Сборник "Соцреалистический канон" || СТАЛИНСКИЙ МИФ О "ВЕЛИКОЙ СЕМЬЕ "Катерина Кларк

СТАЛИНСКИЙ МИФ О "ВЕЛИКОЙ СЕМЬЕ?

Катерина Кларк

В центре соцреалистического романа, как и в центре сталинской политической культуры, находится миф о "великой семье". Этот миф представляет "великую семью" государства как естественный союз граждан, испытывающих друг к другу те же чувства теплоты и заботы, что и члены "малой семьи", основанной на кровных связях. Однако согласно этой схеме, государству должно отдаваться предпочтение перед семьей. Так, в случае возникновения конфликта между государством и отдельной семьей необходимо пренебречь ее интересами, основанными на кровной привязанности, во имя высшей цели политического единения. Если нужно, следует даже отречься от членов своей семьи (по примеру Павлика Морозова, разоблачившего собственного отца как законспирированного кулака1).

Символические образцы для такой "семьи" имелись не только в ранних революционных доктринах, но также и в самой социальной организации традиционной русской крестьянской семьи. Специфика географических и политических условий царской России благоприятствовала расширению семейного круга, на основе которого возникла крестьянская община. В практических целях такие объединения часто принимали новых членов, не имевших кровных связей с основными членами семьи; войдя в семью, они, по определению антропологов, становились "структурными родственниками". Описывая этот феномен, этнографы (вслед за самими крестьянами) различают "малую семью" - семейное ядро или немного расширенный тип семьи - и искусственно созданную "большую семью"2. Это противопоставление приближается к идеалу 1930-х годов. Действительно, к 1940-м годам писатели, обращавшиеся к теме родственной связи между отдельной семьей и всем советским обществом, соответственно рассматривали их как "малую семью" и "большую семью"3.

Большинство антропологов признает существование двух типов организации семьи: по боковой линии, вдоль "г,оризонтальной оси" (дети одних родителей, кузены и т. д.), или вдоль "вертикальной оси" (поколения). Глядя на семью с горизонтальной оси, можно увидеть, что русские считали родственниками более широкий круг людей, чем это было принято на Западе (молочные братья, приемыши, свекровь и теща, братья во Христе и т. д.). Напротив, количество людей, входивших в семью по вертикальной оси, в России было меньшим, чем на Западе. Вертикальная ось показывала основание семьи и ее колена; это была отцовская линия: жена приходила в семью мужа, родственники мужа считались более полноправными и авторитетными, чем ее собственные4. Поэтому, возможно, не простым совпадением объясняется то, что, хотя миф о сталинской "большой семье" распространялся на "братьев" и "сестер", их ключевыми персонажами были "отцы", а не "матери".,

Эти альтернативные возможности для установления родственных связей в русской культурной традиции - по горизонтальной оси (братья и сестры) или вертикальной оси поколений (отцы и сыновья) - могут использоваться для создания моделей, отражающих изменения в политической символике, которые произошли в тридцатые годы.

В период первой пятилетки основной метафорой в обществе была "машина",

50 Заказ - 116

которая иногда, в сфере человеческого бытия, трансформировалась в большую "братскую семью". Ни одна часть машины не является самоценной, она важна лишь постольку, поскольку во взаимодействии с другими частями обеспечивает ход машины. Так же и в советском обществе: все граждане - "маленькие люди" - работают бок о бок со. своими "братьями" и имеют ценность лишь постольку, поскольку они все вместе обеспечивают гармоничное движение всего общества. Аналогия, проводимая между частью машины и "маленьким человеком? (или его "братом?), может быть проиллюстрирована следующим отрывком из романа В. Ильенкова 1931 года "Ведущая ось", в котором один рабочий упрекает другого за его стремление выделится среди своих братьев по классу: "К примеру, паровоз взять: есть в нем и котел, и колеса, и механизм управления, и разные мелкие гайки, - все на своем месте. Оттого паровоз и тащит тысячи тонн. И гайка важна, и свисток важен, и дымогарные трубы, - одинаково, а тебе вот только ведущая ось нравится. Это неправильно!?5

Этот "братский" пыл был одним из главных моральных постулатов периода первой пятилетки; они были коренным образом пересмотрены в 1931-м, когда советское общество отреклось от культа машины. В своей речи в июле 1931 года Сталин оповестил о конце эпохи "маленького человека", подчеркнув значение знаний и опыта. Вождь провозгласил также лозунг "Техника решает все?6. Но все больше и больше в официальных выступлениях акцент смещался с положения о необходимости знаний на положение о необходимости хороших руководителей и организаторов. В 1935 г. Сталин достаточно определенно заменил старый лозунг 1931 года новым: "Кадры решают все?7.

Мир литературы шел в ногу с этими переменами: писателям было рекомендовано отречься от таких опаснейших врагов пятилетки, как культ статистики и машины. Прежде всего, им было дано понять, что читателю необходимо представить одушевленного героя, достойного подражания. В символических изображениях советской страны знание человека больше не умалялось, он ценился отныне не как надежный "винтик" или "свисток" великого общественного паровоза. Даже центральная фигура эпохи первых пятилеток - ударник - считалась слишком "маленькой" для того, чтобы сделаться главным героем в советской литературе8. Пришло время отдать должное "ведущей оси", показать людям их "отцов", как теперь назывались руководители партии9. Таким образом, 1930-е годы не только явились концом эпохи "машины" как основного социального символа, но ознаменовали также перемену в ориентации метафорической семьи - от горизонтальной оси к вертикальной. Теперь человек выходит на первый план, оттеснив технологию и статистику. Биография стала наиболее типичным жанром соцреализма. Но основной темой биографических произведений стало уже не формирование истинных граждан, а ?жизнь замечательных людей", как была названа основанная Горьким новая серия книг биографического содержания.

В риторике середины 1930-х годов серия "замечательных людей" явилась официальным предвестником коренного переворота в человеческой природе, который в самом ближайшем будущем должен был затронуть каждого советского человека. Новые люди были не просто "больше" по сравнению с культивировавшимся прежде "маленьким человеком", они, в отличие от привычного "Ивана", были "величайшими", так как демонстрировали торжество гуманизма. Фантастическая эра началась.

Хотя считалось, что все официально признанные герои - поистине необычайного калибра, все они были не одинаково "большими". В риторике они представляли собой символическую семью, в которой наиболее великие предстали как "отцы", а немного менее великие оказались "сыновьями". "Отцами" были в основном политические лидеры.

Однако "сыновья", вопреки ожиданиям, не стали преемниками "отцов". Они

не были многообещающими лидерами Партии, которые могли бы составить следующее поколение партийных вождей, более того, они оказались преемниками "маленьких людей". Наиболее очевидным подтверждением этому может служить стахановское движение, начавшееся в конце 1935 года. В ряды стахановцев вошли герои, награждавшиеся за многократное перевыполнение производственных норм. У истоков этого движения стоял шахтер Алексей Стаханов. Затем в него включились представители разных профессий: сборщики хлопка и сахарной свеклы, работницы текстильных предприятий, фабричные рабочие со сдельной оплатой.

В общественном ритуале не только стахановцы моделировались как "сыновья". Список избранных включал пограничников, лыжников, ставивших рекорды на дальние дистанции, скрипачей, альпинистов, парашютистов, а также героев авиации. Некоторые из этих категорий (кроме стахановцев) выделились в тех областях, которые не считались прямо связанными со строительством коммунизма. Официальные герои не играли никакой роли в сфере политики или управления.

Публичное присвоение статуса "нового человека" героям стахановского движения, авиации или спорта может рассматриваться как своего рода ритуальное возвеличивание людей, занимающих в структуре общества подчиненное положение (стахановцы) или находящихся вне структуры (герои авиации и спорта). Хотя новые "супермены" и претендовали на реальные достижения, их функции были в основном ритуальными: все они становились символическими "г,ероями".,

Существовали также символические "злодеи". Их демонстрировали во время важнейшего публичного ритуала 1930-х годов - больших судебных процессов. Состоявшийся в ноябре 1935 года митинг, посвященный празднованию достижений стахановского движения, проходил накануне жестких сталинских ?чисток? 1936-1937 годов. Празднование достижений "сыновей" должно было сформировать позитивное отношение к ?чисткам": революция достигает перемен с помощью чрезвычайных мер, которые в свою очередь оправданы результатом. Это открывало также широкие возможности для ритуального разоблачения "злодеев". Так, параллельно с публичным превозношением достижений стахановцев и героев авиации были осуждены руководители и инженеры, якобы пытавшиеся на своих предприятиях воспрепятствовать великой инициативе0. "Героям" эпохи была отведена определенная роль в эпической борьбе против внутренних и внешних врагов: необходимо было найти титанов, чтобы пропорции этой борьбы стали воистину эпическими.

1930-е годы были временем, когда каждый, бравший в руки перо, писал героическую биографию какого-нибудь из официальных героев (члена сталинского руководства, героя гражданской войны, выдающейся личности из прошлого России типа Емельяна Пугачева или же символического героя). Кто бы из этого стандартного набора ни был избран в герои биографического произведения, главная функция книги состояла в подтверждении status quo и легитимации руководства (в аллегорической форме, если использовался исторический сюжет).

В прошлом жанр биографии часто служил для подтверждения законности политической власти. В Древнем Риме императоры переписывали свои биографии с целью показать генеалогическую связь с богами. В контексте советского общества аналогичной привилегией считалась связь с Лениным. Для двух важнейших категорий героев 1930-х годов - членов большевистского руководства и героев гражданской войны - важнее, однако, было установить связь со Сталиным, нежели с Лениным. Биографии этих людей неизменно подтверждали их определенную роль в каком-либо из ключевых (по мнению Сталина) эпизодов его жизни: ссылка и тюрьма в предреволюционный период (страдания, испытанные Сталиным, давали ему право на многое), гражданская война, и в особенности поражение белой армии под Царицыным (победа, приписываемая заслугам Сталина и, следовательно, представлявшаяся как важнейший эпизод гражданской войны),

в большую она важна эбеспечивает кие люди" - постольку, общества, м? (или его из романа: ает другого ру, паровоз -ше мелкие н. И гайка вот только

ов периода 1-м, когда 1931 года значение?6. Но все юложения о водителей и арый лозунг

рекомендо-гатистики и мо предста-изображе-"ЛСЯ отны-паровоза, дась слиш-сой литера-их "отцов", годы не имвола, но - от гори-глан, оттес-анром соц-же не фор-ила названа

илась офи-роде, кото-етского че-тивировав-о "Ивана", Фантастигне необы-они пред-предстали

ги" были в

цов". Они

преемственная связь между Лениным и Сталиным, убийство Кирова в 1934 году (ставшее оправданием партийных ?чисток?).

С момента, когда была осознана необходимость всестороннего, связного и последовательного изложения всех официальных хроник для подтверждения значительности их главных героев, стало недостаточно только установить связь с "великим отцом" и привести некоторые "г,ероические подробности". Вслед за традиционной агиографией для характеристики морального облика и поступков героя было важно осветить весь жизненный путь, включая детство. Более того, как уже стало принятым в партийной литературе, подтверждения политической легитимности и личного превосходства основывались не на обстоятельствах, а на особенностях характера. Начало такому подходу положил Сталин в своем обращении к кремлевским курсантам после смерти Ленина в 1924 году: "Я не думаю, что есть необходимость говорить о деятельности Ленина. Думаю, что лучше ограничиться некоторыми фактами, характеризующими Ленина как человека и вождя"11. В риторике и литературе 1930-1940-х годов перечисленные Сталиным "ленинские" черты характера (скромность, способность общаться с самыми разными людьми и др.) стали каноническими при изображении "отцов", так же как и некоторые постоянные эпитеты (спокойный, серьезный); в литературе это были условные знаки положительного героя.

В середине 1930-х годов различия между литературой и публицистикой, между реальной и художественной биографией стали еще менее заметными, чем раньше. При создании биографических произведений в духе марксистско-ленинской историографии (в том числе в биографических сочинениях более ранних периодов, например, в "Чапаеве? Фурманова) невозможно увидеть индивидуальные принципы подбора и организации материала реальной жизни. Все биографии были стандартизированными до такой степени, что жизнь каждого героя (в литературе и публицистике в одинаковой степени) соответствовала мифологическим образцам. Ярким примером этому может служить "Пархоменко" Вс. Иванова (1938-1939). Это сочинение названо романом и опубликовано в литературном журнале "Молодая гвардия", но, в соответствии с установками своего времени, оно могло быть с таким же успехом опубликовано где угодно как реальная биография. Фантастическими сделались все произведения биографического жанра, независимо от того, художественными или публицистическими они считались. Глеб Чумалов из литературы перекочевал в публицистику.

Биографии были двух типов. Одни представляли формулу жизни "отцов", другие - "сыновей". Оба типа имели общий источник, но существовали и различия. Наилучшим образом были представлены биографии "отцов", в особенности партийных лидеров. Так было даже в литературе: например, в 1937 году в списке литературных работ ленинградских авторов, находившихся на стадии подготовки, подавляющее большинство составили произведения о Сталине, Кирове, Ворошилове или Орджоникидзе12.

Жизнеописания сталинских вождей были призваны вдохновлять массы, а биографии "сыновей" - служить примером для подражания13. Биографии обыкновенных граждан, созданные в более ранний период, открывали читателям из рабочей среды их прошлое, внушали им чувство гордости за династию или демонстрировали преобразующую силу социализма. Начиная с середины 1930-х годов ведущей стала агиографическая функция: биографии предназначались в качестве иконы, и те из них, в которых это удавалось лучше, предлагались как образцы для писателей. Стандартные жизнеописания "сыновей" хотя и очень напоминали произведения об "отцах", однако не были абсолютно с ними схожи, так как "сыновьям" следовало быть более ребячливыми и безответственными. Все биографии "сыновей" строились по единой модели, поэтому рассмотрим здесь только один образец этого жанра.

преемственная связь между Лениным и Сталиным, убийство Кирова в 1934 году (ставшее оправданием партийных ?чисток?).

С момента, когда была осознана необходимость всестороннего, связного и последовательного изложения всех официальных хроник для подтверждения значительности их главных героев, стало недостаточно только установить связь с "великим отцом" и привести некоторые "г,ероические подробности". Вслед за традиционной агиографией для характеристики морального облика и поступков героя было важно осветить весь жизненный путь, включая детство. Более того, как уже стало принятым в партийной литературе, подтверждения политической легитимности и личного превосходства основывались не на обстоятельствах, а на особенностях характера. Начало такому подходу положил Сталин в своем обращении к кремлевским курсантам после смерти Ленина в 1924 году: "Я не думаю, что есть необходимость говорить о деятельности Ленина. Думаю, что лучше ограничиться некоторыми фактами, характеризующими Ленина как человека и вождя"11. В риторике и литературе 1930-1940-х годов перечисленные Сталиным "ленинские" черты характера (скромность, способность общаться с самыми разными людьми и др.) стали каноническими при изображении "отцов", так же как и некоторые постоянные эпитеты (спокойный, серьезный); в литературе это были условные знаки положительного героя.

В середине 1930-х годов различия между литературой и публицистикой, между реальной и художественной биографией стали еще менее заметными, чем раньше. При создании биографических произведений в духе марксистско-ленинской историографии (в том числе в биографических сочинениях более ранних периодов, например, в "Чапаеве? Фурманова) невозможно увидеть индивидуальные принципы подбора и организации материала реальной жизни. Все биографии были стандартизированными до такой степени, что жизнь каждого героя (в литературе и публицистике в одинаковой степени) соответствовала мифологическим образцам. Ярким примером этому может служить "Пархоменко" Вс. Иванова (1938-1939). Это сочинение названо романом и опубликовано в литературном журнале "Молодая гвардия", но, в соответствии с установками своего времени, оно могло быть с таким же успехом опубликовано где угодно как реальная биография. Фантастическими сделались все произведения биографического жанра, независимо от того, художественными или публицистическими они считались. Глеб Чумалов из литературы перекочевал в публицистику.

Биографии были двух типов. Одни представляли формулу жизни "отцов", другие - "сыновей". Оба типа имели общий источник, но существовали и различия. Наилучшим образом были представлены биографии "отцов", в особенности партийных лидеров. Так было даже в литературе: например, в 1937 году в списке литературных работ ленинградских авторов, находившихся на стадии подготовки, подавляющее большинство составили произведения о Сталине, Кирове, Ворошилове или Орджоникидзе12.

Жизнеописания сталинских вождей были призваны вдохновлять массы, а биографии "сыновей" - служить примером для подражания13. Биографии обыкновенных граждан, созданные в более ранний период, открывали читателям из рабочей среды их прошлое, внушали им чувство гордости за династию или демонстрировали преобразующую силу социализма. Начиная с середины 1930-х годов ведущей стала агиографическая функция: биографии предназначались в качестве иконы, и те из них, в которых это удавалось лучше, предлагались как образцы для писателей. Стандартные жизнеописания "сыновей" хотя и очень напоминали произведения об "отцах", однако не были абсолютно с ними схожи, так как "сыновьям" следовало быть более ребячливыми и безответственными. Все биографии "сыновей" строились по единой модели, поэтому рассмотрим здесь только один образец этого жанра.

Герой авиации как образ нового человека

На протяжении 1930-х годов во многих странах достижения авиации были предметом национальной гордости, поэтому полеты на дальние расстояния сделались сферой особого соперничества между США и СССР. Оценки, даваемые советской прессой воздушным рекордам советских летчиков, показывают, что значение героев авиации было не только символическим: они представляли избранных "сыновей", достойный восхищения пример человека высшего порядка. С каждым новым достижением в газетах следовали восхваления советской авиации, за которыми стояла глобальная идея личностного превосходства советского человека.

При этом использовались два стандартных аргумента. Во-первых, говорилось, что Сталин проявляет огромную заботу о благополучии своих летчиков, немыслимую в капиталистической стране. Западный летчик не имеет настоящих друзей14, это герой-одиночка, так как в его стране не ценится человеческая жизны5. Сталин же, наоборот, в подробно описанной беседе с одним из летчиков настаивал на том, что, если есть хотя бы малейшая опасность, машиной следует пожертвовать ради сохранения человеческой жизни16. В сплоченном коллективе летчиков и их "р,уководителей" пилоты обычно общались друг с другом как "братья", а со Сталиным как с "отцом".,

Второй аргумент касался превосходства русских людей, вступивших в бешеную схватку со стихиями. Каждый полет некоторым образом являлся ритуальным в борьбе с силами природы, характеризующим летчика как достойного "сына". Каждый такой "процесс", прямо не связанный с политикой, благодаря символике имел политическое звучание. Эту символическую связь установил Сталин в своей речи "На смерть Ленина" в 1924 году, провозгласив: "Мы, большевики, - люди особого склада. Мы особого закала. Не каждому дано противостоять всем штормам и бурям, которые выпали на долю членов такой партии"17.

И большинству героев авиации было "д,ано" состоять в партии. Более того, для этой символики связь между их героизмом и членством в партии большевиков была до такой степени важна, что, как недавно стало известно, когда в 1936 году две команды пилотов, одна - Валерия Чкалова, другая - Михаила Громова, должны были отправиться в первый полет в Америку через Северный Полюс, накануне полета из самолета Громова вынули мотор, так как руководители боялись, что он может первым достичь Америки. Чкалов был членом партии (хотя и в меньшей степени обладал необходимыми навыками навигаторского мастерства), а Громов беспартийным18. Когда торжествующая экспедиция Чкалова вернулась в августе 1936 года, в редакционной статье в "Литературной газете" говорилось: "Стальная птица, ведомая героями-пилотами, пробивала циклоны и штормы, экипаж с большевистским упорством, волей и мастерством побеждал все трудности и завершил успехом беспримерный в истории авиации перелет, вошедший в историю авиации под названием "Сталинского маршрута""19.

Различные оценки достижений полярных летчиков не только показывали, кому было "д,ано" стать достойным членом "семьи", но также и распределяли ритуальные "семейные" роли. Рассказы о жизни и работе пилотов служили обоснованием иерархической структуры "семьи", отраженной в литературе в идеологических категориях. Две основные задачи: придумывать идеологические иносказания и писать притчи, поддерживающие status quo, - были тесно связаны между собой благодаря единой символической системе.

Образ героя авиации непременно нес на себе печать "стихийности" - свойства положительного, но отчасти детского. Герой был представлен в литературе и публицистике как человек нетерпеливый, веселый, безрассудно смелый и неутомимый. В соответствии с типовым описанием (например, Чкалова) летчик должен был обладать "энергией, сокрушающей все препятствия", "силой воли" и ?целеустремленностью". В описании говорится, что Чкалов обладал огромной стихийной силой. Он постоянно проверял ее, демонстрируя силу мускулов, волю и выносливость20. Другими отличительными чертами, обеспечившими героям авиации выдающиеся успехи, были бедность и лишения, которые не смогли, однако, подавить проявившееся еще в детстве влечение к "д,ерзаниям"21. Все они вышли из народа, были дерзкими, сильными и непоколебимыми.

Так же и "отцы" с раннего детства были "энергичны", "смелы", "свободолюбивы"22. Однако уже в детстве можно увидеть огромную разницу между теми, кому предназначена роль "отцов", и их будущими "сыновьями": "отцам" не присущи легкомыслие и самоуверенность, которые отличали именно "сыновей".,

С самого начала этим одаренным, но своенравным "д,етям" не хватало дисциплины и самоконтроля (то есть "сознательности"), "отцы" же всегда, даже в детстве, обладали этими качествами. Естественно, "сыновья" становились "сознательными" под влиянием "отцов". В биографиях же символических героев можно найти отголоски подобных сюжетов, встречавшихся в текстах радикального содержания предреволюционного времени и в большевистской литературе: "ученик? ("сын") приобретает черты "сознательности", обучаясь у "наставника? ("отца?). Не кто иной, как Сталин чаще всего выступал в ритуальной роли "отца" или "учителя" и обучал летчиков самоконтролю. По отношению к нему было принято употреблять эпитеты "отец" и "учитель". Он подтверждал эти титулы, демонстрируя при встречах с пилотами "отеческое тепло"23, которое должно было защитить его "соколов" от арктического холода24.

"Отцовская" забота особенно проявлялась в серии публичных ритуалов. Сталин непременно прощался с пилотами перед их отправкой за новыми рекордами, связывался с ними en route и появлялся в аэропорту, чтобы поприветствовать при возвращении. Если вдруг кто-либо из летчиков заболевал, Сталин лично контролировал лечение25. В случае гибели летчика он нес гроб на похоронах26. "Отеческое" отношение не только обязывало заботиться, но и давало власть. Каждая попытка побить рекорды мировой авиации обычно предпринималась по прямому указанию Сталина. Разумеется, вся операция от начала до конца проходила под его непосредственным руководством, в том числе и подбор экипажа, снаряжения и даже маршрута 27.

Многочисленные встречи Сталина с летчиками значили больше, чем обыкновенные праздничные собрания post factum или брифинги. Это было ритуальное взаимодействие между "учителем" и "учениками", "отцом" и "сыновьями", которое должно было способствовать появлению у пилотов "сознательности". Такие встречи были достаточно редки, но торжественны и потому могли оказывать решающее влияние на судьбы. Все пилоты подтверждают это в своих воспоминаниях. Например, Чкалов писал: "После встречи с великим вождем... содержание моей жизни стало богаче: я стал летать более дисциплинированно, чем летал раньше"28. Биографы подтверждают, что этот момент стал поворотным пунктом в жизни Чкалова, для него началась новая жизнь29.

Для "сталинских питомцев", как часто называли летчиков30, он был не только "отцом" и воспитателем, но и наставником, сдерживал их "необузданность" и побуждал к разумному компромиссу между "стихийностью" и "сознательностью". Причем для каждой из разных категорий символических героев Сталин играл примерно одну и ту же роль. Во многих биографиях героев гражданской войны имела важное значение встреча со Сталиным в Царицыне, например, для Пархоменко31. Стахановцам же сначала приходилось ограничиваться заменителями: речи Сталина вдохновляли их на великие свершения, после чего во время кремлевских приемов они встречались с ним уже лично.

Однако вопреки тем переменам, которые происходили в сознании символических героев под влиянием встреч со Сталиным, они не становились подобны "отцам". Это особенно удивительно в случае с летчиками, в большинстве своем состоявшими в партии и профессионально подготовленными. Встречи со Сталиным, подобно борьбе со стихиями, делали их "старше"33, как часто говорилось, но все же они никогда не получали звания "отцов". Расстояние между ними и "отцом отцов" было столь велико, что даже на вершине самосовершенствования они могли стать лишь образцовыми "сыновьями"34.

Отношения "отцов и детей", проиллюстрированные на примере общения Сталина с летчиками, явились основополагающей оппозицией для политической культуры 1930-х годов. Эти отношения могли распространяться на более или менее значительное число других подобных ситуаций, в которых какая-либо авторитетная фигура могла играть роль "отца" в соответствии с субординацией или избиралась иная форма патернализма. Например, Чкалов называл своего инструктора "батей", в то время как Сталина - "отцом"35. Подобным образом и у Алексея Стаханова был на шахте "старший" наставник, партийный руководитель Дюканов, но именно Сталин играл для него роль "отца"36. Другими словами, так как изначальная модель для определения чьей-либо роли в "великой семье" была бинарной и достаточно простой ("отец - сын"), она могла быть использована на всех уровнях советской иерархии.

Таким образом, в риторике середины 1930-х годов сложилась новая утопическая модель "семьи" на основе ряда примеров из жизни "величайших" людей советского общества этого времени. Эта модель закрепила бесконечную иерархию "отцов и детей", в которой "сыновья? являли собой многочисленные примеры достаточно привлекательной "непосредственности" (стахановцы и покорители Арктики), а "отцы", в образе Сталина или чьем-то еще, сочетали "мудрость", "заботливость" и "строгость", необходимые для воспитания в детях "сознательности".,

Оппозиция "отцы - дети" пришла на смену идеалу бесконечного "братства" в период первой пятилетки и создала новую систему ценностей, в соответствии с которой члены "семьи" должны были становиться все более "зрелыми" ("д,ети") и "заботливыми" ("отцы"). Однако, несмотря на наличие разных уровней "зрелости", "д,ети" никогда не становились "отцами", так как в них предпочитали видеть только образцовых "сыновей". Честь "отцовства" выпала очень немногим.

Роман 1930-х годов

Что же происходит с романом, когда ведущим образом советской риторики стала "великая семья?? Авторы перестали писать о "маленьких людях" и технике для того, чтобы воспеть больших людей и их выдающиеся достижения, а роман воспринял из риторики конвенциональную модель "отцов и детей". Миф о "великой семье" придал роману соцреализма его окончательный вид и определил основной сюжет.

В середине 1930-х годов, авторитетные критики начали требовать, чтобы роман имел четкую структуру. Это требование заставило авторов использовать единый канонический сюжет. В противном случае критика могла оказывать давление. Проблемы такого рода возникли в отношении романа П. Павленко "На Востоке? (1936). Казалось бы, что этот роман во всех отношениях отвечал духу 1930-х годов (и критики отметили это)37. Его тема - защита советской границы на Дальнем Востоке от японских войск и белогвардейцев; на первый взгляд в нем было все необходимое для официального признания: ряд героев гражданской войны, испытывающих родственную привязанность друг к другу, "наставник?

(Шлегель), официальный представитель карательных органов, молодая и энергичная героиня (Ольга), которая жаждет великих свершений, но сначала должна достичь большей политической зрелости (после смерти отца Ольги его боевые товарищи опекают Ольгу, заменяя ей семью), тайга, природа, авиация, строительство, битвы, парашютизм, пограничники, наконец, эпизод, где Ольга смотрит на Сталина.

Однако все критики сошлись на том, что роман губит одна особенность: у него фрагментарная композиция38 - качество, которое и раньше отмечалось у многих произведений, однако не считалось столь важным39. Проблема романа "На Востоке", как отмечал Фадеев, состояла в том, что он неудачно составлен и многие характеры не выдержаны40. Выражение "неудачно составлен"в данном случае имеет особый смысл - не соответствует каноническому образцу. Молодая героиня Ольга не изменилась под влиянием учителей; Павленко не создал необходимых "пар"среди своих героев, которые представляли бы оппозицию "стихийность - сознательность". Более того, в отношениях между Шлегелем и Ольгой есть даже элементы сексуального влечения (со стороны Шлегеля), что, безусловно, недопустимо в его ритуальной роли.

Стандартные модели сексуальной привязанности, которые можно обнаружить в произведениях соцреализма, аналогичны моделям, которые анализируются Фрейдом в его книге "Групповая психология и анализ Эго" (1921). В то время как "сыновья" часто испытывают сексуальные влечения к великому отцу (Сталину), ни он, ни какой-либо другой наставник героя не должен переживать сексуального тяготения к какому-либо "сыну". Таким образом, так как сыновья никогда не испытывают сексуального удовлетворения, их связи с "отцовской" фигурой никогда не ослабляются, а наоборот, усиливаются41. Подобная динамика особенно очевидна в сталинских фильмах, где встреча со Сталиным слащавого, молодо выглядящего героя (!) одаряет его мгновенным сексуальным возмужанием и может привести к его собственному отцовству. Например, в "Падении Берлина" Чиаурели девушка героя целует Сталина, но касается лишь его военной формы на уровне плеча, без непосредственного соприкосновения с телом; со своей стороны Сталин не может себе позволить ничего, кроме слабой улыбки.

В другой статье этого периода Фадеев писал: "Пора, наконец, понять, что в художественном творчестве не звучат и не могут звучать правдиво даже самые на первый взгляд "правильные" политические высказывания, если они не находят соответственного живого, образного, художественного воплощения?42. В результате в середине 1930-х годов для того, чтобы произведение могло считаться идеологически выдержанным, оказалось недостаточно занимать политически верную позицию и использовать соответствующие ей темы; требовалось также, чтобы роман был "правильно организован"и политические установки получили в нем ?жизнеподобное" воплощение. Другими словами, роман превращался в ри-туализованную биографию. Выдающимся примером может служить классическое произведение соцреализма "Как закалялась сталь" Н. Островского (1932- 1934). Почти каждый штрих романа и личной биографии Островского отвечает определенному аспекту политической культуры сталинской эпохи. Роман воспевает героику гражданской войны: самоотверженную борьбу, "большевистскую волю" - и, что самое важное, представляет столь актуальную героическую биографию, призванную быть примером для других.

В некоторых важнейших аспектах жизненный путь и характер Островского и Павла Корчагина, героя его автобиографического романа, соответствует икони-ческим атрибутам символического героя 1930-х годов. Корчагин (Островский) был родом из бедной семьи, не имел возможности получить хорошее образование; в его детстве и ранней молодости окружающие только головами качали, глядя на шалости и отчаянные поступки Павки, его анархические устремления и полное отсутствие дисциплины43. Даже когда он стал достаточно "зрелым" для того, чтобы вступить в партию, у него не было интереса к партийной учебе и стремления выполнять директивы партии44. Но при этом Павел показал себя человеком неистощимой энергии, воли, выносливости и самоотдачи. Он пережил - часто благодаря сильной воле - целую серию столкновений со смертью. Этот умирающий и воскресающий герой проходит через множество битв, чтобы найти свое "я", и, наконец, становится жертвой недуга. Даже в последние свои месяцы Павел не предался отчаянию или горечи; он боялся только, что "выйдет из строя" раньше, чем будет выиграна решающая битва45.

Павел Корчагин, подобно символическим героям 1930-х годов, представляющим яркую личность, наряду со скромностью и готовностью к самопожертвованию, отличается "положительной" детской непосредственностью. Но ему суждено было стать более сознательным, благодаря его встречам с рядом большевистских наставников.

В большинстве романов 1930-х годов имеется единственный учитель для главного положительного героя. "Как закалялась сталь" написана в жанре авантюрного романа, и потому учителя меняются с каждым новым "микрокосмом", в котором оказывается Павел Корчагин. Однако роман явно демонстрирует тенденцию к изображению "сыновей" менее состоявшимися политически по сравнению с "учителями". Парадоксально при этом, что, несмотря на наличие безусловно положительных героев-учителей, особенно по сравнению с Павлом, именно последний является главным героем романа. Итак, с середины 1930-х годов в глазах советской критики Корчагин становится типом положительного героя советской литературы, образцом, которому следует подражать46.

Причина, по которой положительный герой с политической точки зрения менее совершенен, чем другие протагонисты (его учителя), заключается в том, что его роль состоит в символическом примирении диалектического противоречия между силами "стихийности" и "сознательности". Как и его двойник в реальном мире, символический герой, подобно стахановцам, летчикам и т. д. является актером в ритуальном действе политического противостояния (народ vis-a-vis вожди). В мифе воплотилось реальное противостояние и несоответствие между марксистско-ленинско-сталинской теорией и практикой.

В литературных произведениях вопрос о законном преемнике Ленина освещался также в соответствии с моделью "отцы - дети". В большинстве романов эта проблема не обсуждалась прямо, но только фигурально (через включение в набор признаков, отличающих "учителя", тех из них, которые определенным образом ассоциируются с Лениным). Не считая эпизодов с кратковременным появлением Сталина, главным героем глава государства становится преимущественно в сочинениях на исторические темы, ближайшей из которых была гражданская война. Однако даже в такого рода произведениях было принято, чтобы автор проводил своего героя через ранние периоды детской безудержности и импульсивности, перед тем как дело величайшей ответственности потребует от него выдержанности и аскетизма47.

В историческом романе А. Толстого "Петр Первый" (публиковавшемся частями с 1929 по 1945 год) автор все-таки пытается разрешить вопрос о преемнике Ленина через символический ряд, знаменующий движение поколений от "отца" к "сыну". Наиболее важная в этом отношении часть была опубликована до середины 1930-х годов. Во второй части, которая появилась в печати в 1933 году (и была признана литературными авторитетами значительно более совершенной по сравнению с первой частью)48, А. Толстой обратился к теме смерти наставника Петра, Лефорта, таким образом, чтобы дать понять читателю истинный смысл фрагмента, ассоциирующегося с переломным моментом в советской истории, когда умирает Ленин и Сталин становится как бы единственным законным продолжателем его дела.

Лефорт был главным советником Петра в его планах обновления России. Он также (согласно А. Толстому) учил Петра быть осторожней и жестче по отношению к политическим врагам. Когда Лефорт неожиданно заболел и умер, Москва радовалась потихоньку, но все придворные изображали печаль возле его гроба. Один Петр был по-настоящему поражен горем. Он говорит последнее "прости" своему учителю, касаясь края его гроба (символический жест передачи эстафеты от учителя к ученику), и восклицает: "Другого такого друга не будет. Радость - вместе и заботы - вместе. Думали одним умом". Затем неожиданно Петр рванулся от гроба, глаза его высохли, и он принял величественную позу, как бы отстраняясь от окружающего мира. С этого времени он изменился, стал тверже в своих устремлениях (горячий, импульсивный царь становится более "сознательным?). Показательно заключение, к которому он приходит, наблюдая за суетящимися вокруг него придворными лицемерами: "Не с Азова надо было начинать, - с Москвы!? (оправдание ?чисток??) Только своей возлюбленной, Анне Монс, он может излить свое горе. Ей он говорит: "Осиротели мы... Не того смерть унесла..."49

Символическая модель, отражающая смену поколений, в романе сталинского времени редко была прямо связана с историческим моментом, когда Сталин сделался преемником Ленина. Но смерть Ленина и "клятва", произнесенная Сталиным, раскрыв смысл происходящего, как бы задали семантические роли во всех многочисленных сценах сложившегося позже романа соцреализма, когда герой стоит у смертного одра или гроба своего учителя.

Выделение А. Толстым мотива сиротства представляет особый интерес как один из существенных элементов мифа об "отцах и сыновьях". Безусловно, не случайным является то обстоятельство, что в большинстве своем герои 1930-х годов, литературные или реальные, росли без отца с самого рождения либо потеряли его в раннем детстве. Естественно, родной отец не мог играть слишком видную роль в произведениях соцреализма, так как ось "семейного" происхождения была ориентирована на мужскую линию "великой семьи". Без сомнения, именно поэтому, даже когда отец у героя имелся, из членов его "малой семьи" мать, старший брат, жена или возлюбленная играли гораздо более важную роль в его возмужании, чем отец. Более того, "сиротство" подчеркивалось с такой силой, что эпитет "сирота" использовался даже в отношении ребенка, имевшего одного из родителей50. Список "сирот" включал политических вождей, к примеру Кирова, авторитетных деятелей культуры - Горького и Марра, героев гражданской войны (Щорс), Алексея Стаханова и великое множество литературных героев. Нельзя забывать и о беспризорниках - реальных или de facto детях улицы, которым в те годы уделялось огромное внимание.

Эта тенденция легко объяснима, если учесть, что оба вождя, и Ленин, и Сталин, довольно рано потеряли отцов. Можно, правда, просто отнести этот факт на счет высокой смертности в непривилегированных слоях общества в тяжелые времена старого режима, но такое объяснение упрощает дело. Здесь нужно вспомнить, что по крайней мере от царя Эдипа до Давида Копперфильда в литературе существовала отчетливая тенденция к изображению сирот в качестве главных героев. Она связана с тем, что сироте особенно трудно обрести свою индивидуальность. И в большой сказке о советском обществе, рассказывалась ли она в литературе или вне ее, каждый человек был сиротой, пока "великая семья" не помогала ему стать личностью.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См.: Е. Смирнов. Павлик Морозов (В помощь пионервожатому). М. 1938; В. Губарев. Сын. М. 1940.

2 См.: Paul Friedrich. Semantic Structure and Social Structure: An Instanse from Russia // Exploration in Cultural Anthropology: Essays in Honor of George Peter Murdoch. New York, 1964. P. 134.

3 А. Гуревич. Черты передового советского человека // Знамя. 1947. - 11. С. 178.

4 Paul Friedrich. Op. cit. P. 135-138.

5 В. Ильенков. Ведущая ось // Октябрь. 1931. - 9. С. 15.

6 И. В. Сталин. Новая обстановка - новые задачи хозяйственного строительства: Речь на совещании хозяйственников 23 июня 1931 года // И. В. Сталин. Сочинения. Т. 13. М. 1951. С. 55-59, 68.

7 Речь товарища Сталина в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии 4 мая 1935 года // Лит. газета. 1935. 10 мая.

8 П. Юдин. Новая, невиданная литература: Выступление на московской областной и городской партконференции // Лит. газета. 1934. 22 января.

9 См. например: А. Эрлих. Сдвиг // Правда. 1933. 25 декабря.

10 Речь товарища Сталина на Первом всесоюзном совещании стахановцев // Лит. газета. 1935, 24 ноября; С. Нагорный. Герой // Лит. газета. 1939. 15 декабря.

11 И. Сталин. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курасантов 28 января 1924 года // И. Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 52.

12 Общее собрание ленинградских писателей. От собственного корреспондента // Лит. газета. 1937. 26 марта.

13 Общемосковское собрание писателей. Заключительное заседание // Лит. газета. 1937. 10 апреля.

14 С. Марвич. С героями вся страна // Лит. газета. 1938. 20 марта.

15 Герои советского племени (Редакционная ст.) // Лит. газета. 1936. 10 августа.

16 В. Чкалов, Г. Байдуков, А. Беляков. Наш полет на АНТ-25. М. 1936. С. 5.

17 И. В. Сталин. На смерть Ленина: Речь, произнесенная на 2-ом съезде Советов 26 января 1924 г.

18 Василий Решетников. Пасьянс из двух экипажей // Независимая газета. 1997. 23 июля. С. 6.

19 Герои советского племени.

20 С. Нагорный. Герой.

21 В. Вишневский. Иван Папанин // Щорс. Папанин. М. 1937. С. 30-38; Герой Советского Союза Марина Раскова. Записки штурмана // Знамя. 1939. - 2. С.7; С. Нагорный. Герой.

22 См. например: Сергей Миронович Киров. Краткий биографический очерк. С. 6-8; Детство и юность вождя, документы, записи, рассказы (Сост. В. Калинин, И. Верещагин) // Молодая гвардия. 1936. - 12. С. 41.

23 Ю. Ренн. Учитель и ученики // Летчики. Сб. рассказов. М. 1938. С. 567.

24 Большевистский привет отважным завоевателям Северного полюса! Полюс завоеван большевиками (Редакционная ст.) // Лит. газета. 1937, 26 мая.

25 М. Громов. Летчики нового типа // Встречи с товарищем Сталиным (Под ред. А. Фадеева). М. 1939. С. 40.

26 Некролог А. К. Серова и П. Д. Осипенко // Лит. газета. 1939. 15 мая.

27 В. Чкалов, Г. Байдуков, А. Беляков. Наш полет на АНТ-25. С. 12.

28 Г. Сталинградский. Герой Советского Союза Валерий Павлович Чкалов. М. 1938. С. 11.

29 С. Нагорный. Герой.

30 Слава героям (Редакционная ст.) // Лит. газета. 1936. 5 августа.

31 Вс. Иванов. Пархоменко // Молодая гвардия. 1938. - 11. С. 45-66; - 12. С. 54- 58; 1939. - 1. С. 17.

32 Встречи с товарищем Сталиным.

33 О. Тур. Отто Юльевич Шмидт//Лит. газета. 1937. 26 мая.

34 А. Стаханов. Наш отец // Встречи с товарищем Сталиным. С. 24. Стаханов описывает сцену в Кремле, где "братья и сестры" стахановцы были увлечены дружеским соревнованием в процессе обсуждения своих достижений. Сталин смотрел на них спокойно, "по-отечески", покуривая трубку.

35 С. Нагорный. Герой.

36 М. Рубинштейн. Люди советской страны // Большевик. 1935. - 20. С. 32.

37 Решительно улучшить работу Союза писателей. Из сообщения тов. В. Ставско-го на IV пленуме правления Союза писателей СССР // Лит. газета. 1937. 20 марта.

38 Там же.

39 В рецензии на роман Ф. Панферова "Бруски", к примеру, автор И. Машбиц-Веров посвятил две страницы разговору о невероятной "композиционной рыхлости" и других литературных недостатках романа. Эти замечания не помешали, однако, сделать заключение, что книга имеет важнейшее значение в литературе послеоктябрьского периода. (Вторая книга "Брусков" // Октябрь. 1930. - 8. С. 197, 208-209).

40 А. Фадеев. Учиться у жизни // Лит. газета. 1937. 15 апреля.

41 Sigmund Freud. Group Psychology and the Analysis of the Ego. (Transl. James Strachey). New York and London, 1959; (особенно с. 47).

42 А. Фадеев. Недостатки работы Союза писателей // Лит. газета. 1938. 27 января.

43 Н. Островский. Как закалялась сталь. М. 1936. С. 16, 35, 158-159.

44 Там же. С. 215.

45 Там же. С. 354.

46 См. например: Моральный облик писателя (Передовая статья) // Лит. газета. 1937. 30 сентября.

47 Вяч. Шишков. Емельян Пугачев. Историческое повествование // Октябрь. 1943. - 4-5, 6-7, 8-9, 10. 11-12; 1944. - 1-2, 5-6, 9, 11-12.

48 Е. Вейсман. Медный всадник и Петр Первый // Лит. газета. 1934. 4 июня.

49 Ал. Толстой. Петр Первый // Новый мир. 1933. - 2. С. 19-21.

50 Например, в книге Е. Герасимова и М. Эрлиха "Николай Александрович Щорс. Боевой путь" (М. 1937) Щорс назван "сиротой", хотя потерял мать в возрасте 12 лет.

Комментарии:

Добавить комментарий