мелко подрагивал от моторного гуда. "Ну, вот, братец, - сказал Малыга, оглаживая варежкою стальные бока. - Будем и сегодня таскать металлические конструкции на лед. На той неделе прораб рассчитывает начать сборку второго пролета впритык вон кг тому, первому... Видишь, как поднялся над берегом".. Великанище!...*-

Залез в кабину. Двинул бульдозер вперед.

Конструкции, занесенные снегом, лежали на бывшем огороде тетки Макарихи. Малыга и подъехать еще не успел, а уж невольно поубавил скорость.

Бакулин между пролетами прохаживался, спихивая с них снеж-

яые намети суковатой палкой. Увидел бульдозер, велел Малыге разворачиваться... А когда бульдозер, оборвав землю, встал к конструкциям и из кабины вышел Малыга, сказал:

- Трос покорёжило на морозе. Может сломаться...

Подошли Грибов и Сеня Шивелев. Втроем (Малыга еще раздумывал над словами Бакулина) они протащили трос под конструкцию, затем подтянули его к бульдозеру.

Поехали, - сказал Бакулин.

Малыга медлил. Он почему-то был убежден, что трос не выдержит, и ему было жаль ребят, которым снова придется подпускать трос под конструкцию.

Что же ты стоишь" - сказал Бакулин. - Так мы и до вечера не управимся.

Малыга задрал голову, провел глазами по угрюмому небу, долго вглядывался в колючую, как спина осетра, хребтину дальнего гольца. Потом сел за рычаги бульдозера. Широкие гусеницы задрались кверху, прежде чем бульдозер, густо взревев, сдвинулся с места. Трос зазвенел, натянулся, осыпал на землю ржавую снежную стружку, и - ничего, выдержал. Малыга приободрился: "Не надо ребятам лишний паз ползать по земле..."

Спустил бульдозер на лед. Осторожно и неторопко погнал по въевшейся в наст трассе. Уже стала привычной для Малыги эта трасса. Привычной она стала, кажется, и для бульдозера: не зацепит и "раешком мягкой, прихваченной снегом кромки. Но скоро кончилась трасса, оборвалась на середине реки, как раз там, где лег первый пролет. Далыце Малыга не ходил... Остановиться бы, еще разок проверить, надежен ли лед. Но да стоит ли".. Небось не истончился, напротив, стал еще крепче... Малыга только чуть сбавил скорость.

А металлическая конструкция погромыхивает сзади, скребет снег. Обычный в эту пору верховик продирается сквозь обшивку кабины. Над гольцом солнце розовой опушью взнялось, осыпало капот сотнями золотистых песчинок. Мимо бульдозера прогромыхал "зилок? Ленева. Малыга помахал ему вслед рукою, слегка сбавил скорость, полагая, что и Ленев притормозит. Но Ленев будто не увидел... Малыга погнал дальше.

Уже и до ломика, вбитого в лед прорабом, где должны были отцепить конструкцию, осталось всего ничего, метров пять, быть может, как вдруг хрустнуло под гусеницами... Столб воды упал на капот, рассыпался. Малыга в первый момент не понял, что случилось, со странным чувством удивления поглядел на толстые блестящие капли, густо облепившие смотровое стекло. Когда же догадался, что случилось, побледнел.

Бульдозер медленно оседал, вот уже тяжелая, какая-то медная вода коснулась ног Малыги, а он все сидел, вцепившись ладонями в фычаги. Тело будто одеревенело, и рукой не пошевелишь. И вопрос тревожный: "Почему? Почему это случилось".."

Малыга не помнил, как открыл дверцу кабины, как очутился на льду. Когда же очнулся, увидел подле себя Сеню Шивелева и Бакулина. Те с жалостью глядели на него, что-то делали с его руками, ногами... Малыга, большой, страшный, в насквозь заледеневшей одежде, вскочил на ноги, увидел темную, облитую паром провалину, спросил чуть слышно:

- А бульдозер".. Где же бульдозер"..

Ушел под лед, - волнуясь, сказал Сеня Шивелев. Не хотел в это верить. Не мог в это верить.

Как же так".. - сказал, трудно ворочая языком. - Идти надо, - сказал Бакулин. - Замерзнешь.

С берега бежали люди. Малыга узнал прораба, отодвинул от себя-Бакулина:

- Я... я сам...

Но прораб и слушать не стал, увидел его, закричал, не в состоянии скрыть радости в голосе:

- Жив"!... - Потом схватил его за плечи, подтолкнул к Бакули-ну: - Иди, иди на берег... Загнешься! - Обернулся к Сене Шивеле-ву. - И фельдшера не забудьте позвать!

... В комнатке тепло, и байковое одеяло греет. Малыга открыл" глаза:

- Как же так, а"..

Знать бы, где упасть, соломку бы подстелил, - сказал Бакулин.

Соломку".. Не хочу!...

Я не для тебя, скорее для себя говорю. Вот все думаю, работаем мы здесь, ломаем спину... А скажут ли нам спасибо" Что, как первый же малейший промах в тяжкую вину поставят?

Ты о бульдозере"..

Не совсем... Очень уж мы наивны и смешны. Действительно, чего нам больше всего нужно? Да чтобы тот, от кого это зависит, вовремя похвалил, по головке погладил. Разве не так".. И, если похвалит, любой из нас в доску расшибется, а постарается быть еще лучше. А как бы хотелось хоть раз в году почувствовать себя ни от кого независимым. Единственным в своем роде. Понимаешь, единственным!...

Нет, не очень...

Малыга и в самом деле не очень-то понимал, о чем говорит Бакулин. Не понимал потому, что думал теперь не о словах его - думал о бульдозере. О той умной и сильной машине, которая преданна служила ему и от которой он не сумел отвести беду. И чем больше он думал об этом, тем значительней и непоправимей ему казалась собственная вина. "А на капоте с правой стороны была вмятина, - думал Малыга. - Я все собирался выправить ее, но так и не успел... А еще палец на левой гусенице нет-нет да и выскочит. Тут надо было-ключом поработать, а я все откладывал, все откладывал". Он думал о машине, как о существе одушевленном, с нежностью, на какую только был способен.

56

- Значит, надо звонить главному?

Знал, что надо звонить, а спрашивал, напряженно вглядываясь" в лицо Мефодьича.

Ему неприятно брать в руки телефонную трубку. Но что делать".. Поднес трубку к уху. Только и слова сказать не успел. Мефодьиче опустил тяжелую ладонь на рычажок:

- Давай уговоримся, прораб, о чем толковать. Чтоб без разнобоя.

Невесело усмехнулся, потом сказал:

- Плохо, что мы знаем лишь, как было, и не знаем, почему было"..

Ни Подсекин, ни Мефодьич не заметили, как в конторку вошел Баиров. Увидели его, когда тот сказал:

- Я знаю, отчего бульдозер затонул...

Подсекин нетерпеливо переложил телефонную трубку с одной руки в другую:

- Ну"..

Баиров прошел к столу, присел.

Утром ко мне приходил Жаргал, сказал, что километрах, в двух отсюда, вверх по течению, выбежал из-под земли горячий источник. Вода из этого источника попадает в реку и размывает лед.

Что же Жаргал раньше-то молчал"..

Источник только вчера к ночи пробил себе дорогу наружу.

А в проекте и помина нет об источниках.

Земля у нас хитрая, прораб, и обмануть может.

Подсекин долго вызывал главного и, когда услышал его голос, стал говорить о том, что случилось и почему случилось, а потом терпеливо и односложно отвечал:

- Да, неувязка в проекте... Да, живой, только искупался. Я - Что я".. Нет, не устал и еще могу работать... Ну, причем здесь Малыга? Если кто и виноват, то лишь я. Разумеется, я... Кто же еще".. Да, да, нужен новый бульдозер. А что Малыга? Не боится он, готов теперь же взяться за рычаги...

Уже и голос главного размылся, и короткие гудки в телефонной трубке, а Подсекин все не опускал ее на рычажок. Мефодьич не торопил прораба, смотрел в его лицо, молчал.

Вот, как бывает, - сказал, наконец, Подсекин. - Главный спрашивает, не устал ли я, не требуется ли подмена"..

Главный тоже человек, нервничает, - сказал Мефодьич.

Баиров ожидал увидеть в лице Подсекина растерянность или волнение, что было бы вполне естественно и даже необходимо, с его точки зрения, но ничего этого в лице прораба не было, а была лишь досада, и он, кажется, впервые почувствовал нечто вроде неприязни к этому человеку.

Вышли из прорабской. Подсекин все хмурился. Но скоро почувствовал, что Мефодьич уж очень участливо смотрит на него, поморщился:

- Ты как старая нянька!

Баиров не понял, к чему это, зато Мефодьич сразу догадался, сказал:

- Зачем тебе нянька? Ты и сам...

То-то... - сказал Подсекин и невесело подумал: "А я как будто ждал чего-то другого, как будто главный мог за здорово живешь простить мне очевидный промах. Еще хорошо, что так обошлось..."

Зилок? Ленева стоял на берегу. Подсекин подошел к кабине, сказал шоферу:

- Забрось в кузов пару лопат и лом. Поедем в верховья рыть канаву.

... Пар стлался над заснеженной землею, завихривал молочно-белую канитель над вершинами деревьев. Горячий морок растекался над льдистой поверхностью реки.

Подсекин прошел по берегу, с удивлением разглядывая быстрые ручьи, которые рвали мерзлую корку земли.

О, да тут действительно черт те что!... Слазил в кузов, сбросил лопаты, лом. Сказал:

- Вооружайся, гвардия, и за работу!

Мефодьич и Баиров убирали сколки со дна канавки. Мефодьич нет-нет да и приговаривал, с улыбкою поглядывая на председателя сельсовета:

- Это тебе не бумажки подписывать...

Баиров отвечал несердито, смахивая рукавом шубы густой соленый пот с лица:

- Что же я, по-твоему, физическим трудом никогда не занимался, да".. Худо же ты меня знаешь.

К вечеру пробили канаву, отвели воду к пустырю.

Третий пролет начали собирать прямо на льду. А ветер так и хлещет, так и хлещет. И откуда только сорвался? На рассвете ветра и в помине не было. А тут еще работа - нежней нежного, мягкого обхождения требует: собирать пролеты - не кувалдой махать, в руках у мостостроителей, кроме электрических гайковертов да молоточков, ничего и нет. Сгибаются мостостроители над пролетом, кладут аккуратно металлические пластинки одна на одну. Бывает, что и верхонки снимают с рук.

Подле Мефодьича шибает молоточком по стальному отгонью Малыга, желобок забило ржавчиной, а в том желобке - отверстие для гайки. Ворчливо говорит Малыга, вроде бы тихо, а и Мефодьичу слышно: "Ну и работка, шут бы ее побрал!.",

Мефодьич знает: с тех пор, как Малыга "потерял" бульдозер, он вроде бы и сам не свой. Частенько тревожит прораба вопросом: "Скоро ли пригонят новый бульдозер".. Куда же я без техники".." - на что получает неизменный ответ: "Обещали... Потерпи. Помоги ребятам".

Я слегка молоточком, а он и отлетел, - бормочет Малыга. Он держит в руках кусочек металла, с недоумением разглядывает его: боковины розовые, с опушкою белою. Мефодьич отставляет гайковерт.

Что это у тебя".. - шарит глазами по стальному желобку, лицо у него мрачнеет. Отверстие для гайки раздвинулось, зияло рваными краями.

Как же ты, парень? Ах ты елки-моталки. На монтаже пролета каждая гайка исполняет свою задачу, чуть что не так, и...

Я не знал, что сталь такая хрупкая, - оправдывается Малыга. - Если бы я знал...

Да что сталь? Сталь куда с добром. Только мороз нынче сильный, вот и ломает... - Мефодьич с минуту раздумывает, потом говорит. - Позови Бакулина, пусть возьмет сварочный аппарат и заделает.

Малыга уходит. Мефодьич снова включает электрический гайковерт, привычно наваливается телом на блестящую, с рваными краями пяту. Появляется Бакулин. Мефодьич кладет на лед гайковерт, объясняет, как лучше заделать отверстие. Бакулин, хмурясь, смотрит на Малыгу:

- Ты постарался? Обрежь ослу уши, а все равно скакуна не получится. - И тут же добавляет, увидев, как Малыга недовольно скривил рот: - Ладно, пошутил я... Ветер ужасный, и всё настроение к черту.

Но не только ветер, который мешает работать, стал причиною плохого настроения Бакулина, есть кое-что еще. Виделся с Глафирою, стояла та на берегу реки. Подошел к ней, сказал:

- Ты меня извини за тот раз... Я, кажется, не сумел объяснить тебе.

Она с удивлением, почти насмешливым, посмотрела на него:

- А зачем? Я и так все хорошо поняла. Он не поверил ей, но тем не менее сказал:

- Да".. Откровенно говоря, последнее время я чувствовал себя не в своей тарелке. Мне всё кажется...

Если кажется, перекрестись. - Глафира вызывающе усмехнулась, пошла. Он хотел было остановить ее, но передумал: "Деревенская кукла, вон как метет подолом". Появилась неприязнь. Но скоро неприязнь исчезла, осталась досада и какое-то странное, почти не испытанное им чувство, которое заставляло его смущаться, быть вовсе не тем, кем он хотел бы видеть себя всегда. Оно было и теперь, это чувство, и потому работа не приносила ему прежнего удовлетворения.

А непогода крутит и крутит, собирать пролет всё трудней и трудней, потому что и руки уже не те, озябли руки, их бы в тепло... Но тогда не было бы исполнено дело, которое надлежало исполнить, чтобы не выйти из рабочего графика, не порвать четкий ритм, коего хотел бы придерживаться прораб.

Подсекин ходит вдоль надежно легшего на лед пролета, в одном месте поможет, в другом выдаст веселое, хлесткое. Потом вдруг говорит громко, стараясь, чтобы все слышали его:

- Парни, когда построим мост, велю выбить ваши имена на самом видном месте. Чтоб каждый, кто въедет на мост, мог прочитать их.

Здорово! - говорит Сеня Шивелев. Бакулин недовольно качает головой:

- Глупости...

Сеня Шивелев ненадолго задумывается, и вот уже та необычность, которая виделась ему в том, что собирался сделать прораб, утрачивает свою привлекательность и начинает раздражать его. Это чувство раздражения еще больше усиливается, когда Грибов тихо, чтобы не услышал Подсекин, говорит:

- Играет прораб в кошки-мышки с людьми: дескать, работайте хорошо, и добро не забудется. Еще как забудется. Я за свою жизнь чего только ни переделал, нешто кто помнит?

Сеня Шивелев молчит, потом отворачивается, чтобы не выказать своего раздражения.

Подсекин стоит чуть в стороне от Сени Шивелева. Он думает о мосте, который будет перекинут ими через реку. И ему начинает казаться, что этому мосту в том большом строительстве, которое нынче развернулось в Забайкалье, принадлежит особое, ни с чем не сравнимое место. Он и не пытается разубедить себя, понимая, что это только расстроило бы его, сдвинуло бы с той точки опоры, которая лишь и способна дать почувствовать значительность работы, а стало быть, и собственную значительность.

58

Грибов дома сидел, думал: куда бы деть себя в воскресный день" Может, в общежитие к Бакулину сбегать, Сене Шивелеву? "Нет, ну их1 Опять разведут: что де будет, когда мост отстроят и куда потом подадутся, в какую сторону"?

Грибов прищуренным глазом повел по стенам: уж и чернота выступила, надо бы побелить, бывало, к Новому году белили... А нынче? "Э, нынче ничего, поди, не выйдет. Старуха-то не в себе. Отойдет ли" А если не отойдет, что тогда".."

Остановил взгляд на ружье. Берданка что надо, и разрешение на неё имеется. Не без этого... Поднялся со стула, подошел к стене, взял берданку в руки. Потом патронташ отыскал и за дверь. Уж стоя на крыльце, вздохнул огорченно: жена раньше всякий раз не пускала в тайгу: "Посидел бы дома, чайком побаловался, пристал, поди, за неделю...", - разное наговаривала, а теперь и не поглядела в его сторону.

За ворота вышел, там Сеня Шивелев. "Шустер. Глазами лупит. Видать, что-то надо от меня". - Ну"..

3. "Байкал? "2

- Прораб послал сказать, собираемся бульдозер Малыги вытаскивать из-подо льда. Уже и водолазы подъехали. Пойдем"..

На сердце накатило жгучее что-то, вроде неприязни. Удивился даже: с чего быть неприязни" Но не стал раздумывать. Медленно начал отстегивать патронташ, а патронташ заупрямился вдруг, пряжку не расстегнуть... И тут в лицо Сене Шивелеву посмотрел, приметил в нем нетерпение и обозлился:

- Ну вас всех к чертовой матери! Не пойду на реку. В тайгу пойду. Чай, имею право на воскресный отдых"!...

У Сени Шивелева обида на лице. И это приметил Грибов, пуще того обозлился:

- Двигай! Нечего меня гляделками жрать!...

Ушел Сеня Шивелев, и Грибов угас сразу, обида на себя накатила. поедом ест.

Долго стоял в тягостном раздумьи и не заметил, как подошла тетка Макариха к нему.

Чего невеселый? Очнулся:

- Ас чего веселиться?

И то, и то...

Заладила, - недовольно пробурчал Грибов, а потом неожиданно сказал: - Без Дуньчи вся моя жизнь под гору покатилась, и бабы, почитай, лишился, потому как сама не своя. Почему бы именно со мною случилось, а"..

Долго молчала тетка Макариха.

Грехами земля полнится, и малыми, и большими.

На что они, грехи-то?

А ты слушай. Слушай... Зряшнего не брошу на ветер. От сердца* говорю о том, что бессонными ночами думато-передумато. Земля, говорю, грехами полнится, и до нас дошли, и придавило вдруг, и уж интереса не стало ко всему прочему, что в прежние годочки. Иль, скажешь, неправда, что интереса у наших людей не стало"..

Сказал бы Грибов: какая там правда? Но ожгла боль: "Зачем все было-то".. И деньги опять же на сберкнижке? Ну, съезжу в город, ну, погуляю, а дальше что? Снова работа, работа, которая уж и не в радость. А потом снова съезжу погуляю. Да нешто это жизнь? Да нешто до самой смерти тянуть лямку, как вол? Да нешто нету ничего другого".. Было. Ведь было же!... С Дуньчей то было связано, и о завтрашнем дне думалось с надеждой. А теперь".. Ничего уж и нет, потому как смерть заступила Дуньче дорогу, окаянная, дикая, без всякого смыслу смерть..." И уж другое ожгло Грибова, непривычное, чужеродное: "Неужели смерть злее всего на свете, и нельзя совладать с нею"?

Да что она такое, смерть? Иль впрямь она от грехов наших" Но какие же грехи у Дуньчи" Ну, у меня куда ни шло, хотя опять же, в чем я грешен? Жил, работал... чужое не брал и своим, правда, не отдаривал. И правильно, надо полагать, делал.

А тетка Макариха опять за свое:

- Говорю, интереса не стало. Всё-то бочком, бочком, и не притронется до нас даже краешком своим жизнь...

Тебе-то чего горевать? У тебя дочь хоть куда. Невеста! Охнула тетка Макариха, будто испугалась. Со странной угодливостью посмотрела на Грибова, сказала:

- Так-то так, и Глафира, слава богу, здорова и красива. Но те, с мосту, теперь подле неё. То и беда... Боюсь. Видишь, Дуньча-то... Не уберег ты её. Может статься, и жила бы, когда бы ты не спутался с теми...

Рехнулась?! - заорал Грибов, пошел на тетку Макариху, но та

и с места не стронулась, стояла, посверкивая глазами, и Грибов, обойдя её, двинул по улочке...

Из головы не шли слова тетки Макарихи, приворожливые, сильные. И только теперь понял, о каких грехах говорила она: не об их грехах, а о тех, что полонят землю... "Во, стало быть, как... Стерва! Стерва!..." И недоумение беспокоило: "Получается, грехи на нашу землю принесли Бакулин, Сенька Шивелев и их приятели".. Тьфу! Ляпнет же!..."

А в тайге тихо, уныло, и снег под ногами поскрипывает, и ветерок припадает к соснам. Густо услежена белая земля: тут и легкая мышиная порскня, и затейливые узоры заячьего скока, и быстрые неглубокие придавки в снегу, оставленные пронырливым лисьим носом. Тут было всё, что прежде так волновало Грибова и чего он теперь не замечал даже, весь уйдя в себя, во все трудное, что жило в душе его. И только однажды он вроде бы очнулся, когда вышел на небольшую лесную полянку, посреди которой стояло крохотное, в полсажени высотой, зимовье. Вспомнил, что частенько в этом зимовье, выходя из тайги, прятал свою добычу от чужого глаза, а потом по прошествии некоторого времени приходил сюда и забирал ее домой. Вспомнил и через силу улыбнулся: "Не так-то просто было обвести вокруг пальца собаку деда Агвана. Но я обводил, да... Табачком, табачком подле крыльца, и дело с концом... А в зимовейке больно-то не нашаришь. Там подпол-то о-ох какой!..."

Грибов остановился подле зимовья, хотел было открыть дверь, но. раздумал. Снова стало тоскливо до жути. Ощутил на плече тяжесть берданки и удивился: "Зачем я прихватил ее с собою".." Удивился еще больше, когда подумал: "А зачем я в тайге" Что я тут потерял"?

Он пребывал в каком-то странном полузабытьи, когда все, что окружает, кажется нереальным или почти нереальным, когда на сердце нет ничего, кроме мучительного, тягостного томления. Он стоял около вимовья, бледный, с опавшими слабыми плечами, и в странном полузабытье глядел на дальние гольцы, на верхушки сосен, и всё это казалось ему новым, наполненным красотой, и он думал почти с нежностью: "Сколько же снега, если все так светло вокруг..."

Полузабытье вдруг оборвалось. С досадою посмотрел Грибов на деда Агвана, который вышел из зимовья.

Ты" - спросил старик, щурясь.

Как видишь.

Опять с ружьем?

Грибов снял берданку с плеча, прислонил к стене зимовья.

Теперь я знаю, куда ты шкурки прятал, мясо, - устало сказал дед Агван. - Плохо ты делал. Ой как плохо! А нынче опять с ружьем. Почему ты такой жадный, Грибов"

Грибов хотел сказать что-то злое и сказал бы, если бы не грустное лицо старика.

Ты уж в лесниках не ходишь, дед. А ружье? Так я могу и без ружья... Эк-ка! - Ухватил берданку за ствол, размахнувшись, с силою ударил прикладом об угол зимовья. Глянул на деда Агвана темными от боли глазами: - А ты говоришь, жадный. Эх, ты!...

Пошел, вяло переставляя ноги. Слышал, как дед Агван кричал:

- Погоди-ка! Погоди!... Но не остановился.

59

Дед Агван неторопливо шел, клонясь то в одну сторону, то в другую; широкие охотничьи лыжи, обшитые камусом, скользили бесшумно, легКо. Изредка дед Агван останавливался, смотрел на крутые белые бока таежного распадка, по которому шел.

3?

35

Скоро он оказался в густом бархатистом лесу. Отыскал пенек, смахнул с него снежную запороть, присел, отстегнув лыжи, и с наслаждением вытянул ноги. Долго рылся в карманах шубы, вытащил трубку, закурил... Прикрыл глаза. И тотчас увидел давнее. Война только что отыграла в злой бубен. Надо было строиться, налаживать жизнь заново. Приезжали люди издалека, просили: "Леса бы немного, а не то худо, фашист пожёг всю деревню..." Глядели в глаза жалобно. И к нему, к деду Агвану, пришел однажды худотелый, с лицом желтым, как ивовый лист по осени, сказал: "Уполномоченный я... С Украины. Леса треба... Способствуй". А потом долго говорил о той беде, которая пришла на Украину, и о себе говорил, о детишках. Скрепя сердце, отвел ему делянку близ реки, посчитал, что так будет лучше: "Куда ему, уполномоченному, да тем, кто с ним, таскать деревья из лесу. Не сдюжат. Хилые. Лучше сразу же с корня и в воду..." Но уполномоченный - надо же!... - не согласился: "Возле реки лес не возьму. Через пять-де-сять лет сам будешь ругать меня, что обнажил берега..." Опешил тогда от слов уполномоченного, но потом почувствовал радость. "Славный человек, тайгу любит, тайгу жалеет. Плохо только: себя не жалеет. - Помогал уполномоченному, подвозил с его парнями хлысты к реке, скатывал в воду. А когда уполномоченный уехал, часто вспоминал его "огорчался, что он уехал.

Дед Агван выкурил трубку, засунул ее в карман, сказал мысленно! "И тогда лес берегли, хоть и беда была не приведи какая... А теперь что же, и подле реки можно брать".."

Встал на лыжи. Двинул к недалекому теперь осиннику, где в прежние зимы, богатые на снег, валил деревья для подкормки лосям.

Войдя в осинник, услышал дробный, захлебывающийся стук топора, прибавил шаг. А скоро увидел Жаргала. Сказал, приблизившись}

- Правильно. Лося кормить надо. Нынче снег шибко большой. Жаргал обернулся, сказал обрадованно:

- Ты, бабай" Что же в деревню не приходишь? Домой?

А что там делать" Мне и в тайге не скучно. То с саженцами вожусь, а то кормушки для зверья проверяю. А то просто сижу в сторожке и вспоминаю..... Тоже дело. Да, много я в жизни поработал, много видел разных людей. И злых, и добрых. Чаще - добрых. Это и греет душу. А когда шел сюда, в осинник, уполномоченного вспомнил с Украи* ны. И разговоры, которые с ним вели, вспомнил. Было, я предлагал ему остаться в Уринкане, мол, земли у нас много. Чего же тебе еще надо".. Нет, сказал мне уполномоченный, пусть там, на родине у меня, все порушено, все пожжено, а не брошу. Матку родную не меняют. Хороша сказал уполномоченный. Ой, как хорошо!...

Может, и так. А может, и нет.

Это еще почему".. - насторожился дед Агван.

Страна у нас большая, и везде человек, надо думать, чувствует себя как дома.

Слышал!... Потому молодые и бегают с места на место и все, что за душою было хорошего, истрачивают, становятся пустые. Кому они потом нужны"..

60

С утра Подсекин сказал:

- Будешь очищать лед под пролетами от щебня и песка. Малыга вышел из прорабской и прямёхонько к котлопункту, подле

которого стоял, грузно подмяв гусеницы, придавленный толстою коркою льда, как черепаха панцирем, бульдозер. "Ах ты, мой милый, ах ты, мой сердечный, - сказал, подойдя, Малыга. - Досталось тебе, да-а...

Но ничего, нынче же вечерком сделаю всё, чтобы ты снова стал похож на машину, а не на кусок льда". Малыга снял верхонки, положил руку на капот, скоро ладонь захолодала, но Малыга не сразу убрал руку, подержал ее, морщась, и уж потом неторопливо и будто нехотя натянул верхонки.

Спустился к реке. Подле первого же пролета остановился. Увидел совковую лопату, прислоненную к горбатой боковине пролета, взял её в руки, начал загребать песок. А скоро самосвал подкатил. Ленев вылеа из кабины, забрался в кузов, сбросил на лед ящики. Малыга придвинул к себе ближний из них, стал неторопливо засыпать его песком. Ленев тем временем забрался в кабину, аккуратно прикрыл за собою дверцу. Малыга с недоумением глянул вокруг, полагая, что Ленев потому и забрался в кабину, что поблизости нету другой лопаты, и хотел бы, да не поможешь. Но, когда отыскал глазами еще лопату подле пролета, не на шутку обиделся. Подошел к кабине самосвала, потянул на себя дверцу... Увидел лицо Леиева, желтое, с опавшими щеками, грустное, и хлесткие, заранее пригнанные к случаю слова так и остались на язы"ке несказанные. Спросил:

- Ты чего"..

Ленев не ответил, нехотя поднял от черного рулевого кругляша голову, вылез из кабины, отыскал лопату, стал помогать Малыге.

Небо над рекою зависло большое, низкое; облака рваные, в сером> разноцветьи, как слоеный пирог, того и гляди, рассыплются мучнистой крупкою.

К снегу, что ли".. - сказал Малыга, отрываясь от лопаты. Оживился: - Прораб считает, что я не подыму бульдозер. А я подыму.

... Выехали за деревню. Свернули в ближайший лесок. Подсекин говорил поутру: "Там есть свалка, туда и будете свозить..." Но снег глубок, и не увидишь, где свалка. Вылезли из кабины, долго ходили по овражному леску. Присели передохнуть на полусгнившую лесину. Ленев выругался. Малыга сказал, смеясь:

- Стоит ли ломать голову? Давай прямо здесь...

Не годится. С нас потом спрос. Лесник не спустит.

Разве что... - согласился Малыга.

А лесник, будто в сказке, - вот он. Вышел из чащобы на лыжах и прямо к парням заскользил. Остановился вблизи, скинул с плеча по" нягу:

- Свалку потеряли" А вон она, за тем таежным увалом. Ленев посмотрел в ту сторону, куда показал Жаргал, и загорелся

обидою:

- Не пролезешь туда, по самое брюхо сядешь...

Ну, сразу и сядешь, - сказал Жаргал. - Неужели трудно разгрести снег".. - И, не слушая Ленева, слазил в кузов самосвала, сбросил лопаты, а потом и сам спрыгнул: - Хватит сидеть, валяйте за мной...

Разгребли завал. Подогнали самосвал, сбросили на землю ящики. Жаргал встал на лыжи, укатил...

До вечера Малыга и Ленев начисто убрали со льда и щебень, и песок. Пришел прораб, одобрительно посмотрел на парней. Малыга начал было говорить, что этой же ночью постарается поставить бульдозер на ноги, а для, этого ему нужно то-то и то-то, но прораб не стал его слушать, только за ухом почесал.

Глафира не забыла о просьбе Малыги: стоял на плите задымленный чан с горячей водою... Малыга дождался, когда ушли из кухни рабочие, взялся за острые ручки чана.

Малыга не знал, что Ленев дожидается его у бульдозера, думал, что ушел Ленев. А когда увидел парня в тугом выбросе света, который падал из окошка котлопункта на бульдозер, поморщился, будто бы досадуя, а в душе-то доволен.

Отстукивая ледяные наросты молоточками, а где ломиком, сняли стальную обшивку с мотора, заглянули внутрь, ахнули: зеленые бугры густо облепили некогда умное и ловко сработанное механическое тело.

Малыга скис:

- Это ж надо, ёлки...

Кипятком будем поливать. Отдирать помаленьку...

Закипал лед. Крутой тяжелый пар подымался вверх, белой сыростью замешивал густую ночную темноту. Даже в верхонках от горячей боли немели пальцы рук, а ладони были слабыми и мягкими. Но Малыга старался не замечать этого, радовался, когда обрывались ледяные комья, обнажая живую сущность мотора.

Две тени, одна чуть подлиннее, легли на белое, послышался веселый голос:

- Что, помочь? Не надо".. Я тоже думаю, не надо. Пошли, Сенечка.

Бакулин со своим ординарцем, - сказал Ленев. Из котлопункта вышла Глафира:

- Не забудьте выключить свет, когда закончите работать.' - Скрылась в темноте.

Славная деваха, - сказал Малыга.

Славная? Я слышал, она с Бакулиным крутит. - Вранье, - недовольно сказал Малыга.

Девки, они все одинаковые. Вон жена у меня... Письмо написала, просится приехать, мол, одной скучно, надоело... А когда уходила от меня, не было скучно? Теперь, значит, стало скучно? Не верю. - Ленев не знал, с чего бы вдруг его потянуло на откровенность.

Так, так... Не веришь собственной жене? Интересно, кому же ты веришь" - с неожиданной злостью сказал Малыга. - А никому, себе только!...

Чего ты?

Нельзя жить, как ты. Одной любовью к машине сыт не будешь. А жене напиши, пускай приезжает.

Нет, не стану писать, - упрямо сказал Ленев и снова склонился над мотором бульдозера, ощущая на сердце приятное и щемящее, что. наверное, пришло к нему, как следствие неожиданной горячности Малыги.

61

Была суббота. Сизый сумрак вливался в комнату, лениво растекался по половицам, ненадолго застревал в дорожках, легших на пол, заползал в темные углы. Сизыми были занавески на окне, и даже портреты отца и матери, давние, со стойкой желтизною по краям, тоже казались сизыми.

Глафира с трудом оторвала глаза от стены, где висели портреты, протянула руку к настольной лампе под абажуром, включила свет. Увидела на тумбочке книгу, полистала... Читать не хотелось. Не раздеваясь, легла на неразобранную постель. Она испытывала какое-то непривычное душевное состояние, которое, быть может, сродни унынию или тоске? Впрочем, пожалуй, нет. Более тут подошло бы усталое безразличие ко всему тому, что делалось вокруг нее. Это она почувствовала с того дня, когда вдруг поняла, что ей стало трудно ладить с матерью. Но - вдруг ли"..

Плакала, просила мать: "Не надо... Что же ты вытворяешь? Ведь стыдно же!..." Мать вроде бы соглашалась и тоже плакала, только потом всё начиналось сызнова. Зачем? Знать бы это Глафире, понять бы!... Но она не умела понять, и это было обидно. И тогда пришло нынешнее ее душевное состояние. Она уже не спорила с матерью, не старалась в чем-то убедить ее. Она попросту решила не замечать, что та делала. Глафира говорила себе: "Ну, что я могу, раз маманя и слушать меня не хочет".. Она теперь совсем другая, и я даже порою боюсь ее. Она и спать-то стала мало и все бормочет что-то... И жалуется на парней с моста, будто они мешают жить. Неприятно, честное слово!..."

Глафира говорила себе: "Маманя и слушать меня не хочет...", - но это было не совсем так: мать слушала ее, лишь упорно не соглашалась с тем. чего добивалась от нее дочь. И оттого Глафира порою мучилась, чувствовала себя виноватою перед матерью, но не могла понять ее, не могла и перейти межу, теперь разделяющую их.

Раздвинулись занавески, которые отгораживали ее комнату от передней, вошла тетка Макариха:

- Вставай, к тебе гость, - и скрылась за занавескою. Глафира неторопливо поднялась с кровати, расправила платье,

легонько огладила руками волосы.

В комнату вошел Жаргал. Рослый, пахнет лесом, сказал, привычно растягивая слова:

- Я не помешал тебе"..

Она хотела сказать: "Нет, что ты... Напротив, я очень рада, что ты пришел", - но подумала, что это было бы теперь неправдою, а лишь вздохнула.

Я пришел, чтобы наконец-то поговорить с тобою... Она слегка побледнела:

- О чем?

Я чувствую, что-то произошло, ты избегаешь встречаться со мной. А мне это больно.

Когда-то она любила слушать Жаргала. Когда-то? Так ведь это было совсем недавно, года еще не прошло. Что же с тобою случилось, Глафира? Почему ты вовсе отгородилась от всего, что было раньше? Почему"..

Да, больно. Неужели ты не видишь этого?

Не жалости он просил - любви, а ее не было в душе у Глафиры. И все же она сказала:

- Я вижу, вижу. Но давай уйдем отсюда. Я не хочу... Собралась быстро, потянула парня за руку, подумала: а что как

появление в её комнате Жаргала снова вызовет в ее душе доброе чувство, которое было так привычно для нее раньше и которое говорило, что она молода, красива и способна любить. Но стоило Глафире вспомнить о том, что было у нее с Бакулиным, и тотчас ушла надежда, усталое безразличие заступило ей дорогу.

Жаргал говорил, что нельзя им друг без друга, это было бы плохо и несправедливо, потому что с малых лет они вместе... Но она почти не слушала его, а когда они проходили мимо клуба, сказала:

- Отчего в окошках горит свет".. Он с недоумением посмотрел на нее:

- В клубе, что ли" Там танцы...

Зайдем?

В клубе было скучно. Девчонки-подростки сидели на скамейках, шушукались... Безмужние бабы, из тех, кто помоложе да постатнее, стояли по центру зала, бросали в рот семечки, с тихим, близким к отчаянию неприятием смотрели по сторонам. Играл рояль. Парней было мало, а девушек-ровесниц Глафиры - и на пальцах одной руки перечтешь...

Глафира, помедлив, прошла к запотелому окну, подле которого на стуле стояла герань, присела на скамейку. Сказала, окинув взглядом зал:

- Ты говорил, танцы...

Будут и танцы.

Глафира поморщилась, но спорить не стала. Сказала спустя не* много:

- До чего же мне тяжело! Если бы ты знал, до чего же мне тяжело!...

Но он не знал этого, он только с удивлением отметил про себя, что-Глафира нынче уж очень грустная, вовсе не та, какою он чаще всего видел ее. Непривычная... И вот эта непривычность удивила Жаргала, насторожила. Он вдруг подумал, что почти не знает Глафиру, не знает того, о чем она теперь думает. Стало тревожно, но сквозь тревогу неожиданно пробилось чувство радостное и неспокойное, какое бывало у него, когда он наблюдал прилет ласточек. Он пока еще и не догадывался, что это за чувство и почему оно так властно заявило о себе теперь, но смутно ощущал, что оно уже не оставит его и всегда будет в душе.

Ты зря ушла из колхоза, - сказал Жаргал. - Я думаю, что ть" зря ушла из колхоза.

И я теперь думаю так же, - сказала Глафира. - Но тогда-тогда мне казалось, что там, на мосту, будет лучше. Интереснее.

Глафира не хотела говорить об этом. Но так уж получилось, что она начала говорить. А когда замолчала, подумала, что напрасно стала говорить. Жаргал, наверное, не поймет ее. Но Жаргал понял.

В клуб вошли Бакулин и Сеня Шивелев. Остановились возле тех баб, кто помоложе да постатнее. Сказал Бакулин громко, поправляя рукою рыжеватые усики:

- Что же вы, бабоньки, тут толпитесь, когда у нас на котлопункте такое веселье? Шагайте до нас, не пожалеете! А те мужички, кто уехал из деревни, кто бросил вас, пусть-ка, узнав, покусают себе локти!...

Бабы загомонили, неловко, украдкою припрятывая семечки и утирая губы кончиками пушистых шарфов. Одна из них, побойчее, сказала насмешливо:

- А почему бы и нет? Айдате, девки, до новеньких.

Ай да молодец, - воскликнул Бакулин.

Глафира вздрогнула, жаркая бледность растеклась по ее лицу. Она" придвинулась к Жаргалу, сказала чуть слышно:

- Уйдем отсюда.

Зачем? Сейчас будут танцы.

Ах, какие танцы" - сказала она, не сводя глаз с Бакулина. - О чем ты?

Жаргал проследил за её взглядом, нахмурился, догадываясь, сердце заколотилось сильно.

А ты не знал" - успокаиваясь, насмешливо сказала Глафира. - Странно, что ты не знал...

Замолчи! - растерялся Жаргал. - Не надо.

Глафире неприятно видеть, как растерялся Жаргал, не эти слова хотела бы она услышать от него, другие. Сказала:

- Ты как знаешь, а я иду. - И, вовсе уж не владея собою, а только мысленно говоря: "Ну вас всех. А я буду жить так, как хочу! Назло вам!..." - выбежала из клуба.

62

В полдень к тетке Макарихе соседка пришла, тоща, в чем только дух держится, присела на лавчонку в прихожке, на кухню - ни-ни, - ногой не ступлю, как ни уговаривай, потому что тороплюсь. А пришла де я вот зачем: слыхала ли, мост вскорости уж отстроят? И хитро-хитро глазами зашарила но тетке Макарихе. Но та будто не приметила интереса в лице соседки, лишь кулаки спрятала в широченные рукава кофты.

Вот я и Опасаюсь, - продолжала соседка. - Куда потом девке деваться, как строители ноги в руки и фьють, по ветру-то... Не всё ж им тут торчать...

Ты о чем" - настораживаясь, спросила тетка Макариха.

В неведеньи, что ли" - удивилась соседка. - Ой, те-те... Да дочка-то твоя, сказывают, гуляет с однем... усики у него еще... Ничаво парень, бравый такой...

У тетки Макарихи льдистым комом легла на сердце боль, дышать трудно. Ухватила соседку за ворот курмушки, притянула к себе:

- Поди, мелешь?

Соседка с перепугу языка лишилась, повторяет невнятно:

- Ай, нет".. Ай, есть ли".. Afil

Тетка Макариха опустила ее, подтолкнула к двери...

Металась по квартире тетка Макариха, потом опустилась на Гла-фирину кровать, заревела в голос... А в памяти - теплое, близкое. Девчоночка махотная на руках, а подле муж ласковый, слова вперекор не скажет. Было однажды: уползла девчоночка на слабых еще ногах за огороды да и заснула там, убаюканная шелестом высокой травы. Чуть рассудка тогда не лишилась, и муж тоже изволновался весь. К счастью, соседская коза-пакастнуха лазала в ту пору за огородами, почуяла живой комочек, забеспокоилась, заблеяла, тем и подманила к себе. Прибежала, беспамятная, схватила девчоночку на руки и - домой. А после, как водится, со страху, отшлепала махотную, неразумную, и сама поплакала на радостях...

Зачем же такое было-то"?

Поднялась тетка Макариха с кровати, и слез уж нету, сухие глаза, незрячие, ничего-то не видят. Потолкалась, тычась руками по углам, едва дверь отыскала, вышла из комнаты, запнулась обо что-то. Накло нилась, нащупала вялыми, будто спьяну, руками дощатый укладень на половице, не сразу и поняла, откуда укладень. Да только память худо ли, бедно ли, держит старое. Куда от неё денешься? Было, девчоночка застудила ноги и слегла... Сутками не отходила от девчонки, мужа попреками изводила, бедный, покою не взвидел. Но, слава богу, встала доченька с постели. Тогда-то и затеял муж ремонт по дому, и укладень поставил на ту половицу подле стены, что была глубже других придавлена...

Выпрямила спину тетка Макариха, глазами повела сначала в одну сторону, потом в другую, в голове что-то смутное, неясное... Так и не поняла, что искала. Накинула на плечи шаль, в улицу вышла... Солнце притомило белые облака, играло бликами в конопляно-рыжих конниках крыш.

Около сельсовета повстречала Баирова, не узнала его, по голосу и догадалась, что Баиров. Сказал он, обеспокоенный:

- Куда раздетая-то побежала".. Простудишься.

Спасибо за заботушку!... - проворчала с досадой. Пошла, шатаясь. Баиров так и застыл на месте.

А тетка Макариха по ближнему от Уринкана распадку до ночи ходила, потом, крадучись, приблизилась к мосту, откуда шел рваный, R гуле моторов, шум работы. Белый окоём моста - как совиный глаз. И, заглянув в самое нутро этого глаза, жутко стало тетке Макарихе, сорвала с головы шаль, упала на землю, плача...

63

Снег густой и рыхлый, как вата. По самому центру неба плавится желтое солнце. Над дальним порыжелым от нахлынувшего тепла гольцом зависает, дрожа запотелыми боками, оттаявшее по весне облако. На бурых ветках деревьев гулко звенят нестойкие уже, слабые промер-зи. Лед на реке обмяк, почернел.

Бакулин стоял на узком, в сажень, пятачке земли, ребристо поднявшемся над рекою, прислушивался к тому, как глухо и нетерпеливо ворочался лед. В шаге от него за спиною присел на корточки Сеня Шивелев, старательно мял пальцами тугие земляные комочки. Бакулин обернулся к нему, спросил:

- Ты чего это колдуешь?

Теплая... - не поднимая головы, сказал Сеня Шивелев. - Теплая, говорю, земля, рукам приятно.

Эк-кий же ты. Беги лучше, неси кирку и лопату, начнем тянуть накаточные пути к береговой опоре.

Сеня Шивелев ушел. Бакулин, помедлив, наклонился, потрогал ладонью придавленную каменистым крошевом землю, подумал: "Прав Сенька, теплая..."

Сеня Шивелев вышел из тумана, следом за ним появился Грибов. Бакулин поглядел ему в глаза, приметил в них боль. Грибов скинул верхонки, ладони розовые, твердые.

Спустились с пятачка. Бакулин взял кирку в руки, охнув, рубанул землю: жирные комья сдвинулись с места. Сеня Шивелев пристроился было чуть поодаль от Бакулина, но Грибов отобрал у него кирку:

- Давай сюда. С тебя и лопаты станется. Загребай после нас... Сене Шивелеву обидеться бы, но от удивления (Грибов не был по

отношению к нему ласков, но и груб тоже не был) рта не раскрыл, постоял, глядя на его спину, а потом подобрал лопату, начал убирать землю. Работал не торопясь, изредка с завистью посматривал на Бакулина, на Грибова, и очень хотелось подойти к ним, сказать: "Что я хуже, да".. Давайте-ка попробую..." Но удерживал в себе это желание, втайне надеясь, что, подустав, Бакулин и сам предложит ему попытать силу... Но тот и не думал об этом. Думал он о другом. О Глафире" которую сторонился, понимая всю невозможность быть с нею вместе ("ведь я еще, собственно, ничего не сделал в жизни"). О том страхе, который начал разъедать его душу, когда он увидел, насколько Глафира доверчива н как сильно она способна привязаться к нему, и который в конце концов и заставил его принять единственно возможное, по его мнению, решение.

Но тут же он припоминал всё то славное и манящее, что было в Глафире, н со щемящей сердце ясностью понимал, что скучно ему без этой девушки, не достает чего-то очень важного и значительного. И тогда ему хотелось бросить кирку, пойти к Глафире, сказать ей, что ему плохо без нее. Очень плохо. А чтобы она поверила этому, он сделает все, что ни повелят ему. Всё. Всё. Всё. Он даже готов повиниться перед нею за те малые и большие грехи, который по дикой (какой же еще") случайности столь переполнили всю его жизнь.

Одно чувство сменяло другое... И это непостоянство тяготило его, смущало, и было непривычно ощущать в себе неуверенность. А тут еще кирка, ударившись о твердую подземную скальную породу, вдруг вырвалась из рук и, тягуче звеня, отлетела в сторону.

Плечи закисли" - хмыкнул Грибов.

Бакулин не ответил. Отвернулся. Но Грибов нынче настырный.

То-то я примечаю: с виду вроде бы ничего, а внутрях хиляки. Брошу вас к шутам! В город уеду, благо, деньги есть...

А жена".. Как же ты её, больную, оставишь? На кого? Грибов не отвел глаз, и Бакулин, задавая вопросы и полагая, что

Грибов шутит и никуда он не уедет, теперь отчетливо понял, что ошибался. Ему стало жаль Грибова, который сошел с привычной торки. Но он не знал, как помочь ему, а еще не знал, надо ли помочь. Быть может, не надо, Грибов сам справится с душевною неустойкою.

Жена-то".. А на кой ляд стану за нее, сумную, держаться?

Перестань, Степан! Неприятно слушать... - Непривычно тревожно и просяще прозвучал голос Бакулина.

Грибов удивился, а потом и рассердился:

- Много ли ты приятного видел на свете? Все куда-то бегут, ищут чего-то... А пуще того хапают, тянут в свою сторону...

Ну, не так мрачно... Что я, по-твоему, хапаю? Или Сенька? Или ярораб?

За прораба не скажу и за Сеньку тоже. Мозгля. А ты... Хрен тебя знает, не разобрать, что ты за человек. Вроде бы и нравился мне, сотому, как много чего у тебя в голове, а случалось, что не нравился.

Сеня Шивелев бледен, и дрожь звонкая в голосе:

- Что ты, Степан"..

Грибов усмехнулся, сказал негромко:

- Может статься, из-за тебя беда пошла. Я как хотел-то? Сотню- другую заробить и ходу с моста... Ан нет, помнилось: сродную душу тут встретил. Тьфу!... С чего бы тетка Макариха каркала".. Вы виноваты в моей беде. Вы... Особенно ты, Бакулин! Всех бы вас с нашей земли турнуть к чертовой матери! - И вдруг сник, как надрезанное дерево. ". Дочка моя... Дуньча... Что же я наделал".. О-о!... - Пошел, дрожа плечами.

Противно, когда мужик плачет. К тому же врёт. Ему тысячу дай, за другой потянется. А я? Причём тут я? Нашел сродную душу!... Идиот!...

Оставь, - хмуро сказал Сеня Шивелев. - У него горе... Но глаза у Бакулина были холодные. Чужие.

64

Едва рассвело, когда в прорабскую вбежала запыхавшаяся Глафира:

- Ужас, что творится на реке. Большая вода пошла... Подсекин вышел из прорабской. И не узнал реку. Яростно подняла

река ледяные выросты, а из-под них, неистовая, крутая, хлынула наружу вода и, пенясь, голгоча, надвинулась на берег, легко ломая и круша белые торосы. В розовом утреннем свете взбунтовавшаяся река была удивительно хороша, и Подсекин невольно поддался этому дьявольскому очарованию, этому никогда прежде не виденному им неистовству природы. Он стоял и смотрел на реку и шептал что-то. Ах, как здорово! Ну, еще! Еще!...

Услышал за спиною голос Мефодьича:

- Куда еще-то".. Уж и колодец на середке начало заливать. Подсекин кинул взгляд в ту сторону, где льдины, подымаясь всё

выше и выше, скребли серую бетонную стенку, и медленно, с неохотою, увядшим листом с дерева отпало очарование, забеспокоился: "А ведь зальет колодец, а то и стенку перегрызет..."

Рабочие, кто затая удивление в глазах, а кто и страх, все до едино-то на берег высыпали, глядят на прораба, ждут его слова. А прораб молчит в тревоге, и лицо у него черное.

Баиров, ловкий, быстрый, подошел к Подсекину:

- Боюсь, в долину пойдет вода, в тайгу... А то еще и к деревне подступит...

Подсекин не слушал Баирова. Подсекин думал... Только ничего яутного не приходило в голову. Досада взяла Подсекина не менее той тревоги, что на сердце. А тут и упал взгляд на сварные металлические щиты, которые лежали на берегу.

Щиты".. А что".. Это неплохо - щиты..." Подсекин крикнул:

- Подтаскивайте щиты к мосту...

Никак вокруг колодца хочешь сколотить обруч" - спросил Мефодьич.

Подсекин не ответил.

Был бы колодец до конца доведен, и лед не страшен, - сказал Мефодьич. - А то ведь и обшиву не закончили.

Стальные щиты сбросили возле береговой опоры. Подсекин велел проложить мостки от колодца к колодцу, до того самого, подле которого ярились льдины.

Прораб, тебя к телефону, - сказала, подойдя, Глафира. Подсекин вернулся минут через десять:

- Звонил главный с полигона. Метеорологи дали сводку: к концу дня ожидается максимальный приток воды в Уринкане. Сколько же это".. Три, а то и четыре тысячи кубометров в секунду? Если так, никакие щиты не помогут.

Лет тридцать не было такого паводка, - сказал Баиров. - Пойду людей собирать. Как бы паводок не натворил беды.

Сильная, крепче прежних, волна вздыбила ледяное месиво, ударила о боковую стенку опоры, а потом, поднявшись еще выше, повалила подъемный кран, который стоял на сколоченной из бревен площадке,

Мефодьич, бледнея, смотрел на реку.

Проложили мостки, осторожно начали тянуть на канатах стальные щиты... Мостки прогибались под тяжестью металла, пружинили, и те из рабочих, что уцепились за круглое канатное кольцо и медленно катили щиты, ежесекундно могли сорваться вниз, туда, где гудели, ломались, дыбились льды. Но не сорвались, дотащили щиты до колодца, вбитого в середину реки, обложили ими бетонные стенки.

Матиевский белыми, дрожащими кончиками пальцев утер со лба

пот:

- А теперь обратно... Быстрее!

На берегу рабочих поджидал Подсекин и, когда они один за другим, слабые от волнения, спрыгнули с мостков и оказались подле него, сказал:

- Один-ноль в пользу реки. Сорвало с площадки кран... Посыльный прибежал от Баирова:

- Вода подступила к нижнему концу деревни. Председатель просит подмоги.

65

Жаргал видел Бакулина, но ничего не сказал ему о той душевной муке, которая, казалось, переполнила всё существо его. Шел с реки с Мятиевским, смотрел на тропу, которая слепо вилась меж кочек. Но не видел ее. Другое видел... Глафиру. Ее глаза. Ее руки. Слышал ет голос и не узнавал его. Не было в нем тихой, ставшей привычной грусти... Зато было другое, томительное и унылое.

А знаешь, Глафира-то... - сказал Жаргал, но тут же и смолк...

Матиевский чуть замедлил шаг.

Что... Глафира"...'- спросил он.

Жаргал хотел промолчать, но то, что было в нем сильнее его воли. заставило его сказать:

Она очень переменилась. С ней творится что-то неладное. Впрочем, я, кажется, догадываюсь...

Это печально, но чем я могу помочь тебе"..

Жаргил повел плечами, будто не желая продолжать разговор, но

потом, уже не владея собою, принялся рассказывать о Глафире, о своем отношении к ней, о том, как все надежно и хорошо у них лепилось. Он и не догадывался, что и говорить-то об этом не надо бы... Спроси у него теперь: "У тебя что-то было с Глафирою".." - и он не ответил бы, засмущался, поскольку ничего, собственно, у него с Глафирою не было. Впрочем, быть может, и не засмущался бы, а сказал: "Как, что было".. Годы, что мы прожили бок о бок, изба к избе... Мечты наши о далеком и близком..."

Матиевский слушал Жаргала и удивлялся тому светлому и горячему, что приоткрылось в душе у этого парня, которого он вроде бы и знал по тем встречам и разговорам, что случались в последние дни особенно часто, но в то же время и не знал вовсе.

Когда Жаргал замолчал, Матиевский сказал:

- А не кажется ли тебе, что Глафира просто взрослеет и теперь ей недостаточно того, что было, и ей хочется чего-то большего? Тебе надо постараться понять её. Знаешь, в жизни каждого человека наступает такой момент, когда ему недостаточно того, что уже было. У одного он проходит быстро и незаметно, в душе другого оставляет тяжкую, болезненную травму, и, чтобы залечить ее, надобны годы. Наверное, и для Глафиры наступил такой момент.

Дойдя до околицы Уринкана, Жаргал наскоро попрощался с Ма-тиевским. Ему уже было стыдно, что он распустил язык. Но он понимал, что все равно рассказал бы кому-то. Так уж лучше Матиевскому, х которому он питал очевидную симпатию.

Подле клуба Жаргал повстречал Глафиру, растерялся:

- Ты"..

Что же тебя не видать" - сказала Глафира. - Я уж соскучиться успела.

Шутишь?

Ну, зачем же?

Он смотрел на нее, молчал долго, потом сказал:

- Неужели тебе и впрямь нравится Бакулин".. Не верю...

Ах, не все ли равно" - легко сказала Глафира. - Нравится или не нравится"..

Значит, не нравится, - сказал Жаргал. Он так страстно хотел поверить в это, что все мучавшее его ушло куда-то. - Не нравится, - повторил он убежденно.

Потом он предложил ей побродить по лесу, как не раз бывало прежде. Боялся, что Глафира скажет: "Не надо... Зачем".." Но Глафира, и это было радостно, согласилась, только попросила обождать, пока она управится на кухне. Не знал Жаргал, чему приписать эту покладистость, и с легкостью посчитал ее благом, появлению которого он, а не кто иной стал причиною. Было приятно думать так, и никто не сумел бы убедить его в обратном. Он мысленно с немалой долей торжественности сказал себе: "Отныне я забуду все дурное и неприятное, что было со мною, а буду помнить лишь хорошее и светлое, потому что с этого дня для меня начинается другая жизнь, и эта жизнь связана с Глафирой".

Ну, что же ты" - говорит Жаргал. - Не отставай!

Жаргал идет впереди, изредка останавливается, поджидая Глафиру, улыбается. У него славное настроение. Такое славное, что ему нет-нет да и станет страшно: как бы ненароком не утерять его.

Шаг. Еще шаг. Ах, как нелегко сдерживать себя и как хочется обернуться к Глафире и сказать ей слова необыкновенные и умные, все те слова, которые не однажды приходили ему в голову. Но он не мог сказать их. Он думал, что не имеет права сказать их, не подоспело еще время... "Потом я поговорю с ней, и она поймет меня. Поймет, почему я не могу без неё, жить не могу без неё".

Они вошли в березовую рощу. Долго петляли меж пепельно белыж стволов, пока не остановились возле худосочного деревца, густо повязанного разноцветными тряпицами. В изножье деревца снег был тщательно очищен, так что проступала желтая никлая чепура, которая прикрывала россыпь поблекших монет.

Обо, - говорит Жаргал, дождавшись, когда Глафира подошла поближе. - Буряты до сих пор посещают эту рощицу, следят за березкой, и каждый оставляет тут ленточку или монетку.

Ты спешил сюда".. Ты хотел показать мне обо"..

Буряты не обожествляют большие и сильные деревья. Для этого-они выбирают хилые и слабые. Наверное, потому, что хилые и слабые вызывают жалость и стремление помочь им. - Он с минуту смотрит на Глафиру: - Молодые, рассказывают, приходили сюда, когда становились женихом и невестой. Говорят, обо очищает любовь, делает ее светлой.

Красивый обычай. - Странное ощущение испытывает Глафира. Ей и хорошо, и грустно. Кажется, всё, что она теперь услышала от Жаргала, она слышала и прежде. Но только никак не вспомнит от кого-слышала. - Да, красивый обычай, - повторяет Глафира. - Но причем-тут я".. - Медленно, как костер в ночи, угасает очарование, вызванное этой прогулкой. - Причем тут я".. Или ты считаешь меня своей невестой"..

Я люблю тебя...

Лицо у Глафиры бледнеет, слезы наворачиваются на глаза:

- Ах, зачем ты".. Не надо. Поздно. Теперь уже поздно...

Подожди... Подожди... Я...

А Бакулин? Ведь было же... Было!

Не-ет! - чуть слышно, с мольбою в голосе говорит он. - Не-етЕ Не верю...

66

До полудня дед Агван в сторожке сидел, во двор и не выглядывал, кости старые ныли... Слышал, как в сенцах шебуршилась приставшая к его следу рыжеватая жалкая собака. Собирался встать, чтобы покормить её, да скоро и забыл о своем намерении. Сидел, притулясь к стене, вроде бы ни о чем не думал, а всё-таки было что-то в голове...

Паутина над потолком зависла, а форточки настежь... Вот и кружит паутина, вот и кружит. Дед Агван глядит на это белое шальное круженье, наконец, припоминает: тетка Макариха приходила... Долго-ругала строителей моста, а потом и Глафиру... Напоследок сказала: "Разве и мне, горевухе, навроде тебя в тайгу упрятаться"? "Зачем будешь уходить с родного подворья" - сказал тогда. - Дома жить надо. Я почему в тайгу ушел? Старый стал, на пенсии. Мне все равно где жить. А в тайге даже лучше, потому как тут все моё: гляжу - и радость в душе". Сказал и поверил тому, что сказал, но потом, когда тетка Макариха ушла, засомневался в своих словах. Потому и засомневался, что уж очень споро и легко пришли они на ум.

Собака в сенцах заскулила жалобно, заискивающе, и дед Агван оторвал глаза от паутины, кряхтя, поднялся с лежака, потянулся в сенцы, держась руками за поясницу.

Собака встретила его радостным повизгиванием.

Ишь ты, - удивленно сказал дед Агван, отыскивая в углу миску. - Рада аль жрать захотела"..

Отлил из чугунка, что стоял на полке, заготовленного с вечера варева в миску, ступил за порог, зажмурился. Солнце было большое-большое, ослепило. "Вот и лето пришло. Быстро-то как. Я и не заметил, как лето пришло". Поставил на землю миску. Привыкнув к дневному свету, посмотрел, как жадно пёс лакал варево, недовольно покрутил головой: "Жрать не умеет. Больно жадный... Плохо быть жадным: люди любить не станут". Вышел со двора, прикрыв за собой калитку.

Подле забора росли три ели, ветками свесясь во двор, молоденькие, а сильные, упруго тянулись ввысь. Дед Агван полюбовался на деревья, но скоро приметил широкие, правда, неглубокие ранки на стволе, сантиметрах в двадцати от земли, и нахмурился: "Кто мог грызть дерево? Собака? Эта, новая".. Мои-то не стали бы... Ученые".

А пес уже тут как тут: вертит хвостом, ластится. Дед Агван наклонился, касаясь рукою ствола дерева:

- Ты зубы тут точил, да".. Или кто-то другой точил"..

Пес учуял недовольство в голосе старика, пуще того завертел хвостом, а потом на спину перевернулся, сложил на грудке лапы. - Ну, ну, - уже мягче сказал дед Агван. - Совсем дурной пес, воспитания нету. Как хоть зовут-то тебя".. - И смутился. - Тю. Уж восьмой день знакомы, а как твое имя, не знаю. Может, Гром? Да нет, поди. У Степки Грибова был Гром, дак то Гром и есть. А ты? Тю! Может, Байкал? Опять же куда тебе до Байкала! А может, Шарик? Не-е, Больно худой для Шарика, хитрый. Поди, Рыжик"..

Вскочил пес на ноги, кинулся к деду Агвану, чуть не сбил.

Не надо быть дурным. Рыжик, - отступя, сказал дед Агван, погладил собаку по спине. - Рыжик, стало быть? Ладно. Пойдем в тайгу, Рыжик, погуляем. А что?

Но погулять не пришлось. Жаргал появился на тропе. Рыжик ему навстречу кинулся, опасливо взлаивая.

Хочу заняться посадками, - сказал, подойдя, Жаргал. - Но боюсь, что поздно уже и деревца не примутся.

Примутся. Только ты на солнце шибко не лезь. Сажай деревца по низинкам, в тени. - Помолчал, со вниманием глядя на Жаргала, спросил: - После того, как большая вода снесла наш дом, чего-нибудь сделал?

Лесу хорошего привез. Скоро начну строить. Лучше будет, чем старая изба.

Лучше не будет, - поморщась, сказал дед Агван. - Я со старым домом нашим накрепко сросся - не оторвать. Много чего там было: и радость, и горе. И ты там вырос. Зачем мне новый дом" - Но тут же словно бы спохватился: - А тебе жить надо. Строй давай дом, только подальше от того места, прежнего, от реки подальше. Ссуду возьми. А теперь иди... Я хочу побыть один. Подумать... - Вздохнул: - Я всю жизнь то и делаю, что думаю. Но о самом главном так и не нашел времени подумать как следует. Разве что теперь...

Собака терлась подле ног деда Агвана. Ласковая собака, хоть и приблудная.

Жаргал хотел сказать, что и у него на душе нынче тяжко и одиноко и ничто-то не радует, боль на сердце после разговора с Глафирой не прошла еще, да и не пройдет, наверно, но посмотрел на деда Агвана и сказал другое:

- Ладно, я пойду. В сумке припасы. Чай, мясо.

Дед Агван опустился на корточки, гладил по спине собаку...

67

Дед Агван решил сходить к гольцам и солонцовые кормушки для лосей проверить. И собаку с собой прихватил. "Чего будешь пролеживать брюхо? Давай со мной... Ишь, какая ладная нынче, шерстка пригладилась, и в глазах уж приблудной хитрости нету".

... Собака бежала подле старика, изредка увёртывалась в сторону, но тут же и возвращалась. Дед Агван понаблюдал за нею, сказал несердито:

- Тайгу вовсе не знаешь. Дурёха.

Пес вроде бы догадался, о чем сказал старик, стыдно стало, истёртой метёлкой хвоста покрутил, повизгивая.

Боишься, стало быть" - усмехнулся дед Агван. - Но да что с тебя взять...

Тропа то легкая, приятная, иди, сколь сердцу угодно, а то в каменистых проплешинах, шагу без опаски не сделаешь. И чем дальше, тем хуже тропа, труднее. Но дед Агван настырен: шел, сильно клонясь вперед, чтоб не так шибко била по спине котомка с солевым припасом.

В полдень остановился, опустил на землю котомку, длинным, съеденным табаком пальцем подманил к себе собаку:

- Отдыхать будем. Вон, видишь, скала подле тропы, и козырек у неё добрый".. Туда и заберемся, под каменную крышу.

Хотел было прямо теперь же и идти под вздыбившийся над лесистой падью козырек, да собака будто сдурела: не дает сдвинуться с места, крутится под ногами, глядит преданно в липо круглыми, желтыми монетами глаз, скулит жалобно.

Ну, чего тебе? Ай!...

Собака не слушалась, задрала морду к небу, завыла... У деда Агвана мороз по коже пошел, до того жутко стало. А когда совладал с этой оторопью, с досадою отодвинул собаку с тропы, но стоило нагнуться, чтобы поднять котомку, та снова юркнула ему под ноги.

Иль секача учуяла".." Опасливо огляделся вокруг, ничего не приметил: лес был дремотно тих, спокоен, только высокий ветер по-звянькивал в ветвях деревьев. Но скоро уловил тонкий, неясный запах гари, и это еще пуще насторожило его. Обойдя скалу справа, оказался с подветренной стороны.

Тяжело дыша, забрался на скальный вздыбок, поросший рыжевато-темным мхом.

Здесь, на каменной крыше, под серым низким небом, ветер был силен, крепок, и его неуёмное рысканье по ветвям деревьев болью отозвалось в сердце старика. Недалеко от него, верстах в двух, а то и поменьше, по узкому тоннелю распадка, по самой его бледно-зеленой низине, стиснутой с боков крутыми горами, ветер, как лихой наездник, весело гнал серебристо-черный табун огня.

Дед Агван побледнел: "Верховой пожар".." Побежал вниз. Следом за ним метнулась собака, скуля и повизгивая.

Не помнил старик, как добрался до Уринкана, и о чем в сельсовете говорил, не помнил. Очнулся, когда услышал во дворе тревожный гул голосов множества людей. Вышел на крыльцо вместе с Баировым. И сразу увидел Жаргала, стоял тот подле Матиевского, о чем-то говорил ему.

Все ли в сборе" - спускаясь с крыльца, спросил Баиров. А потом с удивлением посмотрел.на Матиевского: - Где прораб? Почему не вижу его"..

Прораб ждет звонка от главного инженера, - сказал Матиевский. - Очевидно, не придет. Я за него...

Крутые желваки прорезались на скуластом лице Баирова:

- Откуда пожар пришел в тайгу? Ваши делянки загорелись, а вы еще и... Ишь ты, звонка он ждет. А пожар ждать не будет. Но я с ним еще поговорю, с прорабом. Очень серьезно поговорю.

Тетку Макариху за час до пожара видели на лесосечных делянках, - сказал кто-то из строителей. - Интересно, что она там потеряла?

Жаргал выступил из-за спины Баирова, спросил, вспыхнув:

- Ну и что?

- А ничего... Всего лишь довожу до вашего сведения.

Приедут из райцентра, разберутся, - сказал Баиров.

Вот уже выползли машины со двора. Но плохо - две их всего... Да еще груженные кирками, лопатами. Много ли возьмут людей? Сел в кабину с дедом Агваном, велел всем, кто не уместился в кузовах машин, идти прямиком к гольцу через гору.

Тем же часом выкатили с обширного конюшенного подворья колхоза подводы. Прогремели по улочкам Уринкана, вспугивая дворняг и будоража воображение мальчишек. А скоро нагнали тех, кто не уместился в кузовах машин, подсадили их, тронули дальше.

Сеня Шивелев и Бакулин сидели на передней подводе. Негромко переговариваясь со стариком-бурятом, который уверенно держал в руках широкие ременные вожжи.

Шибко худо, когда верховой пожар приходит в тайгу, - озабоченно вздыхал старик. - Останавливать его трудно... Водой не зальешь. Станешь землю копать, опять же огонь может прыгать поверху.

Не робей, дедка, - весело отвечал Бакулин. - С нами не пропадешь. Хлопцы-то вон какие пошли против огня!

Сеня Шивелев улыбался.

Проселок был тяжел, хлябок, а потом круто взял в гору, и Сене Шивелеву и Бакулину пришлось сойти с телеги.

Сеня Шивелев брел возле подводы, цепляясь руками за деревья. Поспевать за подводою было трудно, но он старался не отстать. Он остро, так остро, что вдруг начинало ныть сердце в груди, чувствовал свою причастность к тому большому и важному, что они должны были исполнить, чтобы спасти тайгу от огня.

68

Баиров ожидал увидеть пожар дерзкий, грозный, но то, что увидел, было настолько страшно и жестоко, что он растерялся. И не хотел бы ыказать растерянность, только сама она выплыла.

Дед Агван увидел, как растерялся Баиров. Но не осудил его. не укорил, посчитал это естественным в их нынешнем положении. Сказал:

- Теперь огонь, как голец с козырьком обойдет, вниз побежит, в долину. Трудно будет остановить его.

Остановим, - зло сказал Жаргал. - Деревья будем рубить, что ближе к гольцу. Огонь не перепрыгнет через полосы.

В этих последних словах его была неуверенность, и он остро почувствовал ее. Но эта неуверенность не расслабляла, не лишала воли, напротив, она была крепка и надежна, потому что требовала от него действия. И, подчиняясь ее силе, Жаргал решительно расставил людей и сам взял в руки топор.

Обугливалась земля. Резко и тревожно гудели деревья, охваченные огнем. Небо было как огромная, из огнеупорного кирпича чаша, до краев наполненная расплавленным чугуном.

Жарко. Душно. И ветер в лицо... Нет мочи дюжить. Но - надо, надо. И нет ничего кроме этого жесткого и сильного: "Надо".

Топор в руках остер. И деревья податливы, будто проще им так-то, не от огня, погибнуть...

Дед Агван подошел к Жаргалу, сказал:

- Не надо рубить тут деревья н делать полосу. Огонь все равно перепрыгнет через нее. Надо тебе взять с собою людей и быстро идти вниз пО долине до старой лесовозной дороги. Ты не забыл, где она проходит".. Ладно. Вдоль этой дороги, когда подойдет пожар, во всю

4. "Байкал" - 2

49

ширину его надо пустить встречный огонь. Ты ведь знаешь, как это делается. Мы с тобой...

Знаю. Я зажгу встречный огонь только тогда, когда пожар подойдет так близко ко мне, что дым от моей папиросы начнет утягиваться в его сторону.

Баиров благодарен деду Агвану, что тот сумел найти то единственное, что способно было остановить пожар. Главное теперь - не дать огню метнуться к горам, срезать у него надкрылья, а уж понизу не пройдет. Но не только за это он благодарен ему. Догадался Баиров, что заметил дед Агван его растерянность, только и слова не сказал, улыбнулся лишь: все уладится, мол.

Зилок" развернулся, придавливая ослабевшую землю. Ленев из кабины вылез, сказал:

- Я пойду с Жаргалом. Мне не впервой, раньше доводилось зажигать встречный огонь.

Баиров почему-то думал, что пойдет еще и Бакулин. Сметлив. Расторопен. Но Жаргал не согласился с Мефодьичем, когда тот предложил Бакулина, сказал:

- Нет. Возьму Сеню Шивелева.

69

Сеня Шивелев шел следом за Леневым. Было душно. Дым от пожарища забивал горло. И с каждым шагом идти было все труднее. Но он старался не отставать от Ленева. Его смущало лишь, что Жаргал выбрал его, а не Бакулина. Он и думать не мог, что в предстоящем деле он будет более полезен Жаргалу, чем Бакулин. Тут было что-то другое. Но что"..

Была в этих раздумьях притаенная досада, но было еще и тихое, почти не ощутимое довольство собою, радость от того, что Жаргал выбрал именно его, а не Бакулина.

Значит, он кое-что значит в этом мире и многое еще успеет сделать...

Они шли быстро, почти бежали, стараясь поскорее оставить позади те места, где кипел, буйствовал, ломал уже и ближние деревья неистовый таежный огонь. Возле давно наезженной, поросшей желтой травою дороги остановились, трудно дыша. Жаргал скинул с плеч понягу, огляделся, сказал:

- Пожар дойдет досюда. Но только досюда. Дальше, в долину, мы не пустим его. Здесь, в горловине ущелья, запалим встречный огонь.

Стаскивали хворост. Складывали в высокие, в рост человека, кучи метрах в трех друг от друга.

Огонь пришел с шумом, с треском. Черный, длинный столб дыма закрыл небо.

Жаргал зажег кучу хвороста подле себя, сказал Леневу:

- Как только дым от костра потянет в сторону пожара, запалим все кучи. Ты начнешь с той стороны, с дальней... А мы с Сеней тут повоюем...

Минут десять прошло, прежде чем Жаргал махнул рукой:

- Пора!...

Вдоль желтого, иссушенного полотна дороги почти одновременна вспыхнули короткие языки пламени и, разрастаясь, потянулись к тому, казалось, неодолимому, что надвигалось с распадка. И вот уже дышать стало нечем, отступили от костров, с тревогою глядя, как схлестнулись

ва потока огня: один - большой, грузный, а другой - бойкий, нахрапистый, налитой молодою силою.

Было что-то удивительное в этой огненной схватке, почти живое что-то...

Падали осины, березы. Высокие сосны переламывались почти надвое. И вдруг случилось невероятное. Изюбриха, как рыжая молния, ваметалась посреди огня. Сеня Шивелев увидел ее, побледнел. Ощутил на плече беспокойное прикосновение руки Жаргала, услышал шепота "Ах, что это она".." И тут же Жаргал сорвался с места...

Куда он? Зачем".. Погибнет!"

Закричал:

- Стой!... Вернись!... Жаргал!... Страшно стало, и ноги будто чужие.

70

Розово-пепельные, опадали ветки багула. Густой дым заполнял горловину ущелья, а через минуту-другую и вовсе накрыл его.

Воздух, будто лопнувшая струна, гудел яростно, когда Баиров ришел туда, где лесной пожар, наткнувшись на встречный огонь, медленно угасал. Он долго кружил возле изглоданного огнем серого полотна дороги, пока не наткнулся на Сеню Шивелева. Сидел тот, прислонясь спиною к березе, точно закоченев от боли.

Ну как".. - с ходу запаленно спросил Баиров. - Где Жаргал? Сеня Шивелев не ответил, уронил голову на руки.

Где Жаргал" - снова спросил Баиров.

Сеня Шивелев с трудом приподнял голову, попытался встать на "оги, но тотчас застонал, потом сказал приглушенно:

- Нет Жаргала. Придавило сосной... - Он закрыл глаза и будто наяву увидел то большое и черное, до самого неба, что вдруг со смертной быстротою нависло над Жаргалом, накрыло... И не в силах совладать с душевною мукою заплакал Сеня Шивелев.

Как".. Что случилось" - тихо, с тоскою, уже догадываясь об jTpaTe, но не желая поверить в страшное, спросил Баиров.

Минута прошла, а может быть, больше, пока не сказал Сеня Шивелев, заглядывая в глаза Баирова:

- Уж мы запалили костер, уж и дым от куч все сильнее начало тянуть в сторону горящего леса, как вдруг на полянке, недалеко от нас, возле самого полымя появилась изюбриха. Уж и огонь почти падает на нее, а она все мечется. Мечется... Потом глядим, изюбренок возле нее. Вынырнул откуда-то... Жаргал хотел спасти... Дальше... Сосна упала. Потом другая...

Сеня Шивелев хотел еще что-то сказать и не смог.

Ах, Жаргал, Жаргал..."

Подсекин поднял от стола голову, огляделся, но никого не увидел. "Значит, это я сам сказал? Сам..."

Смущение пало на лицо его и еще долго не угасало.

Подсекин медленно поднялся со стула, вышел за дверь. Постоял, прислушиваясь. Было тихо. В зоревых блестках бесшумно струилась река. На берегу стоял дед Агван и смятенно глядел на стыдливо голую громадину моста.

Ах, Жаргал, Жаргал... - повторил Подсекин, чувствуя, как зреет в нем ощущение вины перед этими людьми, перед этой землей.

Пригнана умело на рукав заплата, Прикипела прочно на сердце война.

Детские повадки, взрослые заботы, Согревает солнце трепетный росток, В восемь лет неполных жизнь на страшных счётах Отложила каждый съеденный кусок.

Дочке Ленинграда не забыть блокаду! Ладога, машины, рвётся чёрный лёд... И с ладошку хлеба чинно, как награду, Мне боец в повязке бережно даёт.

Чёрный хлеб и сахар, колотый, в тряпице, Для другой девчушки, может быть, берёг. Берег долгожданный. Дали нам напиться, И сдержать рыданий кто-то вдруг не смог.

Прошлое навечно в памяти застыло. Только нет в нём места для пустых забав. Город за Уралом назывался тылом - Мужества, надежды и тревоги сплав.

Что-то потускнело - вспомнить невозможно, А другое вспыхнет, силу обретя. Встанет и заявит о себе тревожно Спелым хлебным духом свежего ломтя.

Помнятся обиды: тучный сад, беседка, И хозяин злобный, гнавший нас взашей. И другое сразу - тихая соседка, Пять её голодных, славных малышей.

И всплывает случай. Хлеб она делила.

Равных пять кусочков, меньший - ей, шестой.

В уголке сижу я (к ним играть ходила),

Вдруг встаю и к двери - быстрый аг. "Постой!*

Эка ты вскочила, хлеб бери, девчушка. Мы давно не знаем, с мирных лет, гостей. Вот и чай согрелся, дети, дайте кружку, На миру, воем вместе, хлеб ещё вкусней".

Глаз не поднимая, говорю тактично: "Что вы... нет, спасибо, ждут меня, пойду..." Как он вкусно пахнет! Кажется, пшеничный, Испеченный, верно, в печке, на поду.

Наша дверь напротив. Через двор - и к маме: "Есть ещё картошка"? Где же котелок? "Тётя Маша... хлебом, - справлюсь со слезами, - В общем, я не стала есть ее кусок".

Потерпи немного, - просит мама тихо, - Нечисти фашистской скоро ведь конец, И тогда не будет больше в мире лиха. Сделала ты верно, дочка, молодец!"

Долго ещё лнхо пахло лебедою, Отрубями, свёклой вязло на зубах. Рифмовалась горько лебеда с бедою. Дымом н мазутом мамин ватник пах.

А фронты на запад двигались с боями, Волю приносили русским городам. Горячо делились люди новостями, Сводок ждали жадно: "Как-то они там"?

Там ещё гудела вздыбленная пашня, Зарастала скорбно ржавою травой, Не зерно вбирала - хоронила павших. Сыновей, кормильцев, срубленных войной.

Помню День Победы, как "ура" кричали Во дворе со всею нашей детворой. Целовались мамы, плакали в печали - Сколько их, желанных, не придет домой!

Снова вижу август. Лето на исходе. Мы - в деревне деда, год сорок шестой. Я бегу, ликуя. Я при всём народе Понесу в правленье первый сноп ржаной!

Сноп пахучий, тёплый. "Ну, смелей, девчушка! Хлеба нарастили - не бывать беде!" Худенькие плечи обняла старушка, И мелькнули слёзы на глазах людей.

Так и вижу я их -три десятилетья. Будто из далёкой той поры придя, Я должна тревожить сытых на планете: Знайте, люди, цену хлебного ломтя!

СТИХОТВОРНАЯ СТРОКА

Пусть строка, как река, Боль души осторожно промоет, Как река, в жаркий день Даст напиться студёной воды.

И нежданно, как всплеск. Тайны сердца тебе приоткроет И, как отмель, спасёт От крутой неизбежной беды.

Не считаю себя виноватой,

Но порой на душе нелегко:

Отошло, отгорело когда-то

Всё, что сердце тревожить могло.

Чувство доброе светом в ненастье В жизнь нежданно внесло непокой. Но пришло с ним не радость, не счастье - Рой сомнений с раздумьем, с тоской.

О как бедное сердце томилось! А потом - неизбежный итог: Разом кончилось всё, растворилось. Он обиду унёс за порог.

Я пыталась забыть, отрешиться От тревожных н тягостных дум. И к ушедшему мне возвратиться Не позволил расчётливый ум.

Это правда - я всё рассчитала, Всё смогла разложить по местам:

Ирина ФИЛИППОВА

От раскаяний друга спасала, Знаю, позже ушёл бы он сам.

* * *

В моём краю война не бушевала, Не пахло гарью, не было смертей. Но горя горького на всех хватало, А мамы провожали дочерей.

Да, дочерей, Я не оговорилась. Давно ушли мужья и сыновья. Не веря в бога, матери молились - Ждала известий каждая семья.

А голод что? И дыры, и заплаты... Такое время - некогда форсить. Вернулись бы родимые солдаты, А остальное можно пережить.

Всё пережили. Но не каждой маме Встречать родных и близких довелось. И лишь со стен - портреты в чёрной раме, Да память болью вдруг пронзнт насквозь.

Какое трудное понятие - война, Когда тебе всего шесть лет от роду. И в городе такая тишина, А громыхнёт - так только в непогоду.

Но вот однажды в тихом городке

Солдат явился в самом людном месте.

Ещё безусый, на одной ноге -

Спросил в киоске "Правду" иль "Известия".

А рядом пёстрый рыночный народ. Толпился, покупая-продавая. Вдруг тётка, чем-то набивая рот, Его толкнула. Толстая такая.

Он пошатнулся, уронил костыль И рухнул вдруг на тротуар дощатый. Хотелось закричать что было снл: "Тебе бы ноги оторвать, проклятой!"

А пареньку подняться помогли,. Подали костыли, нашли газету... Лишь на мгновенье глянули с земли Глаза войны. Но я всё помню это.

Мне тумбу подарили заводчане -

Удобную, практичную, красивую.

Я о вещах подобных и не чаяла -

Подарков мне таких не приносили.

Убрали старый столик с полкой нижнею, А тумбу вместо столика поставили, И сразу же исчезли горы книжные - Все в тумбе разместились, как растаяли.

У тумбы с боку каждого - два ящика, Запомнить только, что лежит в котором, Под ней одна нога как будто ящерка, И тумба вертится свободно в обе стороны.

ВОЙНЫ

ПОДАРОК

Ну прелесть! И друзья того же мнения. Да только мне чего-то не хватало. Всё под рукой, но эти изменения Я как-то без восторга принимала.

А может, оттого, что столик старенький, Как часть моей судьбы н память прошлая, Бумагами н книгами заваленный, Исчез, как будто друг ушёл хороший.

А тумба, что не говори, хорошая! Её достоинства я сразу оценила. Но столик - это память в годы прошлые, И с другом я не зря его сравнила.

Людмила КОРНАКОВА

ДОРОГА

Я в дороге опять,

под колесами пыль километров.

Снова путь вымерять

и дышать опаленными ветрами.

И куда занесет, то дорога заранее знает. Кто тебя разберет, непонятная должность заданий.

Где найти, где искать человечье далекое счастье? Все увидеть, понять, отвести от кого-то ненастье...

А дорога бежит,

а дорога все знает заранее.

И мне кажется, жить значит мерить к сердцам расстояния...

Ах вы, белые кони Королевы Зимы! Вас никто не догонит, не достигнут умы.

Вас мечта окрылила, жизнь вдохнула она. И волшебная сила вам отныне дана.

Но умчались вы в детство, память чуть потревожив, только глупое сердце жить без сказок не может.

Эй, волшебные кони! Задержитесь немного.

Но в ответ лишь застонет под копытом дорога...

МЕЧТА

Есть смешная-смешная мечта у меня, чтоб зимой посидеть у живого огня.

Чтоб смолисто трещали в камине дрова, чтоб сердечно теплели в беседе слова.

Хорошо, если б люди взять в ладони могли и тепло у огня, и добро у земли...

СУМЕРКИ

Сумерки - это не свет и не тьма, просто грустинка входит в дома.

Сядет неслышно, за плечи возьмет, память разбудит и в детство вернет.

Сколько там света разлито вокруг! Солнечный запад и солнечный юг.

Солнечный зайчик и солнечный дождь, и одуванчик на солнце похож.

Мир разноцветный здесь прост и велик, чист он, как детский правдивый язык...

Счастьем согрета, включаю я свет, тьма растворилась, н сумерек нет.

Я люблю поглядеть в окошко, там метель, словно белая кошка, и мурлычет, и вьется, н скачет, и, бездомная, тихо плачет...

Ее шерстку погладить хочу, у двери приоткрытой торчу. Вдруг снежинка звездою колкой прилипает к нарядной елке.

Как слеза иа зеленых ресницах, засверкает она, заискрится и, растаяв от теплой ласки, отразит все огни, все' краски.

Оживет вмиг зеленая елка, и смолою запахнут иголки, в новогоднюю комнату эту заглянет на минуточку лето.

Ночная гостья, бархатная бабочка влетела в дом,

ей показалась маленькая лампочка большим огнем,

но, опалив пыльцу мохнатых крылышек, упала вниз.

Стремясь всегда за яркой радостью, не ошибись...

Хочется мне в сказку сбегать босиком по лучистым чистым, радостным дорожкам.

Может быть, навстречу выйдет добрый гном и подарит счастья мне немножко.

Я б взяла подарок,

вдернула в иголку

и расшила счастьем

много-много шелку.

Я бы, не жалея, всем его дарила, чтоб одетых в счастье больше женщин было...

Владимир КАРНАУХОВ

Кто-то ЛОЖЕН ЖййТЬ

ПОВЕСТЬ

1

Нет покоя не только живым, но и мертвым.

Наша экспедиция ведет раскопки на известной в археологическом мире Тальтинской стоянке первобытного человека. Несколько тысяч лет назад здесь детей природы оплакали их соплеменники или осквернили люди другого рода и племени.

Занимают не судьбы людей, а исторический опыт человечества. Иногда задумываюсь, нужен ли он лично мне? Практического применения не нахожу. Что за нужда добывать огонь пещерным способом или с каменным топором скрадывать зверя? Опыт древних - анахронизм даже для младенца. Так почему же я мечтаю сохранить их опыт? Он нужен не мне, а тем, кто через миллионы лет, возможно, заменит нынешнюю человеческую цивилизацию. Новые, непросвещенные временем "гомо сапиенс" так же, как и их предшественники, наломают немало дров на дорогах истории.

Нужно найти способ передать им информацию о нашем существовании на этой планете и указать торный и прямой путь рационального развития цивилизации. Цель идеи: уберечь от ошибок, бед, заблужде - "ий, суеверий, несчастий будущих жителей Земли.

Научный руководитель, начальник экспедиции, доктор исторических наук, профессор Герман Михайлович Мартов называет мою идею трансцедентно-бредовой, считая: будущей цивилизации нецелесообразно знать об опыте предыдущей. "Человечество, не познавшее мук рождения, обречено на вырождение" - таков, на его взгляд, закон эволюции.

Профессор предостерегает меня от одиночества и созерцания. (JH полагает: заблудшего отрока нельзя оставлять на тропе уединения. И даже придумал на этот счет афоризм: "Самое опасное заблуждение - искреннее". Я-то знаю, почему он заботится о моей заблудшей душе, и мимо ушей пропускаю заверения в том, что во мне видит ученика и преемника. Ничего подобного, во мне он усмотрел будущего зятя и не желает заполучить его с засоренной головой.

С дочерью Анюткой Профессор живет около двадцати лет вдвоем. В археологической лаборатории ходят слухи: его жена испытывала "овые модели автомобилей и погибла при испытаниях. За два десятка лет Профессор не обзавелся новой подругой жизни, найдя утешение в дочери. Убежден: не одна женщина могла полюбить его и любила. Он строг, почтителен, густые брови прикрывают задумчивые, умные глаза, в которых угадываются добропорядочность и постоянство во вкусах, привязанностях. Он знает ровно столько, сколько следует знать ученому человеку к пятидесяти годам, и не упустил званий, карьеры, титулов, наград. Почему он не женился во второй раз - загадка. Может быть, всю любовь и привязанность перенес на дочь, Анютку. Она тоже необычайно трогательно относится к нему. Наверное, в их жизни наберется не много дней, когда бы они разлучались. Вместе ездят на

Начало. Окончание в следующем номере.

научные конгрессы, симпозиумы. Анютка закончила исторический факультет университета, где Профессор руководит кафедрой археологии и этнографии. Сейчас вместе работают в археологической лаборатории, которую тоже возглавляет Герман Михайлович. За привязанность отцу Анютку в глаза и за глаза называют Ниточкой. Ласковое прозвв* ще нравится и ей, и Профессору.

Никто не сомневается, в том числе и я, Ниточка небезразлична ко мне. И уж, конечно, в курсе ее сердечных дел сам Профессор. Не потому, что дочь докладывает о симпатиях. Прожив с ней двадцать лет, он научился понимать ее без слов, признаний и объяснений. Доложить Ниточка никогда не доложит, она необычайно скрытна. Более скрытных женщин я не встречал. Ее чувство я разгадал лишь чутьем, пробуждаемым от силы растревоженных чувств другого человека.

Иннокентий, никак, вынашиваете грозные замыслы, замышляете отобрать у человечества самую прекрасную пору - младенчество" - с нарочитой драматичностью окликает Профессор. Он выследил меня у развилки речки Тальтинки. Соблюдает приличия. Вид его так и говорит: встреча случайна. Мартов даже прихватил удочку. Но у "ры* бака" в помине нет ни червей, ни дохлой мухн, никакой другой наживки.

Профессор, младенчество для человечества - непродуктивный период. Люди подчинены прихоти природы, а свое - разве что страсти и похоть. Они слепы и жалки. Человек становится человеком, когда в нем просыпается диктатор, - неохотно отзываюсь я. Научного руководителя археологической экспедиции сотрудники, лаборанты, студенты не привыкли величать по имени.

Неправда! Неправда! Младенчество-прекрасный и восприимчивый период, - начинает спор Профессор. - Единственное не унизительное подчинение - подчинение природе.

Время младенческих утех: один вынимает душу из другого. Это тоже целомудрие природы? Или...

Вы считаете жертвоприношение кощунством, - перебивает Профессор, - а я святой, трогательной верой в бессмертие души, верой в ее независимость от тела. Соплеменники не ведают, что такое смерть. Они - дети природы и далеки от осознания ужасной трагедии человеческого рода - временности бытия. В отличие от нас с вами, им не свойственен смертный страх. Всякое незнание - бич, порок. Но это - великое благо. А что удивительнее веры в бессмертие души"

Логическая непогрешимость доводов Профессора подкупающе ясна: высокие цели гуманизма требуют жертв и жертвенников. Интересно, а хотел бы сам Профессор оказаться жертвой во имя "святой" веры в бессмертие?

Если человек счастлив только от веры в бессмертие, почему ж% люди отказались от нее и поверили в смерть?

Иллюзорность реальности выше реальности.

Иезуитская метафизичность! Игра словами выдается за истину. Наш спор бесконечен...

II

Лаборант экспедиции Петр Триногин навеселе. Выцветшими, проржавевшими, все познавшими глазами буровит Профессора. Поблескивая золотыми фиксами, небрежно цедит:

- Завтра объявится... Дочь, того... академика по черепкам. Которую ждете... Вот оно сведение, телеграмма!

Профессор, Ниточка и я догадываемся, о чем речь. Завтра в экс" педицию явится дочь известного антрополога академика Строкатова - Алевтина.

Уже при жизни Строкатов был всемирно известен, воссоздав по черепам галерею первобытных типов, проживавших на территории Центральной России, Урала, Восточной Сибири. Ну, и заодно, чтобы привлечь внимание ученой элиты и раскошелить Академию наук, по черепам восстановил внешности одного из царей, знаменитого поэта, нескольких ученых, полководцев. Он был великий психолог, хорошо понимал человеческие слабости. Люди безболезненно, не терзаясь душевно, выбросят миллионы рублей ради одного взгляда на царственную особу и с болью в сердце расстанутся с десятком целковых ради каких-то тысяч безвестных дикарей. Академик Строкатов скончался пять лет назад, оставив после себя сотни типов первобытных людей, несколько знатных особ из минувших веков и одну современницу - дочь Алевтину.

Петр протягивает Профессору Телеграмму. "Встречайте завтра. Алевтина". Профессор-само воплощение спокойствия, а тут задергались веки, нервно запрыгали пальцы. Академика Строкатова он подчеркнуто в археологии ставит первым номером.

В экспедиции остались я, Профессор, Ниточка, Петр Триногин. Я числюсь на должности младшего научного сотрудника. Моя бесценная персона со всеми потрохами запродана Профессору. После пятого курса - в полном его распоряжении.

Анюта, сходи к паромщику, узнай, когда завтра переправа" - просит Профессор Ниточку. Похоже, не просьба это, а предлог избавиться от дочери. Машины идут в центр круглые сутки. На крайний случай, в нашем распоряжении экспедиционный мотоцикл. Профессору необходимо мужское общество. Ниточка это прекрасно понимает и умело подыгрывает.

Профессор, я давно собиралась к переправе. Принародно Ниточка отца называет, как и все, Профессор, давая

вонять - на работе он ей не отец, а коллега. Ниточка уходит. Профессор подзывает меня и Петра.

Вам известно, что Аля женщина... - неловко начинает Профессор, - красива, привлекательна, но забудьте, что она женщина... то есть поймите меня правильно. Для меня Алевтина священная память об учителе.

Шарман-ажур, Профессор! Будь спокоен, - в тон высокопарно отвечает Петр. - Но предупреди девочку, чтобы не заигрывалась и глазками не моргала. А то я слабый на бабьи глазки. Могу в ответ подморгнуть.

Мы поняли друг друга, рад, - улыбается Профессор. Мужской разговор рассчитан на Петра. Во мне Профессор не

сомневается: наверное, верит в мое ответное чувство к дочери. Да, я хорошего мнения о Ниточке. Рад ее обществу. Выделяю среди других женщин, в отличие от большинства из них она неразговорчива, но молчание выдает не внутреннюю пустоту, а глубокую рассудительность. Но несмотря на особенное и доброе к ней отношение, влечения, как к женщине, не испытываю. Так что Профессор на сей счет ошибается.

Не человек я разве, чего бы не понял" - неожиданно обиделся Петр. Его трудно понять, но как ни странно, обиды Триногина беспричинные.

В нашей экспедиции он человек случайный. Каждый теплый сезон в северных краях моет золото. Но в нынешнем году что-то не сладилось со здоровьем, приболел весной пневмонией и отбился от старательской артели. Временно пристроился лаборантом в нашу лабораторию. Петр основной специалист по раскопу, извлекает вещественные источники с простотой мастера, не нанося ни малейшего повреждения* Профессор относится к нему двояко, с одной стороны, как к профессионалу, высоко ценя золотые руки Петра, умение из топора сварить кашу; с другой - коробится от его беспардонной прямоты, резкости а непочтения. Но при появлении Ниточки бесшабашные, хмельные глаза Петра становятся таинственно-печальными и добрыми.

Что вы! Что вы! В чьей-чьей, а в вашей порядочности я "не сом-невался никогда, - замахал руками Профессор. - Этот разговор так, для успокоения совести.

Ill

Алевтину привез Профессор на мотоцикле. Мне показалось, Маратов хотел встретиться с ней без свидетелей. Любое желание он облекает в жизненно необходимую категорию. Жизненная необходимость диктовала ему встретить дочь академика, нам составить каталог вещественных источников, обнаруженных на Тальтинской стоянке. Каждому своё!

В Алевтине удивительно сочетались гибкость, пластичность, уверенность, нерасторжимость, свойственные женщинам, верящим в избранность. Она явилась не гостьей, а хозяйкой. Чья она дочь - академика или простого смертного - дело десятое. Вне привходящих обстоятельств она всегда хозяйка. -

Алевтина поцеловала Ниточку, что-то долго нашептывая той на ухо. Ниточка слушала любезно-настороженно. Меня новоявленная хозяйка ласково потрепала по щеке, заметив: "Наслышана, наслышана о замыслах. В письмах Профессора речь только о них, по дороге мы уже успели обсудить твои идеи". Петру она сказала: "Это судьба, что вы в-нашей экспедиции, в погребении обязательно обнаружим золотые слитки. Теперь нам предстоит стать богатыми". На Петра ее слова не произвели никакого впечатления, и, как мне показалось, она вообще не стоила триногинского внимания.

Зато Профессор от ее слов, жестов, манер был без ума. Он безропотно позволил занять ей главенствующее положение в экспедиции. предоставляя ей право последнего слова и суждения. А это так несвойственно и противно его привычкам. Вечером нас ждал стол, полный яств. Прежде в меру расточительный Мартов был не в меру щедр... В нем совершались видимые внутренние и внешние перемены. Просветлели глаза, расправились на лице морщины. И вдруг стало заметно, какие у него подвижные кисти рук, нервные, небрежные. Он готовился произнести тост, долго собираясь с мыслями.

Пользуясь присутствием в нашей экспедиции Алевтины Строка-товой, по праву ученика ее отца, выдающегося академика, чуткого человека, отмечу, труды академика перевернули, потрясли, ошеломили, археологическую науку, человечество собственными глазами увидело далеких предков. В руках отца Али... - рассыпался Профессор, слегка прикасаясь к локотку Алевтины, - тени предков обрели плоть, облик; ожили под пронизывающим глубину истории взглядом мастера, стали произведениями искусства и неоценимым свидетельством человеческого прошлого. Я надеюсь, что и на Тальтинской стоянке все, к чему прикоснется рука дочери, обретет, такое же славное бессмертье.

Прежде всего моя рука прикоснулась к вам, Герман Михайлович, - лукаво откликнулась Алевтина.

Долго жить, Профессор, - подхватил Петр, он изнывал от тоски, держа в руках неотпитый стакан коньяка. - Будем живы - не помрём. Помянем академика и его дохлых дикарей.

Триногин крякнул, коньяка в стакане как не бывало. Профессора обескуражила бесцеремонность Петра. Но Алевтина точно не заметил" смущения Мартова. Медленными глотками, не прерываясь, процедила сквозь зубы ту же дозу, что и Триногин, принимая негласный, но дерзкий вызов лаборанта.

Тебе бы еще работать, как пить, - цены б не было. Закуси малосольным... - Он грубо, по-мужицки разломил на две половины огурец, чуть меньшую долю протянул Алевтине, побольше - Ниточке, которая лишь прикоснулась губами к коньяку.

Меня не трогала их перепалка. Занимало другое: какие отношения сложатся между мной и Алевтиной, и, хотя не находил определенного ответа, вызревала приглушенная мысль, что они будут, эти отношения, счастливые или несчастливые, но непременные и обязательные. Я догадывался, в жизни Алевтина умна настолько, что вряд ли кто предполагает истинную силу и глубину ее ума. А это позволяет ей управлять людьми: и сильными, и слабыми, и умными, и глупыми, и проницательными, и недалекими, и даровитыми, и бездарями.

Я очень тронута добрыми словами о папе, - правила застольем гостья. - И хочу отблагодарить за них, - она достала из чемодана темную пузатую бутылку. - Ямайский ром. Пять лет назад к папиному юбилею прислал профессор из лаборатории антропологии методического университета Аляски мистер Вест. К сожалению, папа не дожил до шестидесятилетия. Но он был бы рад распить эту бутылку здесь. На Тальтинской стоянке он бывал чаще, чем на других, и более полная галерея первобытных типов собрана здесь.

Припоминаю, припоминаю, - грустно подхватил Профессор. - Незабываемое время. Последний могильник мы вскрывали вместе, а в погребении обнаружили нефритовое кольцо. Академик, как ребенок, радовался находке и без конца повторял: "Надо верить приметам древних, без оснований они бы не назвали нефрит счастливым камнем. Это знамение древних. Мы должны доказать, что на Тальтинской стоянке зарождались первые государства".

> Папа, без воспоминаний, - оборвала отца Ниточка. - Раз академик хотел выпить этот ром здесь, нальем немного и ему и выпьем сами. Представим, что он жив и сидит за нашим столом, - и она разлила ром в стаканы, а один стакан - символический, для академика Строкатова - поставила в центр стола.

Мы выпили и долго не решались заговорить. Наконец, Петр Трч-ногин, самый нетерпеливый, поднялся из-за стола и чего-то ради принялся расшаркиваться, извиняясь, что придется покинуть компанию, сельские мужики приглашали в ночь на реку - лучевать тайменя. Чего уж раньше с Петром никогда не случалось, так попыток хотя бы мало-мальски объяснить собственные действия, желания, поступки.

Немного спустя ушли Профессор и Алевтина. Подышать свежим воздухом, - сказал Профессор, как всегда, "облекая в неизбежную и необходимую категорию.

Ниточка убирала со стола. Я не помогал ей. Без дела сидел на скамейке.

Полная гармония. Все живое в мире стремится разбиться на пары, - я философствовал, витийствовал, в общем лез из кожи, в душе потешаясь над Мартовым.

Расстроился ты, Кеша?

С чего расстраиваться-то?

Ты с Али глаз не сводил, а она, между прочим, на тебя и не глянула. Ушла с Профессором, не с тобой.

Ушла, так ушла. Мне ни жарко, ни холодно.

Неправда, Кеша, и жарко, и холодно. Ты же ни в чем уступить Профессору не хочешь. Везде желаешь быть первым и единственным. А сегодня первым и единственным тебя не признали. Вот и беленишься.

злобишься, муча... - Ниточка осеклась на полуслове. На ее лице я увидел испуг, какой бывает от ненужных, нечаянно сказанных слов, и по всему лицу пролегла бледная тень, точно след глубокой внутренней боли.

Ниточка не была наделена ранней и поспешной красотой, но в ней таилась исключительная привлекательность, делающая женщину загадочной, милой, желанной, но не для всех, а для тех, кто может оценить и понять глубину внутреннего просветления. Мне показалось удивительным, почему я не мог рассмотреть ее раньше, когда она была единственной женщиной в нашем обществе, а по-настоящему увидел только при появлении еще одной женщины, красивой, яркой, броской, уверенной.

Мне уже не хотелось ни философствовать, ни витийствовать. Мы сидели молча, каждый думал о своем, произносили ничего не значащие слова, тут же забывали их. А за окном-чистое, пронзительное небо, мерцание звезд, свет луны, робко скользящий по верхушкам сосен. Не знаю отчего, но я позавидовал людям, что были до нас на этом месте тысячи лет назад. Их мир был суровее, но яснее, и если судьба и природа играли ими, то они сами никогда не играли судьбой и природой, не искушая ни себя, ни прародителей своих.

За полночь возвратились Профессор и Алевтина. Было что-то постыдное, в их ночном уединении. Возникли напряженность, недоверительность. Совсем некстати Профессор предложил выпить на сон грядущий. Долго и высокопарно рассуждал, но что-то недоговаривал, что-то оставлял неясным, на что-то многозначительно намекал. Мы выпили - и разошлись, избегая взглядов и лишних разговоров.

Под утро пришел Петр. Я притворился спящим, остальным не нужно было притворяться. Лаборант бросил на стол со следами недавнего пиршества огромную рыбину. Слил из стаканов и бутылки остатки ямайского рома. Покрутил в руках символический стакан для академика Строкатова, но из него пить не стал. Стянул рыбацкую хламину, лег поверх одеяла, заснув прежде, чем тело прикоснулось к постели. Я подумал о нем: "Безмятежный человек, живущий в безмятежном мире". Больше меня ничто не тревожило.

Воистину: проснись и удивляйся! Рыбина, принесенная Петром, превратилась в начинку огромного пирога. Триногин, похмельный и растерянный, хмуро стоит на коленях и точно заклинатель бормочет:

- Таймешек-то, таймешек-то... Никак полпуда и... гляди-ка, очистили, отчихвостили... в момент, под самые жабры, под самую печенку. Язви его, бога рыбьего, мордастого, шалопутного. Полночи душу мотал. Измывался! Едва-едва хвост не показал. Не нырни за ним да не прижми к камню, поминай как звали...

Хотя и потирала спросонья глаза дочь академика, вид непонимающий принимала, отрекалась от содеянного, но кому не ясно, чьих рук угощение из тайменя. Нет, не забылось не к случаю сказанное: "Работать бы тебе, как пить".

IV

Раскопали погребение. Триногина обуяла горькая ирония:

- Нашли забаву: упокойннков из земли дергать. Да чтоб над моими костями через тыщи лет какой хлюст измывался? Да не будь я Петром Триногиным, не бывать этому... Едва почую смерть, сразу в медицинский институт, в анатомку. Так-то и так-то... на днях помираю. А пока не помер, продаю собственноличный организм. Вот мое тело, подписываю договор на куплю-продажу, гоните взамен пять тыщ. И шарман-ажур! Хотите - режьте, хотите - ешьте, хотите - в спирту маринуйте. Но пока мало-мальски жив, позвольте последний разгул для души и тела закатить. Люто погулять. В один присест пять тыщ в медный пятак перевести. Медный пятак про запас, на трамвае до анатомки добраться и рассчитаться за последний в жизни аванец.

Нехитрые мысли высказал Петр, а поползли по телу мурашки. Когда речь заходит о перемещении в мир иной, никогда не думаешь о простоте и наивности печального откровения, кажется оно печальной вершиной человеческого бытия. При различии в интересах, темпераменте, образовании, мироощущении в этом случае люди хорошо понимают друг друга.

Не утрируйте, Петр, не кощунствуйте над собственным телом. - Профессор всегда умеет остаться на высоте положения. - Кто наговорил такую ересь - за человеческое тело дают пять тысяч? Невежественная бессмыслица. Запомните раз и навсегда: мы не дергаем из земли упокойников, как изволили выразиться, а занимаемся проблемой: чьими предками были люди, некогда обитавшие в районе реки Таль-ты. Какие испытывали влияния. Определяем историю развития материального производства, изучаем историю развития первобытной философии. Понятны теперь цели и задачи экспедиции"

Чего не понять-то. Яснее ясного, - согласно кивает Петр, но добавляет: - А тело свое я все равно запродам. Хоть не за пять тыщ, а запродам... Хоть по дешевке, а запродам...

Ваша воля, - видя бесперспективность убеждения, не стал спорить Профессор, - воля ваша...

Подошли Ниточка и Аля. Они возвращались с реки.

О чем спор" - спросила Алевтина. Они с Ниточкой слышали часть разговора между Петром и Профессором.

О жизни. 'Смерти. Бренности, - ответил Профессор.

Ну, и что есть жизнь" Что есть смерть" Что есть бренность" - принялась иронично допытывать Алевтина.

Жизнь - торжество разума природы, смерть - торжество ее безумия. Бренность? Тут я не силен. По этой части специалист Иннокентий. Спросите у него, - Профессор красиво-изощренным ходом предоставил мне право ответить на вопрос, который кого угодно выставит в дураках.

Бренность - попытка определить, что такое есть жизнь и чго такое есть смерть, - пытаясь быть безразличным, ответил я.

Уступить в чем-либо Профессору в присутствии Алевтины представлялось унизительным и постыдным. Прежде расхождения с Мартовым были делом амбиции и престижа и споры не приносили обид, с приездом Алевтины в них таился раздор, уязвлялось самолюбие. Профессор сделал вид, будто реплику не заметил. Алевтина кокетливо повела плечами. Ниточка наклонила голову, так чтобы не встретиться с кем-нибудь глазами. Только Петру не было никакого дела до психологических тонкостей. Разрешив все свои научные проблемы, он ушел рыбачить.

У Профессора с Ниточкой появились семейные заботы, они занялись ими. Я впервые остался с Алевтиной с глазу на глаз. А день еще был долог...

Как называется остров" - спросила Аля, кивая в сторону суши посредине реки длиною метров в триста пятьдесят, шириною - семь-десят-восемьдесят.

Безымянный. Таких на реке много.

Все безымянные?

Выше, за скальным мысом, три островка называют Лосятами.

Все три"

Да.

Там живут лоси или жили"

Не живут и не жили. Если посмотреть на острова с вершины мыса, то они напоминают головы лосей.

А этот остров тебе ничего не напоминает?

Нет. Остров как остров, от других не отличается.

Значит, ничего с ним не связано, - Аля не договорила, кажется, не случайно. Видимо, в ее воображении остров связывался с тем, что на нем между мной и Ниточкой что-то произошло. Только не ясно: радуется она своей ошибке или нет. Есть женщины, не позволяющиг другим понять их до конца. Алевтина из их числа. Но что она? Тайна? Прихоть?

Пока с островом у меня не связано ничего... - двусмысленно ответил я, нажимая на "пока".

Аля попыталась посмотреть в мои глаза. Я избежал взгляда. Она тоже разгадывала меня.

Все равно острову надо придумать имя, - наставительно сказала Аля.

Назовем именем твоего отца. Он часто бывал здесь, наверняка обследовал остров.

Остров академика Строкатова? Нет, отец заслужил большего. Не нужно размениваться. Именем папы названа улица. Это лучше. чем остров, который открыл не он.

Тогда; твоим именем - "Алевтина".

Но там не ступала моя нога. -

- Поправим хоть сейчас. Переберемся туда. Здесь речку переходят вброд.

Когда она, закатав брюки выше колен, вошла в воду, я заметил, как ее ноги прожгло холодом. Приближалась осень. Холодные ночи выстудили реку. Вода обжигала.

Я не дойду до острова, ноги - ледышки, - сказала Аля. Она ничего не требовала, но я взял ее на руки. Выбравшись на остров, я медлил отпускать ее, привлек к себе,

намереваясь поцеловать в губы, но Аля выскользнула из рук, сама кокетливо и игриво поцеловала меня в щеку. Это был поцелуй, который ни к чему не обязывает, ничего не обещает и забывается в ту же минуту.

Спасибо за доставку-, - сказала она, поправляя волосы.

Да-да... Ничего. |Не стоит.

Ты всех переносишь на остров" И Ниточку".. - Аля иронизировала, но спрашивая о Ниточке, она невольно выказала ревность, которую женщины никогда не осознают, но проявляют и в случаях, когда сами не строят никаких видов.

Только тебя, - я умышленно подчеркнул исключительность ситуации, но сразу чего-то испугался, принялся оправдываться. - Раньше вода в реке была теплее. И вообще-то на острове нечего делать, на нем никто и никогда не обнаруживал вещественные источники. Есть версия, что древние не ступали на этот остров, считали его местом обитания злых духов.

А зачем же мы здесь, раз на острове нечего делать?

Не знаю. Зачем же мы здесь" - я что-то припоминал. Ведь была определенная цель. Наконец вопомнил. - Мы же хотели дать острову имя.

Это можно сделать и на стоянке.

Я попал в неловкое положение, не считает ли Алевтина, что на уме у меня - дурное и мое поведение, разговоры - составная часть дурно задуманного дела.

Не будем углубляться. Посидим здесь, на виду. Место хорошо просматривается из лагеря.

Почему не будем" - капризно возразила Аля. - Обязательно осмотрим остров.

Новое предположение, противоположное первому, возникло у меня: не требует ли она большей решительности и предприимчивости.

Ты не боишься?

Что, на острове волки" - засмеялась Аля.

Волков нет, но я все-таки... мужчина 1

- Ты не сделаешь со мной ничего. И никто со мной не сделает того, что мне не нужно.

Я понял, в отношениях между мужчиной и женщиной она взрослее и искушеннее меня и эти отношения никто ей не может диктовать, в любом случае диктует она, и только она, имеют значение лишь ее желания, и только ее. Аля старше меня на четыре года, но иногда она кажется женщиной, все познавшей, умудренной, прошедшей огонь, воду, медные трубы. И веришь этому ощущению безотчетна, не зная, где и отчего оно зародилось. Но в другие минуты не замечаешь ничего, кроме непосредственности детской и открытой, непосредственности девочки, не только не желающей, но и страшащейся догадаться о сокровенном и запретном. И этому ощущению веришь так же безотчетно, как и другому, совершенно противоположному.

Долго пробудешь в экспедиции" - я судорожно искал другую тему для разговора.

Поживем - увидим...

Тебя пригласил Профессор?

Да. Но суть не в этом. На Тальтинской стоянке я надеюсь собрать основной материал для своей работы.

В чем стремишься убедить человечество?

Все люди братья!

Оригинальная мысль! Как ты ее интерпретируешь!

Надеюсь, тебе знакома точка зрения, что человеческая жизнь зарождалась на одном материке, вероятно, - евроазиатском. У всех нас, ныне живущих, общие прародители. Объективные условия для зарождения жизни могли возникнуть на очень ограниченном участке земли. Не исключено, первые человеческие существа появились в районе реки Тальты, отсюда мигрировали на американский и африканский континенты, после разбрелись по всему свету. Я видела коллекции американских археологов, сравнивала с коллекциями отца, собранными на Тальтинской стоянке, и обнаружила очень много общего, и с точки зрения антропологии: тождественное строение черепов первобытных людей, и с точки зрения развития материального производства: один и тот же способ обработки орудий труда, схожие формы керамических изделий, ножей, топоров, наконечников.

Не все равно людям, где зародилась жизнь. В Америке? В Евразии" В Африке" Что было, то было. Прошлое не поправишь. Наука должна давать людям представление о будущем.

Хочешь осчастливить грядущие цивилизации, избавить от мучений эволюции"

Хочу найти идеальную модель развития человеческого общества.

А отдельный человек будет счастлив в идеальной модели"

Каждый человек... Я не думал об этом. Человек и человечество - понятия разные.

А ты подумай о каждом человеке. О мне, о Ниточке. Представь, что мы из новой цивилизации. И вдруг обе полюбили одного человека, хотя бы тебя. Будем мы обе счастливы?

Причем здесь любовь? Ты подменяешь объективные исторические категории какой-то чепухой. Нынешнее человечество должно сохранить знания, интеллект, опыт, - я пытался говорить тоном человека, не сомневающегося в правоте, но в общем-то был растерян. Алевтина поставила под сомнение все, чему я собирался посвятить жизнь. Она, как и Профессор, не принимала идею бесконфликтного развития цивилизации, не считала ее целесообразной. Но неприятие Али отличалось от неприятия Мартова, она не принимала идею не по общественным, а по личным соображениям, ее волновали не столько судьбы мира, сколько - собственная судьба. В спорах с Профессором я привык манипулировать абстрактными категориями и всегда находил аргументы в защиту своей теории, но Аля земной корыстью выбила из-под моих ног привычную вселенскую почву, и я не мог найти более или менее убедительного земного довода в пользу теории рационального развития цивилизации. Как просто иногда увидеть и разрешить судьбы многих народов, человечества, мироздания, но нет ключа, универсальной отмычки, которая подходила бы к каждой человеческой судьбе, горькой или радостной, великой или ничтожной, известной или забытой, прошлой или будущей.

Мы так и не нашли общий язык. Аля это почувствовала.

Пора возвращаться, заждались... - Когда ждут, нужно возвращаться" - спросил я, но не настойчиво, как бы между прочим.

Если ждут, то нужно, - Аля ответила с усмешкой, но голубые широко открытые глаза не смеялись.

V

Смотрю в окно. Беспризорными, рыжими листьями разбрасывается осенний лес. Красива, до беспощадности красива в эту пору природа. Но так уж откликается сердце: чем ярче и откровеннее красота, тем больше переживаний и страданий заключено в обладателе ее, будь то человек или гармония, называемая природой. Это безвозмездно-печальная красота. И бесстыдная. Уходящий не боится осуждения.

Все чаще и чаще приходится бывать одному. Профессор предпочитает общество Алевтины, уже не преследует назойливой опекой, не стремится составить компанию, а по возможности уходит от лишнего общения и разговоров. Ниточка тоже избегает меня, но по причине иной - боится стеснить, показаться навязчивой. Что касается Петра, то тому вообще ни до кого нет забот, был бы клёв да сто граммов на похмелье.

Я становлюсь злым, замкнутым, раздражительным. Актер из меня никудышный, мне не удается скрыть ревности к Алевтине, беспричинно огрызаюсь, не ко времени ядовито шучу. А тут так некстати я стал случайным свидетелем разговора Али и Профессора, доверительного, с фамильярностью, допустимой только между близкими людьми. По случайности они меня не заметили. Я стоял у окна, за ширмой.

Алечка, я написал письмо ректору университета, прошу старика продлить работу экспедиции на неделю-другую. Он не откажет. Ты не против" - тон Профессора просительный, и продлить или не продлить экспедицию зависит не от решения ректора, а от решения или каприза Али Готовность Профессора подчиниться капризу несомненна.

Ты отправил письмо" - спрашивает) Алевтина.

Нет, - отвечает Профессор.

Когда отправишь?

Все зависит от твоего решения.

Я не против, Герман. Если хочешь, чтобы я задержалась, сделаю, как тебе надо...

Ревность, обида, стыд за то, что я стал ненужным свидетелем чужого разговора, оглушили меня, я не мог придумать способ, как достойно и правильно вести себя: выдать присутствие или затаиться?

Выходит, затея с продлением экспедиции сначала на месяц, теперь еще на какое-то время не научная необходимость, а всего лишь личные интересы, планы, прихоть, подчиненные одной цели Мартова - продлить отношения с Алевтиной Строкатовой. Решения мои не были продуманными, но импульсивными, недобрая сила управляла мной, и власть ее была безудержной. Пусть Профессор и Аля знают, видят, что я - свидетель их разговора, пусть испытают неловкость и стыд.

Вы не ошиблись, Профессор. Ректор не смеет отказать, - я вальяжно выхожу из укрытия, потешаясь растерянностью невольных обидчиков.- Вам никто не откажет. А отчего не задержаться на неделю-другую во имя высоких идеалов науки.

Как, вы здесь" - удивленно вскрикивает Профессор, густые седеющие брови взлетают вверх.

Прискорбно, но здесь. Как говорил один умный древний человек: живу, корплю, дышу, надеюсь.

Что за обличительных экстаз" Чем это я мог вас так разобидеть! - голос Профессора построжал.

Аля улыбнулась холодно и насмешливо, бросив едва уловимый взгляд на Профессора, выражая тому полное ободрение. Я перехватил взгляд, Алевтина вызывающе смотрела на меня: "Ну-ну, какой еще отмочишь номер". Она смотрела с любопытством бесстрастного исследователя, разглядывающего в микроскоп незнакомое насекомое, назначенное -природой для потехи и удивления.

Какой толк в неделе" - продолжаю я ломаться. - До зимы бы задержаться--курганов-то сколько еще не раскопано, может, самых ценных. До зимы, а"..

Умница, - поддерживает Алевтина, - задерживаться, так до зимы. Перспективный материал из рук упускать непростительно, - и к Профессору обращается: - Герман Михайлович, а что, о предложении Иннокентия надо подумать. До зимы, так до зимы, у нас время терпит, а Иннокентия пора на учебу. Подходит?

Подумаем... Подумаем... - бормочет Профессор, будь его воля, так высек >бы меня за шалопайство, чтобы неповадно было фиглярничать, да нет у него такой воли. - Вряд ли поддержат нас. К концу года фонды кончаются, кто финансировать станет? Исчерпаны лимиты, исчерпаны...

А за свой счет, Герман Михайлович" - вношу предложение.

Подумаем, я же сказал, подумаем, - недовольно перебивает Профессор.

Подумайте, Герман Михайлович. Подумайте... - кротко поддерживаю я, демонстрируя безропотное смирение и предупредительность.

VI

Не до зимы, но время работы экспедиции продлили - на двадцать три дня. От кого зависело то решение, мудростью, корыстью ли продиктовано? Знал бы неведомый распорядитель, что не работе срок отпустил, а раздору, его непримиримым началом стала Алевтина Строкато - ва. По причудливой странности она никому не была ненавистной или неприятной, отношение к ней у меня, Профессора, Ниточки и даже Петра было доброе, хотя и по-разному доброе.

А рука у Алевтины оказалась счастливой. В одном из раскопов она обнаружила фрагменты глиняных сосудов. Сами по себе керамические черепки не представляли ничего примечательного. Обычные остатки быта древних людей. Но они были обнаружены у представителей культуры существовавшей, по мнению Профессора, десять тысяч лет назад. Ранее на евроазиатском материке возраст древнейшей керамики, обнаруженной археологами всех школ, стран, научных направлений, определялся тремя тысячами лет. Если черепкам действительно десять тысяч, то Профессор не сомневается, что он подвергнет полному пересмотру периодизацию культур. Черепки жгут руки. Профессор сгорает от нетерпения направить материалы на анализ специалистам. Широко, ослепительно улыбается судьба и Алевтине. Если гипотеза Мартова верна, то как знать, не у истоков ли человеческой жизни находится она сейчас, не здесь ли первые разумные существа появились на земле, не отсюда ли начинался их путь к огню, камню, железу, инквизиторским кострам, пороху, печатному слову, тюремным застенкам, железной дороге, пенициллину, электричеству, электрическому стулу, атому, атомной бомбе, космосу... Она получит право на гипотезу, которую никто не сможет окончательно опровергнуть или безапелляционно подтвердить. В археологии достоверной информацией обладают только те свидетели, которые молчат. Мертвые поколения могут вызвать спор живых, но не вмешаться в него, дабы рассудить праведных и заблуждающихся.

Иннокентий Константинович, - подчеркнуто официально обращается Мартов, - завтра вы летите в Ригу. К доктору Калниньшу. В его лаборатории надо сделать радио-карбоновый анализ. Необходимо срочно получить подтверждение о возрасте керамики. Срочно! О командировке не беспокойтесь, я все устрою, позвоню на кафедру - и полный порядок. Не против скоротать время на рижском взморье" - Профессор от удовольствия щурит глаза, показывая всем видом, какая райская жизнь ожидает меня. - Как бы я хотел осенью побывать в Риге. Задумчивые море, погода, люди. Прелестный мир раздумий. Завидую вам, Иннокентий Константинович, завидую...

Бойтесь данайцев, дары приносящих". Чего будет стоить профессорское великодушие, которое тот разыгрывает настолько искусно, что сам не замечает игры, а искренне верит в творимую благодетель. Не он, не Алевтина - самые заинтересованные в анализах керамики люди и связывающие с ней дерзкие надежды, а простой младший научный сотрудник Иннокентий Константинович, безвестный страстотерпец археологии, получающий возможность волей Мартова за здорово живешь тянуть из соломинки в рижских барах искристые коктейли, пить пиво с креветками и изнывать от затяжного, томительного дождя. Я понимаю самое страшное: не отречься мне от дара, никогда не найти сколько-нибудь благопристойного повода, позволяющего отказаться от поездки; единственное, что остается, так это немедля выразить Профессору душещипательную благодарность.

Давно мечтаю побывать в Риге. Спасибо, Профессор.

Иннокентий, я не все сказал, - настороженно улыбается Мартов. Не сомневаюсь, сейчас преподнесет очередной сюрприз. Профессор боится, как бы я не пресытился, поэтому одаривает через небольшие промежутки времени. - Вы поедете в командировку с Анюткой.

Подарочек! Самопроизвольно размыкаются челюсти. Ненависть, беспричинная, бестолковая, появляется и к Ниточке, точно она, а не Профессор - средоточие моих терзаний и унижений. Но я обязан рассчитываться за профессорское великодушие. Раз обязан, то рассчитываюсь.

Спасибо, поедем вместе с Анюткой.

Иннокентий, - предупреждает Мартов, - я вам доверяю самое дорогое из всего, что нажил за пятьдесят лет. Поймите меня и свою ответственность.

Все будет хорошо, Герман Михайлович.

Не сомневаюсь, успеха вам, - Мартов пожимает мне руку прочувственно, с неподходящей его годам старческой сентиментальностью, мышцы на лице беспомощно расслаблены.

Завтра мы с Ниточкой улетаем в Ригу. Профессор и Аля остаются на Тальтинской стоянке. По логике вещей все должно быть наоборот. Но совместная поездка скомпроментирует Мартова в глазах общественности, чего он никогда не допустит, как человек строгих правил и приличий. Что ж, буду содействовать Профессору в соблюдении приличий и правил.

VII

Выжидаю минуту, когда смогу увидеть Алю с глаза на глаз. Не сентиментальность и не жажда признания гложут. Должно быть, это последний разговор, когда я буду иметь на него равное право с Профессором. Не сомневаюсь, после поездки в Ригу такой разговор не состоится, так что у меня последний шанс.

Наконец, дождался заветной минуты. Аля у реки одна. Полощет белье. Не догадывается, что слежу за ней. Упругая, гибкая, склонилась над водой. В земной заботе она раскованна, беззащитна, немудренно извечное женское назначение - содержать в сытости, тепле, чистоте себя и других. Аля, как и все женщины, стирает чуть грубовато, приниженно. Ноги расставлены широко, каштановые волосы расстрепаны, расстегнуты верхние пуговицы кофточки, открытые грудь, плечи, руки влажны от брызг и пота.

Я захожу из-за спины, она не только не видит меня, но и забыла о моем существовании. Растерянно, удивленно вскрикивает. В глазах непонимание. Что я? Зачем?

Завтра я уезжаю... мы уезжаем... - я не знаю, с чего начать разговор, мямлю, сбиваюсь на каждом слове.

А-а, с Ниточкой. Ну-ну, счастливо! - Аля отвечает точно по принуждению, настороженно, в руках белье, она смущена, говорит придавленно, глухо, глаза обреченно-растерянные. - Хорошо в Риге осенью. Когда мама и отец были живы, я с ними там отдыхала. Папа говорил: "Рига - город, в который нужно приезжать на старости лет, там легко умирать". А мама спорила с ним, умирать тому легко, кто легко жил, а после трудной жизни и смерть трудна. Да чего хандру, нагоняю? Привези из Риги что-нибудь на память.

Что привезти"

А-а, все равно... я всему буду рада. Не разоряйся. Пустячок какой-нибудь.

Привезу.

Вернешься, я тебе тоже что-нибудь подарю.

Не надо.

Не хочешь от меня принять подарок? Отчего?

Не дари, так лучше.

Тебе" Мне?

И тебе, и мне...

Ошибаешься, Кеша, не будет мне лучше, - и посмотрела Аля в глаза с настойчивой требовательностью, как бы приказывая не решать за нее, не делать выводов. И просьба во взгляде - откровенным быть, почувствовала, что-то есть у меня за душой. "Есть, так выкладывай, не играй в прятки. Не девочка, понимаю", - говорили ее глаза. И я будто позволение получил задать вопрос, мучивший и преследующий меня в последнее время.

Ты любишь Мартова" - негласно мне было позволено спросить об этом, и я спросил. Аля не удивилась, точно наперед знала, что я с тем пришел.

Отлюбила я, Кеша, отлюбила, - вздохнула Алевтина, - дважды отлюбила. Первый мой мужчина умер за три недели до свадьбы. Под ножом хирурга, сердце не выдержало, а реанимацию сделать не успели, ну и не стало его.

Боль уже была пережита, и Аля говорила спокойно, как о постороннем, нечаянном. Но меня поразило, почему она, красивая, здоровая женщина, любила человека больного и что ей давало силы любить его.

Кто второй" - любопытство переходило границы приличия, но Аля не смутилась, легким кивком головы дала понять, что не собирается ничего скрывать. Она видела в моем любопытстве не пустое и праздное развлечение, а ревнивое и болезненное восприятие, оставляющее ранящий след и на моем сердце.

Мерзавец. Подонок. Подлец, - отчетливо, как зачитывают приговор, выпалила Алевтина.

Как? Почему" - я никак не мог согласиться с тем, что она способна вольно или невольно в том прошлом выборе отдать предпочтение человеку порочному. Быть менее достойным ее внимания, чем какой-то неизвестный подонок, - унизительно, и непристойно, и чувствительно для самолюбия.

Говорил мне о любви, да такие красивые слова, каких я никогда не слышала, не читала ни в одной книге. За эти слова его могла полюбить любая женщина. "Любя тебя, я потерял возможность любить всех других женщин, но это самая радостная потеря". Я была без ума, да и какая девочка от таких слов не потеряет голову. А потом бросил меня, ничего не сказав, не объяснив. Просто бросил. А когда бросают просто так - это самое страшное. Так, без причин...

Нужно ли отгадывать Алевтину и знать, тайна она или прихоть! Нелепость моих предположений очевидна, ибо суждения мои далеки от истины. Беззаботность ее - самозащита, прикрывающая несправедливую обиду. А все то, что представляло загадку, - от женской растерянности и затаившихся недобрых чувств. В каждом человеке заключено то единственное и заветное, что понятно ему одному. И зачем она открылась мне, впустила в свою жизнь? Не сомневаюсь, нет ей проку рассчитывать на мое участие, уж то, что свершилось, не поправлю я, не распутаю. Наверное, я просто угадал минуту, когда необходимо было открыться и обременить кого-то собственным прошлым. Знает ли Профессор о ее нескладной любви" У меня ощущение, Профессор посвящен в ее любовные драмы, но не Алей, а людьми посторонними. Слишком чрезмерна предупредительность к Алевтине, и говорит он при ней так, будто боится сказать неосторожное, неловкое слово и почти никогда до конца не договаривает то, о чем принимается говорить.

А теперь уходи и не показывайся сегодня на глаза, - Алевтина не просит, а требует, чтобы я оставил ее. Я ухожу, а вдогонку слышу, как она настойчиво просит: - А из Риги привези мне что-нибудь. Обязательно привези. На память.

VIII

Рига. В лаборатории доктора Калниньша радио-карбоновым анализом определен возраст керамики - 8444 года. Если при повторном анализе дата подтвердится, то наша экспедиция обнаружила самую древнюю керамику в Евразии. Великие перспективы открываются перед Германом Михайловичем Мартовым. Вот-вот на вратах славы будет начертано его имя. Ниточка отправила отцу телеграмму, сообщив о первом результате. На следующее утро пришло ответное послание. Профессор поздравляет с успехом, отмечает наш вклад и позволяет задержаться в командировке на три-четыре дня. Он не упускает случая проявить великодушие. Я не упускаю случая поглумиться над его святыми чувствами. Не во всеуслышание, упаси бог, и тем более не при

Ниточке злорадствую и разоблачаю Профессора, про себя. И одному человеку в командировке делать нечего, а тут - немыслимая щедрость, два человека - его дочь и, чем черт не шутит, будущий зять - везут керамические черепки из одного конца страны в другой. А на Тальтинской стоянке сам Профессор остается с женщиной, к которой неравнодушен. Остается без свидетелей, которые стесняли его. Триногин не в счет. Когда Петр не при деле, на стоянке он редкий гость. Хорош гусь! Хорош Профессор! Личные "интересы прикрывает интересами науки.

Я один в номере гостиницы. Ветер с моря и вкрадчиво стучащий в окно моросящий дождь сопутствуют унылым мыслям. Стук в дверь. Входит Ниточка.

Ты завтракал" - спрашивает она.

Нет.

Сейчас принесу плитку и приготовлю завтрак. Поджарю яичницу с ветчиной, сварю кофе.

А ты завтракала" - спрашиваю Ниточку.

Я хочу позавтракать с тобой.

Если простота действительно свята, то Ниточка воплощение ее. Кажется, она никогда не живет своими заботами. Судьбой и природой ей дано предвосхищать и угадывать желания других. О ней не скажешь: "Жить торопится и чувствовать спешит". Несуетная, неспешная - в красоте, разговоре, ощущениях, заботах, - Ниточка, кажется, ждет своего часа и верит в него. Но люди суетливы, поспешны и редко когда замечают ее. Чтобы увидеть Ниточку, нужно отдохнуть от житейской бестолочи, осмотреться и забыть дела неотложные. Сейчас в жизни выдалась небольшая передышка, и смотрю я на Ниточку, как зверь в зоопарке смотрел бы на своих вольных собратьев. Она готовит завтрак. Мне нравится ее опрятность и непринужденность. Удивительнее, приметнее всего в ней шея, белая, трепетная, кажется, прикоснись к ней - она надломится, как стебелек. Когда со мной рядом Ниточка, я отдыхаю, с другими же женщинами скоро начинаю чувствовать себя уставшим, особенно глубока и опустошительна усталость после встреч с Алей Строкатовой.

Все, Кеша, готово, - Ниточка ставит на стол яичницу, - пора завтракать.

Будешь пить пиво" - я достаю бутылку хереса.

Буду, только налей мне в вино воды.

Я приношу воду. Ниточка на две трети наполняет ею стакан, добавляет несколько капель вина, мне наливает вина столько же, как себе воды.

За что пьем" - спрашиваю я.

Каждый за свое. Ты - за свое, я - за свое.

Я выпью просто так.

Тогда и я выпью просто так.

Мы выпили. Вспомнилась Алевтина. Может быть, и она сейчас ньет вино с Профессором.

Мне кажется, ты пил не просто так, - Ниточка задумчиво смотрит в окно, - а за Алю.

Какие у нее глубокие глаза, печальные и добрые. В них не увидишь, где рождаются и где умирают печаль и доброта, глубина их беспредельная. - Да, я вспомнил ее, но пил не за нее, - меня не удивляет догадливость и проницательность Ниточки; я верю ощущению: Ниточка знает обо мне больше, нежели я сам, и понимает меня лучше, чем я сам понимаю себя.

Эх, Кеша, Кеша, не любишь ты Алю, с отцом конкурируешь. И тут уступать не хочешь. Усилие над собой делаешь, заставляешь себя любить женщину, которая и не нужна тебе вовсе.

Я внутренне содрогнулся, Ниточка читала, казалось бы, скрытые от постороннего наблюдения сумеречные и смутные мои мысли, так же просто, как читают афиши у театральных подъездов. Наши мечты, желания - это усилие над собой, любовь - самое нелепейшее и жестокое насилие, образом мыслей человека правит не собственная воля, а какая-то неясная сила, не зависимая ни от него самого, ни от других людей.

А твоему отцу нужна Алевтина" - говорю я зло, но злюсь не на Ниточку, а на Профессора.

Ты знаешь, Кеша... Знаешь... - Ниточке очень трудно говорить, кадычок на шее подрагивает в такт словам, - по-моему, Аля напоминает ему маму. Я видела ее на фотографиях двадцатилетней, она точь-в-точь такая же отчаянная, вызывающая, как и Аля.

Значит, Герман Михайлович любит Алю?

Не знаю... Но не осуждай его, Кеша. Он уважает тебя, переживает, мучается, что ты отдаляешься от него.

И поэтому отправил меня с глаз подальше.

Прости, Кеша, это я попросила отца отправить тебя в Ригу. Он хотел ехать сам, здесь у него много дел. Но я попросила, чтобы ехал ты, и папа не мог отказать. Он ни в чем не отказывает мне.

И тебя отправил в командировку тоже по твоей просьбе" - я начинаю не спрашивать, а допрашивать Ниточку. Ей не хотелось отвечать, но она уступает моей настойчивости. И тихо, почти неслышно признается:

- Я очень хотела поехать с тобой, так и сказала отцу. Если мешаю тебе, я уеду, сегодня же уеду. - Ниточке трудно дается признание, на глазах слезы, вот-вот разрыдается.

Здорово, что поехала со мной. Молодец, нормально придумала... - глажу Ниточку по голове, у нее мягкие, шелковистые волосы, мне приятно прикасаться к ним. Ниточка убирает мою руку, но не резко и поспешно, а чуть задерживая в своей руке, несильной и доверчивой.

Никогда не жалей меня, Иннокентий, - говорит Ниточка, - слышишь, никогда не жалей. Тоска от жалости наступает. Так бы во все тяжкие и ударилась. С первым попавшимся мужчиной. Хоть с Петькой Триногиным. И все из-за тебя. А ты на меня и не глянешь лишний раз. Да... чего там, Кеша! Не выгонишь, если сегодня вечером приду к тебе? Не выгонишь, Кеша?

IX

- Не думай, Кеша, ни о чем не думай. И не терзайся, не обидел ты меня, не обидел. Так много радости мне с тобой было, так много, и не знаю, и за что радость такая выпала. Дней в жизни полным-полно, а такой раз бывает. Все дни забуду, этот - никогда. А ты... не помни, тебе ни к чему, - голос у Ниточки печально-торжественный, остывающий, точно все радости, отпущенные ей жизнью, она получила, а теперь не вернуть ни тот день, ни час, ни минуту.

А ты красивая, Анютка. И добрая-добрая, зачем ты такая добрая" - Хотел бы утешить ее, да не знаю как. Все то, что происходило между нами, никак не зависело от меня, не зависело по той причине, что я не предпринимал и не думал предпринять какие-либо действия, чтобы развить наши отношения или предотвратить их. Все происходящее между нами подчинялось моему душевному согласию и не было противно ему, но душевное согласие не являлось душевной потребностью, и, если бы между нами не произошло ничего, то я не ощутил бы важной и существенной потери в жизни.

Ну, все, Кеша, пора... Я поцелую тебя, - Ниточка поцеловала меня в лоб. А губы сухие, утомленные, - вставать пора, ты отвернись, не смотри, я оденусь.

Я закрою глаза.

Ну хорошо, закрой.

Побродим по городу, - предложил я.

Дела в городе" - спросила Ниточка с привычной услужливостью.

Нужно купить одну безделицу.

Але" - В ее тоне я не заметил ревности к женщине, которую она имела основание считать соперницей.

Да. Она просила что-нибудь привезти из Риги.

Я не отличаюсь хорошим вкусом и умением выбрать для женщины подарок, который бы вызвал у нее радость не показную, а естественную. Но в Риге мне сразу стало ясно, что для Али нужно выбрать украшения из янтаря - и подарок станет желанным. Мы зашли в магазинчик на окраине города, народу там было немного, и я завладел полным вниманием продавца, сосредоточенного и степенного мужчины лет сорока.

Изделий из янтаря было много, я терялся, не зная, что выбрать. Кольца, броши, кулоны, серьги, клипсы переливались солнечным многоцветьем, от нежного желтого до раскаленного ярко-оранжевого. Продавец понял мои затруднения.

Это ваша девушка" - он горел желанием оказать услугу и не сомневался, что я выбираю подарок Ниточке. После всего, что произошло между мной и Ниточкой, я не имел права сказать "нет", а сказать "да" значило опуститься до мелочного лицемерия.

Я его сестра, - пришла на помощь Ниточка.

' Вам к лицу тона нежные, ненавязчивые. Не рекомендую подбирать украшения по контрасту, - продавец говорил в манере людей, не сомневающихся, что их опыту следует безоговорочно доверять. - Примерьте вот это, - он протянул кулон из бледно-желтого янтаря, три маленьких колечка соединялись с большим кольцом, обрамляющим камень... - Нужно уметь угадать янтарь, который подчеркнет характер, темперамент. Вам подойдет что-нибудь спокойное, задумчивое.

Что вы... Что вы... это не мне, - Ниточка вскинула вверх кисть руки, как бы отвергая не ей предназначающийся подарок.

Примерь, это тебе, он очень тебе подходит. - Я отвел руку Ниточки, повесил кулон на шею. Хотя с опозданием, но сообразил: я невежа, выбираю подарок другой, а про Ниточку забыл.

Какая малость может вызвать большие и значительные перемены в женщине! Янтарный камешек величиною не более голубиного яйца придал Ниточке черты законченной красоты и строгости. И очарование, угадывавшееся в ней, стало заметным, притягательным. Ниточка посмотрела в зеркало. Ее удивление было искренним. Она бы хотела скрыть желание стать обладательницей янтарного кулона, но не могла, наверное, впервые поняв, что может быть красивой и нравиться себе и другим.

Выписывать чек" - спросил продавец.

Выписывайте.

' Янтарь принесет счастье и вам, и вашей сестре, - с благожелательным пророчеством отозвался продавец. - Вы угадали подходящий камень. Обычно янтарь подбирают к цвету платья, глаз, волос, но они* переменчивы, платье хорошо до первой стирки, цвет глаз и волос перекрасит время, а вот душу не сменит, не перекрасит, она у человека одна - от рождения до смерти.

Мы рассчитались, поблагодарили продавца, я собрался уходить, но Ниточка остановила.

Ты забыл выбрать подарок Але.

После, после... в другом месте.

Я не забыл, но мне не хотелось в одном магазине приобретать подарки двум женщинам, которые одновременно, хотя и по-разному, вошли в мою жизнь, а я не мог разобраться в чувствах к ним, в отношениях с ними и не знал, разберусь ли когда и будет ли мой выбор верным и справедливым.

В тот же день я выбрал комплект украшений для Алевтины: кулон, перстень и сережки из янтаря горящего, мускатного цвета, с вкраплениями крылышек бабочек, стрекоз, жучков и неизвестно какой еще живности. Я долго смотрел на украшения, тревожно переливался в дневном свете янтарь, и мне не было спокойно. Я был один. Ниточка ушла в лабораторию доктора Калниньша.

Вечером встретились, она не спросила, где я был и выбрал ли подарок для Али, только сообщила: "Результаты первого анализа подтвердились".

X

Ниточка отчитывается перед отцом о рижской командировке.

Ну, слава богу, подтвердилось, - говорит Профессор, испытывая облегчение не от того, что подтвердилась версия о возрасте керамики, а от того, что хватило терпения выслушать отчет о командировке. Совсем другие мысли гложут его. Но вдруг Профессор припоминает о моем существовании.

Иннокентий, какое впечатление произвела Рига?

Рига - город, в котором легко умирать, - я вспоминаю слова, сказанные Алей, и говорю их с умыслом, проверяя, слышал ли он их раньше. Если слышал, значит все откровения Алевтины - проходная пустышка, если нет, то мне она доверяет и поверяет значительно больше, нежели Профессору.

Милый друг, вы неисправимый пессимист. Хотя... хотя, если подумать, то в чем-то и правы. Каждый человек должен знать место на земле, где бы хотел умереть. Еще Толстой сказал: "Смерть - цель живого". Всякая цель требует прежде всего знания. - Случай почти небывалый: Профессор соглашается со мной, и тут я понимаю, не слишком в далекие дебри души впускает Алевтина своего избранника.

Мы очень угодливы, чрезмерно угодливы, предупредительно угодливы. Я и Ниточка не решаемся спросить, почему в лагере нет Алевтины и Петра Триногина, а Профессор, кажется, ищет способ, как сказать об этом, но не находит его.

Я приготовлю обед, - Ниточка хотела бы уйти с глаз отца, она смущена, ей кажется: Профессор догадывается об отношениях, какие у нас с ней были в Риге.

Об обеде позаботятся Аля и Петр. Они поехали в село. Вот-вот подъедут, - останавливает дочь Мартов. - Сегодня есть повод устроить небольшое торжество.

Наш приезд" - простодушно спрашивает Ниточка.

И это, и другие события.

Открытие века" - иронизирую я. - Наша керамика перевернет археологию с ног на голову. Мы понаставили человечеству седых волос в бороду, состарили его на пять тысяч лет.

Пять тысяч лет вырвать у прошлого - не мало, - Мартов склоняет голову, смотрит под ноги, точно стремится взглядом прорезать землю и выведать тайны эпох. Сейчас он - творец мироздания. Глаза холодны и красиво печальны. Профессор рассуждает о прошлом, но взгляд прорезает туманность грядущих столетий, и он видит, как благодарные потомки отливают памятник Герману Михайловичу Мартову, бросившему на алтарь человечества пятьдесят веков. - Пять тысяч лет, упущенных из человеческой памяти, - непозволительная роскошь! За это время рождались и умирали династии. Нужно знать, почему одни появлялись, а другие сходили со сцены. За это время одни народы покоряли других. Но где имена победителей, где имена побежденных" За это время поэты складывали строфы, а где те Гомеры? Да вы понимаете, что значат наши черепки" Они заставят людей искать и открывать имена неведомых поэтов, философов, полководцев, зодчих...

Папа, давай сегодня не будем говорить о прошлом, - прерывает отца Ниточка.

Вернулись Петр с Алей. Триногин, как всегда, бесшабашный, хмельной, неизвестно со вчерашнего ли вечера, с сегодняшнего ли утра, из ситуации извлек главное - предстоит выпивка, а уж коли она предстоит, то следует всеми средствами ускорить ее. Он коротко поздоровался и принялся хозяйствовать, извлек из укромного местечка наловленную рыбу и стал подготавливать рыбацкую добычу к ухе.

Алевтина не удостоила меня вниманием, она, как и Профессор, прятала глаза, осторожничала. Странно, люди они не чрезмерно совестливые, а тут ведут себя точно сообщники, совершившие сделку, нечистоплотную и запретную. Их неестественная щепетильность позволила мне предположить, к чему клонится дело, наверняка они решили открыто объявить о своих отношениях и придать им законное приличие. Если меня Аля избегала, то Ниточке уделяла внимание, не знающее предела. Расспрашивала о последних рижских модах, погоде, впечатлениях от доктора Калниньша... Я ушел спать.

Разбудили меня грубые толчки в бок. Петр ворчал.

Вставай, халындра. Отоспишься на том свете, не время дрыхнуть. Профессора оженить надо. Влез черт под ребро, седой волос в голову. Куражится, потеху ищет.

Какого Профессора, на ком оженить" - я забылся и трудно приходил в себя. Но коротким было мое забытье.

Эх, дубина стоеросовая! На Альке, на ком же еще...

На Алевтине" - я уже все осознал, но как мог сопротивлялся событию, ставшему для меня печальным фактом.

На ей самой. Дошло наконец-то...-вздохнул Петр.

Что-то ноги не несут на их женитьбу.

А меня несут? Иду как на собственные поминки. Эх, переиначить бы наше общество и разбить попарно не так, как на яви разбилось, не по богову раскладу, а по-моему: тебя с Алькой, вы антихристные, шальные, а черт должен к чертихе льнуть. Я с Анюткой Мартовой - пара подходящая, жила бы она со мной катаясь как сыр в масле, наклонности у нас обоих хозяйские, домовитые. А Профессору бы старую кочергу выписать из вдовьего пекла. Шарман-ажур - все довольны!

Перемешались, перепутались, переплелись отношения в нашей экспедиции, и хотя в сущности все мы были из одной колоды, каждый из нас пытался разложить карты по собственному разумению, у всякого оно было свое. И подумал я, как порою легко люди умеют понимать гениев, стремятся постичь их непростые мысли, рожденные в муках и тревогах колоссальным напряжением воли и разума, и как безнадежно не понимают друг друга, простых и смертных, и не стремятся постичь немудреные мысли, рожденные в бестолковой суете и зряшных хлопотах.

На помолвке Профессора и Алевтины ловлю себя на мысли: желает ли кто искренне им счастья? Все мы лицемерим.

Иннокентий, о чем задумался" - Аля отвлекает меня от самокопания, садится рядом со мной.

О твоей первой брачной ночи, - я непроизвольно отодвигаюсь, нам приличествует держаться на расстоянии.

Не поясничай, догадываюсь, о чем думаешь,

- Раз за меня догадываешься, за меня и говори.

По-твоему, мы совсем с Германом Михайловичем никчемные людишки. Ему-то под пятьдесят, мне - двадцать пять. А я и не скрываю - по расчету замуж выхожу. Успокоиться в жизни хочу. Успокоиться! Все, что следовало от мужчин получить, - получила, и любила, и любимой была, и в обманутых ходила, и обманывала. Сейчас одно нужно - знать, что любят меня и не изменят. Вздумает Герман разлюбить, так ему уже ни сил, ни времени на измену не хватит. - Аля приостанавливается, пытается оценить эффект, который произвела. Ей определенно нравится быть женщиной неожиданной. - Хочу властвовать над человеком, который в обществе не на последнем месте, а больше ничего не хочу.

Я понимал Алю: получить в мужья раболепствующее светило мировой археологии - потеха позанятнее, чем нехитрая связь со студентиком с несостоятельными идеями, смутными перспективами, ограниченными возможностями. Эта связь, если потребуется, никогда не исключена: легкая интрижка может состояться по любой ее прихоти, я всегда под боком, с помощью Профессора она распорядится мной по своему усмотрению, причем Мартов никогда не поймет, какие истинные цели преследует молодая супруга. Но я - то знаю, какой опыт ставит Алевтина, и возможность оказаться подопытным вызвала яростное сопротивление и чувства по отношению к ней новые, каких минутой раньше я не мог обнаружить в себе. Это были неспокойные чувства: ненависть и презрение. Причем одинаковы ненавистны были кроткость, покорность Профессора и меркантильная расчетливость его невесты.

Ты... ты... - я не решался сказать того, что думаю.

Начал говорить, договаривай. Чего уж там... - Алевтина умышленно подталкивала меня к дерзости.

Циничная и мстительная девка. Какая же ты девка!

О-ля-ля! - засмеялась Аля, - Цинизм - основа современной женщины. Он освобождает от предрассудков.

Цинизм освобождает не от предрассудков, от принципов, - я говорил зло и сосредоточенно, - Никогда не говори за всех женщин. Слава богу, не все они умны, как ты, и даже умные не всегда расчетливы.

Женский заступник. Не понимаю, что ли, за кого вступился" - Аля усмехнулась. - Нашел современную женщину! Она же из того века. Ей бы романы читать да вязать длинный чулок. А по вечерам в окно выглядывать, не жениха ли на карете подвезли.

Посмотрел на Алевтину, глаза у нее не голубые, а зеленые - омут, чистый омут, неизвестно кому и неизвестно какая погибель таится в них, и вся она -, не дите человеческое, русалка, с хвостом, в чешуе рыбьей, душа - холодная, стылая, неразбуженная.

Не нужно нам с тобой больше ничего выяснять. Никогда друг друга не поймем.

Профессор сидел за противоположным концом стола. Он не слушал разговор, как всегда, соблюдал приличия, и кажется, рассказывал Петру и Ниточке какую-то историю из его молодых лет. Наконец он решил: приличия соблюдены - и с наигранной веселостью обратился ко мне.

Иннокентий, вы не даете скучать моей невесте. Научите, как это делать. Может, в будущем пригодится.

N - Герман, он рассказывает про Ригу, - ответила за меня Аля. Я заметил, как насторожилась Ниточка.

О лаборатории доктора Калниньша, - подтвердил я.

Не только, не только! - игриво оборвала Алевтина.

О чем же, если не секрет" - опросил Профессор.

Пока секрет, - ответила Аля, - даже для меня. Иннокентий не решится сказать, какой он привез мне подарок.

И дернул ее черт сказать про подарок. Вспомнила о нем в самое неподходящее время. Вручить или не вручить ей янтарный гарнитур" - лихорадочно соображаю я. Не расценит ли она это как мою попытку к примирению? Нет уж, обойдется и без подарка. Обойдется? А что обо мне подумает Профессор, не собираюсь ли я вручить его тайно. Будь что будет, лучше отдам сейчас. И увижу насмешку Алевтины?

Пока я колебался, в разговор вступил Триногин, а уж он-то был чужд сомнений и колебаний.

Чего это, Кеха, она с тебя подарки требует" - возмутился Петр. - Ты ей не обязанный подарки таскать. Профессор-то на чо" - Он изрядно пьян, и все, что появлялось на уме, не долго задерживалось на языке.

Петр, не забывайтесь, - по долгу жениха одернул Профессор и, пожалуй, напрасно, ибо тот был на взводе и для крупного скандала ему не хватало маленького возражения.

Ты чего встрял" - Триногин грозно посмотрел на Профессора. - Ты меня не утишивай, чо думаю, то говорю.

Извините, я далек от мысли обидеть вас, - растерялся Профессор и принялся оправдываться. Но чем больше оправдывался Мартов, тем больше расходился Триногин.

Ты для чего эту кралю выписал, - Петр показал на Алевтину, - чтобы она упокойников из земли дергала и обчищала их могилы или тебя, старого козла, тешила? На душе тошным-тошнехонько, а вы затеяли женихаться. Да я вашу свадьбу разнесу, как бог чертову преисполню.

Да вы переходите все рамки, - разморгался часто и беспомощно Профессор, - вы же... невоспитанный человек. Если я не прав, укажите тактично.

Мартов вел себя так, будто он, а не Петр затеял скандал и нужно извиняться ему, а не лаборанту. Триногина можно было успокоить другим способом, более доходчивым для того, - силой и принуждением. По моим наблюдениям, Профессор был человек не слабый и сумел сохранить здоровье, он вряд ли уступал в силе побитому житейскими" передрягами и утомленному вином, табаком и работой Петру.

Обуздать Петра могла и Алевтина, но она снова ставила опыт, предоставив событиям развиваться так, как они развивались.

Ниточка, молчавшая все это время, подошла к Петру, погладил" его по затылку и посмотрела на него с пронзительной лаской.

Неспокойно тебе, Петя, сегодня. Неопокойно, - заговаривала она Триногина, - с кем не бывает. Ты бы не пил больше, все образуется.

Человек не спокоен устоять, когда ему желают добра. Петр как-то' сразу успокоился, обмяк и едва-едва сдерживался от рыданий.

Анюточка, эх, Анюточка! - (тяжело вздохнул он. - Всем ты счастья желаешь, а кто тебе его даст" - и так печально посмотрел, будто знал, кто бы дал ей счастье, знал, да сказать не мог.

Благословляли Профессора и Алевтину, да не благословили, так как никто искренне не верил в их счастье, а жених и невеста не нуждались в нашем благословлении.

Подарок, привезенный Але из Риги, я не отдал, не хотелось, чтобы нас что-то еще связывало и что-то напоминало ей обо мне. Между нами все кончилось прежде, чем началось. Еще совсем недавно она была женщиной, с которой я тайно связывал смутные надежды. Но вот не стало ни женщины, ни сердечной смуты, ни надежд, и наверное поэтому мне было опустошительно легко, но не радостно, точно надо мной совершили насилие, которое совершают над больным, удаляя нездоровый орган ради других, покамест здоровых.

XII

Решение окончательное: я должен уйти из экспедиции и университета. Профессор прав, моя идея абсурдна. Грядущие цивилизации сами позаботятся о себе. Что мне до их слез и смятений? Кто звал меня в судьи или пророки" Решать за других, как им жить, - проще, чем решить, как жить самому.

Мой последний вечер в экспедиции наступил. Закат обещает ветер, небо малиновое, рваные подтеки стекают на землю, солнце продирается сквозь густые облака, бежит, бежит от земных интриг. Как ему наскучило светить и мудрствовать!

Предстоит последний разговор с Профессором, моим всесильным душеприказчиком. Он действительно всесилен, я не могу уйти из экспедиции, не поставив в известность Германа Михайловича Мартова о своем решении. Меня гнетет и раздражает постоянная зависимость. Я был бы готов смириться с сегодняшней зависимостью, но дело в том, что и через год, два и через много лет дистанция между нами сохранится, ему суждено быть всегда впереди и выше меня, такой порядок установила природа, он-учитель, я - ученик. Я не стал бы противиться такому порядку, окажись на месте Мартова другой человек. Но оно занято им. Сначала он опроверг идею рационального развития цивилизации, и я признал ее абсурдность. Затем отверг мои претензии на интимные отношения с Алевтиной, и я признал их безнадежность. То, что раньше казалось смыслом жизни, обернулось полнейшей бессмысленностью.

Профессора застаю за работой, он делает выписки из книги академика Строкатова "Раскопки палеолитической стоянки в селе Тальта". В этой работе собраны материалы по истории дородового общества.

Простите, не помешал" - отвлекаю Профессора.

Рад видеть, Иннокентий Константинович, - навеличивает Мартов. Голос выдает готовность быть предупредительным и безотказным. Я не знаю, как начать разговор. Профессор видит затруднения, приходит на помощь.

Взгляните, какие занятные статуэтки, - он показывает на фотографию в книге.

На снимке три костяные женские статуэтки эпохи палеолита. Слева- высокая женщина с разбросанными по лбу, щекам, подбородку редкими волосами, выражение лица хищно-страдальческое, плоские отвисшие груди, узкий таз усиливают впечатление телесной дисгармонии, и кажется, что здесь природа не творила, а изуверствовала; в центре - женщина средних пропорций, в ней еще нет соразмерности, но груди уже более выпуклы и таз как у девочки - подростка, взгляд несколько испуганный, но в нем скорее удивление, чем обреченность, тут в своем художественном подвижничестве природа выказала младенческую беспомощность, к которой следует относиться с умилением н всепрощением; справа - женщина низкого роста, взгляд вожделенный, жадный, широкие бедра, маленькая, но аккуратная грудь выдают безудержную эротическую силу, в ней есть гармония, но гармония случайная и чувственная.

Как полагаете, Иннокентий, - спрашивает Профессор, - это слепки с натуры или проекция представлений первобытного человека о мире? Символ или натура?

Наверное, символ, - хмуро и безразлично отвечаю я.

Верно, верно, - подхватывает Профессор с той похвалой в голосе, когда собеседник высказывает глубокую мысль, - вы очень правильно заметили, еще в ту пору человечество было склонно к символике.

Да, да... - подтверждаю я, хотя не могу взять в толк, в чем правильность моего замечания, понимаю лишь одно: слишком избыточно расположение и внимание Профессора, вероятно, он трудно переживает разлад между нами и ищет примирения. А я пришел, чтобы этот разлад сделать полным, окончательным и бесповоротным. Мне почему-то становится глубоко жаль Германа Михайловича Мартова, а еще больше себя, даже появляются сомнения в принятом решении, ощущение такое, что я совершаю воровство на глазах хозяина дома, а тот из-за врожденной деликатности и воспитанности делает вид, что не замечает. Профессор в разговоре ищет начало, способное примирить нас.

Женщина, превосходящая в росте мужчину, в представлении первобытного человека всегда уродлива, - неторопливо продолжает Профессор, - таким образом он отказывает ей в праве на превосходство, в чем бы оно ни проявлялось. Именно так, дорогой мой. Поэтому она обречена, слабо выраженные признаки пола подчеркивают обреченность, ей не дано материнства, она не способна продолжить род. Поэтому столь неприглядны статуэтки высоких женщин. Зато взгляните, какая чудодейственная сила и власть в невысокой женщине... Эта палеолитическая Венера - сама Судьба, искушающая и совращенная, греховодная и ангельская, порочная и отмщенная, безумная и расчетливая.

"... А он добрый, умный человек", - я словно прозреваю и впервые понимаю, что Профессор личность незаурядная, а сила и слабость его от доброты, так же, как и ум. И Ниточка понимает и любит его не только из-за родственной близости, а оттого, что его нельзя не любить. И если кому следует служить правдой и верой, так только ему, и нет в этом ничего унизительного и порочащего. Нужно бы найти какие-нибудь хорошие слова и сейчас же сказать их, но бес толкает меня в ребро, и я говорю то, что не соответствует моему настроению, противно желаниям и чувствам, точно кто-то принуждает меня к скверному и отвратительному действию.

Ах, Профессор, какое мне дело до вашей Венеры, этой первобытной шлюхи. Обычная самка, знающая лишь совокупление и размножение. Но суть не...

В ваших рассуждениях что-то есть, - подчеркнуто доброжелательно перебивает Профессор, - с точки зрения вульгарного материализма вы, может быть, и недалеки от истины. Но это взгляд механический, а не диалектический. А как известно, правота...

Я не о том, - в свою очередь перебиваю Профессора.

Ну так поясните свою мысль. Я, по-видимому, не совсем правильно понял...

Да, не правильно, - скороговоркой выпаливаю я, - мне нет никакого дела ни до Венеры, ни до нас. С сегодняшнего дня свободен и от вас, и от Венеры. Окончен бал, погасли свечки.

Лицо Мартова слегка побледнело.

Ну-иу, успокойтесь, Иннокентий, - хрипло произносит он, - чувства должны быть, и разные. Думаете, не понимаю, в чем дело? Прекрасно понимаю, вы имели на Алю виды, а я встрял поперек дороги. Эх, вахлак в сорочке и старая перешница, в мои-то годы пить горячий чай, да не обжигаться. Душу она из меня вынула. Душу! Знаете, что такое душа? Субстанция, человеку не подвластная. Если бы даже захотел не любить, так не смог бы. Ну да, не смог бы! Поделать с собой ничего не могу и не хочу. Умоляю, не судите меня. А вы... вы встретите женщину, которую полюбите и которая непременно полюбит ЕЭС. ВЫ молоды, у вас все впереди. Не будем считать, что вы - проигравший, а я - победитель. К тому же... к тому же мне кажется, вы не любите Алю, у вас что-то другое...