Ю. Л. Бессмертный "Жизнь и смерть в средние века" || Очерки демографической истории Франции || Часть I

К читателю

Историческая наука на распутье. И не только наша, отечественная. После взлета 60-70-х годов, когда исследования по истории в ряде стран Запада достигли, по общепринятому мнению, крупных успехов, заново пробудив интерес к прошлому в широких массах, в 80-е годы виднейшие западные специалисты забили тревогу. Выявились издержки, казалось бы, безупречных подходов. Исторические штудии все заметнее стали разделяться на плохо сообщающиеся между собой отрасли.

Увлечение отдельными экзотическими сюжетами вытесняло поиск целого. Растущую неудовлетворенность вызывала "расстыковка" анализа субъективного видения мир" людьми прошлого и объективных процессов в этом прошлом Заговорили о принципиальной невозможности понимания связи и взаимосвязи в истории. Все чаще стало звучать слово "кризис": кризис исторической науки, кризис гуманитарного знания, кризис цивилизации...

Подобным пессимистическим йотам, периодически звучавшим в западной историографии и раньше, долгое время противостоял бодряческий тон советской (и вообще марксистско-ленинской) истории. Все наиболее высокопоставленные ее представители многократно писали о том, что разговоры о кризисе, вполне естественные в "буржуазной" пауке, не имеют к марксистской истории никакого отношения: если в рамках "углубляющегося кризиса капитализма" история обречена на кризис, то, напротив, в социалистических странах эта наука не знает (и не может знать!) кризисов, так как владеет единственно верной методологией познания.

Сегодня подобные суждения вызывают лишь усмешку. Во всех наших научных и публицистических изданиях звучат призывы к коренному обновлению. Историкам предлагают как можно скорее ликвидировать "белые" (или "черные", "грязные", "кровавые" и т. п.) пятна в своей науке, открыть забытые страницы прошлого, восславить незаслуженно опозоренных, восстановить справедливость и т. п.

Все эти призывы в общем вполне оправданны. Дело, однако, в том, что даже самое тщательное их выполнение еще далеко не дает желанного возрождения истории. Историческая правда - это не только крайне необходимая реабилитация миллионов безвинных и столь же оправданное осуждение палачей. Задачи истории намного шире. Изучая прошлое и сообщая о нем новую "информацию к размышлению", она призвана формировать общественное самосознание, толкая к раздумьям о смысле жизни и помогая нам понять самих себя, свое место в цепи поколений, свой гражданский и человеческий долг. История достигает этого не провозглашением абстрактных формул, но умением раскрывать реальную жизнь человека, выявлением того, что составляло его беды и радости и что подспудно их определяло. Поэтому нелепо сводить историю к выполнению конкретного "социального заказа" - каким бы достойным он ни был. Такая история будет лишь безгласной служанкой, у нее не будет собственного лица.

Только освобожденная от очередных "указаний", историческая наука сможет стать поиском научной истины и если и не "научит" нас чему-то конкретному, то по крайней мере подтолкнет в нужном направлении. Правда истории не лежит запечатанная в заветном конверте. Ее ладо суметь добыть. История жива умением искать истину и способностью отличить в памятниках прошлого истинное от ложного.

Достичь этого не просто. Чем обширнее и многообразнее наши конкретные знания, тем сложнее собрать их в систему, не потеряв путеводной нити и не смешав зерна с плевелами. Чтобы преодолеть очередной познавательный барьер, важно вовремя заметить его, приостановиться, собраться с силами, найти новый подход, сформулировать новый вопросник. Именно такой момент настал сегодня в мировой историографии. Неважно, как будет он назван - "кризис", "поворот", "перелом". Важно, что в это время каждый, причастный к науке "история", не может не искать свой способ преодоления эпистемологических и конкретно-исторических трудностей и свое место в этом всемирном поиске. Это, разумеется, не предполагает обособления историков или исторических школ друг от друга. Наоборот, любые исторические школы способны двигаться вперед, только постоянно обмениваясь между собой достижениями - так же как и отрицательным опытом. В этом живом обмене идеями, находками, неудачами и состоит приобщение к мировой науке, столь важное для советской историографии, остававшейся десятилетиями в изоляции.

Автору хотелось бы думать, что читатель найдет в этой книге хоть частицу того поиска, о котором только что говорилось. Подобный поиск не знает хронологических ограничений. Он может быть равно актуален и на материале современности, и на материале сверхдалекого прошлого. Важно лишь, чтобы он не превращался в поиск химер вроде пресловутых "всеобщих закономерностей", чеканная поступь которых долго заглушала в нашей истории дела и мысли живых людей.

В противоположность такому подходу в центре этой книги человеческая жизнь в ее извечном борении со смертью. Избранный исследовательский ракурс предполагает сосредоточение внимания на ключевых этапах жизни - от рождения и детства до создания семьи, старения и смерти.

В книге предпринята попытка уяснить прежде всего, как в разные периоды средневековья люди представляли себе, что такое брак, секс, семья, детство, болезнь, старость, смерть. (То или иное понимание этих явлений называют "демографическими представлениями общества".) Руководствуясь подобными представлениями (а иногда и отклоняясь от них), люди создавали супружеские пары и разводились, рожали детей, или предотвращали зачатие, ухаживали за больными и стариками, или пренебрегали такими заботами и т. п. То, как вели себя люди в борьбе за жизнь (и вообще в демографической сфере), воплощало стереотипы их "демографического поведения".

Одновременно с освещением в книге субъективного восприятия демографических феноменов эти последние будут рассматриваться в их объективной взаимосвязи с особенностями экологических ситуаций, экономических структур, политического устройства, культурной эволюции. При этом будет выясняться ход основных демографических процессов, в частности изменения в рождаемости, брачности, смертности, продолжительности жизни, демографический рост и т. п.

Исследуя переплетение всех этих элементов, так же как взаимосвязь субъективного и объективного, историк получает возможность охватить мысленным взором социальное целое. Не сулит ли этот подход разрешения по крайней мере некоторых из названных выше трудностей исторического синтеза? Не содержит ли такой демографический анализ возможности более продуктивного подхода к познанию прошлого в этой очень важной социальной сфере? Отрасль истории, изучающая демографические представления, демографическое поведение и демографические процессы в их взаимодействии между собой и с другими социальными явлениями, не имеет вполне устоявшегося названия. Одни называют ее "историческая демография", другие - "демографическая история". Может быть, ее следовало бы именовать "историко-антропологическая демография" по образцу современной исторической антропологии" По отношению к докапиталистическим обществам эта отрасль знания не развита пока ни у нас в стране, ни за рубежом. Это придает исследованию поисковый характер и отчасти объясняет многие его трудности и лакуны.

Автор считает приятным долгом поблагодарить всех коллег, чьи замечания и советы помогли завершению многолетней работы. Особой благодарности заслуживают молодые коллеги автора - В. А. Блонин, П. Ш. Габдрахманов, С. И. Лу-чицкая и Е. А. Тушина, помогавшие в проведении ряда статистических подсчетов и в подготовке монографии к печати.

Автор посвящает книгу жене, другу и ближайшему помощнику - Ирине Михайловне Бессмертной.

Москва, октябрь 1990 г.

ГЛАВА 1

Проблема и метод

История народопаселения привлекает пытливый ум с давних пор. Ею интересовались Платон и Аристотель, Августин и Григорий Великий, гуманисты н философы Просвещения \ Почти полтораста лет тому назад появился и термин "демография", символизируя обособление штудий, посвященных населению2. И тем не менее современную историческую демографию можно с полным правом назвать одной из самых молодых гуманитарных наук: не так уж необоснованны утверждения, согласно которым в своем нынешнем воплощении она родилась лишь 30-40 лет назад9.

Преемственную связь этой отрасли исторического знания с предшествующей историей народонаселения отрицать не приходится 4. Предметная сфера обеих этих дисциплин имеет немало общего. Так нынешние историки-демографы изучают в числе прочего сюжеты, которые рассматривались их предшественниками и в прошлом, и даже в позапрошлом веке - численность и размещение населения, смертность, рождаемость, брачность, историческую обусловленность этих феноменов и т. п. Однако глубокому обновлению исторической демографии это не противоречит.

В самом деле. Еще в первой половине нашего столетия при характеристике, скажем, динамики населения, ближних и дальних миграций или же продолжительности жизни, на первом плане было описание этих явлений, так сказать, с внешней точки зрения. Такое описание, несомненно, помогало уяснить ход социально-экономического развития, выступая в качестве важного, хотя и вспомогательного источника знаний о прошлом. (Не случайно "статистика населения" - как нередко называли тогда демографические штудии - причислялась обычно к "вспомогательным" историческим дисциплинам.)

С 60-х годов историко-демографические исследования на Западе стали все реже ограничиваться подобными описательными задачами. Центр тяжести постепенно перемещался на раскрытие внутренних составляющих каждого демографического процесса, на анализ его взаимодействия с другими процессами в этой сфере и, главное, па понимание демографического развития как одного из воплощений движения общества в целом. Подоснову этого, поначалу спонтанного, сдвига составляло более глубокое, чем раньше, осмысление весьма важной черты исторического процесса: в нем неизбежно сопрягается действие объективных условий, в которых существует общество, и субъективных помыслов людей, действующих в его рамках \ Соответственно всякое историческое исследование, и в частности историко-демографическое, приобретает особый интерес, когда оно одновременно охватывает и объективную и субъективную стороны исторической действительности.

Последовательная реализация этого принципа заставила во многом изменить изучение демографических феноменов. Например, при исследовании рождаемости теперь не ограничивались выявлением ее общего уровня. Особое значение придавалось изучению отличий в рождаемости, характерных для разных социальных и возрастных групп, и связи этих отличий как со спецификой экономического и политического положения таких групп, так п со свойственными их членам представлениями о мире, человеке и нормах прокреативного поведения. В частности, учитывалось влияние представлений о смысле рождения себе подобных, о месте ребенка в семье и обществе, об оправданности родительской любви к детям, об отношении к больному ребенку, о задачах воспитания, о численности потомства, которую признавали "нормальной", и т. п. Не меньший интерес проявляли к изменениям во взглядах на детородный акт, на возможность, с точки зрения супругов, отделить соитие от зачатия, признав самоценность сексуального наслаждения. Подобное расширение проблематики изменяло самый характер изучения рождаемости. Узкодемографический подход уступал место комплексному. Социально-экономические, экологические или политические факторы колебаний в рождаемости переосмысливались как элементы субъективной картины мира, которые воздействовали на поведение людей разных социальных групп не "извне", но поскольку они были пропущены через сферу их сознания °. Аналогичным образом преобразовывалось изучение смертности. Помимо того что установление ее общего уровня дополнялось анализом ее социальных, половозрастных, сезонных и других особенностей, явление смертности начали рассматривать в гораздо более широком контексте. Была поставлена задача связать исследование смертности с восприятием смерти и ее причин и с активностью самосохранительного (витального) поведения. А так как это поведение (как и восприятие смерти в разных социальных, имущественных и возрастных классах) могло существенно различаться, демографический анализ и здесь становился способом комплексного изучения объективной и субъективной сторон исторической действительности 7.

В том же ключе начали строиться в 60-70-е годы исследования по истории брака и брачности, семьи и родства, статуса женщины, положения стариков, так же как и многих других феноменов демографической истории. В результате историческая демография как научная дисциплина претерпевала принципиальные изменения. Из вспомогательной отрасли социально-экономического анализа она стала превращаться в одно из направлений исторического синтеза. Ее перестройка выступала как проявление общей тенденции к интеграции исторического знания, и прежде всего к соединению двух трудно поддававшихся до сих пор интеграции подходов к изучению прошлого - того, который предполагает освещение объективных социальных процессов, и того, который раскрывает субъективное восприятие мира (и самих этих процессов) людьми прошлого8.

Еще не так давно историки гордились тем, что их паука перестала придавать первенствующее значение политическим событиям, описываемым на основе субъективных высказываний их участников, и что в центр внимания наконец-то попали "объективные" социально-экономические процессы и структуры9. Автор этих строк далек от того, чтобы недооценивать вклад, внесенный исследователями па базе этого подхода. Одпако справедливость требует признать, что (как показала научная практика) структурный анализ социально-экономической сферы и в еще большей мере искусственное противопоставление объективной стороны исторического процесса его субъективному восприятию затрудняют или даже исключают адекватное воспроизведение прошлого. Ибо ""объективные" предпосылки человеческой деятельности не действуют автоматически, люди должны так или иначе воспринять и осознать их для того, чтобы превратить в стимулы своих поступков. "Субъективные" же эмоции, идеи, представления, верования оказываются мощными факторами общественного поведения человека?!0. Именпо поэтому поступки отдельных людей и действия человеческих общностей сообразуются в целом ряде ситуаций не столько с "объективной реальностью", сколько с тем, какой она видится ее современникам.

Эти эпистемологические идеи, широко принятые в сегодняшней науке, оказали мощное влияние на развитие современной исторической демографии. Оплодотворив ее, они способствовали ее популярности и резкому увеличению числа историко-демографи-ческих исследований. Особенно заметным был рост этой отрасли в странах Запада в 60-70-е годы, когда в историко-демографи-ческой науке впервые начал широко использоваться тип источников, чуть ли не идеально отвечавший новым научным запросам. Речь идет о метрических записях в приходских книгах.

Специалистам было давно известно, что в позднее средневековье под ЭГИДОЙ церкви началась письменная регистрация браков, крещений и похорон. Книги с этими записями сохранились во многих европейских странах начиная с XVII в. (а в некоторых областях -с XVI или даже с конца XV в.). Долгое время ЭТИМИ книгами интересовались лишь специалисты по истории церкви. Гражданские историки не видели способов использования этих памятников. Состоящие из десятков и сотен тысяч разрозненных записей, приходские книги казались не только трудным, но и мало обещающим источником. Ситуация изменилась, когда, с одной стороны, обострилось внимание к повседневному поведению рядового человека, а с другой - появилась возможность машинной обработки массовых источников.

Разработанная в 50-60-е годы во Франции методика "восстановления истории семей" опиралась па использование математической статистики и компьютеров11. С помощью этой методики и во Франции и в других странах были созданы обширные банки данных, включающие подчас многие миллионы записей 12. Стало возможным детально проследить историю тысяч и тысяч конкретных семей, даты их возникновения, сроки их существования, время рождения каждого ребенка, общую численность детей в семье, длительность жизни отдельных детей, промежутки между их рождениями, возраст смерти родителей, темп смены поколений и т. п. Опираясь на эти сведения, удалось выявить наиболее распространенный возраст первого брака, среднюю величину интергенетического интервала, сезонность браков и смертей, частоту добрачных зачатий (в случаях, когда рождение ребенка происходило, скажем, через 4-5 месяцев после заключения брака), среднюю продолжительность жизни взрослых, длительность детородного периода, фертильность женщин, применение контрацептивов (или иных средств планирования рождаемости), удлиняющих интергенетические интервалы или же приводящих к снижению возраста последнего материнства. Все эти данные легко дифференцировались но социальным подгруппам, выявляя различия в поведении крестьян и ремесленников, малоимущих и зажиточных, дворян и купцов и т. п. Не составляло также труда проследить особенности демографического поведения в крупных и мелких деревнях, малых и больших городах в разных географических зонах и т. п. Сухие статистические данные превращались таким образом в источник сведений о нормах поведения людей разного статуса в самых интимных сферах их жизни. *

Комбинируя эти сведения с теми, которые содержались в нарративных памятниках эпохи, исследователи могли анализировать соотношение между идеалом и действительностью, между предписаниями морали и реальной практикой. Открывалась редкая по познавательной значимости возможность проследить воздействие массовой модели поведения на реальное поведение в разных социальных группах, сопоставить влияние на это поведение объективных условий существования и моральных императивов, выявить частоту индивидуальных отклонений и т. д.

Неудивительно, что введение в научный оборот приходских книг дало со своей стороны мощнейший толчок историко-демо-графическим исследованиям эпохи XVI-XVIII ее. Опираясь, кроме того, на материал налоговых описей и появляющихся несколько позднее региональных и национальных переписей населения, историческая демография 60-80-х годов нашего века оказалась способной в той или иной мере заимствовать методы и категориальный аппарат классической демографии, социологии. исторической антропологии, социальной психологии, других смежных наук.

В развитии исторической демографии нашла, таким образом; яркое воплощение характерная для последних десятилетий тенденция к междисциплинарному синтезу.

О размахе и содержании историко-демографических исследований написано немало13. Специалисты имели все основания говорить об историко-демографическом' "буме" в странах Западной Европы и Америки с конца 50-х до начала 80-х годов

К сожалению, это научное движение - как и ряд современных ему веяний в западной историографии - почти полностью обошло советскую науку (и особенно те ее отрасли, которые заняты изучением истории Запада). Удивляться этому не приходится. Давняя и прочная традиция дореволюционной российской науки в изучении истории народонаселения была искусственно прервана еще в начале 30-х годов. Абсолютизация роли "производства материальных благ" (так же как и государственного регулирования общественного развития) побудила официальное обществоведение времен сталинщины отнести спонтанные демографические процессы к числу второстепенных и малозначащих15. Это предопределило судьбу демографических исследований в

И

стране. Были закрыты научные учреждения в области демографии. На изучение демографической проблематики было наложепо негласное табу.

Преодолеть сложившийся за долгие годы стереотип оказалось непросто. Лишь в 70-е годы в СССР возобновилась сначала историографическая, а затем и исследовательская работа в области исторической демографии. Пионерами оказались эстонские ученые, первыми у нас применившие западноевропейскую методику "восстановления истории семей" (ВИС) при анализе демографических процессов в XVII-XIX ее. В 70-80-е годы историко-демографическое изучение затронуло центральные области России, Сибирь, Кавказ, Молдавию и другие районы СССР. Медленнее всего возобновлялась исследовательская работа в области исторической демографии Запада: фактически она начала развертываться лишь во второй половине 80-х годов.

Общей особенностью отечественных демографических исследований было сосредоточение внимания на трех последних столетиях. Более ранние периоды до самого последнего времени не изучались у нас вообще. Впрочем, это время практически не исследовалось и за рубежом. Даже во Франции - признанном центре историко-демографических штудий - основное внимание и поныне уделяется периоду после 1670 г. когда дошедшие до нас метрические записи впервые оказываются достаточно репрезентативными. Уже предшествующие десятилетия XVII в. как и XVI в. считаются временем, демографический анализ которого может быть лишь частичным и неполным 1в. Что же говорить о длинной череде столетий, предшествующих XVI-XVII ее.".. Приходится признать: несмотря на широкий размах историко-демографических исследований, они пока мало затронули средневековую эпоху, от которой, как известно, не сохранилось массовых источников.

Это не значит, что по этому периоду не существует ряда важных трудов. Наиболее капитальный из них - опубликованная в 1988 г. в Париже "История французского населения", первый том которой целиком посвящен древности и средневековью (до XV в.). И объем этого тома (около 600 стр.), и квалификация авторов (в нем участвуют такие известные историки и демографы, как Ж. Дюпакье, Ж. Бирабен, Р. Ботье, Р. Этьен, А. Дюбуа, К. Клапиш-Зубер и др.) придают этому изданию очень большой научный интерес. В томе нарисована широкая картина заселения французской территории: выявлены этнические особенности разных регионов, проанализированы миграции, охарактеризованы примерная численность и плотность населения и их эволюция. В ряде глав собраны новые данные о рождаемости и смертности, описаны некоторые формы брака и семьи. Предприпята попытка связать демографическую динамику с социально-экономическим развитием, политическими катаклизмами, эпидемиями, изменениями в режиме питания, гигиеническими условиями и т. д.17

Особого внимания заслуживают сформулированные Ж. Дю-пакье во "Введении" к первому тому общие подходы: приоритет "качественного" анализа над количественным; важность проникновения в картину мира древних и средневековых людей (в частности, в их понимание рождения или смерти); признание того, что историческая демография древности или средневековья может успешно развиваться лишь в симбиозе с социально-экономической и ментальной историей и должна быть целостным прочтением истории того или иного народа

К сожалению, эти принципы, предложенные Ж. Дюпакье авторскому коллективу, в целом не были реализованы. Несмотря на исключительное многообразие охваченных в томе сюжетов, в нем нет взаимосвязанного анализа демографического и ментального развития. Едва ли не важнейший' из намеченных Ж. Дюпакье подходов - демографическая история "изнутри" (т. е. исходя из внутренней мотивации демографического поведения) - в "Истории французского населения" реально почти не представлен. Сколь бы ни был богат собранный в ней материал, она остается по своему типу ближе к традиционной демографической истории "извне", чем к работам, соединившим в себе анализ объективной и субъективной сторон исторического процесса.

Почти то же самое можно сказать об историко-демографиче-ских исследованиях, освещающих отдельные провинции Франции в период до XVI в. как и о трудах, в которых проблемы демографической истории средневековой Франции характеризуются попутно с историей других народов Европы. Во многих из этих исследований собран чрезвычайно ценный фактический материал, которым мы, естественно, будем широко пользоваться 1в. Но развернутого историко-демографического анализа в том его наиболее актуальном, с нашей точки зрения, ракурсе, который был отмечен выше, они не содержат.

Стремясь восполнить этот пробел, мы попытаемся исследовать демографическую историю средневековой Франции в нескольких планах. Наша ближайшая цель показать борение жизни и смерти - двух подлинно ключевых феноменов в истории человечества в целом и каждого человека в отдельности. Сам по себе интерес к этой теме традиционен для демографических исследований. Отличие нашего подхода в том, что мы хотели бы рассмотреть противоборство жизни и смерти, как и все иные явления, воплощавшие демографическое развитие (брак и семья; детство и старость; дихотомия полов; здоровье и болезнь и т. п.), не только или даже не столько "извне" - как объекты стороннего наблюдения, но и "изнутри" - исходя.из внутренней мотивации действий средневековых людей. Этот анализ составит как бы второй, еще более важный для нас план исследования. Он предполагает специальное внимание к восприятию современниками каждого демографического феномена. Очевидно, что это восприятие не обязательно было одинаковым у крестьян, сеньоров или горожан. Оно могло варьировать, кроме того, в зависимости от имущественного положения отдельных групп внутри этих сословий, от принадлежности человека к разным возрастным классам или половым группам и т. п. Во всех таких случаях демографическое и шире - социальное поведение членов этих групп, непосредственно обусловливавшееся различиями в их восприятии действительности, опосредованно выражало объективные различия их существования. Изучение этого поведения и его различных вариантов открывает, следовательно, путь к пониманию глубинного взаимодействия объективных социальных структур и их субъективного видения людьми изучаемой эпохи. Историко-демографическое развитие перестает при таком подходе выступать как фатально предопределенное движение безликих масс, оно предстает перед нами как результат столкновения осознанных или неосознанных интересов и действий живых людей.

Именно в ходе такой борьбы интересов складываются характерные для каждого этапа средневековья тенденции объективного демографического развития. Их изучение составляет еще один - третий (по счету, но не по важности) - план нашего исследова-пия. Реализуя его, мы попытаемся наметить взаимозависимость процессов в демографической сфере с теми, которые протекали в экономике, политике, культуре. Это позволит затронуть ряд специальных историко-демографических проблем. В их числе соотношение на разных этапах средневековья наличных человеческих ресурсов и потребностей общества в них. В принципе такое соотношение могло быть как "соразмерным", так и "несоразмерным" (т. е. таким, когда человеческих ресурсов либо не хватало, либо, наоборот, они были в избытке). Какой была эта ситуация в средневековой Франции" Насколько велики были тогда возможности демографической саморегуляции" Как она осуществлялась" Чем она отличалась от той, что известна для начала нового времени и современности"

Эти и подобпые им вопросы важны не только с копкретно-исторической точки зрения. Как известно, современные демографы и социологи безуспешно ищут способы приостановить несбалансированный рост населения в странах "третьего мира", так же как и средства преодолеть отрицательную демографическую динамику в развитых странах. Не поможет ли в этих поискахуяснение механизма демографической саморегуляции в эпоху средневековья? В том же смысле может оказаться поучительным материал по истории брака и семьи - институтов, сложившихся в наиболее знакомой нам по повседневному опыту форме, как раз в средние века и именно сегодня оказавшихся на грани кризиса.

Подчеркивая научную актуальность широкого демографического исследования средневекового общества, следует отдать себе отчет в том, насколько таковое осуществимо. Как уже отмечалось, для периода, предшествующего XVI в. во Франции практически не сохранилось метрических записей. Весьма редки и фрагментарны для того времени и налоговые списки, и поземельные расследования. Демографические параметры в средние века трудно определить поэтому не только в масштабах страны, но и для отдельных областей. Нет в средневековых источниках и эксплицитного выражения массовых умонастроений; не найти прямого выражения представлений о браке, семье, жизни, смерти, детстве, старости и т. п. Мотивация демографического поведения или тем более ее изменение не раскрываются. Вопросы регуляции численности населения не затрагиваются.

Мыслимо ли в этих условиях воспроизвести демографическую историю французского средневековья в ракурсе, который намечен выше".. Приходится признать: отсутствие в большинстве современных медиевистических исследований целостной характеристики демографических явлений не случайно; оно во многом объясняется крайней лаконичностью источников.

Известно, однако, что информативность исторических источников - величина непостоянная. Она возрастает с увеличением нашего умения поставить новые вопросы, найти более эффективный метод анализа. Выше отмечалась познавательная важность видения прошлого как взаимосвязанного единства субъективного и объективного, иначе говоря, как субъективного осмысления членами того или иного общества окружавшей их объективной реальности. Такое видение прошлого могло бы открыть новые возможности в изучении, в частности, демографической истории. Рассматривая демографические представления и демографическое поведение как результат восприятия людьми средневековья некоторых объективных процессов, протекавших в обществе, не получим ли мы - пусть опосредованное - отражение этих процессов" Иными словами, не поможет ли анализ демографических представлений и их изменения воспроизведению не только социокультурного пласта прошлого, но и инициировавших такие представления "грубых фактов жизни"? Конечно, подобное воспроизведение будет в той или иной мере искаженным и односторонним. Тем не менее оно могло бы стать исходной точкой для характеристики явлений, порою вовсе сокрытых от наших глаз. Дело за "малым": как воссоздать демографические представления, не нашедшие прямого отражения в средневековых текстах" При всей трудности этой задачи она не принадлежит к числу неразрешимых. В медиевистике накоплен немалый опыт использования косвенных данных источников. К числу таких косвенных данных относятся не только оговорки или "проговорки" в самом тексте источника, но прежде всего "подтекст" высказываний, их форма, их вариации в "нормативных" и "казуальных" пластах каждого памятника. Не менее поучительны умолчания и недомолвки: порой они выявляют характерные изменения, происходящие со временем в суждениях и оценках. Перспективны и морализирующие сентенции, высказываемые по тому или иному случаю; судя по ним, удается порой восстановить разрыв между нормой и действительностью, между предписываемым поведением и действующим обычаем. Генеалогические и просопографи-ческие материалы вместе с частно-хозяйственными описями и актами позволяют порой как бы "считывать" с описываемой в них реальности поведенческие нормы, укорененные в обществе, и даже давать примерную количественную оценку ряду демографических явлений20. Разумеется, все это позволяет получить лишь самый общий абрис демографических представлений, стереотипов поведения и конкретных процессов. Различить на базе таких данпых локальное и общее не удается. Не всегда просматриваются и особенности демографического -поведения крестьян, горожан и сеньоров. Многое остается лишь на уровне гипотез, требующих дальнейшей проверки.

Однако "в развитии науки бывают моменты, когда одна синтетическая работа, хотя бы она и казалась преждевременной, оказывается полезнее целого ряда аналитических исследований, иными словами, когда гораздо важнее хорошо сформулировать проблемы, нежели пытаться их разрешить? Эти слова, написанные в 1931 г. Марком Блоком об аграрной истории, невольно приходят на ум, когда встает вопрос о дальнейшей разработке демографической истории французского средневековья. Сознавая трудности такого исследования, мы избираем для него очерковую форму. Иными словами, мы заранее отказываемся от того, чтобы рассмотреть все без исключения аспекты демографического раз-пития, определить путь решения всех основных проблем или тем более оценить познавательные возможности всех имеющихся источников. На данном этапе нам казалось полезным рассмотреть хотя бы часть ключевых вопросов, поддающихся решению на имеющемся в нашем распоряжении источниковом материале.

Отправным хронологическим рубежом исследования избран каролингский период, в течение которого Франция родилась как самостоятельное государство. Этот период (IX-X ее.), когда вобщественном строе Франции возобладали феодальные черты, и два следующих за ним - этап наивысшего торжества феодального строя во Франции (XI-XIII ее.) и переломный этап XIV-XV ее. в рамках которого назревали предпосылки кризиса средневекового общества - рассматриваются в трех основных главах книги. Последняя - 5-я глава, характеризующая демографические процессы во Франции в XVI-XVIII ее. - в период разложения феодализма и генезиса буржуазного общества, - нацелена прежде всего на выяснение форм и масштабов преемственности между демографическим развитием в этот новый период истории и в предшествующие столетия средневековья.

Учитывая интенсивность в последние десятилетия историко-демографического исследования Франции XVI-XVIII ее. мы ограничиваемся в 5-й главе преимущественно обобщением уже накопленных научных данных. В отличие от этого в основных разделах книги нам приходилось базироваться на собственных разысканиях. Здесь потребовалось параллельно разрабатывать методические и содержательные вопросы, так как без решения первых было невозможно осветить вторые.

Все основные разделы работы имеют сходную структуру. В них рассматриваются брачные модели и брачность, понятие семьи и семейные формы, восприятие детства и численность детей, воззрения на статус женщины и численное соотношение полов, отношение к старости и смерти и продолжительность жизни, представления об основных возрастах и возрастная пирамида, темпы прироста населения и демографическая динамика.

При изучении взаимосвязи демографической динамики с процессами в других общественных сферах специальное внимание уделяется совершенствованию категориального аппарата. Вызвано это тем, что современная наука пользуется при рассмотрении данной проблематики явно недостаточным кругом понятий. Ключевые из них на сегодня два: режим воспроизводства населения (РВЯ) и тип воспроизводства населения (ТВН). При этом под РВН подразумевается совокупность конкретных количественных характеристик воспроизводственного процесса, под TBTI - совокупность "наиболее важных качественных черт воспроизводства населения в более или менее сходных исторических, эконошгче-ских, социальных и др. условиях".

Специалисты по исторической демографии - и советские и зарубежные - чаще всего исходят из последовательной смены в истории человечества трех основных, "устойчивых" ТВН и некоторого числа "промежуточных" ТВН, "не способных к длительному существованию". Наиболее древним ("архетипом") считается тот, конкретно никем не описанный ТВН, который был характерен для обществ присваивающей экономики23. Второй, исторически известный ТВН - "традиционный" - признается характерным для всех докапиталистических аграрных обществ, а также для ранних - доиндустриальных стадий капитализма 2\ Третьим - "современным" ("рациональным") называют ТВН, господствующий в развитых капиталистических обществах, а также в "обществах социалистического типа?

Недостаточную понятийную разработанность трех исторических ТВН признают в общем виде все." Конкретизируя недостатки используемого ныне понятия ТВН, отметим прежде всего неопределенность общеисторических критериев разных ТВН. Она бросается в глаза по отношению к традиционному ТВН, связываемому и с феодальными, и с раннекапиталистическими, и с раннеклассовыми обществами. Столь же явна она и для современного ТВН, который признается типичным и для развитых капиталистических и социалистических стран.

Все это не значит, что выделение трех названных ТВН вовсе лишено смысла. Каждый из них, по-видимому, соответствует некоему этапу мирового воспроизводственного процесса. Советские исследователи уделяли до сих пор внимание преимущественно тому, каковы необходимые и достаточные критерии разграничения "основных ТВН" и сколько их сменилось в истории 2в. Гораздо меньший интерес привлекал особенно важный с конкретно-исторической точки зрения вопрос о том, достаточна ли категория ТВН как таковая для осмысления всех качественно различавшихся между собой этапов демографического развития. Мы попытаемся рассмотреть этот вопрос применительно к "традиционному ТВН" на материале средневековой Франции.

Анализ основных дискуссий по каждому из периодов демографической истории средневековья содержится в главах. Там же дается характеристика привлекаемых письменных источников. В книге используется ряд иконографических материалов. Они позволяют конкретнее и глубже попять многие чуждые современному человеку демографические представления прошлого. Репродукции миниатюр и картин скомпонованы на вклейках по тематическому принципу.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Hnusscl A. Histoire des doctrines demographiques. illustree par les textcs.

P. 1979; DupSquier J. Dupaquier M. Histoire do la demographic: La statistique de la population des origines a 1914. P. 1985; Шелестов Д. К.

Демография: история и современность. М. 1983; Он же. Историческая

демография. М. 1987.: Cnillard Л. Elements de statistique humaine ou demograpliie comparee.

P.. 1855.

5 Вишневский А. Г. Кон И. С. Предисловие//Брачность, рождаемость, семья за три века. М. 1979. С. 3; Dup&quier J. Introduction a la demographie historique. P. 1974; Idem. Introduction // Histoire de la population francaise. P. 1988. Т. 1. P. 2-3; Imhof E. Einfuhrung in die Historische Demographic. Munchen, 1977. S. 12-21. См. об этом: Шелестов Д. К. Демография... С. 96.

Этим изменениям в историко-познавательиом подходе к прошлому в 60-80-е годы посвящена огромная литература. Укажем здесь лишь несколько обзорных работ: Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции в 1945-1990 гг.//Одиссей, 1991. М. 1991; Гуревич А. Я. "Школа? Анналов и проблема исторического синтеза. М. 1992, - Он же. Историческая наука и историческая антропология // ВФ. 1988. - 1; Он же. Социальная история и историческая наука //ВФ. 1990. - 4; Бессмертный Ю. Л. Гуревич А. Я. Идеология, культура и социально-культурные представления западноевропейского средневековья в современной западной медиевистике // Идеология феодального общества в Западной Европе. М. 19S0; Bromlej J. V. Tishkov V. A. Anthropology, Etnology, History: Two traditions// 17-e Congres International des sciences histori-ques: Grands themes: Methodologie: Sections chronologiques I: Rapports et abreges. Madrid, 1990; Davies N. Z. Darnton R. History and Anthropology//Ibid.; Hutton P. H. The History of Mentalities: The New Map of Cultural History // History and Theory. 1981. Vol. 20, N 3; Aries Ph. L'his-toire des mentalites//La Nouvelle Histoire Sous la dir. de J. Lo Goff. P. 1978.

Одним из первых, кто продемонстрировал научно-познавательные возможности такого подхода к изучению детства, деторождения и рождаемости, был французский социолог и историк Ф. Ариес. См.: Aries Ph. L'Enfant ct la vie familiale sous l'Ancten Regime. P. 1973. Обзор последующих работ no этой проблематике см. в названном выше реферативном сборнике "Идеология, культура и социально-культурные представления...", а также в сборнике "Культура и общество в средние века" (М... 1982. Вып. 1; М. 1987. Вып. 2; М. 1990. Вып. 3).

Гуревич А. Я. Смерть как проблема исторической антропологии: О новом направлении в зарубежной историографии//Одиссей. 1989. М. 199U. Бессмертный Ю. Л. Проблемы исторической демографии // Всеобщая история: дискуссии, новые подходы. М. 1989. Вып. 1.

Бессмертный Ю. Л. Школа "Анналов": весна 1989 г. // Европейский альманах. М. 1991. Выи. 2.

Гуревич А. Я. К читателю//Одиссей, 1989. С. 6.

Fleury М. Henry L. Des registres paroissiaux h l'histoire de la population: Manuel de depouillement et d'exploitation de l'etat civil ancien. P. 1956; Fleury A/. Henry L. Nouveau manucl de depouillement et d'exploitation de l'etat ancien. P. 1965.

О данных no Франции XVII-XIX ее. см.: Dupaquier J. Introduction// Histoire de la population francaise. P. 1988. T. 2. P. 3-0; Idem. Los sourevs et les institutions//Ibid. P. 10-23. Банки данных по Англии XVI-XIX ее. еще более обширны: известный труд Е. Ригли и Р. Скофилда о населении Англии в XVI-XIX ее. опирается на 3,7 млн метрических записей. См.: Wrigley Е. A. Schofield R. S. The Population History of England, 1541-1871. L. 1981. P. 11.

Вишневский А. Г. Демографическая революция. M. 1976; Шелестов Д. К. Историческая демография. С. 213, сл.; Самаркин В. В. Историческая демография западноевропейского средневековья: Обзор//ВИ. 1977. "2; Бессмертный Ю. Л. Историческая демография позднего западноевропейского средневековья на современном этапе//СВ. М. 1987. Вып. 50; Демография западноевропейского средневековья в современной зарубежной историографии. М. 1984; Goubert P. Ving-cinq ans de demographie historique//Sur la population francaise au XVIIIe et au XIXe sieclo. P. 1973.P. 312-321; Dupaquier J. Dix ans de demographic historique/7 RH. 1982. N 544; Idem. Population et famille//Metodi, risultati e prospettive della storia economica: Sec. XIII-XVIII. Prato. 1988. Издаваемая с 1978 г. ежегодная библиография по исторической демографии (Bibliographie Internationale de la demographie historique) свидетельствует о неуклонном pocre числа публикаций до 1931 г. и стабилизации этого числа в последующие годы (750-850 публикаций ежегодно). Лишь в 1989 г. это -пело несколько сократилось - 621 публикация.

Hollingsworth Т. Н. Historical Demography. N. Y. 1969. P. 53; см. также: Pcrrenoud А. Ой va la demographie historique? Analyse de contenu de la "Bibliographie internationale de la demographie historique*//ADH. 1986. P. 251-272.

См. подробнее: Bessmertny Y. La demographie historique de ГЕигоре occidental^ l'etat des recherches en URSS // ADH. 1990.

Специальный выпуск ежегодника по демографической истории за 19S0 г. имеет заголовок "La demographie avant les demographes (1500-1670)? См.: Annalos de demographie historique. 1980.

Особенно интересны в этом отношении главы: Botier R. A. Haut Moyen Age; Dubois II. L'essor medieval; Higonnet-Nadal A. Lo relevement. Dupaquier I. Introduction//Histoire de la population... P. 4-6. Среди Тспшх работ назовем, в частности: Fossier R. La terre et les hommes en Picardie jusqu'a la fin du XIIIe siecle. P. 1968; La demographie medieva<: sources et methodes. Nice, 1972; Fournier G. Lo peupkment rural en basse Auvergne durant la haut Moyen Age. P. 1962; Bocquet A. Recherches sur la population de 1'Artois et du Boullonnais. Arras, 1969; Higounet-Nadal A. Perigueux au XIVe et XVe siecle: Etude de demographie historique. Bordeaux, 1978; Biraben J. N. Les hommes et la peste en France et dans lis pays europeens et mediterraneans. P.. 1975; Lorcin M. Th. Vivre et nmur'r en Lyonnais a la fin du Moyen Age. P. 1981; Bois G. Grist1 du feodalismo: Economie ruralo et demographie en Normandie orientale. P. 197C; Baratier E. La demographie provencale du XIIIe au XVIe siecle. P.. 1961; Minois G. Histoire de la vieillesse en Occident. P.. 1987; Goody J. L'evolution de la famille et du mariage en Europe. P. 1985; Herlihy D. Medieval Households. Cambridge (Mass.); L. 1985; Russell J. B. The control of late ancient and medieval population. Philadelphia, 1935. 1'. соответствии с этим мы привлекаем самые разные типы источников: теологические и нравоучительные трактаты, пгоиоведи, хроники, агиографические тексты, пенитенциалип, светское и церковное законодательство, сборники обычного права, акты, частнохозяйственные описи, генеалогические материалы, литературные произведения и др. Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. М. 1957. С. 30.

Демографический энциклопедический словарь. М. 1985. С. 265; Шелестов Д. К. Историческая демография. С. 122, сл.

Предполагается, что для него были типичны ничем не ограничиваемая исключительно высокая рождаемость и крайняя ограниченность числа выживших в каждом поколении (число выживших могло едва превышать - или даже не достигать - числа родившихся). Его признаки: наличие известной сбалансированности между рождаемостью и смертностью за счет ограничений в брачности (запрет ранних браков, ограничение круга лиц, которым разрешен брак); преобладание положительной демографической динамики несмотря на высокий уровень смертности.

Его связывают со "скачком" в развитии производительных сил, "с перс-ходом от аграрной к индустриальной экономике". Этот ТВН предполагает: резкое сокращение смертности (особенно экзогамной), не менеерезкое сокращение рождаемости на основе всеобщего распространения внутрисемейного планирования и столь же резкое повышение выживаемости родившихся, обеспечивающее "устойчивость и экономичность воспроизводственного процесса". См.: Детерминанты и последствия демографических тенденций: ООН. Нью-Йорк, 1973. С. 161; Вишневский А. Г. Воспроизводство населения и общество: История, современность, взгляд в будущее. М. 1982. С. 45-49, 201; Он же. Демографическая революция. М. 1976. С. 5-35, 132-133. Сходные взгляды на периодизацию мирового демографического процесса высказывают и такие известные специалисты по исторической демографии, как А. Ландри. Ж. Дюпакье, Е. Ригдя. См.: Бессмертный Ю. Л. Историческая демографии позднего западноевропейского средневековья на современном этапе // СВ. М. 1987. Вып. 50. С. 291, сл. См. также: Chaunu P. Postfacc // Histoire de la population... Т. 2. P. 562.'

Рассматривая этот вопрос, ряд наших специалистов настойчиво предлагают положить в основу периодизации мирового демографического процесса пятичленную концепцию социально-экономических формаций. См. например: Пискунов В. П. О периодизации мирового демопроцесса. Киев, 1982; Марксистско-ленинская теория исторического процесса. М. 1983. С. 468, сл.; Шелестов Д. К. Историческая демография. С. 124-126. К сожалению, данная точка зрения аргументируется обычно лишь общемс-тодологическими соображениями и не опирается на конкретны! анализ типа воспроизводства населения в рамках каждой из формации. Между тем для утверждения подобной периодизации необходимо доказать и принципиальную общность ТВН внутри каждой формации, и столь же принципиальное различие формационных ТВН между собо'т. То же касается различных концепций четырех-, пяти-, шести- и т. п. - членного деления мирового демографического процесса. См.: Детерминанты и последствия демографических тенденций. С. 162. Сделать это можно только на базе углубленного изучения демографического процесса во всемирно-историческом масштабе, осуществить которое вряд ли удастся в ближайшем будущем.

ГЛАВА 2

Стагнация или рост" (каролингское время)

1. Общая характеристика социальной и демографической ситуации

Как и большинство западноевропейских государств, Франция возникла па обломках империи Карла Великого. Отдаленное от нас более чем тысячелетием, это время плохо освещено дошедшими до нас источниками. Тем не менее ни один исследователь, стремящийся дать сколько-нибудь цельную картину французской истории, не может обойтись без характеристики каролингской эпохи. Оно и понятно: целостная трактовка не может существовать без понимания "начала". В полной мере это относится и к демографической истории Франции.

Ограниченность исторических свидетельств, относящихся к VIII-X ее. так же, вероятно, как и противоречивость и сложность протекавших тогда социальных и демографических процессов, во многом предопределила неоднозначность их истолкования в науке. Вот и в последние 10-15 лет, как не раз в прошлом, были выдвинуты новые концепции, решительно пересматривающие воззрения па социальное развитие Франции в то время в целом и на ее демографическую эволюцию в частности. Крупнейшие из современных французских медиевистов - Ж. Дюби, П. Тубер, Р. Фоссье и многие их последователи - противопоставили господствовавшей долгое время на Западе концепции М. Блока о целостности рапнесредневекового периода французской истории (VIII-XII ее.) новую теорию. Один из ее краеугольных камней - идея социальной ("феодальной", или "сеньориальной") революции конца X - начала XI в. Эта революция, по мысли создателей новой теории, коснулась в первую очередь структуры власти во Франции и привела к переходу королевских лрерогатив в руки новых властителей - ("шателенов") владельцев судебно-политических ("баналитетных") сеньорий. Переход власти в руки новых собственников рисуется при этом отнюдь не верхушечным явлением; он рассматривается как глубинная "социальная революция", имевшая объективные предпосылки. Необходимость в ней определялась потребностью "включить" в рамки сеньории и в сферу сеньориальной эксплуатации всю массу простого народа, остававшегося до этого, по мнению создателей этой концепции, в свободном состоянии. Эта революция, как они полагают, привела к расширению материальных ресурсов сеньоров, к укреплению правопорядка на локальном уровне, к сельскохозяйственному подъему, к демографическому росту и общему упрочению сеньориального строя \

Историографическая важность этой теории в том, что она предполагает пересмотр взглядов не только на события конца X- начала XI в. но и на предшествующий и последующий этапы развития Франции. Феодализм складывается, по мнению сторонников новых взглядов, не в каролингском обществе, но на его обломках; соответственно каролингское общество трактуется не как раннефеодальное, но как "предсеньориальное", сохраняющее важнейшие позднеантичные черты (или же, наоборот, элементы варварского строя, например, полукочевой образ жизни); преемственность между каролингским строем и феодализмом отрицается; наличие в каролингском обществе импульсов внутреннего роста либо вовсе ставится под сомнение, либо эти импульсы считаются сравнительно слабыми; подчеркивается сила стагнационных тенденций как в освоении земли и формах эксплуатации, так и в торговле и ремесле; соответственно акцентируется и идея демографического застоя, каковой и предполагал и обусловливал застой экономический и социальный \

При анализе этой концепции и в зарубежной и в отечественной медиевистике уже отмечалась недостаточная аргументированность ряда ее положений 3. Не возвращаясь здесь ни к критике этой концепции, ни к характеристике того позитивного, что содержит новая теория для уточнения наших представлений о французском феодализме и его раннем этапе, отметим лишь некоторые особенности каролингского общества, заслуживающие особого внимания в свете современной науки. Это общество отличала значительная гетерогенность. И в пространственном, и во временном срезах господствовавшие в нем социальные отношения варьировали в значительных размерах - от отношений, близких к поздно-античным (на юге, в начале периода) или варварским (на крайнем севере и северо-востоке), до отношений, близких к зрелым феодальным (Нейстрия в конце периода). Не был однозначным и экономический тренд: тенденции подъема (и в земледелии, и в торговле) не раз пересекались тенденциями к стагнации или даже к упадку. Столь же неоднозначной характеристики заслуживает историко-культурная сфера: система традиционных представлений, унаследованных на юге от поздней античности, а на крайнем севере и северо-востоке главным образом от варварства, все более утрачивала свое влияние; складывался как бы вакуум, который лишь спорадически заполнялся вновь формировавшимися моральными и ментальными нормами. В целом это был переходный, "промежуточный" период, но его "переходность" уже получила достаточную выраженность, и феодальная "перспектива" становилась все более очевидной *.

Что отличало г. этом обществе систему воспроизводства населения? Каким тенденциям в демографической динамике она способствовала? Ответить па эти вопросы тем более трудно, что дошедшие до пас источпики не сохранили почти никаких прямых свидетельств о демографических процессах. Среди специалистов пет единодушия даже в определении общего характера демографической динамики. Так, наряду со сторонниками концепции "феодальной революции" конца X - начала XI в. утверждающими преобладание в каролингский период стагнации населения или даже его спада, не раз высказывались и противоположные суждения - о демографическом подъеме в то время 5. Общий недостаток этих концепций - слабая увязка в них колебаний в демографическом тренде с изменениями в воспроизводственном механизме, т.е. с переменами в модели брака, в детородном и витальном поведении, в интенсивности естественного прироста и т. п.

Исключительная трудность изучепия этих аспектов очевидна. Однако именно в посильном ее преодолении видим мы, как уже отмечалось, одну из целей предпринимаемого исследования. Ключевым моментом представляется в этом смысле анализ демографических представлений и демографического поведения. Выявляя принятые в каролингское время модели брака и деторождения, воззрения на ребенка и женщину, представления о "нормальной" продолжительности жизни, идеалы семейной структуры и т. п... мы попытаемся найти в них косвенные данные о преобладающем векторе демографической динамики. Изучая дошедшие до нас частно-хозяйственные описи и содержащийся в них антропоними-Таблица 2.1

Концентрация крестьянского населения в конце VIII и в IX в.

Сеньория ** Число держаний (ман-сов) по сохранившимся памятникам Численность крестьян-держателей Приблизительная ДОЛЯ

сеньории, отраженная в сохранившихся памятниках Примерное общее число держаний (мавсов) в сеньории Расчетная численность крестьян-держателей при семейном коэффициенте 3 (для сеньорий, где нет соответствующих данных)

Сен-Жерменское аббатство (Иль- 1683 10026 на 1646 мансах 2/3 2200 10026

де-Франс)

Рсймсский монастырь св. Ремигия 693 2042 на мансах 1 693 2042

(Шампань)

Аббатство Монтье-ан-дер (Лота- 733? 1 733 2199

рингия)

Сен-Бертенское аббатство (Пикар- 319 1154 на 165 мансах 2/3 450 1154

дия)

Монастырь св. Вандрия (Нормандия) 4264? 1 4264 12792

Монастырь Сен-Рикье (Пикардия) 2500? 1 2500 7500

Аббатство д'Авенсй (Шампань) 1150 -о 1 1500 4500

Монастырь Сен-Клод (Лотарингия) 857? 1 857 2 571

Сен-Викторская церковь (Прованс) 267 1027 крестьян"??

колоник

* В таблицу включены данные по монастырям, число держаний в которь х известно с достаточной определенностью. См.: Guirard B-Polyptyquc deJ'abbe lrminon//Proleecmeres. P. 1844. P. 891, ГС2 (o CtH-JKepwtвеком аббатстве); Ш^ленпо А. Я. Формы феодаль ного землевладения в Шампани IX-X ее. // СВ. 1958. Вьп. 12 (о монастыре св. Ремшия в Реймсе); Lalore Ch. Polyptique de l'abbayedc Montier-en-Der. P. lf'8. P. VJ- Vll; Fostirr H. La terre et les henuree en Picarcie Jtsqu'a la fin du XIIIe siecle. P.: Louvain, 1968. P. 225 (о Сен-Бертенском аббатстве); G

** Указывается название сеаверии и местонахождение ее центра.

ческий, генеалогический и статистический материал, мы будем: стремиться использовать его для проверки полученных иными путями данных об уровне брачности, численности выживших детей, детской смертности, преобладающем типе семейной организации и т. п.

Начать же анализ целесообразно с данных о степени концентрации населения на территории Франции каролингского времени. Это важно не только само по себе, но и с точки зрения проверки идеи одного из создателей теории революции X-XI ее. Р. Фоссье, по мнению которого для каролингского общества VIII-IX ее. наиболее актуален не вопрос, обсуждавшийся когда-то А. Дошлем, и Ш. Перреном о том, какая форма расселения победила - связанная с господством крупной собственности или, наоборот, мелкой, - по вопрос о том, сменился ли уже кочевой образ жизни населения (типичный для эпохи варварства) оседлым в.

С этой целью прежде всего очертим примерные масштабы концентрации заведомо "оседлых" зависимых крестьян-держателей земли. От VIII-IX ее. до нас дошло около десятка частно-хозяйственных монастырских описей (ИЛИ ИХ фрагментов), сообщающих о числе зависимых земельных держаний.

Как видно из таблицы 2.1, даже если бы на каждом из принадлежащих монастырям земельных держаний жило лишь по-одной супружеской паре крестьян и каждая из них имела лишь по одному ребенку (что, несомненно, преуменьшает и размер семейной ячейки, и число держателей на одном маисе), численность, только крестьян-держатзлей в каждом из учтенных монастырей колебалась бы примерно от 1,5 тыс. (Сен-Бертенское аббатство) до 12,8 тыс. (монастырь св. Вандрия), а в среднем составляла бы около 5 тыс. крестьян и 1,5 тыс. мансов на монастырь.

В том, что этот расчет не преувеличивает численность монастырских крестьян-держателей, убеждает анализ полиптиков, где имеются прямые данные о составе проживавшего на мансах населения 7. Так, па землях Сеп-Жерменского аббатства, опись которого была составлена около 814 г. аббатом Ирминоном, только на мансах, чьи держатели поименно перечислены в полиптике (1646 маисов), зафиксировано 10 026 взрослых и детей (в среднем более шести на маисе); на землях реймеского монастыря св. Ремигия - несмотря на включение в эту опись в ряде случаев лишь глав семей - на 693 мансах числилось 2042 крестьянина (около трех на маис); на 165 мансах Сен-Бертенского аббатства, население которых нам известно, было 1154 взрослых (около семи взрослых на маис); в известной нам части владений Марсельско-го аббатства св. Виктора проживало 1027 держателей (около четырех взрослых и детей на маис) 8.

О населенности в VIII-IX ее. светских сеньорий до пас дошло еще меньше известий, чем о населенности церковных. Тем не менее не вызывает сомнений, что и в этих сеньориях проживало по многу сотен крестьян-держателей *. Так, согласно одному из капитуляриев конца VIII в. рядовой королевский вассал мог иметь 200 держаний, графы - вдвое больше10. О значительной величине светских сеньорий свидетельствуют также многочисленные дарения светских собственников, измерявшиеся подчас не только десятками, но и сотнями мансов и сотнями зависимых крестьян.

И с демографической, и с социально-экономической точки зрения было бы весьма важно определить, насколько типичными были для Франции конца VIII - начала IX в. подобные крупные сеньории, концентрировавшие большие массы крестьян-держателей. Отсутствие всеобщего земельного кадастра не позволяет ответить на этот вопрос достаточно определенно. Некоторые предположения можно, однако, сделать, опираясь на классификацию церковных сеньорий, содержащуюся в статутах Лахенского церковного собора 816 г. Согласно этим статутам, к числу владельцев "наибольших состояний" (majores facilitates) следовало относить церковные учреждения, имевшие 3, 4, 8 "и более" тысяч мансов; средними (mediocres) предлагалось считать собственников 1-1,5 тыс. или 2 тыс. мансов, малыми (minores) - собственников 200-300 мансов; меньшие владения именовались "крайне скудными" (permodicae) и. О возможной величине этих последних позволяют судить встречающиеся в капитуляриях и полип-тиках данные о числе держаний наименее крупных вассалов; так, некоторые королевские вассалы имели лишь по 30-50 мансов 12; минимальное число мансов, возлагавшее на их собственника обязанность конной военной службы, составляло 12п; монастырские бенефициарии владели нередко еще меньшим числом мансов. Огромный диапазон колебаний в размерах сеньорий выступает из этих данных с полной очевидностью. Даже при использовании минимального семейного коэффициента (три человека на семью) получается, что наряду с сеньориями, насчитывавшими лишь по нескольку десятков крестьян, существовали владения с 10-20 тыс. крестьян и более.

Нельзя ли определить - хотя бы самым приблизительным образом - долю крестьянства, постоянно проживавшего в IX в. в таких сеньориях среди всего населения Франции" Если учесть все имеющиеся в полиптиках, картуляриях, хрониках и житиях начала IX в. упоминания монастырей в пределах "Francia" и "Burgundia" (т. е. примерно на одной четвертой - одной пятой нынешней территории Франции), их число будет близко к 250. О некоторых из них, наиболее известных и влиятельных, говорится особенно часто. Хотя их величина и не указывается, мож-но с известной вероятностью предполагать, что большинство знаменитых аббатств того времени были и самыми богатыми. Для "Francia" и "Burgundia? Ф. Лот насчитал 17 таких аббатств **. Доля крупных монастырских вотчин составляла, следовательно* в этом регионе около 7% по отношению к общему числу монастырских сеньорий.

Если допустить, что на всей территории Франции крупные-монастырские сеньории были распространены примерно так жеу как в областях "Francia" и "Burgundia", т.е. что всего на территории Франции в первой половине IX в. было 70-80 крупных монастырских вотчин и что число крупнейших еиископств, взятое-вместе с числом крупных светских сеньорий (к которым отнесем лишь крупнейшие графства), было хотя бы таким же, как число крупных монастырей (на самом деле оно было намного больше) i5, то общее число крупных вотчин (не считая королевских) окажется не менее 150. Даже если каждая такая крупная сеньория насчитывала лишь по 1,5 тыс. мансов (см. табл. 2.1) и по-5 тыс. крестьян-мансуариев (из расчета 3,3 человека на манс), то в целом у крупных собственников было не менее 750 тыс. зависимых держателей. Приняв же вместо явно заниженного семейного коэффициента 3,3 более реальный (хотя также заниженный) коэффициент 4, получим, что число таких крестьян достигало 900 тыс. человек. Между" тем, кроме владельцев мансов, в состав постоянных держателей земли в крупных вотчинах входили также владельцы отдельных двориков (curtiles) и малоземельные домепиальные работники. Они составляли минимум 15-20% от числа держателей мансов 1в. Это означает, что общее-число стабильных владельцев земли только в крупных частных сеньориях превышало 1 млн.

Следуя более осторожным оценкам примем условно числен ность населения Франции в первой половине IX в. за 5 млн человек 17'. Вполне "оседлые" крестьяне одних только крупных' частных сеньорий составляли бы тогда немногим менее четверти населения страны. В совокупности с такими же крестьянами ко ролевских владений, а также средних и мелких частных сеньорийг они, по всей видимости, охватывали очень большую часть трудового люда.

Все это свидетельствовало не только об "оседлости" населения, но и о его концентрации внутри освоенных к тому времени регионов 18. Такая концентрация не могла не способствовать стабилизации и упрочению поведенческих стереотипов, в том числе и в демографической сфере. Изучая эти стереотипы, мы и попытаемся прояснить характер воспроизводственного механизма н демографических процессов в целом.

2. Модель брака и брачность

Едва ли не ключевым моментом демографического поведения был в ту пору брак. Нет нужды доказывать, что в условиях почти полного отсутствия внутрисемейного планирования уровень рождаемости наиболее непосредственно зависел от возрастных, правовых, социальных и иных форм регулирования брака. Рассмотрим последовательно брачные традиции, а также различные формы регламентации брака, конкурировавшие в каролингском обществе, и очертим затем реальную практику брака, уровень брачности и социальные различия в этой сфере.

Сопоставление брачных традиций, унаследованных Каролин-гами от предшествовавших обществ - позднеантичного и германского, - со всей ясностью обнаруживает глубокие различия между ними в самом понимании брака и семьи. Д. Херлихи, опубликовавший несколько лет назад книгу о средневековом домохозяйстве, не без оснований констатировал его несопоставимость в частности с поздиеантичяым. Их различие - в отсутствии в древнем мире той "соизмеримости" между собой всех домо-хозяйств, которая была характерна для средневековья, когда их организующей ячейкой повсеместно выступала та или иная семейная общность (по мнению Д. Херлихи, малая семья). Так, familia, существовавшая в высших классах Рима, в которой под властью pater t'amiliae объединялись подчас согни людей, по самому принципу своей организации, пишет Д. Херлихи, не имела ничего общего с другими, существовавшими в Римской империи домохозяйствепными ячейками, например с хозяйствами "низших) римских граждан ("ютившихся в жалких хижинах") или же с "тайными сожительствами > римских рабов, сплошь да рядом вовсе лишенных права на домохозяйство,9. Несмотря на существенность этих наблюдений Д. Херлихи (не во всем, правда, подтверждающихся), они, на наш взгляд, лишь косвенно затрагивают ключевой для понимания домохозяйствениой структуры того времени вопрос о своеобразии семьи и брака.

Как известно, в позднем Риме было несколько видов брака. Свидетельством этому служит, в частности, многозначность самого этого понятия в позднеримском праве. Так, термин "nuptiae" в зависимости от контекста может обозначать, во-первых, "сочетание мужчины и женщины" на основе "соединения божеского и человеческого права" (т. е. некую идеализированную архаичную форму брака) 20, во-вторых, "юридический" ("законный") брак позднеримского типа (nuptiae iustae), именуемый супружеством (matrimomum) и ставящий целью рождение потомства2t, и, в-третьих, "неюридический" брак, заключаемый свободными людьми ради долговременного, публично признанного сожительства (consuetudinis causa). Эта последняя форма прямо противопоставляется не только "блуду", но и "конкубинату" как форме внебрачной связи. Ученик Ульпиана Модестин формулирует в Дигестах статус этого варианта брака очень четко: "Сожительство со свободной женщиной ради долговременной связи (consuetudinis causa) нужно рассматривать не как конкубинат, а как брак (nuptiae)..." 22 Кроме этих форм брака, в позднеримской правовой традиции признавалась и особая форма длительного полового союза свободных мужчины и женщины или же свободного человека с чужой отпущенницей - concubinatus, противопоставляемая простому "блуду" (sturpum)", а также половой союз рабов - contubernium. Поучительно, что рабыня, вступившая в такой contubernium, именовалась uxor (жена) 24, иными словами, даже половой союз рабов как бы вписывался в систему признанных (а не "тайных", как думает Д. Херлихи) форм брачных союзов.

Все это значит, что в правосознании позднего Рима моногамия отнюдь не представлялась единственно нормальной формой. И неюридический брак, и даже конкубинат не обязательно воспринимались в пейоративном ключе. По крайней мере вариант неюридического брака, описанный Модестином, выглядел в глазах современников как вполне достойный и признанный. Его никак не отождествишь с "незаконным" союзом. Таким образом, система понятий, применявшихся в позднеримское время для характеристики длительных половмх союзов, Отличалась от привычной нам христианской модели качественным своеобразием. В применении к этой системе нельзя говорить не только о моногамии, но по существу и о полигамии или полигинии, так как все эти три понятия осмысливаются лишь в сопоставлении друг с другом: "моральность" или "аморальность" позднеримской семьи не могут измеряться критериями иной эпохи 25. Поэтому в известной реплике наследника императора Адриана (II в.) Элия Вера, адресованной законной жене: "Ясно, что я удовлетворяю свои страсти с другими: ведь понятием "жена" обозначается почет, а не удовольствие", - нет нарочитой оскорбительности или "издевки": просто Элий Вер исходит из представлений непривычного для нас типа2в.

В рамках этих представлений не находилось даже слова, адекватного современному понятию "семья? Не было и такового явления. Примерно то же следовало бы сказать и о браке: привычный для нас смысл этого института лишь формировался; латинские понятия matrimonium, nuptiae, conubium могли в чем-то приближаться к нему, не совпадая, однако, по существу. Неудивительно, что заключение или расторжение брака в поздней империи (даже брака "юридического") происходило вне обычныхдля последующего времени рамок. Никакие официальные учреждения участия в этом не принимали: достаточно было присутствия семи свидетелей 2\ Условием создания полового союза считалось согласие тех, кто в него вступает, и тех, "в чьей власти они находятся".

Это условие, как мы увидим, вновь будет осваиваться в каролингское время. Аналогично при Королингах будут восприняты заложенные уже в римском праве ограничения на половые союзы с родственниками до четвертого колена и санкции за супружескую измену для участников "юридических браков" (особенно жен). Позднеантичные традиции наложили свой отпечаток и на некоторые другие стороны раннесредневековой брачной практики, такие, как запрет мезальянсов, обычай заблаговременного выбора брачной партии (помолвка), разрешение для девушек очень ранних браков - с 12 лет 30.

Переходя теперь к германским брачным традициям, отметим, что при всем их своеобразии они имели то общее с позднерим-скими, что, как и эти последние, противостояли принципу моногамии. Почти во всех дошедших до нас известиях о франкском браке признается существование двух его моделей: muntehe и friedelehe. Обе они представляют обычно-правовое (а не публично-правовое) установление и не обладают особой четкостью. Очевидно лишь, что первая из них, видимо, престижнее второй. Тем не менее и friedelehe ("свободный брак") не был чем-то одиозным; он четко противопоставляется конкубинату и явно возвышается на ним31. По своему месту на шкале ценностей friedelehe франков имел, вероятно, нечто общее с римским "неюридическим" браком:

Развод при muntehe исключен не был, особенно если его домогался мужчина. При friedelehe расторжение союза вообще не регламентировалось; длительность союзов этого вида, вероятно, сильно варьировала и в целом была меньшей. Дети от браков этого типа обладали относительно скромными наследственными правами. Следует, однако, учитывать, что даже дети, прижитые от конкубин, не подвергались в варварском обществе жесткой дискриминации. Им не был закрыт путь к наследованию отчих прав и привилегий (включая порой п права на королевский престол). Понятие "незаконнорожденный" не накладывало неизгладимого "клейма", не препятствовало совместному проживанию с "законными" детьми, не исключало ни их легитимации, ни социального возвышения32. Не имея статуса брака, варварский конкубинат выступал, следовательно, как еще один - третий вариант длительного полового союза, принятый в германском обществе.

Своеобразие брака у германцев ярко проявлялось и в обстоятельствах его заключения. Участие церкви или королевских должностных лиц в процедуре бракосочетания не предусматривалось. Тем не менее для обеих форм брака предполагался некий ритуал, за его соблюдением следили сами соплеменники33. Включая известную уже в Риме заблаговременную помолвку, этот ритуал предписывал роду жениха довольно значительные подарки невесте накануне брака (dos ex marito) и наутро после свадьбы (Morgengabe) - в качестве награды за целомудрие34.

Без этого "утреннего дара" брачная процедура не считалась завершенной и брак не признавался действительным. Поскольку же "утренний дар" исходно обусловливался девственностью невесты, подтверждавшейся при соитии, это последнее оказывалось конституирующим моментом брачной процедуры. Не следует ли отсюда, что в социокультурном плане половой акт выступал как самоценность, не нуждающаяся в оправдании ни возможностью зачатия, ни предварительным согласием на брачный союз (как позднее будет определено в церковной доктрине)? Весьма показательно в этом смысле, что франкский обычай широко допускал умыкание невесты, при котором и ее воля, и отношение родственников к будущему браку могли полностью игнорироваться 35. Ключевым элементом брачной процедуры оказывался половой акт как таковой.

Франкская традиция была терпима и к бракам среди родственников зв. Единственное предписываемое ею ограничение касалось союзов с несвободными: они строжайше карались, по крайней мере в ранний период37.

Что касается возраста вступления германцев в первый брак, то данные о нем в источниках практически отсутствуют. Отметим лишь, что Салическая правда признает "совершеннолетними" уже двенадцатилетних мальчиков. Возможно, и брак разрешался для лиц мужского пола в этом раннем возрасте. Тогда и разрешенный возраст вступления в брак девушек также не мог превышать 12 лет. Отсюда, конечно, не следует, что этот же возраст считался принятым для заключения первых браков. Тем не менее нам не кажется доказанной точка зрения Д. Херлихи о преобладании у германцев почти столь же поздних браков, что и в Римской империи (в 25-29 лет) 3*. Объясняя феномен поздних браков, характерных, по мнению Д. Херлихи, для варваров, он ссылается на возможность существования у германской знати нескольких жен и наложниц, из-за чего для основной массы мужчин якобы "не хватало" женщин. Чтобы подтвердить эту гипотезу, потребовалось бы доказать существование у германской знати обширных "гаремов", способных сконцентрировать в своих стенах массу молодых женщинзв.

Не помогает, на наш взгляд, и ссылка Д. Херлихи на главу XX "Германии" Тацита, в которой американский исследовательвидит свидетельство преобладания у германцев поздних браков. В действительности же в этой главе содержится лишь туманное замечание: "Sera iuvenum venus, eoque inexhausta pubertas. Nec virgines festinanhur; eadem iuventa, similis proceritas: pares vali-daeque miscentur, ac robora parentum liberi referunt". В подчеркиваемой здесь добропорядочности поведения юношей (которые "не истощают" понапрасну свою мужскую силу) трудно не увидеть обычный для Тацита назидательный намек на превосходство германских нравов над римскими. То же касается и оценки равной "телесной крепости" мужчин и женщин, способных передать детям силу и здоровье. Единственное, что в тексте Тацита связано с вопросом о возрасте брака, - это замечание о девушках, которых "не торопят" - то ли с замужеством, то ли с помолвкой ("Nec virgines festinantur"). Допустимо ли, однако, строить на этом сколько-нибудь широкие выводы?

На наш взгляд, в приведенном суждении Тацита можно увидеть свидетельство лишь одной тенденции - близости брачных возрастов мужчин и женщин. Эта черта брачной модели германцев подтверждается и рядом более поздних нарративных текстов, собранных Д. Херлихи40. Но если брачный возраст мужчин не отличался принципиально от брачного возраста женщин и притом был сходен со временем замужества последних в позднернм-ское время, то тезис Д. Херлихи о женитьбе "в конце третьего десятилетия" придется отвергнуть: как свидетельствуют римские надгробные надписи 250-600 гг. средний возраст замужества женщин в те столетия неизменно оставался ниже 20 лет41.

Кроме германских и позднеримских брачных традиций, на формирование брачной модели, принятой в каролингской Франции, не могли не наложить свой отпечаток церковь и каролингское государство. Взаимодействие этих двух сил во многом определило форму официально признанного брака и заметно повлияло на эволюцию массового поведения в этой сфере. Оба эти аспекта интенсивно обсуждались в медиевистике 70-80-х годов, и мы ограничимся здесь в основном обобщением и осмыслением полученных научных результатов 42.

Как показано в ряде работ, борьба двух основных течений теологической мысли по вопросу о браке, одно из которых рассматривало его как несовместимый с душевным спасением (Иероним, Григорий I), а другое - как допустимое для мирян состояние (Августин), завершилась в VIII-IX ее. возобладанием последнего. Это предопределяло резкое усиление внимания церковных теоретиков и практиков ко всему, что связано с супружеской жизнью, браком и брачной процедурой. В постановлениях церковных соборов и королевских капитуляриях VIII-IX ее. (принимавшихся, как известно, при участии не только светской,

3 Ю. Л. Бессмертныйно и церковной верхушки) все чаще формулируются и уточняются основные каноны христианского брака: цель - предотвращение соблазнов и разврата, предназначение - рождение себе подобных, условия - нерасторжимость, моногамия, публичность, церковное благословение, согласие обеих брачующихся сторон, исключение родственных союзов и т. п. Что касается девственности и безбрачия, то они, хотя и продолжают считаться высшими христианскими добродетелями, все чаще рассматриваются как идеал, достижимый даже не для всех клириков

Новая доктрина брака открывала невиданные раньше возможности для усиления влияния церкви. Отказываясь от нереалистической программы всеобщей девственности и предлагая взамен более доступные для мирян формы брачного поведения, церковь могла приступить теперь к овладению важнейшим бастионом древних народных традиций, каковым являлась сфера брачно-семейных отношений. До какой степени непростой была эта задача, видно, в частности, по тем компромиссам, на которые церкви приходилось идти и в каролингское время, и позднее.

В противовес упоминавшимся выше жестким законодательным установлениям памятники, сохранившие свидетельства повседневной практики - пенитенциалии, хроники, биографические и агиографические материалы, - обнаруживают живучесть ряда давних традиций. В борьбе с ними труднее всего пробивала себе дорогу идея моногамного нерасторжимого брака. Об этом позволяют говорить материалы, касающиеся прежде всего знати. Так, судя по хронике Фредегара (VII в.), король Дагоберт I имел одновременно с королевой Нантхильдой еще двух жен "на положении королев" (ad instar reginas); аналогично у Пипина Гери-стальского, согласно "Продолжению Псевдо-Фредегара" (VIII в.), кроме официальной жены Плектруды, имелась и "altera ихог". В памятниках IX в. хронисты избегают столь откровенной фразеологии, хотя реальная ситуация изменилась в то время, по-видимому, лишь частично: автор панегирических "Деяний Дагобер-та" (первая треть IX в.), говоря о том же Дагоберте I, опускает упоминания хрониста-предшественника о "трех королевах" он именует "женой" короля лишь одну из них. Это не исключает, однако, существования конкубин: одновременное обладание женой и конкубиной не встречает осуждения хрониста IX в. воспринимается им как нечто обыденное и принятое. Об этом же свидетельствуют и биографии Карла Великого и Людовика Благочестивого, составленные в IX в. Наличие у каждого из этих королей одной или нескольких конкубин и внебрачных детей не мешает клирикам - авторам этих сочинений - относить своих героев к числу "благочестивых" и "праведных мужей? **. Панегирическому тону не препятствовало и упоминание о добрачных связях (ante legale connubium) и детях от этих союзов49. Эйнхард не стесняется подробно рассказывать о кон-кубинах Карла, причем повествование о них ведется по той же схеме, что и об официальных женах: называются имя конкуби-ны, ее этническое происхождение, имена рожденных ею детей. Думается, прав В. К. Ронин, видящий в этом подходе хронистов IX в. отражение компромиссной брачной модели, признававшей сосуществование официального брака с некоторыми другими формами супружеского союза, в первую очередь с "моногамным конкубинатом? 4в.

Об обычности такого сосуществования свидетельствуют как церковные, так и светские памятники. Характерны, в частности, высказывания сентиманской герцогини Дуоды, продиктовавшей в 841-843 гг. "Поучение сыну Вильгельму". Как о само собой разумеющемся говорит Дуода о возможности того, что муж "оставит" ее и сына; такое поведение, по словам Дуоды, "в обычае" в ее время47. (Супруг Дуоды, живший при дворе, и в самом деле почти 15 лет продержал ее в далекой Септимании, вернувшись в семью лишь после смерти своего покровителя Людовика Благочестивого4'.) Ради того, чтобы сохранить хоть какую-то связь с мужем, Дуода за счет собственных средств беспрекословно покрывала все его расходы, а когда этих средств не хватило, не поколебалась залезть в долги, с которыми не надеялась рассчитаться до самой смерти. Вряд ли можно сомневаться, что Дуода делала это в надежде противостоять длившимся долгие годы внебрачным союзам своего супруга49. Быть может, в утешение самой себе Дуода цитирует Алкуина, констатировавшего, что целомудрие - достоинство лишь ангелов...50

Косвенное подтверждение сосуществованию в IX-X ее. разных видов супружеских союзов нетрудно встретить и у других церковных писателей, помимо Алкуина. Так, реймсский архиепископ Гинкмар (806-880 гг.), будучи последовательным сторонником ортодоксально-церковных взглядов, тем не менее имплицитно признавал сосуществование разных вариантов брака, среди которых "законный" (connubium legitimum) был главным, но не единственным. Аналогичный подход встречаем в пенитенциалии Бурхарда Вормсского (первые годы XI в.): брак и конкубинат фигурируют в нем как две параллельные формы полового союза, хотя и неравные между собой, но равно возможные51. Что касается добрачных связей, то они рассматриваются Бурхардом как явление еще более обычное, не препятствующее последующему супружеству52.

Рассматривая каролингские воззрения на брак в исторической ретроспективе, можно было бы сказать, что по сравнению с предшествующими моделями - римской или германской - различиез*

в престижности официального (церковного) брака п противостоящих ему традиционных форм еще более выросло. Увеличились и различия в наследственных правах детей от официальных жен и от конкубин. Тем не менее знакомая по христианским канонам нового времени непроходимая пропасть между церковным браком и неоформленными в церкви союзами еще не возникла. Понятие брака не стало однозначным, оно охватывало разные виды супружества, оно не было еще тождественным моногамии. Соответственно и союз, фигурирующий в источниках этого периода под именем конкубината, еще не всегда отождествлялся с позд-нейшим попятием "внебрачной связи". До некоторой степени и он оставался пока что формой брака, хотя и менее престижной и прочной. Неофициальные супружества IX-X ее. никак нельзя таким образом рассматривать как простое отклонение от господствующей нормы 53.

Незавершенность формирования представления о браке как о моногамном нерасторжимом союзе не только раскрывает историчность и изменчивость данного понятия и специфику социокультурного развития, но и имеет немалое историке-демографическое значение. Ясно, что, поскольку официальный церковный брак далеко не обязательно был действительным началом половой жизни, своих первых детей женщина могла рожать задолго до брака. Отсюда необходимость критического подхода к определению уровня брачности и возраста первого брака. Эти параметры для каролингского времени (и не только для него) надо оценивать исходя не из числа официальных (церковных) браков и возраста вступлепия в них, но с учетом всех иных форм длительных половых союзов.

Незавершенность процесса формирования церковного брака сказывалась и на его процедуре. Постановления церковных соборов и королевское законодательство с конца VIII в. предписывали священпикам проводить перед свадьбой расследование родственных связей брачащихся с целью предупреждения инцестов. В одном из капитуляриев Карла Великого оговорено даже, что благословение па бракосочетание, как и самое бракосочетание может последовать только после такого расследования 54. Однако эти расследования и особенно непосредственное участие священника в процедуре бракосочетания в практику пока не вошли. (Исключение составляли браки в королевских семьях.). Так, судя по Гинкмару Реймсскому, ритуал бракосочетания включал согласие на брак отца невесты, достижение договоренности о приданом, публичную пирушку, наконец, соитие (commixtio sexuum), реализующее брак. Однако, как подчеркивает специально изучавший этот сюжет Ж. Дюби, в тексте трактата Гинкмара нет упоминаний ни о богослужении, ни хотя бы о чтениимолитв при бракосочетании. Неясно даже, обязательным ли было присутствие священника". Церковная формула, согласно которой невеста "передается" жениху ее родителями "с благословения" священника, складывается только в следующем, X в. В реальной жизни ее стали соблюдать еще позднее. Не случайно Бурхард Вормсский считает возможным не слишком строго наказывать тех, кто женился без церковного благословения5в. Что касается неофициальных браков, то в их оформлении церковь, естественно, и вовсе не участвовала. Арбитром и гарантом подобных браков у знати была вероятно местная аристократия, у простолюдинов - соседи, родичи, сеньор или его министериалы.

К сожалению, конкретные формы бракосочетания в народной среде нам почти неизвестны. Имеющиеся памятники позволяют лишь констатировать, что понятия "брак" и "семья" в среде простолюдинов обладали не меньшей спецификой, чем в среде знати. В сохранившихся от IX в. поместных описях, перечисляющих подчас десятки тысяч крестьян вместе с их женами и детьми, нет даже термина, адекватного термину "семья". Та же картина в актовом материале58. Естественно, что и понятие брака, отличавшееся, как мы видели, принципиальным своеобразием, не паходит эксплицитного раскрытия в текстах, касающихся простолюдинов 59.

Зато в этих текстах удается на массовом материале проверить сохранение одной из древних брачных традиций - запрета мезальянсов. В целом эта традиция сохраняется и даже закрепляется. И это понятно: чем явственнее шел процесс феодализации, углублявший раскол между благородными и простолюдинами, тем непроходимее становились социальные барьеры в сфере брака.

В то же время внутри трудящегося населения ситуация изменяется по-иному. По мере того как разнородные слои галло-рим-ского и германского сельского люда начинают сливаться в единый класс, социальные барьеры, препятствующие бракам между потомками рабов, колонов, свободных, вольноотпущенников и т. п. ослабевают (хотя и не исчезают): смешанные брачные союзы крестьян зафиксированы и в хозяйственных описях, и в актах. Не исключено, что в возникновении таких союзов могли иногда играть роль личные склонности брачащихся. Однако чаще в их основе лежали, видимо, более прозаические соображения. Предполагать это заставляет та особенность смешанных браков в среде крестьяп, что во многих из них социальный статус жены выше статуса мужа. Так, колон предпочитает брак со свободной, серв - с женщиной из колонов60. Поскольку в каролингской Галлии статус детей от смешанных браков чаще определялся по матери, есть основания думать, что браки данного типа заключались мужчинами со специальной целью улучшить юридическое положение детей. Эти браки были, так сказать, "запрограммированы" социально. Преимущественные же возможности мужчины в выборе брачной партии связаны с приниженностью женщины, что характерно не только для аристократической, но и для крестьянской среды.

Эта приниженность подтверждается рядом свидетельств, включая и косвенные данные о воззрениях на женщину в среде крестьянства. Среди таких данных результаты антропоними-ческого анализа некоторых каролингских памятников, и в частности анализа имен, которые крестьяне давали своим детям - как мужского, так и женского пола. (Церковь в наречении новорожденных тогда не участвовала). Изучение детских имен, которые в каролингское время включали элементы имен родителей и других старших родичей, обнаруживает более высокий престиж отца, чем матери: элементы имени отца чаще, чем имени матери прослеживаются и у сыновей и у дочерей. Параллельно выясняется некоторая общая дискриминация новорожденных девочек, чьи имена чаще имеют менее престижную (и более короткую) форму, чем имена их братьев. Это порождало порой парадоксальные ситуации: например, крестьянин-серв, обладающий по сравнению со своей женой из колонов менее высоким юридическим статусом, мог пользоваться внутри семьи большим престижем, чем его более высокородная жена (аналогичная ситуация могла складываться в семьях колонов, женатых на свободных). При равном юридическом статусе жены и мужа более высокая престижность отца выступала еще последовательнее".

Социальную приниженность женщины в каролингском обществе не следует, конечно, абсолютизировать. Исследования последних десятилетий во многом реабилитировали эту эпоху, выявив, что женщина обладала тогда немаловажными прерогативами в семье и домохозяйстве61. Однако, на наш взгляд, не оправдан и противоположный крен. Вряд ли можно сбрасывать со счетов тот факт, что идея господства мужчины (выросшая из его реального верховенства во всех ключевых сферах жизни) пронизывала систему представлений и практику средневековых людей уже с самых ранних времен 63. Выражением этого и являлась известная дискриминация всех лиц женского пола. Как видно из только что приведенных данных, эта дискриминация - вопреки утверждениям некоторых специалистов - отчасти охватывала и сферу семейных отношений 6\ Начиналась она уже с младенчества, когда новорожденной девочке нередко уделялось меньше забот, чем мальчику; она сказывалась и на положении взрослой женщины, вынужденной мириться с преимущественными правами мужчины на выбор брачной партии 65 и обреченнойв дальнейшем на бесконечные беременности и мучительные роды, которые сплошь да рядом угрожали самой жизни *в. Социальная приниженность женщины имела, таким образом, самый непосредственный демографический отзвук.

Особое значение с историко-демографической точки зрения имеет принятый в каролингской Галлии возраст вступления в первый брак. Прямые сведения об этом в источниках отсутствуют полностью. Но, как и для предшествующего этапа, имеются данные о возрасте, в котором брак считался допустимым. Эти данные содержатся, в частности, в высказываниях церковных писателей и ближе всего отражают точку зрения церкви. Думается, однако, что, добиваясь христианизации брачных отношений и ведя борьбу против их неупорядоченности, клирики не были склонны занижать принятый возраст брака; скорее они могли стремиться к предотвращению слишком ранних союзов. Вот почему называемый ими возраст вряд ли можно считать преуменьшенным.

Согласно высказыванию одного из приближенных Карла Великого, аббата Рабана Мавра, "второй возраст" человека (pueritia), длящийся до 14 лет, отмечен двумя особенностями: "чистотой" и "способностью к деторождению? *7. Поскольку для ортодоксального клирика деторождение было возможно лишь в рамках официального брака, ясно, что Рабан Мавр считал нормальным явлением брак в 14 лет. Опираясь на подобные и некоторые другие свидетельства, Г. Лепуан в 40-е годы и П. Рише в (Ю-е отмечали, что в раннее средневековье возрастом брака считалось для юношей 14 лет, для девушек 12 лет68. Почти этот же возраст - 15 и 12 лет - признается возрастом совершеннолетия (и допустимости брака) в некоторых капитуляриях начала IX в.69 Он подтверждается при исследовании северофранцузских актов VIII-X ее.70, а также некоторыми археологическими материалами, свидетельствующими о захоронениях молодых матерей 15-16 лет вместе с их новорожденными детьми71. В известном полиптике Марсельской церкви (начало IX в.) категория юношей и девушек, способных вступить в брак или уже вступивших в него, но проживающих совместно с родителями (baccalavii), включала молодых людей начиная с 12 лет72. Брак в 12-18 лет зафиксирован у ряда детей шампанского графа Герберта II (начало X в.), генеалогические данные о семье которого сохранились в "Анналах" Флодоарда".

В пользу преобладания ранних браков (до 20 лет) свидетельствуют и другие косвенные данные. Так, по подсчетам Ж. Поли, в среде провансальских крестьян IX в. очень многие матери уже к 22-23 годам имели по пять детей; их детородный период из-за болезней, ранней смерти и других причин частозаканчивался к 25-30 годам74. Раннее завершение детородного периода (после рождения нескольких детей) предполагают П. Тубер, исследовавший французские и итальянские источники, и К. Лизер, использовавший материалы о саксонской аристократии X в.75 К 14-15 годам относит принятый в крестьянской среде возраст первого брака Ж. Девруй, по-своему истолковывающий сведения полиптика Марсельской церкви о "баккала-риях" 7в. К этой точке зрения присоединяется и П. Тубер в обобщающем труде по истории семьи 77.

Против мнения о преобладании в каролингской Франции ранних браков определеннее других высказался Д. Херлихи, утверждающий, что в то время сохраняется близкая к Тацитовой модель бракосочетаний в 25-27 лет. Американский исследователь придает этому весьма большое значение, полагая, что таким образом предотвращался демографический рост, для которого по было тогда возможностей из-за ограниченности пахотных площадей 78. Приходится, однако, признать, что фактический материал, мобилизуемый Д. Херлихи в подтверждение этого взгляда, не выглядит убедительпым. Абсолютно преобладают разрозненные отсылки на Аристотеля, Августина, Исидора Севильского, Вестготскую правду, Лиутпранда, патриарха Константинопольского Евтихия, Фому Аквинского и т. п. При этом нетрудно убедиться, что в большинстве цитируемых текстов речь идет отнюдь не об обычном возрасте вступления в первый брак, но об отдельных казусах. Собственно к каролингскому времени относятся только цитаты из упомянутого "Поучения сыпу" герцогипи Дуоды (IX в.) и из постановления церковного собора во Фрежю-се (796-797 гг.), в которых констатируется, что браки должны совершаться не между малолбтпими детьми, по между совершеннолетними. Выше, однако, уже отмечалось, что совершеннолетними считались тогда подростки с 12-14 лет.

Кроме того, Д. Херлихи использует материалы Сеи-Жермеи-ского полиптика (начало IX в.), чтобы подтвердить, исходя из не слишком большой, с его точки зрения, разницы в нем числа вдов (133) и вдовцов (86), примерное равенство брачного возраста для мужчин и женщин (о самом этом возрасте полиптик ничего пе сообщает). В полиптике же Марсельской церкви (начало IX в.) Д. Херлихи обращает внимание на возраст уже упоминавшихся выше "баккалариев", произвольно приравнивая его к 16 годам (большинство исследователей определяют его в 14-15 лет; И. С. Филиппов показал, что их возраст составлял 12 лет.) Затем, постулируя, что баккаларии "не торопились" вступать в брак, американский исследователь несколько неожиданно заключает отсюда, что можно считать "неопровержимым" факт откладывания браков зависимыми людьми этого монастырядо конца третьего десятилетия своей жизни79. В общем попытку Д. Херлихи доказать преобладание в каролингское время поздних браков нельзя считать удачной80. Ее тем более придется отвергнуть, если будет принято во внимание сосуществование разных брачных моделей. Очевидно, что неофициальные браки в среде знати (так же, вероятно, как и среди простолюдинов) могли предшествовать официальным. Соответственно брачный возраст и начало детородного периода еще более понижались.

Преобладание ранних супружеств создавало благоприятные предпосылки для высокого уровня брачности. О его примерной высоте у крестьян можно получить представление по каролингским полиптикам, позволяющим оценить долю холостых среди крестьян-держателей (табл. 2.2).

Как видно из таблицы (стб. 5), доля холостых мужчин везде стабильна - около пятой (или четвертой) части взрослых лиц мужского пола. Примерно та же картина вырисовывается и при массовом анализе актового материала VIII-X ее.81

Данные полиптиков и актов нуждаются, однако, в том уточнении, что в них учтены только официальные браки. Супружеские союзы иного типа благочестивые монахи - составители описей или грамот, - как правило, игнорировали. Есть и еще одно обстоятельство, позволяющее предполагать, что в действительности доля холостяков была меньшей, чем свидетельствуют поместные описи. Ведь в них фигурировали, как правило, только зависимые от данной сеньории. Мужчина, женатый па свободной женщине или на зависимой от другого вотчинника, мог выступать как холостяк (во всяком случае, если у него еще не появилось детей). Его жена в данной поместной описи упоминалась не обязательно82. Учитывая все это, можно полагать, что реальная доля холостяков среди мужчин не составляла и 20-25%. Что касается незамужних молодых женщин, то их доля - за счет более ранних браков - была еще скромнее.

В общем уровень брачности в крестьянской среде был достаточно высоким и достигал 75-85%. У нас нет данных, чтобы измерить уровень брачности у знати. Можно лишь предполагать, что в этой среде, где неофициальные браки пользовались особенно широким распространением, он был во всяком случае не меньшим.

3. Ребенок, женщина, половозрастная структура. Проблема прироста населения

Высокая брачность, раннее начало супружеской жизни, возможность повторных браков - все это создавало предпосылки для высокой рождаемости. Известно, однако, что в изучаемое времяТаблица 2.2

Холостяки в церковных поместьях IX в.

В тон числе

Сеньория Учтено зависимых всего взрослых холостых мужчин всего взрослых взрослых холостых колонов всего взрослых мужчин сервов взрослых холостых сервов

людей взрослых мужчин абсолютное число% мужчин

колонов абсолютное число%

абсолютное число%

Сен-Жерменское Аббатство (начало IX в.) 9267 2355 530 22,5 1912 427 22,3 226 53 23,4

Аббатство св. Ремигия (середина IX в.) 907 890 209 23,4 - - - -

Марсельское аббатство св. Виктора (начало IX в.) 575 112 19,5** 170 39 22,9 209 47 22,4

* Составлена по материалам кандидатской диссертации В. А. Блонина "Крестьянская семья во Франции IX в.", выполненной под нашим руководством (Горький, 1934), и по нашим собственным подсчетам. ** Расхождение с данными А. Арменго и его соавторов, оценивавших долю холостого населения во владениях Марсельской церкви в 32% (Reinhard М. Armengaud A. Dupaquier J. Histoire generate de la population mondiale. P. 1968. P. 65), объ. ясняется тем, что в наших подсчетах не учтены "баккаларии", в число которых входили, как отмечалось выше, и подростки (начиная с 12 лет), не являвшиеся холостяками в собственном смысле слова.

число выживших детей, обеспечивавшее естественный прирост, зависело не только от рождаемости, но и от гораздо более широкого круга обстоятельств. Среди них материальные условия жизни людей разных классов, поведенческие стереотипы (в том числе стереотипы - более или, наоборот, менее, - нацеливающие на выхаживание потомства), уровень медицинских знаний, влиявший на исход родов, выживание детей, судьбу больных и старых и т. п. Все эти и им подобные условия, как и во все времена, были определенным образом взаимосвязаны между собой и с общим характером социальной системы. Не касаясь всех сторон этой проблемы, сосредоточим вначале внимание на характерном для каролингского времени стереотипе отношения к ребенку.

В формировании принятых тогда воззрений, естественно, сыграли свою роль унаследованные от прошлого традиции. Некоторые из них предписывали взгляд на ребенка, совершенно чуждый не только современному, но и средневековому сознанию более поздней поры. Так в учениях авторитетных раннехристианских ортодоксов - Августина, Григория Великого, Исидора Се-вильского - нетрудно встретить суровое осуждение детской природы. Ребенок грешен от рождения; его шалости, неусидчивость, непредсказуемость его действий - неизбежное следствие (и подтверждение) его греховности; даже первый крик новорожденного не что иное, как крик "высвобожденной злобы", отзвук первородного греха, довлеющего над каждым человеческим существом, включая и ребенка 83.

Эти высказывания были так или иначе связаны с оценкой брака, в котором ранняя церковь видела прежде всего повторение первородного греха. Неудивительно, что и детская судьба рассматривалась под этим углом зрения. Считалось, что в ребенке как бы отмщались грехи родителей. В соответствии с одной из древнейших догм Ветхого завета признавалось, что сын отвечает за отца. Даже рождение в браке не мальчика, но девочки истолковывалось в церковной доктрине (а позднее и в обыденном сознании) как кара родителям за нарушение сексуальных табу или иных церковных предписаний. Что же касается появления на свет больных, слабых или увечных детей, то оно воспринималось как возмездие за прегрешения предков не только в раннее средневековье, но и значительно позднее84. Этот подход предполагал, что ребенок не самоценность, но лишь средство "наградить" или "наказать" его родителей.

Подобное отношение к детям питалось и некоторыми римскими традициями. Как известно, римское право наделяло отца семейства чрезвычайно широкими правами по отношению к детям. Сохранение во Франции вплоть до VII в. римского правила налогообложения, предписывавшего фискальные взимания с каждого новорожденного, не могло не поощрять негативное отношение к ребенку, особенно у людей малоимущих.

Неудивительно, что проявления беспечности или даже жестокости родителей к детям зафиксированы многими рапнесредне-вековыми памятниками. В них констатируются умышленное убийство новорожденных, небрежность по отношению к ним, приводившая к придушению малышей в родительской постели, подкидывание детей, отсутствие должной заботы об их выхаживании*5. Даже делая скидки на риторические преувеличения в высказываниях раннехристианских писателей, невозможно только ими объяснить повторяющиеся пассажи о родительской беспечности. Пенитенциалий Бурхарда Вормсского предписывает исповеднику спросить у молодой матери, не клала ли она ребенка близ очага или печи, так что кто-либо вновь вошедший мог нечаянно обварить его, опрокинув кипящий котел с водой88. Аналогичным образом серия каролингских пенитенциалиев предполагает возможность непредумышленного и умышленного при-душения детей в родительской постели, так же как и возможность со стороны матери прямого детоубийства87. (Характерно, что для малоимущей матери наказание в этом случае сокращалось вдвое; потребность в такого рода уточнении говорит сама за себя88.) Приходится допустить, что естественная привязанность родителей к детям могла в раннесредневековой Франции пересиливаться иными побуждениями, которые если и не обязательно приводили к эксцессам, тем не менее существенно снижали силу психологической установки на выхаживание ребенка.

Это не означало, однако, общей неразвитости родительских эмоций. Те же ранпесредневековые писатели, которые упрекали мирян за недостаточную заботу о детях, констатировали "любовь" к пнм и родительское пристрастие, заставлявшие баловать ребенка, прощать ему шалости, забывать за мирскими заботами о наследниках о божественном. Каролингские авторы признают пылкую привязанность к детям даже у царственных особ и обсуждают, насколько она простительна и в каких случаях превращается в греховное чадолюбие 89. Дошедшие до нас редкие свидетельства о реальных взаимоотношениях родителей с их детьми с очевидностью говорят и о нежной любви к ребенку, и о горячем стремлении уберечь его от жизненных невзгод.

Характерны в этом отношении высказывания уже упоминавшейся герцогини Дуоды. В ее "Поучении...", обращенном к сыну, которому пришлось уехать заложником ко двору Карла Лысого, все материнские чувства и чаяния звучат с удивительной силой: "Большинству женщин дано счастье жить вместе со своими детьми, я же лишена этой радости и нахожусь далеко от тебя, сын мой. Тоскуя о тебе, я вся переполнена желанием помочьтебе и потому посылаю этот мой труд..." "Хотя и многое меня затрудняет и обременяет, первая моя забота увидеть когда-либо тебя, сын мой... Мечтаю, чтобы господь наградил меня этим... и в ожидании чахну..." "Сын мой перворожденный, у тебя будут учителя, которые преподадут тебе уроки, более пространные и полезные, чем я, но ни у кого из них не будет столь горячего сердца, что бьется в груди твоей матери..." 90 и т. д. и т. п.

Своеобразие поведенческого стереотипа состояло, следовательно, не в том, что люди каролингского времени были лишены родительских чувств, но лишь в их специфике: пылкая любовь к детям совмещалась с фатализмом, со смирением перед судьбой, с пассивностью в преодолении беды, грозившей ребенку. Отсюда и ослабление установки на выхаживание, а порой и пренебрежение родительскими заботами91. До некоторой степени это предопределялось неспособностью справиться со многими опасностями для ребенка и непониманием специфики детского поведения, в частности физических и психологических особенностей детства и отрочества. Известное значение имело также то обстоятельство, что при частых родах и не менее частых детских смертях родители не всегда успевали достаточно привязаться к новорожденному, достаточно ощутить его продолжением собственного "я".

Все это не могло не сказываться на уровне детской смертности, сокращая численность детей или даже приводя в ряде семей к полной бездетности. Как ни сложны количественные оценки этих параметров для рассматриваемого периода, некоторые прикидки возможны. Так, соотношение рождаемости и смертности детей у зависимых крестьян отчасти может быть измерено частотой упоминания бездетных семей в полиптиках. Конечно, бездетность супружеских пар могла обусловливаться не только высокой детской смертностью, но и бесплодием. Цезарий Аре-латский отмечал, что среди его прихожан встречаются и те, кто вследствие "дьявольских смертоносных напитков" (имеется в виду контрацептивное питье) довели себя до искусственно созданного бесплодия, и те, кому "господь вовсе отказал в детях". Разграничить эти виды бездетности нет возможности. Но оцепить ее общие масштабы иногда удается. Соответствующие подсчеты по каролингским поместным описям IX в. обобщены в табл. 2.3. По ней видно, что доля бездетных составляла среди женатых крестьян примерно 15-20%. Она возрастала вместе с понижением социального статуса, обнаруживая тем самым связь с общим ухудшением качества жизни.

Оценивая надежность приведенных цифр, отметим, что их можно было бы считать несколько заниженными исходя из двух обстоятельств. Так как в монастырских полиптиках отражались, Таблица 2.3 ДОЛЯ Сездетных супругов *

-- в том Супружеских пар

б здетных у колонов у сервов

Учтено супружеских пар бездетных бездетных

Сеньория

абсолютное число% всего абсолютное число% всего абсолютное число%

Сен-Жерменское аббатство Реймсское аббатство св. Ремпгия 1936 369 19,0 1567 269 17,1 185 47 25,5

354 52 14,7 273 ** 41 15,0 27 8 29,6

Марсельская церковь св. Виктора 116 *** 16 13,8 43 4 9,3 48 7 14,6

* Составлено по материалам диссертации В. А. Блошша "Крестьянская семья во Франции IX в." ** Вместо колонов здесь ingemii. *** Учтено только старшее поколение взрослых.

очевидно, лишь церковно оформленные браки, приведенные цифры, видимо, не включают бездетных супругов, брак которых не получил монастырского признания. Кроме того, давая "моментальный" статический срез, полиптики не позволяют учесть бездетность тех супружеских пар, которые потеряют своих, ныне малолетних, детей в недалеком будущем. Но, с другой стороны, приведенные цифры, возможно, завышают долю бездетных из-за невключения в опись детей "чужаков" (т. е. некоторые крестьяне, фигурирующие в качестве бездетных, могли в действительности иметь детей). Эта возможность была не слишком частой: составители описей могли и вовсе игнорировать браки с чужаками. Тем не менее она хотя бы до некоторой степени компенсировала заниженность полученных цифр. Вероятно, в целом в них можно видеть нижний предел колебаний в уровне бездетности крестьянских браков.

В этом убеждают наблюдения, сделанные по северофранцузскому актовому материалу VIII-XI ее. Из примерно 500 брачных пар, описанных в исследованных северофранцузских актах, детей не имели менее 100 (т. е. менее 20%) 92. Учитывая, что составители частно-правовых грамот были еще менее последовательными в описании крестьянских детей, чем составители полип-тиков, приведенную оценку бездетности можно было бы считатьзавышенной. В то же время нет уверенности, что крестьянские семьи, отраженные в частно-правовых грамотах, вполне типичны. Среди них могли преобладать более состоятельные и многодетные, чаще других превращавшиеся в объект домогательства и отчуждения. Из-за этого можно было бы говорить о некоторой заниженности оценки бездетности в приведенных грамотах. В целом же и по актовому материалу 20% бездетных крестьян представляется нижним уровнем бездетности, вызванной бесплодием и детской смертностью.

В поисках путей количественной оценки детской смертности в каролингской Франции исследователи вынуждены не пренебрегать и еще более гипотетичными прикидками. Так, Р. Фоссье выдвинул идею использовать с этой целью расчетные показать ли, полученные на основе изучения различий между наивысшей гипотетической рождаемостью и реальной численностью детей и той или иной местности *. Мы попытались реализовать эту идею, опираясь на данные полиптика аббата Ирминона о владениях Сен-Жерменского аббатства.

Из полиптика Ирминона известны число замужних крестьянок, проживавших в каждом из монастырских имений, а также общая численность в них крестьянских детей. Пусть число замужних женщин в имении равно Ж, а число наличных детей - Д. Если допустить, что длительность детородного периода составляла 20 лет - с 15 до 35 (фактически из-за частой смерти при родах или патологии беременности он мог быть намного короче) а интервал между рождениями составлял 2 года (фактически, он бывал большим из-за длительного периода кормления грудью) и что, следовательно, теоретическая плодовитость женщины (завышенная!) достигала 10 детей, то нетрудно будет рассчитать примерный уровень детской смертности в его минимальном варианте для каждого из описанных в полип-тике имений.

Общее число детей, которое могло бы родиться в имении, 10Ж

составит -J, (Предполагая, что замужние женщины каждого

имения равномерно распределены по всем возрастам, мы допускаем, что в момент составления описи числа женщин, уже родивших десятерых детей, было равным числу замужних женщин, еще не успевших родить ни одного ребенка, т.е. что общее число рожденных детей составляло половину произведения 10 Ж). Число умерших детей будет тогда равно 5Ж -Д. Их доля от общего числа детей, выраженная в %" составит

Результаты наших подсчетов по этой формуле сведены в табл. 2.4.

Как видно по таблице, если исходить из прямых данных полиптика аббата Ирминона, расчетный уровень минимальной детской смертности в Сен-Жерменском аббатстве следовало бы считать близким к 55%. Полученные цифры, разумеется, сугубо ориентировочны. Поучительно, однако, что они подтверждаются некоторыми другими материалами. Так, судя по полиптику марсельской церкви св. Виктора, в год его составления в описанных в нем владениях у крестьян появилось 30 новорожденных. В то же время среднее число детей в возрасте от года до трех лет составляло в тех же владениях в расчете на каждый из этих трех возрастов 18 человек, среднее число детей в возрасте от четырех до шести (опять-таки в расчете на каждый из возрастов) - 21 человек, среднее число детей в возрасте от семи до девяти лет (вместе с так называемыми infantes ad scola) в расчете на каждый из возрастов - 12 человек. Иными словами, ни один из детских возрастов не приближался по численности к новорожденным, уступая им в полтора-два и более раза. Конечно, число 30 новорожденных не обязательно достигалось ежегодно. И тем не менее различие приведенных цифр нельзя вовсе сбрасывать со счетов. Оно согласуется с предположением о том, что смерть могла уносить в течение первых 10 лет жизни около половины детей.

Косвенно о высокой детской смертности свидетельствует и средняя численность выживших (т. е. доживших по крайней мере до подросткового возраста) детей в крестьянских семьях. Этот показатель важен, кроме того, для оценки перспектив прироста населения.

Остановимся на нем подробнее.

По полиптику марсельской церкви, на одну детную семью у крестьян старшего поколения приходится 3,8 ребенка, у молодых крестьян, в семьях которых детородный период еще в разгаре, - по 2,3 ребенка. (В среднем на малую семью - соответственно 3,3 и 1,0 *.) Оценивая эти данные, следует учитывать, что марсельский полиптик единственный, где указывается возраст ребенка и где среди детей фигурируют безымянные "грудные" (ad uber). Не исключено, что относительное обилие детей у крестьян этого аббатства объясняется учетом и самых маленьких - от грудных до 3-4-летних, очень значительная часть которых не доживет до взрослого возраста. В других каролингских полиптиках, в которых упоминаются крестьянские дети, полнота их описания явно ниже. Младенцы отсутствуют полностью. Преобладают дети, пережившие наиболее уязвимый период раннего детства, их число ближе соответствует числуТаблица 2.4

Уровень детской смертности в основных владениях Сен-Жерменского аббатства

(минимальный вариант)

Имение (" в| полиптике я Ирминона) | Общее число наличных детей Общее число замужних женщин Уровень детской смертности (в %) Имение (" в

полнатнке

Ирминона) Общее число наличных

детей Общее число замужних женщин Уровень детской смертности (в %)

6 125 49 49 15 213 107 60

8 72 27 47 16 171 75 55

9 784 386 60 19 241 94 49

11 42 16 48 Итого по 2128 918 54

13 480 164 42 учтенным

владениям

выживших" детей. Неполнота описания детей в этих полиптиках обусловливается, однако, не только игнорированием младенцев. Старшие дети, создавшие собственные семьи или же хотя бы приобретшие статус совладельце, по отношению к своим родителям, как правило, выпадают из описания. Они фигурируют в полиптиках в качестве самостоятельных хозяев. Их родственную связь с родителями удается восстановить лишь с помощью специального антропонимического анализа96 и далеко не во всех случаях. Поэтому прямые данные этих полиптиков характеризуют явно заниженное число выживших детей. Так, по полиптику Ирминона в среднем на семью приходилось примерно по 1,6 ребенка (причем, как и в отношении бездетности, этот показатель ухудшался вместе с понижением социального статуса крестьянина) Если же учесть старших отделившихся детей, это число, по нашим подсчетам, следовало бы увеличить минимум на 0,5 88. В том, что при этом не будет допущено преувеличения средней численности выживших детей, удостоверяют подсчеты среднего числа детей в детных семьях. По полиптику Ирминона, оно составляет 2,9, по реймсскому полиптику - 2,8 ребенка99. Скорректированная нами с учетом отделившихся старших детей средняя численность детей на малую семью - 2,1 намного уступает этим показателям.

Явно заниженную оценку численности детей содержат и суммарные данные Сен-Жерменского и Реймсского полиптиков о соотношении детей и взрослых. По первому из этих полиптиков число детей составляло 105,7% числа взрослых, по второму - 105,1%, Поскольку отделившиеся от отчих семей старшие дети включены в число взрослых, последнее явно преувеличено, а число детейсоответственно преуменьшено. Какому ежегодному приросту населения соответствует это преуменьшенное соотношение поколений? Принимая за длину поколения интервал в 25 лет 10°, получаем ежегодный естественный прирост в 0,2-0,22%. Эти данные не позволяют согласиться с предпринимавшимися в течение последних 10-15 лет попытками констатировать, основываясь на материалах использовавшихся выше полиптиков, стагнацию или даже спад населения в каролингской Франции IX в.101 Необоснованность этих попыток тем более явна, что они не предусматривали необходимой дифференциации разных поколений "взрослых".

Выявленные по каролингским полиптикам IX в. данные о средней численности детей на семью подтверждаются и некоторыми другими, в первую очередь актовыми, материалами. Судя по ним, можно предполагать небольшое увеличение средней численности выживших детей в семье в период с VIII по X в. с 2,2 в VIII в. до 2,8 в IX в. и до 3,0 в X в. С учетом же неполноты описания детей в актах можно предполагать, что общее число детей у крестьян составляло (на детную |семью) в VIII в. около трех, в IX в. более трех, в X в. около четырех, из которых до взрослого возраста доживали в VIII-IX ее. около двух, а в X-XI ее. около трех детей102. Аналогичны наблюдения А. Делеажа, изучавшего бургундские памятники IX-X ее.: из 169 учтенных крестьянских домохо-зяйств семейные пары были в 135(79%) из них; из числа женатых бездетными были лишь 7(5%) крестьян; среднее число детей (на детную семью) около трех детей103. Примерно ту же цифру - 2,8 - называет М. Делош, подсчитавший число детей в 762 семьях, упоминаемых в Реймсском картулярии 104. Сходные оценки дают Ф. Лот, Ж. Дюби, П. Гийом и Ж. Пусу и другие исследователи105. Как видим, есть немало оснований оспорить чересчур пессимистические оценки демографической ситуации IX-X ее. которые были предложены в 70-80-х годах Ж. П. Брежи, Ж. Вердоном, Ж. П. Поли, Д. Херлихи, Р. Фоссье и др.

Все это, однако, не значит, что реальное число выживших детей на семью было во всей Франции таким же, как в только что приведенных случаях. Уже отмечалось, что дошедшие до нас полиптики, картулярии и иные описания в своей основной массе отражают ситуацию главным образом в наиболее интенсивно развивавшихся местностях. Социально-экономический и демографический рост в целом во Франции VIII-X ее. был, несомненно, ниже. Но даже если прирост населения составлял в среднем хотя бы половину той заведомо заниженной цифры, которую мы приводили, - не 0,2% в год, но лишь 0,1% в год, - то и в этомслучав можно констатировать известный прогресс. Видимо, уровень выживаемости детей в целом все же превышал уровень детской смертности, сколь бы последний ни был значителен.

Что касается среднего возраста смерти взрослых, то его определение для каролингского времени наталкивается на почти непреодолимые трудности. Это же следует сказать и о средней продолжительности жизни. Не располагая серийными данными, исследователь, стремящийся определить абсолютную величину этих параметров, обречен на произвольные допущения10в. Источники информируют нас - и то весьма ненадежно - о возрасте смерти отдельных представителей знати, да о редкости среди них людей старше 45-50 лет. Так, известно, что из 28 меровингских королей (от Хлодвига до Теодорика IV) перевалили за 50-летний рубеж лишь трое1". Каролингские короли жили как будто бы дольше; неясно, однако, отражал ли этот факт общее увеличение продолжительности жизни или же только упрочение политической стабильности, помогавшее каролингским королям чаще умирать в собственной постели. Еще менее достоверны раннесред-невековые данные, касающиеся церковных иерархов, якобы доживавших благодаря "праведной жизни" до совершенно сказочного возраста 108.

Отказываясь от установления продолжительности жизни в каролингское время в абсолютных цифрах, как и от точного измерения некоторых других демографических параметров, мы считаем более продуктивным выявлять хотя бы заведомо заниженную величину таких показателей. Именно этому служило проделанное выше определение минимальной численности детей, минимального соотношения детского и взрослого поколений, минимального ежегодного прироста. Подобную же цель преследует обзор косвенных данных о продолжительности жизни и ее различиях у мужчин и женщин.

Обратим прежде всего внимание на тот факт, что люди каролингского времени мало говорят о своих внуках (nepotes), дедах или бабках. Более того, самое понятие "nepos" сохраняет явную амбивалентность и, по мнению, например, Д. Бартелеми, подразумевает чаще племянника, чем внука. Не свидетельствует ли это о том, - что внуки вообще сравнительная редкость? Вероятно, не случайно деды и бабки упоминаются преимущественно в качестве покойных прародителей. (Это характерно, в частности, для памятников повседневной практики - актов, поместных описей, дидактических сочинений.) Видимо, дожить до собственных внуков (и стать дедом или бабкой) удавалось тогда очень немногим 109.

Этот факт в сочетании с тем, что известно о возрасте первого брака, позволяет ориентировочно оценить обычную длительность жизни. Если, вступая в брак около 15-20 лет, люди, редко доживали до внуков, значит, они столь же редко умирали позднее 35-40 лет. Естественно, что Беда Достопочтенный в свои 60 лет казался современникам древним старцем, а то, что Карл Великий достиг 72-летнего возраста, представлялось его биографу Эйнхарду просто чудом.

Что касается различий в продолжительности жизни мужчин и женщин, то на первый взгляд сведения об этом выглядят более конкретными. И в актах, и в описях, и в генеалогиях VIII-X ее. обнаруживается преобладание числа вдов над числом вдовцов: в ряде местностей оно оказывается двукратным 1!0. К сожалению, однако, это соотношение парадоксальным образом не согласуется с численностью в тех же местах взрослых мужчин и женщин, так же как и с соотношением мальчиков и девочек: в обоих последних случаях обнаруживается явное преобладание лиц мужского полат. Констатация этого противоречия и анализ его истоков побудили специалистов отказаться от того, чтобы видеть в превышении числа вдов над числом вдовцов свидетельство большей продолжительности жизни женщин. Это превышение связывают как с более ранним вступлением женщин в брак (вследствие чего жены были, как правило, моложе своих мужей), так п со сравнительной сложностью для многих вдов вступить в повторный брак. Действительное же соотношение уровня смертности лиц разного пола считается более обоснованным определять по сопоставлению их численности в том или ином возрастном классе. Так явное преобладание мужчин среди взрослых специалисты связывают преимущественно с высокой смертностью женщин при родах и с их гибелью во время военных раздоров 112.

Не оспаривая влияния этих моментов на среднюю продолжительность жизни женщин, мы тем не менее не считаем их достаточными для характеристики половозрастных различий в смертности и особенно для их объяснения. Обратим прежде всего внимание на тот факт, что численное неравенство полов в крестьянской среде обнаруживается уже в детском возрасте. Судя по ряду поддающихся статистической обработке памятников, число мальчиков намного превышает число девочек. Видеть причину этого только в недоучете девочек трудно (хотя он, несомненно, имел место). Такой недоучет можно предполагать, например, в актах или хрониках, где при описании семей женское потомство подчас просто игнорируется. Гораздо менее вероятен он в полиптиках, где лица женского пола выступали как субъекты обложения специфическими повинностями, так что педоучет девочек угрожал землевладельцу фискальными потерями. Между тем именно в полиптиках доля девочек среди детей особепно частоуступает (порой в полтора и более раза) доле мальчиков. Численное неравенство полов в крестьянстве закладывалось, таким образом, в детстве.

Американская исследовательница Э. Коулмен предложила в свое время объяснять это недостаточной заботой родителей о выхаживании новорожденных девочек, что могло обрекать их на смертьиз. Уязвимость использованной Коулмен методики и ошибки в подсчетах вызвали справедливую критику ее построений. Не подтвердились и тезисы Коулмен о прямой зависимости доли мальчиков в крестьянских семьях от земельной обеспеченности семьи, числа детей в ней или же обширности домохозяйства 114. Тем не менее мысль о различии родительских забот о новорожденных мальчиках и девочках находит подтверждения.

Так, в ряде владений, фигурирующих в каролингских описях, обнаруживается (вопреки Коулмен!) обратная зависимость между долей в семье мальчиков и общим числом детей в семье115. Подобная зависимость могла сложиться при условии, что в молодых семьях берегли прежде всего новорожденных мальчиков; лишь по мере того" как они подрастали, семья проявляла достаточную заботу и о девочках, добиваясь их выхаживания; соответственно доля девочек оказывалась выше в семьях с большим числом детей. В дальнейшем же соотношение численности полов в крестьянских семьях несколько изменялось: при переходе во взрослый возраст доля лиц женского пола, судя по некоторым описям, увеличивалась ив. Видимо, это отражало более высокую на данном возрастном этане смертность мужчин, чем женщин; в результате разрыв в численности женщин и мужчин сокращался, хотя и не исчезал.

Итак, в крестьянской среде можно предполагать повышенную смертность девочек во младенчестве и, наоборот, более высокую смертность лиц мужского пола во взрослом возрасте. Не исключено, следовательно, что смертность женщин при родах могла по величине до некоторой степени "перекрываться" смертностью взрослых мужчин (из-за участия в военно-политических конфликтах, особо тяжкого труда, меньшей сопротивляемости ряду болезней и др.). В целом же продолжительность жизни крестьянок, видимо, уступала продолжительности жизни крестьян-мужчин, что и отражалось в превышении доли этих последних среди зависимого населения117. Что касается знати, то разрыв в возрасте смерти между мужчинами и женщинами в этой среде был, возможно, еще меньшим, чем у крестьян. Угроза гибели мужчин в военных столкновениях была еще выше; отказ от выхаживания новорожденных девочек менее вероятен; условия родов лучше.

Гипотетический характер этих суждений очевиден. Базы для каких бы то ни было абсолютных оценок они явно не создают. Подчеркнем, однако, что мы заведомо предпочитаем мало надежным абсолютным цифрам относительные величины, характеризующие соотношение демографических показателей (или тенденций). Не претендуя на точность, подобные соотношения дают тем не менее возможность хотя бы в самых общих чертах обрисовать режим воспроизводства населения (РВН) в каролингское время.

Соотношение главных составных элементов РВН - брачности, рождаемости, смертности - обеспечивало, как мы видели, в целом положительную демографическую динамику (хотя и крайне медленную). Можно предполагать, что этому в первую очередь способствовали очень высокая брачность, низкий возраст первого супружества, ничем не ограничиваемая рождаемость. Огромная детская смертность сводила репродуктивные потенции общества почти на нет. Малая продолжительность жизни усугубляла ситуацию.

В основном это соотношение между главными элементами РВН было, видимо, характерно для всего каролингского времени. Нельзя, конечно, исключить некоторых частичных изменений внутри этого периода. Они могут быть выявлены при более углубленном сопоставлении его отдельных этапов, которым мы, исходя из общей задачи, вынуждены были пренебречь.

Отметим лишь, что на нынешнем уровне знаний меньше всего оснований предполагать сокращение в течение VIII-X ее. уровня смертности. Так, мы не располагаем свидетельствами, которые позволили бы констатировать какие бы то ни было изменения в подходе к детству и ребенку, в навыках выхаживания детей, в отношении к смертности и в витальном поведении.

Известный прогресс можно допустить лишь в области брач-но-семейных отношений. О некоторых предпосылках их изменения уже говорилось выше. К сказанному следовало бы добавить, что упорядочению этих отношений, вероятно, способствовала и социальная перестройка VIII-X ее. Становление сеньории, подъем в ней земледелия, упрочение земельных прав несвободного и полусвободного населения благоприятствовали укреплению семейных ячеек в среде трудящегося населения. Эти же факторы, прямо или косвенно, влияли и на упрочение патрилинейных родственных групп знати. Брачно-семейные структуры выступали, таким образом, в качестве одного из связующих звеньев социального и демографического развития.

4. Семья и демографические процессы

13 собственно демографическом плане уяснение характера семейной организации важно с нескольких точек зрения. Во-первых, оно необходимо для оценки численности населения и его изменеиия. Как известно, средневековые источники если и содеряшт информацию по этому вопросу, то лишь в виде данных о числе "очагов", "домов", "родбв", "держаний" в той или иной местности (см. выше). Любой перевод таких данных в цифры населения возможен при условии, что предварительно будет выяснен численный состав подобных образований. Естественно, это требует понять структуру домохозяйственных ячеек и их соотношение с семьей и другими родственными группами.

Во-вторых, специфика семейной организации существенна для понимания демографического поведения. Выше уже отмечалась связь моделей брака и семьи. Эта связь-естественное следствие взаимозависимости типа брака и структуры семейной ячейки, складывавшейся на его базе. Сходным образом тип супружеских ячеек был взаимосвязан со спецификой отношений внутри них и всей системой социально-психологических установок в семейной сфере. Поэтому структура семьи так или иначе соотносилась с восприятием ее членами детства, старости, ролевых различий между полами; соответственно она сказывалась на подходах к ребенку, женщине, старикам, больным и на самосохранителыюм поведении. Неудивительно, что проблемы семьи, интересующие, вообще говоря, историков самых разных специальностей, привлекают большое внимание исс л едовате л ей-демографов.

Что касается специально семьи в каролингское время, то она в последние 10-15 лет была предметом оживленных дискуссий, в которых участвовали медиевисты разных школ. Хотя обсуждались самые различные темы, острее всего дебатировался вопрос о соотношении двух типов семьи: "большой" и малой118. Традиция в изучении этой проблемы уходит в прошлое столетие, когда в переходе от патриархальной семьи (из нескольких поколений) к малой (включавшей, кроме родителей, только их неженатых детей) видели одно из важнейших отражений процесса классообразования. Тогда же сформировалось традиционное для историков-марксистов представление, что одним из исходных пунктов социального развития варварских государств в Западной Европе VI-VIII ее. была земледельческая община, состоявшая из патриархальных больших семей, 1в. Новый фактический материал (особенно археологический) и новые методы его анализа побудили исследователей (в том числе и тех, кто разделял раньше эту концепцию) отказаться от нее: ни земледельческую общину, ни патриархальную семью, по мнению подавляющего большинства современных специалистов, в источниках VI-VIII или тем более IX в. обнаружить невозможно 12°.

Уяснение этого вопроса отнюдь, однако, не положило конца спорам о составе семейных ячеек в каролингское время. Ведь рамки семьи определялись не только ее генезисом; не менее (еслине более) заметно влияла на них текущая социальная практика. Автор этих строк несколько лет назад предпринял попытку прояснить по материалам каролингских полиптиков состав домохо-зяйственных ячеек у зависимых крестьян IX в.1-1 Вместе с параллельно проведенными исследованиями северофранцузских актов VIII-X ее.122 такой анализ позволил обнаружить широкое* распространение на территории Франции многосемейных объединений, соседствовавших, впрочем, с не менее многочисленными обособленными хозяйствами малых супружеских семей123. Представляя новообразования, многоячейные домохозяйства (объединявшие несколько братьев, или родителей с их женатыми сыновьями, или просто соседей) не имели ничего общего с патриархальными большими семьями184. Тем не менее по составу ето были подчас весьма крупные образования, включавшие н некоторых случаях по 20-30 человек (в среднем 8-9 человек) 12,\

Пожалуй, еще определеннее против представления об однолинейной эволюции родственных структур каролингского времени в сторону нуклеарной семьи свидетельствует материал по истории знати. В исследованиях, начатых еще М. Блоком и вновь умножившихся в последние десятилетия, убедительно показаны широта и сложность аристократических родственных ячеек. Неодинаковые ни по названиям, ни по составу, ни по функциям, все они имели то общее, что супружеская пара с детьми была в них лишь одним - и притом не самым главным - составным элементом. Ее обособление - в хозяйственном, военно-политическом или же юриди ческом плане - не было сколько-нибудь полным (или даже вовсе отсутствовало). Домохозяйства знати включали поэтому, как правило, большие группы людей, не ограничивавшиеся только членами какой-либо супружеской ячейки 126.

(' демографической точки зрения все это представляет интерес прежде всего по тон причине, что позволяет уточнить данные о численности и размещении населения в каролингское время. Очевидно, что приведенные в - 1 оценки численности и концентрации населения на территории Франции следует считать еще более заниженными, чем это можно было предположить. В частности, количество заведомо "оседлых" зависимых крестьян - так же как и степень их сосредоточения в ведущих регионах страны - было существенно выше приведенных ранее оценок. Это характеризует интенсивность сеньориального развития во Франции IX в. явно недооцениваемую сторонниками феодальной революции XI в. Параллельно это подтверждает наличие благоприятных условий для стабилизации и упрочения среди кучно живущего населения поведенческих стереотипов, в том числе п в демографической сфере. Однако численность населения и особенно его динамика (вплотную связанная с нормами демографического поведения!) могут быть освещены на основе данных о составе и рамках домо-хозяйственных ячеек и родственных образований лишь частично. Для более глубокого их понимания очень важно уяснить существовавший в этих структурах социально-психологический климат, складывавшееся в них соотношение центростремительных и центробежных сил, взаимодействие супружеских ячеек с другими родственными группами. Без этого не раскрыть ни стереотипы демографического поведения, ни стабильность семейной ячейки (и ее величины). Для того же чтобы все это стало доступным нашему анализу, необходимо принципиально расширить традиционную постановку вопроса о семье. Не ограничиваясь сопоставлением роли малой ("простой", "супружеской", "нуклеарной") и большой ("многоячейной", "неразделенной") семьи, следует исследовать своеобразие самого феномена семьи в каролингское время. Это, в частности, означает, что надо выявить представления о семье как таковой, свойственные современникам, и роль этих представлений в реальной действительности.

К сожалению, решить эту задачу весьма непросто. Конечно, своеобразие раннесредневековой семьи по сравнению с новоевропейской предположить нетрудно. В общей форме такое своеобразие признавалось многими специалистами 127'. Намного сложнее это своеобразие конкретизировать. Здесь мешает, во-первых, трудно преодолимый стереотип нашего собственного мышления, подспудно толкающий к истолкованию феноменов прошлого в рамках известной нам понятийной сетки, что побуждает неосознанно "подтягивать" характеристику таких феноменов к их современным аналогам. Второе же препятствие - чрезвычайная скудость каролингских источников, в которых практически игнорируется понятие семьи.

Разумеется, составители дошедших до нас памятников по раз упоминают о супружеских парах, их детях, об имуществе, которым они владеют, об их наследственных правах, о местах их проживания и т. п. Однако по крайней мере до XI в. в высказываниях современников не удается найти попыток осмыслить эти супружеские ячейки как некие специфические родствепные структуры или же вообще как образования sui generis. Так, составители полиптиков IX в. фиксирующие одну или несколько супружеских пар на каком-либо земельном держании, обходятся при их описании простым перечислением: "isti duo", "isti tres", "omnes isti", "isti" и т. п. При этом может сообщаться, кто является чьим мужем или чьей женой, от какой женщины прижиты те или иные дети, живет ли здесь кто-либо из старших родичей и пр. Но совокупность всех этих людей никакого обозначения не получает 1Я8. Аналогичным образом поступают авторы частных актов. Перечисляя зависимых (или свободных) крестьян, живущих на передаваемых владениях, контрагенты сделок упоминают "hii qui ad ipsum pertinent", "heredes", "sui omnes", "homo uxor et m-fantes"129. Понятия, объединяющего членов каждой из этих ячеек, у составителей актов опять-таки не находилось.

И в полиптиках, и в грамотах крестьян объединяют, кроме того, по признаку совместного проживания или совместного выполнения каких-либо повинностей; такие группы крестьян обозначаются как focus, ignis, domus или же una carruca, unus man-sus, curtis и т. д. Можно не сомневаться, что каждая из таких групп включала одну или несколько супружеских пар. Однако и в этом случае понятие, осмысливающее единство каждой такой ячейки, не всплывает.

Нет такого понятия и в памятниках, касающихся знати. Характерные для нее родственные структуры, как уже отмечалось, отличались в VIII-X ее. особым многообразием. В основе их лежали разные формы родства по отцовской и материнской линиям. Внимание, которое уделяли современники таким родственным объединениям, свидетельствовало об их высокой социальной роли,30. Ячейка же, складывавшаяся на основе брака, и здесь как бы игнорировалась. В отличие от этого в применении к крестьянству, так же как и по отношению к знати, современники не затруднялись в обозначении родственных структур, основывавшихся на происхождении от общих предков. В различных памятниках можно встретить упоминания о крестьянских progenies, genus, prosapia, parentella. Состав таких групп мог быть достаточно широким, в них включались подчас и весьма отдаленные, давно умершие родичи131. На этом фоне понятийное игнорирование супружеских объединений, создававшихся ныне живущими людьми, оказывается особенно поразительным.

Не объясняется ли оно тем, что в представлениях современников все "таксономическое пространство", отводимое для родственных структур, было как бы заполнено структурами, базировавшимися на общности происхождения их членов" Иначе говоря, не следует ли считать, что "родовое сознание" до такой степепи доминировало пока еще в умах людей, что им представлялось немыслимым поставить на одну доску кровнородственные и брачные структуры?

В пользу этого предположения, помимо приведенных фактов, говорит и эволюция понятия "familia". В рассматриваемый период, как и во времена классической латыни, оно в первую очередь подразумевало совокупность лиц, живущих под одной крышей, либо объединение людей, подчиненных некоему конкретному собственнику, или же население, зависимое от какого-либо верховного господина1".

Ситуация изменяется лишь в XI в. В эту более позднюю эпоху совместно проживавшие люди - будь то родственники по происхождению, будь то члены супружеской ячейки - начали рассматриваться как familia; параллельно стали исчезать терминологические различия при обозначении кровных родственников и родственников по браку 13\ Видимо, в представлениях современников статус и авторитет брачного союза поднимается в то время до уровня, присущего кровнородственным группам. Это и создает в более позднее время базу для осмысления супружеской ячейки как одной из полноправных родственных структур.

Такой перелом Произошел не вдруг. Он постепенно подготавливался спонтанным укреплением престижа брачных структур в предшествующее время. Следы этого процесса в источниках IX-X ее. видны там, где супружеская ячейка выступает в качестве обособленной домохозяйственной единицы (владея, например, отдельным держанием), или же в качестве самостоятельного юридического субъекта (приобретая и отчуждая имущество), или же как средоточие специфических родственных связей (обеспечивая преемственность между родителями и их детьми). Своеобразие периода IX-X ее. состояло, однако, в частности, в том, что подобная "автономия" супружеской ячейки не стала пока ни полной, не повсеместной. Как отмечалось выше, многие супружеские пары входили в качестве составных частей в те или иные многоячейные родственные структуры. (В этих случаях их обособленность как бы перекрывалась включением в более обширные и более авторитетные родственные сообщества). Там, где прямая их интеграция в такие сообщества отсутствовала, последние могли сохрапять свое влияние по традиции134. Сходным образом родственные связи между родителями и детьми в большей или меньшей мере могли как бы "растворяться" среди традиционных кровнородственных связей по отцовской или материнской линиям.

В общем брачные ячейки каролингского периода, выступая в качестве одного из субъектов хозяйственных, юридических и родственных отношений, испытывали пока что мощную конкуренцию со стороны кровнородственных ячеек. И поскольку до XI в. ни в одном из аспектов брачные структуры еще не стали эквивалентными по престижу кровнородственным (или тем более доминирующими), трудно говорить о завершении процесса формирования семьи как ведущей родственной, домохозяйственной и юридической ячейки в одно и то же время. Взятая в этом смысле семья находилась еще в стадии становленияЕстественно, что это придавало определенное своеобразие-нормам демографического поведения внутри супружеской группы. Начиная с отношения к детям, отметим, что они были предметом внимания не только их собственных родителей, но и более-широкого круга кровных родственников. Это отнюдь не обязательно означало усиление заботы о каждом ребенке. Могло быть и наоборот. С родителей как бы снималась полнота ответственности за жизнь их отпрыска; эту ответственность, по крайней мере частично, принимал на себя род в целом; он же считал себя вправо определять судьбу ребенка в экстремальных обстоятельствах, ограничивая до некоторой степени родительские права.

Когда, например, герцогиня Дуода родила своего второго сына, сподвижники и близкие ее супруга поспешили увезти младенца подальше от дома, не сообщив матери даже имени, которым его нарекли,36. Это было сделано исходя прежде всего на соображений политических: близкие Бернгарда - мужа Дуоды - опасались, что Карл Лысый, против которого бунтовал тогда Бернгард, захватит новорожденного как заложника и свяжет этим своих противников. По поводу судьбы младенца существуют разные предположения137. В любом, однако, случае ясно, что для окружающих он был не только (или даже не столько) сын Дуоды и Бернгарда, но и член некоей родственной и вассальной группы, которой заботы о здоровье ребенка представлялись делом второстепенным по сравнению с реализацией ее социально-политических планов.

В чем-то сходная ситуация складывалась, по-видимому, в любом многосемейном крестьянском домохозяйстве, испытывавшем недостаток рабочих рук. Интересуясь благополучием домохозяйства в целом, его члены, как мы видели, не всегда способствовали выхаживанию молодыми матерями новорожденных, особенно если дело касалосо девочек. В обоих приведенных случаях родители были до некоторой степени скованы в своих заботах о летях. ибо супружеская семья и ее конкретные интересы еще не приобрели самодовлеющего характера. В то же время признание за кровнородственной группой возможности влиять на судьбу детей, как и передача такой группе части ответственности за них, усиливало у самих родителей настроение фатализма в отношении к детям ш.

Нечто аналогичное легко предположить по поводу отношения членов семейной ячейки к больным, немощным, старым. Известная "разомкнутость" семьи мешала возникновению внутри нее эмоционального климата, способного стимулировать должный уход за этими людьми. Соответственно не было необходимых условий и для интенсивного самосохраНительного поведения. Таким образом, своеобразие семейной организации в каролингскую эпоху накладывало свой отпечаток на демографическое поведение и определенным образом сказывалось на режиме воспроизводства населения.

5. К типологии воспроизводственного процесса

Как уже отмечалось, принятая типология демографических процессов прошлого разработана недостаточно. Объединение всех вариантов демографического гомеостазиса в классовых докапиталистических обществах в рамках единого "традиционного" типа воспроизводства населения (ТВН) вызывает неудовлетворенность не только в силу излишней обобщенности. Такое объединение предполагает расплывчатость используемых типологических критериев; оно лишает понятие ТВН необходимой эвристической эффективности. Что, скажем, дает нам признание преобладания на территории Франции VIII-X ее. "традиционного? ТВН? Отправляясь от этой констатации, мы можем представить лишь самые общие черты демографической ситуации в это время; уяснению ее специфики внутри более чем тысячелетнего периода господства традиционного ТВН данная констатация не помогает.

На наш взгляд, для осмысления демографических феноменов прошлого и уяснения своеобразия их связп с социальными явлениями на разных этапах общественного развития необходимо выделение внутри каждого из трех исторических ТВН более "дробных" категорий. Говоря выше о режиме воспроизводства населения на территории Франции VIII-X ее. (см. - 3), мы уже наметили несколько отличительных особенностей демографической регуляции. Теперь можно констатировать ее взаимосвязь с такими социальными процессами и явлениями, как формирование малой семьи, признание экономических и социальных прерогатив этой последней, влияние становления сеньории на укрепление и расширение таких прерогатив, растущая дифференциация - в ходе складывания иерархической структуры средневекового общества - родственных структур знати и крестьянства.

Конкретно проследить воздействие всех этих социальных процессов на демографические явления достаточно сложно. Но сам факт Их взаимозависимости представляется несомненным, свидетельствуя об их системном единстве. Системную общность черт воспроизводственного процесса, взятого в его взаимозависимости с совокупностью социальных явлений, мы рассматриваем как категорию "вида воспроизводства населения" (ВВН). От ТВН каждый из входящих в него ВВН отличается меньшей масштабностью, большей конкретностью, относительной определеиностью форм взаимосвязи между демографическими и социальными феноменами. Чтобы уяснить конкретно-исторические и логические отличия ВВН, преобладавшего в каролингской Франции, необходимо его сопоставление с последующими и предыдущими. К такому сопоставлению мы попытаемся обратиться в заключительном разделе работы. Но и своей описательной характеристикой каролингский ВВН позволяет, как нам кажется, вычленить некоторый логический подтип воспроизводственного процесса и соответствующий ему конкретно-исторический вариант.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Подробнее см.: Бессмертный Ю. Л. Феодальная революция X-XI ее."// ВИ. 1984. - 1; Он же. Французское крестьянство в X-XIII ее.//История крестьянства в Европе. М. 1986. Т. 2, гл. 4.

2 Последовательнее всего эту концепцию сформулировал Р. Фоссье. См.: Fossier R. Les tendances de Гёсопогше: stagnation ou croissance? // Nascita doll'Europa ed Europa Carolingia. Spoleto, 1981; Idem. Enfance de l'Euro-ne: Aspects economiques et sociaux. P. 1982. T. 1-2; Idem Le Moyen Age. P. 1982. T. 1-2; Idem. La fortune historiographique des theses d'Hen-ri Pirenne//Archives et bibliotheques de Belgique. Bruxelles, 1986. N 28.

a Bessmertny Jou. Une ^revolution feodale? des Xe-Xe siecles" // Sciences so-ciales. Moscou. 1985. N 2; Werner K. Ewig E. Richi P. Grierson Ph. Interventions: La discussione: Les tendances de leconomie//Nascita dell'Eu-ropa ed Europa Carolingia. P. 275-288; Duby G. Le Moyen Age, 987-1460. P. 1987. P. 77-82.

4 Подробнее см.: Бессмертный Ю. Л. Франкское государство//История Европы с древнейших времен. М. 1991. Т. 2, гл. 6.

5 Такова, в частности, точка зрения Р. А. Ботье - автора главы о5 этом периоде в "Histoire de la population francaise* (P. 1988. Т. 1). В отличие от некоторых его предшественников автор справедливо различает демографический тренд в конце VIII - начале IX в. (рост населения), в конце IX - начале X в. (спад) и во второй половине X в. (рост).

6 Fossier R. Enfance... P. 142.

7 Как уже отмечалось, сомнения, высказанные Р. Фоссье в отношении надежности ряда сведений каролингских полиптиков, не дают оснований вовсе отвергать их научное значение. Ведь система держаний, описанная в них, как и данные о конкретных крестьянах, не могли быть пустой фантазией составителей (см.: Bessmertny Jou. Op. cit. P. 145).

8 Как эти, так п многие другие данные (см. - 4) позволяли бы считать, что на одном мансе проживало в среднем не по три крестьянина (из чего исходят расчеты в табл. 2.1), но минимум четыре-пять. Однако для историка, исследующего демографию раннего средневековья, всего опаснее допустить какую бы то ни было абсолютизацию отдельных цифровых сведений. Их фрагментарность позволяет выяснить лишь приблизительные масштабы демографических показателей. Именно такими - сугубо ориентировочными и относительными - следует считать все приводимые ниже цифровые данные. При этом осторожность требует избирать их по минимальному варианту, с тем чтобы избежать особенно опасноii в данных условиях тенденции преувеличить численность населения.

* Р. Фоссье полагает, что в пределах владений светской знати в IX в. было сосредоточено еще больше крестьян, чем в церковных сеньориях {Fossler R. La terre et les hommes en Picardie jusqu'a la fin du XIIIe siecle. P. r 1968. P. 205).

10 Capitularia regum Francorum. T. 1/Ed. Boretius. Hannoverae, 1881. N 21. P. 52.

11 Concilia aevi Karolini/Ed. A. Werminghof. Hannoverae, 1908. T. 2. P. 401. Cap. 122.

12 Capitularia... Т. 1, N 21. P. 52.

13 Ibid. Т. 1, N 44, cap. 6.

14 Lot F. Les tribute aux normandes // Bibliotheque de l'Ecole des Chartes. P. 1924. T. 85. P. 78.

15 По данным О. Лоньона (Longnon Au. Atlas historique de la France. P. 1885. P. 210), на территории каролингской Галлии в X в. было около 300 графств (в том числе 39 наиболее крупных) и 103 епископства и архиепископства.

16 См. например: Coleman Е. R. People and property: The structure of a medieval seigneury // Journal of European History. 1977. T. 6.

17 Существует несколько сильно различающихся между собой оценок населения Франции в IX в. (в современных границах): Ф. Лот оценивал его в 15-40 млн человек, Е. Левассер - в 8-10 млн, Ж. Донд - в 3 млн, Дж. Рассел, П. Гийом и Ж. Пусу - в 5 МЛЕ человек (см. об этом: Rou-che М. L'accumulation primitive//Le Moyen Age. P. 1982. Т. 1. P. 460-461; Guillaume P. Poussou J. P. Demographie historique. P. 1970. P. 47; Dhondt J. Le haut Moyen Age (VHP-XIe siecles). P. 1976. P. 99; Boiler R.-H. Haut Moyen Age//Histoire de la population francaise. P. 1988. Т. 1. P. 194; Dupuquier J. Introduction//Ibid. T. 2. P. 1). Сознательно отдавая приоритет минимальным оценкам и используя их преимущественно для определения соотношений между различными параметрами, мы избрали в качестве более надежной цифру, принятую Дж. Расселом. П. Гийомом и Ж. Пусу.

18 Эти данные по-своему перекликаются с возражениями Ж. Дюби против тезиса Р. Фоссье о позднем - лишь с конца X в. - овладении крестьянскими семьями землей (encellulement). Ж. Дюби подчеркивает, что "о всех регионах Франции, в которых удается провести соответствующие исследования, преемственность земельных владений прослеживается уже с VII-VIII ее. См.: Duby G. Moyen Age. P. 1987. P. 78.

19 Herlihy D. Medieval households. Cambridge (Mass.); L. 1985. P. V, 4-5, 59-61. См. также нашу рецензию: ВИ. 1988. - 2.

20 Эта формула юриста II в. н. э. Модестина (Дигесты Юстиниана. М. 1984, 23, 2, 1), как обоснованно, на наш взгляд, замечает вслед за историками-правоведами В. М. Смирин, подходит лишь к раннеримскому

браку (см.: Смирин В. М. Патриархальные представления и их роль п общественном сознании римлян // Культура Древнего Рима. М. 1985. Т. 2. С. 55). В отличие от этого П. Гишар и некоторые другие современные французские историки трактуют ее как применимую к нозднеантич-ному времени (Histoire de la famille/Sous la dir. A. Burguiere et al. P. 1986. P. 286-288).

21 Institutiones, I, 10, pr.; Uf. 3.3. Судя no Dig. 38, 11, понятие "matrimoni-um" может и не иметь квалификации iustum {Смирин В. М. Указ. соч. С. 46, 55-56).

22 Dig. 23, 2, 24; против этого возражает Марциан (старший современник Модестина), объединяющий эту форму сожительства с "блудом" (stur-pum). См.: Dig. 25, 7, 3.

23 Dig. 25, 7, 1; Dig. 25, 7, 4-5.

24 Смирин В. М. Указ. соч. С. 46.

25 Ср. Guichard P. Fondements romains de la conception de la famille dans la haut Moyen Age // Histoire de la famille. P. 286-287. Ср.: Смирин В. М. Указ. соч. С. 54 (реплика воспроизведена в компиляции IV в. и, видимо, отражает расхожие представления того времени). См. аналогично: Псевдо-Демосфен. Против Неэры, 122 (цит. по: Алекси-дзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа. Тбилиси, 1979. С. 94): "Мы имеем гетер, чтобы они дарили нам наслаждение, мы имеем наложниц, чтобы они ублажали нас, мы имеем жен, чтобы они давала нам законное потомство".

Шмальфельд. Латинская синонимика. М. 1890. С. 75. - 65. Термин fa-milia употребляется лишь как обозначение составной части рода (genus).

Dig. 24, 2, 1; Dig. 24, 2, 9. Dig, 23, 2, 2.

Dig. 23, 2, 4; Dig. 25, 7, 1. Помолвки разрешались уже с 7 лет (Dig, 23, 1. 14).

Toubert P. Le moment carolingien // L'Histoire de la famille. P. 352; Du-Inj G. Le chevalier, la femme et le pretre: Le mariage dans la France feo-dale. P, 1981. P. 47; Rouche M. La renovation carolingienne // Le Moyen Age. Т. 1. P. 439.

Cuvillier J. P. L'?Urfamille? germanique: peuple, clan, maison//L'histoiro de la famille. P. 302.

Pouuu В. К. Брачно-семейные представления в нарративных памятниках каролингского времени//Историческая демография докапиталистических обществ Западной Европы. М. 1988. С. 92.

Cuvillier J. P. Op. cit. P. 302, 325; Tessier G. Le bapteme de Clovis. P.. 1064. P. 267: Lepoint G. La famille dans l'ancien droit. P, 1947. P. 63 etc.; Clienon E. Histoire general du droit francais public et prive. P. 1926. T. 1. P. 383, etc.

Of> умыканиях и безуспешной борьбе с ними говорится едва ли не во всех раннесредневековых памятниках, начиная с варварских правд и кончая королевскими капитуляриями, постановлениями церковных соборов, пенитенциалиями и житиями.

Хорошо известны, в частности, близкородственные браки в среде меро-ВНРГСКОЙ знатп. См.: Tessier G. Op. cit.; Guichard P. Cuvillier J.-P. Fonde-mejit romains de la conception do la famille dans le haul Moven Age// L'Histoire de la famille. P. 292.

Пеусыхип А. П. Возникновение зависимого крестьянства как класса раннефеодального общества в Западной Европе VI-VIII ее. М, 1950. С. 144-145.

Uerlihy D. Medieval households. P. 19, 73-74, 78.

Против это свидетельствует, кроме всего прочего, цитируемое самим же Херлихи замечание Тацита из гл. 18 "Германии", где говорится, что германцы "довольствуются одной женой, за исключением очень немногих, которые имеют несколько жен". Uerlihy D. Medieval households. P. 20.

Ibid. P. 19; см. также: Cuvillier J. P. Peuples germaniques et peuples ro-mano-barbares an temps des lois // L'histoire de la famille. P. 311. Помимо уже называвшихся выше работ Ж. Дюби, Ж. Кювиме, Р. Тубе-ра. П. Гишора, II. Рише, Д. Херлихи, а также работ В. А. Блонина, В. К. Ронина. И. С. Филиппова, П. Ш. Габдрахманова и наших собственных упомянем: Konechy S. Die Frauen des karolingischen Konigshauses. Wien] 1976; Idem. Eherecht und Ehepolitik unter Ludwig dem Frome // Mitteihmgen des Institut fur osterreichischo Geschichto. 1977. Bd. 85; Famille et Parente dans l'Occident medieval. Roma, 1977; La femme dans le? civilisations des X-XIII siecles. Poitiers, 1977; II matrimonio nella so-cieta altomedievale. Spoleto, 1977; Women in medieval society. Philadelphia, 1976; etc.43 Как отмечается в пенитенциалии Бурхарда Вормсского, пренебрежение исповедью или проповедью только на том основании, что священник женат, влечет наказание годичным постом (Bur. IX, 89).

44 См. подробнее: Ронин В. К. Указ. соч. С. 102-103.

45 Любопытно, что папа Евгений II (824-827 гг.) рассматривал брачный союз Карла Великого с Гимильтрудой, заключенный еще до первого официального брака короля, как законный, и не ставил под сомнение наследные права на власть Пипина, родившегося в этом союзе.

46 Здесь уместно напомнить, что в раннем христианстве церковный брак и конкубинат вообще не были разделены непроходимой пропастью. Как подчеркивалось, например, в постановлении Толедского собора (398 г.), нельзя лишать причастия только на том основании, что человек "имеет в качестве жены конкубину (поп habet uxorem et pro uxore concubinam habet)", важно лишь, чтобы он жил с одной женщиной, а не с многими (гл. LXIX). Эта формула могла сложиться в условиях, когда господствующий стереотип брачного поведения исключал дискриминацию конкубината, т.е. когда конкубинат был такой же (или даже более распространенной) нормой, что и церковный брак. За 500 лет, прошедших после Толедского собора, позиция официальной церкви по отношению к конкубинату изменилась кардинально. Изменения же в массовом сознании были, видимо, намного менее глубокими, что и породило противоборство церковной и светской моделей брака.

47 Liber manualis Dhuodane quern ad filium suum transmisit Wilhelmum. P. 1975. X, 4, 39-43.

48 См. подробнее: Бессмертный Ю. Л. Мир глазами знатной женщины ТХ в.//Художественный язык средневековья. М. 1982. С. 83-107.

49 Но распространенным тогда слухам, муж Дуоды Бернгард был одно время близок с самой императрицей Юдифью. См.: Riche P. Introduction //Liber manualis... P. 17-21.

50 Ibid. IV, 6, 48.

51 Burch, I, 23-24.

52 Ibid. XX, 118-119; XVII, 107-108, 112.

53 Мы расходимся в трактовке этого вопроса с Р. Ботье, по мысли которого уже в IX в. в Галлии полностью побеждает модель церковпого брака (ср.: Bautier R.-H. Haut Moyen Age. P. 192-194; Guerreau-Jala-bert A. La parente dans l'Europe medievale et mod erne // L'Homme. 1989. T. 29. P. 78. Ниже будет показано, чю даже в XIII в, несмотря на причисление к тому времени брака к чисьу основных христианских таинств, понятие брака в обыденном сознании не до конца обретет однозначность, не полностью сольется с понятием официального церковного брака.

r'4 Capilnbria. Т. 1, N 33. С. 35, а. 802. Требование "публичных" браков как для nobiles, так и для ignobiles сформулировано уже в капитулярии Пипина Короткого (755 г.).

55 Duby G. Le chevalier... P. 39-40. В то же время, как справедливо отмечает П. Тубер, брак представляется Гинкмару Реймсскому сакральным актом, созидающим союз, подобный мистическому браку Христа и церкви. Тем поучительнее, что реальная процедура бракосочетания еще не предусматривала участия церкви.

5в Burch, - 958; см. также: Duby G. Le chevalier... P. 58.

57 Бессмертный 10. Л. Структура крестьянской семьи во франкской деревне IX в.//СВ. 1080. Вып. 43. С. 50.

58 Габдрахманов П. Ш. Структура крестьянской семьи на территории Северной Франции в VIII-XI ее.//ФЕ, 1985. М, 1987. С. 150-161.

53 Не исключено, что в описях церковных поместий, которые одни только и дошли до нас, стабильность крестьянских супружеских пар искус-

4 Ю. Л. Бессмертныйственно акцентирована в угоду благочестию церковных землевладельцев. Ср.: Duby G. Le chevalier... P. 55.

° По подсчетам Э. Коулмен, в полиптихе Ирминона зафиксирован 251 неравный брак, из числа которых в 130 случаях (75,6%) юридический статус жены был выше статуса мужа (Coleman Е. R. Medieval Marriage Characteristics: A Neglected Factor in the history of medieval serfdom // Journal of Interdisciplinary History. 1971. Vol. 2. P. 210-211). По подсчетам Ж. Вердона, в реймсском полиптике из 19 смешанных браков, которые удается выявить (данные по этому вопросу здесь крайне фрагментарны), в 13 браках (69%) статус жены выше, чем мужа (Verdon J. La femme dans le milieu du IX siecle // Memoires de la Societe d'agricul-ture, commerce, sciences et arts du departament de la Marne. Chalon-sur-Marne, 1976. T. 91. P. 132).

*' Подробнее см.: Бессмертный Ю. Л. К вопросу о положении женщины во франкской деревне IX в. // СВ. 1981. Вып. 44; Он же. К демографическому изучению французской деревни IX в. // СЭ. 1981. - 2.

62 Кроме библиографии, указанной в статьях, названных в предыдущем примечании, см. библиографические списки: L'Histoire de la famille. Т. I. P. 618-619; Ennen E. Frauen im Mittelalter. Munchen. 1986. S. 260-281; Interdisciplinare Studien zur Geschichte der Frauen in Fruhmittelal-ter / Hrsg. von W. Affeldt. Dusseldorf, 1986.

Перефразируя выражение П. Тубера о статусе лангобардской женщины, можно было бы сказать, что в правосознании средневековья женщина выступала как "вечно несовершеннолетняя". См.: Toubert P. Les structures du Latium medieval. Rome, 1973. P. 769. * Ср.: Fossier R. La femme dans les societes occidentales//La femme dans les civilisations des XIe-XIIe siecles. Poitiers, 1976; Idem. Enfance de l'Europe. P, 1982. P. 928-950; Herlihy D. Life Expectancies for Women in medieval society //The R61e of Women in the Middle Ages. Albany, 1975. P. 7-10, 16.

5 Эти преимущества сказывались ш при попытках развода, правом на который пользовался фактически лишь мужчина; обширный материал об этом, содержащийся в формулах VIII-IX ее. постановлениях церковных соборов, пенитенциалиях и нарративных памятниках, воспроизводится в упоминавшихся выше работах В. А. Блонина и В. К. Ро-нина, а также Р. Манселли, Ж. Мак-Намары, П. Тубера, Ф. Вемпль и др.

Именно с этим, в частности, связывают более высокую смертность женщин по сравнению с мужчинами. 67 Hrabanus Maurus. De rerum naturalis vel de Universo libri XXII, Liber VII, 1. Рабан Мавр следует здесь за Исидором Севильским (Etimolo-giae, IX, 2).

Lepoint G. Op. cit, P. 63; Richi P. Education et culture dans l'Occident barbare. 3e ed. P. 1972. P. 277; Idem. Problemes de demographie historique du Haut Moyen Age // Annales de demographie historique. 1966. P. 4. 89 Согласно капитулярию от 819 г. девушка может покинуть отчий дом с целью заключения брака в 12 лет (Cap. I, N 84. С. 21; см. также: - 33. С. 2, а. 802). Согласно распоряжению Карла Великого, обязанность приносить присягу на верность распространялась на всех лиц мужского пола начиная с 12 лет (Cap. I, - 26, С. 4, а. 786), т.е. 12 лет считались возрастом "совершеннолетия".

70 Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие северофранцузского крестьянства в раннесредневековый период. М, 1988. С. 60 и след.

71 Sasse В. Dcmographische-soziale Untersuchungen // Interdisziplinaro Studien zur Geschichte der Frauen in Fruhmittelalter. Dusseldorf, 1986. Bd. VII. S. 68.72 Как показал И. С. Филиппов, к баккалвриям причислялись подростки с 12, а не с 15 лет, как это предполагалось раньше. См.: Филиппов И. С. Средиземноморская Франция в раннее средневековье. М, 1991.

73 Bur М. La formation du comte de Champagne. Lille, 1977. P. 507-513.

74 Poly J. P. Regime domanial et rapports de production "feodalistes" dans le Midi de la France // Structures feodales et fepdalisme dans TOccident me-diterraneen. P. 1980. P. 57-84.

75 Touber P. Le moment carolingien... P. 341; Leyser K. The German aristocracy from the ninth to the early twelfth century // Past and Present. 1968. N 41. P. 25-53.

78 Devroey J. P. Les methodes d'analyse demographique des polyptyques de haut Moyen Age //Acta Historica Bruxellensia. 1981. Т. IV. P. 71-88.

77 П. Тубер считает данную оценку брачного возраста в каролингской Франции "средней" между точками зрения М. Зернер и автора этих строк (L'histoire de la famille. P. 340). В действительности, в статье "Les structures de la famille paysanne dans les villages de la Francia au IXe siecle" (Moyen A ge. 1984. N 2. P. 181) мы констатировали лишь то, что, судя по ряду памятников раннего средневековья, браки eetaient *ц-torises a partir de 12 а 13 ans et demi pour les garsons...".

78 Uerlihy D. Medieval households. P. 77-78.

79 Ibid. P. 77.

80 He выглядит достаточно аргументированной и точка зрения Р. Ботье (Histoire de la population... Т. I. P. 192-193), полагающего, что возраст первого брака у мужчин был "относительно поздним" из-за того, что для приобретения приданого им нужна была "экономическая самостоятельность". Между тем известно, что женитьба сыновей сплошь да рядом экономически обеспечивалась их родителями. Правда, Ботье признает, что церковному браку мог предшествовать конкубинат; последний рассматривается, однако, лишь как "грех молодости". С нашей точки зрения, в каролингской Галлии (да и позднее) своеобразие модели брака отнюдь не сводилось к признанию свободы добрачных связей как "греха молодости" оно предполагало гораздо более сложное сосуществование разных форм супружеских союзов.

в1 Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие... С. 52-54.

82 Эту особенность поместных описей подчеркивает в своих работах Ж. Де-вруй. См. подробнее: Бессмертный Ю. Л. Демографический анализ... С. 97.

83 Коп И. С. Ребенок и общество. М, 1988. С. 216 и след.; Rlchi P. Education et culture dans l'Occident barbare. P. 501 et s.; Batany J. Regards sur l'enfance dans la litterature moralisante//ADH. 1973. P. 125; Fland-rin J. P. Families. P, 1976. P. 134-135.

84 Пощглсва M. К. Брак и семья по проповедям Цезария Арслатского// Историческая демография докапиталистических обществ... С. 66; Batany J. Op. cit. P. 127; Flandrin J. P. Op. cit. P. 153.

85 Riche P. Op. cit. P. 501 et s.; Пояркова M. К. Указ. соч. С. 72. 88 Bur. XLI, - 174.

87 Бессмертный Ю. Л. Об изучении массовых социально-культурных представлений каролингского времени // Культура и искусство западноевропейского средневековья. М. 1981. С. 67; Блонин В. А. К изучению брач-но-семейных представлений во франкском обществе VIII-IX ее.//Историческая демография докапиталистических обществ... С. 84.

88 В некоторых пенитенциалиях бедность женщины вдвое сокращала и церковную эпитимыо за попытки предупреждения зачатия. С: Riche Р. LVnfant dans le Haut Moyen Age//L'enfant et societe. P, 1973. P. 95.

89 Eginhard. Vita Karoli Magni, 19: "Смерть сыновей и дочери [Карл], при всей отличавшей его твердости духа, переносил недостаточно стойко и...4*

не в силах был сдерживать слез... О воспитании сыновей и дочерей он проявлял такую заботу, что, находясь дома, не обедал без них никогда и никогда без них не путешествовал...". См. также: Ронин В. К. Брач-но-семейные представления в каролингской литературе... С. 98.

90 Liber manualis Dhuodane... In nomine Sanctae Trinitatis, 4-8; Praefatio, 29,1, 7, 20-23.

91 Косвенное подтверждение негативных тенденций в выхаживании детей в раннее средневековье можно видеть в постепенном усилении критического отношения к таким тенденциям со стороны церкви. Следует иметь в виду, что по мере изменения церковных воззрений на брак, эволюционировал и общий подход церкви к детям. Постепенно акцентировалась амбивалентность их социальной роли, в ребенке начинали видеть не только плод греха, но и воплощение невинности. Соответственно и в воспитательной доктрине церкви появлялись рекомендации развивать врожденные достоинства ребенка, проявлять к нему мягкость, видеть в нем "божьего избранника". См.: Riche P. Les ecoles et l'enseignement dans l'Occident Chretien. P. 1979. Одновременно церковные писатели все резче порицают родительскую жестокость ("... pessima et impia... consuc-tudo pro qua plures homines sobolem suam interire quam nutrire non stu-debant". - Vita Bathildis//MGH. SRM, II, 488. Цит. no: Riche P. Education et culture dans l'Occident barbare. P. 1962. P. 506), а церковные соборы принимают постановления, резко осуждающие невыполнение родительского долга.

92 Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие... С. 79.

93 Fossier R. La terre et les hommes en Picardie. Louvain; P. 1968. Т. 1.

94 Verdon J. La gynecologic et l'obstetrique au IXe-XIe siecle // Revue francaise de gynecologie et d'obstetrique. 1978.

95 Блонин В. А. Указ. соч. С. 243.

99 О методике этого анализа см. нашу статью: Структура крестьянской семьи во франкской деревне IX в.: Данные антрононимического анализа Сеп-Жерменского полиптика // СВ. 1980. Вып. 43. Усовершенствованную методику предложил В. А. Блонин (см.: К изучению динамики численности населения на территории Франции IX в. // СВ. 1984. Вып. 47), констатировавший, однако, что применение такой методики дает результаты, в целом не отличающиеся от полученных нами.

97 См.: Бессмертный Ю. Л. Структура... С. 43. Табл. 6.

98 Там же. С. 38-39.

99 Блонин В. А. К изучению динамики... С. 122.

юо Чтобы избежать преувеличения демографического роста, мы избираем длину поколения по ее наивысшей оценке. См.: Fossier R. La noblesse picard au temps de Philippe le Bel//La noblesse au Moyen Age. P. 1976. P. 122: длина поколения для знати 20 лет; Renouard Y. La notion de generation en histoire//RH. 1953. N 1: длина поколения в среднем 25 лет, аналогично: Fossier R. L'enfance... P. 102.

101 Рефераты работ, в которых выдвигалась эта точка зрения, см. в наших обзорах: Демография западноевропейского средневековья в современной зарубежной историографии. М. 1984; см. также: Fossier R. La fortune historiographiquc... P. 54, et s.

102 Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие... С. 85-97.

103 Deli-age A. La vie rurale en Bourgogne jusquau debut du XIe siecle. Macon, 1941. P. 576.

104 Цит. но: Levasseur E. La population francaise. P, 1889. Т. 1. P. 133.

105 См. об этом: Бессмертный Ю. Л. Структура... С. 35 (примеч. 10).

106 Дж. Рассел приводит таблицы средней продолжительности предстоящей жизни для шести возрастов (0-6, 7-13, 14-19, 20-39, 40-59, 60 и старше), рассчитанные им по казуальным данным для Западной Европы вцелом. См.: Russell J. С. The control of late ancient and medieval population. Philadelphia, 1985. P. 136-137, 162, 175, 190. Разные таблицы характеризуют периоды 1-542, 542-750, 750-1000, 1000-1348, 1348-1500 гг. Обращает на себя внимание тот факт, что в этих таблицах, по необходимости абсолютизирующих фрагментарные показания источников, относящиеся к разным странам и регионам, длительность предстоящей жизни оказывается для ряда возрастов либо почти неизменной, либо изменяющейся совершенно необъяснимым образом. Так, длительность предстоящей жизни для второго возраста детства (7-13) остается практически одинаковой и в 542-750 гг. и в 650-1000 гг. составляя соответственно 11,5 и 12 лет. Зато в следующем, особо благоприятном периоде -1000-1348 гг. - она ^сокращается (!) в 1,5 раза, до 7-8 лет. Более реалистичны оценки, постулируемые для VII-IX ее. М. Рушем (длительность предстоящей жизни при рождении - 30 лет, средний возраст смерти у взрослых - 45 лет, рождаемость - 45%о, смертность - 45%0) (см.: Доц-che М. Les premiers fremissements de l'Europe // Le Moyen Age. Т. 1. P. 456) или же Г. Гетцем (длительность предстоящей жизни при рождении-25-32 года, детская смертность 40%, средний возраст смерти у мужчин - 47 лет, у женщин - 44 года. См.: Goetz Н. W. Leben im Mittel-alter vom 7. bis zum 13. Jh. Miinchen, 1986. S. 28). К сожалению, однако, оба эти автора не приводят аргументов в подтверждение своих суждений.

107 Bouvier-Ajam М. Dagobert. Р. 1980.

108 Так, папа Агафон (678-681 гг.) будто бы стал римским первосвященником в возрасте 103 лет и пребывал им до 107-летнего возраста.

109 Barthelemy D. Parente // L'histoire de la vie privee. P. 1985. P. 100; Goetz H. W. Op. cit. S. 28; Minois G. Histoire de la vieillesse en Occident. P. 1987. Chap. V; Габдрахманов Д. Ш. Демографическое развитие... С. 112- 113.

110 Блонин В. А. Крестьянская семья... С. 124, 239, 244; Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие... С. 114.

111 Об этом свидетельствуют, в частности, подсчеты индекса пола по Сен-Жерменскому полиптику {Бессмертный Ю. Л. К вопросу о положении женщины... С. 107; ср.: Herlihy D. Op. cit. P. 63-70), а также по Реймс-сному и марсельскому полиптикам (Блонин В. А. Крестьянская семья... С. 237, 241) и по северофранцузским грамотам {Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие... С. 113-114).

112 Herlihy D. Life expectancies for women... P. 1-16; Fossier R. La femme dans les societes occidentals. Poitiers, 1977. P. 96-97; Idem. Enfance de TEurope... P. 929-931. В одной из более поздних работ Д. Херлихи предложил объяснять повышенную численность мужчин в Сен-Жерменском иолиптике случаями их дублированного описания. Однако предпринятые им подсчеты показали, что даже если принять во внимание все подобные казусы, на 100 женщин все-таки будет приходиться 119 мужчин (Herlihy D. Medieval households. P. 66-70).

113 Coleman E. R. L'infanticide dans le haut Moyen Age // Annales, E. S. C. 1974. N 2.

114 Бессмертный Ю. Л. Демографический анализ деревин IX в. на территории Парижского бассейна//Демография западноевропейского средневековья... С. 87-101.

m Бессмертный Ю. Л. К вопросу о положении женщины... С. 109-110; Блонин В. А. Крестьянская семья... С. 111, 134, 144.

116 Там же.

117 Авторы некоторых работ последнего времени склонны списывать различия в численности мужчин и женщин в каролингских сеньориях за счет различий в их миграции (см.: Devroey J. P. Les methodes d analysedemographique des polyptyques du haut Moyen Age //Acta Historica Bru-xellensia. 1981. T. 4. P. 72-88; Herlihy D. Medieval households. P. 66). He отрицая влияния этого фактора, приходится, однако, констатировать, что оно пока что не получило необходимого статистического подтверждения.

118 См.: Duby G. Guerriers et paysans. P, 1973. P. 44-45; Toubert P. Les structures du Latium medieval. Rome, 1973. P. 707, et s.; Heers J. Le clan fami-lialo au Moyen Age. P. 1974; Flandrin J. P. Families. P, 1976; Fostier R. Enfance de 1'Europe. P. 906-915; L'histoire de la famille. Ch. 7-10; Herlihy D. Medieval households. P. 70-78; Burguiere A. Pour une typologie des formes d'organisation domestique... // Annales E. S. C. 1986. N 2 etc.

11-й Неусыхин А. И. Возникновение зависимого крестьянства... С. 9-11.

120 История крестьянства в Европе. 1985. Т. 1. С. 128, след.; 237-238.

121 Недостаток места вынуждает ограничиться характеристикой лишь результатов проделанного анализа. См. подробнее: Бессмертный Ю. Л. Структура семьи... С. 32-52; Он же. К демографическому изучению французской деревни IX в.: (Люди и имена)//СЭ. 1981. - 2; ср.: Серовай-ский Я. Д. Сообщество крестьян - держателей надела в Сен-Жерменском аббатстве: (К вопросу о структуре крестьянской семьи во франкской деревне IX в.) //СВ. 1985. Вып. 48; Блонин В. А. К вопросу о типологии крестьянской семьи во франкской деревне IX в. // СВ. 1988. Вып. 51; Габдрахманов П. Ш. Семейные структуры крестьян Шампани IX в.: (По материалам реймсского полиптика) // Из истории социально-политической и культурной жизни античного мира и средневековья. М. 1985.

122 Габдрахманов П. Ш. Структура крестьянской семьи... С. 156-168.

123 Однако доля крестьянских семей, проживавших в рамках многосемейных объединений, достигала порой 85% от общего числа семей; в среднем крестьяне таких объединений составляли около 40%. См.: Coleman Е. R. Medieval marriage... P. 208. Как свидетельствуют изученные П. Ш. Габдрахмановым акты, в течение IX-XI ее. доля крестьянства, сосредоточенная в многосеменных объединениях, не сокращалась. См.: Габдрахманов П. Ш. Структура крестьянской семьи... С. 163 (табл. 1).

124 Этот наш тезис, изложенный также в статье "Les structures de la famille paysanne dans les villages de la Francia au IXe siecle* (Le Moyen Age. 1984. N 2>, был поддержан П. Тубером (Le moment carolingien// L'hisloire de la Famille. Т. 1. P. 338), но был без должных оснований воспринят Г. Гетцем как предполагающий "обратное движепие" к "GroB-familic" (Goctz Н. W. Lcben im Mittelalter vom 7. bis zum 13. Jh. S. 131, 270).

125 История крестьянства... Т. 1. С. 237.

128 Histoire de la vie priveo / Sous la dir. Ph. Aries, G. Duby. P, 1985. Ch. 2; Guerre an-J alabert A. La designation des relations et des groupes de parente on Latin medieval//Archivium Latinitatis Medii Aeve. 1988. T. 46/47. P. 66-100; Goody J. L'evolution de la famille et du marriage en Europe. P, 1985. Ch. 2; см. также: Les domaines de la parente: Filiation - alliance - residence / Sous dir. M. Auge. P, 1975.

127 Block M. Societe feodale. P. 1989. T. 1-2; Duby G. Feodalite et pouvoir prive//Histoire de la vie privee. P. 32-47; Convivialite // Ibid. P. 49-95; Barthcle my D. Parente//Ibid. P. 96-99; Guerreau-Jalabert A. Op. cit. P. 94, 100.

128 Бессмертный Ю. Л. Структура семьи... С. 50.

129 Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие... С. 23 и след.

130 Guerreau-Jalabert A. Op. cit. Р. 67-89.

131 Габдрахманов П. Ш. Демографическое развитие. С. 26-27 (примеч. 20, 25).

132 Guerreau-Jalabert A. Op. cit. Р. 90-91."? Ibid. P. 99; Toubert Ps Les structures... P. 708-709; Габдрахманов П. Ш.

Структура крестьянской семьи... С. 161 и след. 194 Бессмертный Ю. Л, Структура семьи... С. 47-51.

1,8 Отсутствие четкости в критериях становления семьи порождает порой курьезные расхождения во мнениях. Так, каждый из авторов трех следующих друг 8а другом глав капитальной "Истории семьи" - главы о варварах, главы о Каролингах и главы о XI-XIII ее. - утверждает, что малая семья возникла именно в описываемое им время (Histoire de la famille. Т. 1. P. 324, 338, 361).

188 Liber manualis... Praef. P. 15-22.

187 Wollasch J. Eine adlige Familie des friihen Mittelalters // Archiv fur Kultur-geschichte. 1957. T. 39, 2. P. 185-186.

1,8 He эти ли, в частности, особенности семьи консервировали катастрофическую детскую смертность?

ГЛАВА 3

Демографический рост XI-XIII ее.

1. Постановка вопроса

О демографическом переломе в Западной Европе XI-XIII ее. медиевистам известно уже с прошлого столетияВ нашем веке исследователи многократно подтверждали сам факт этого перелома, выразившегося в резком ускорении роста населения, ц уточняли его масштабы и региональные особенности 2. В трудах последних десятилетий при изучении демографического роста в XI-XIII ее. все чаще отказываются от использования случайных, географически разбросанных данных, составлявших базу прежних работ. Вместо этого привлекаются массовые материалы, выявляющие особенности отдельных этапов внутри этого периода, так же как и своеобразие различных стран и областей \

К сожалению, и новые материалы недостаточны для надежного установления абсолютных цифр. Однако относительные изменения в численности населения и демографической структуре определяются сегодня куда лучше, чем раньше. Многие исследователи сходятся, например, в том, что в XII в. ежегодный естественный прирост населения (т. е. выраженное в процентах отношение естественного прироста за год к средней численности населения в течение этого года) составлял в Западпой Европе примерно 0,1%v. Много это или мало? Подобный прирост предполагает, что население увеличивается каждые 25 лет приблизительно на 10% и удваивается за два с половиной века. Для сравнения напомним, что в наши дни средние темпы прироста составляют в мире в целом около 1,8% в год, вызывая удвоение населения за 35-37 лет. В странах Африки ежегодный прирост населения измеряется 2,9% в год (удвоение примерно за 24 года). И даже в развитых капиталистических странах, по отношению к которым говорят порой об угрозе депопуляции, прирост населения достигает 0,8-1,0% в год. Ежегодный прирост в 0,4% в Западной Европе XI-XIII ее. сам по себе не означал, как видим, очень уж быстрого демографического подъема. Но по сравнению с крайне медленным ростом населения - или даже периодической стагнацией в VIII-X ее.-этот прирост недооценивать не приходится.

Франция принадлежала к странам, в которых рост населения в XI-XIII ее. как правило, не опускался ниже средних дли Западной Европы цифр, а в течение некоторых периодов даже превышал их. Это имеет тем большее значение, что Франция в отличие от АНГЛИИ ИЛИ Германии принадлежала к числу давно обжитых стран. В таких, например, районах, как Парижский, некоторые сельские территории были уже в IX в. столь густо заселены (около 30-40 человек на кв. км) 5, что при тогдашних йкономических условиях их дальнейшее "уплотнение" в течение ряда столетий наталкивалось на непреодолимые трудности Если, несмотря на это, естественный прирост населения в XI- XII ее. по стране в целом достигал по некоторым оценкам 0,4% в год7, то очевидно, что в ряде районов он должен был намного превышать этот показатель.

Так, в Пикардии среднегодовой прирост населешгя в 1175- 1200 гг. составлял 0,72% (правда, в предшествующее и последующее 25-летия он был ниже - соответственно 0,28 и 0,12%, но в середине XIII в. - в 1225-1250 гг.-вновь поднялся до 0,64%) 8. Сходная картина была в Восточной Нормандии: за 100 лет - с 1240 по 1347 г. число сельских очагов выросло здесь в 1,7 раза (ежегодный рост около 0,7%) 9. В Провансе за тот же примерно период число очагов удвоилось (ежегодный прирост около 1%) |0. В результате в ряде французских областей плотность населения достигла, согласно имеющимся оценкам, цифр, соизмеримых с началом нового времени: в нормандском диоцезе Байе в конце XII -начале XIII в. она поднялась до 71 человека на кв. км, в области Шартра в середине XIII в. - до 39 человек, в Артуа в конце XIII в.-до 50 человек, в области Безье (Нижний Лангедок) в начале XIV в.-до 80 человек и, в некоторых сельских районах Иль-де-Франса в начале XIV в. - до 86 человек на кв. км. По общей численности населения Франция обогнала к началу XIV в. все западноевропейские страны и насчитывала - в современных границах - по минимальным оценкам 10 млн, а по оценкам самого последнего времени даже 20 млн человек 12.

Демографический подъем во Франции XI-XIII ее. с давних нор рассматривается специалистами в тесной связи с рядом социально-экономических процессов. Так, исследователи XIX и начала нынешнего столетия (Э. Левасер, М. Блок, В. Абель, М. Бенпет п др.) подчеркивали связь роста французского населения в рассматриваемый период с внутренней колонизацией, основанием новых деревень и городов, улучшением агрикультуры, ростом городов и торговли - словом, с экономическим подъемом. Современные медиевисты (Ж. Дюби, П. Тубер, Г. Фуркэн, Л. Ботье, Л. Жеинко, Дж. Босуелл и др.) остаются в общем верны этой точке зрения. Попытки подчинить экономический подъем Франции XI-XII ее. демографическому росту (в духе демографического детерминизма) сегодня столь же редки, как и попытки объяснить демографический рост только экономическими факторами (в духе экономического детерминизма) 13.

В то же время современная наука задается целью раскрыть конкретную взаимосвязь этих двух исторических феноменов и уяснить их взаимодействие со всеми иными общественными сферами: экологией, политикой, идеологией, ментальностью и т. д. Так, ряд медиевистов обращают внимание на роль в экономическом и демографическом подъеме XI-XII ее. крупных социаль-но-но оптических перемен, именуемых "феодальной революцией". При этом имеются в виду укрепление власти местных шателенов, расширение их судебно-политических прерогатив, усиление эксплуатации крестьян, принуждение к более интенсивному труду. По мысли сторонников этой концепции, в ходе феодальной революции растет сельскохозяйственное производство, консолидируется семья, улучшается питание, уменьшается смертность, увеличивается численность населения 14.

Другие специалисты, объясняя этот подъем, связывают его с широким использованием железа и улучшением сельскохозяйственного инвентаря, что облегчало подъем новых земель и создавало ресурсы для роста населения15. Третьи сосредоточивают внимание на экономическом и культурном влиянии Востока в период крестовых походов: в этом влиянии видят мощный импульс всего общественного развития1в. Четвертые придают особое значение благоприятным для Западной Европы в целом и Франции в частности изменениям во внешнеполитических условиях (прекращение внешних вторжений) и в действии внутренних импульсов социально-экономического развития (усиление стимулов экономического роста) Пятые усматривают истоки подъемаXI-XIII ее в долговременном улучшении климата (сокращение числа влажных - "гнилых" - лет), что благоприятствовало и сельскохозяйственному ростуНаконец, встречаются высказывания в пользу того, что в основе экономического и демографического роста XI-XIII ее. лежало формирование малой супружеской семьи, обеспечившее перестройку всех форм жизни, включая и условия воспроизводства населения19.

Недостаточность - или неудовлетворительность - ряда подобных трактовок отмечалась неоднократно. Не повторяя высказывавшихся критических замечапий80, остановимся лишь на двух-трех общих недостатках, характерных для некоторых концепций демографического подъема во Франции XI-XIII ее. Отметим прежде всего необходимость больше учитывать исключительное многообразие тех исторических связей, которыми был обусловлен данный демографический сдвиг. Его не случайно пытаются вывести из самых разных сфер общественной жизни. Он и в самом деле имел предпосылки и в экопомике, и в политике, и в культуре, и в экологии. Понять его происхождение можно поэтому лишь при системном, целостном подходе к изучению тогдашнего общества. Но это только одна сторона дела.

Быть может, еще важнее другое обстоятельство. Рассматривая историческое место роста населения в XI-XIII ее. исследователи ограничивались обычно изучением предпосылок (и последствий) самого этого количественного роста. Тем самым данный демографический феномен сводился к некоему одномерному количественному явлению и в качестве такового включался в контекст прочих исторических процессов. Между тем одно и то же увеличение численности французского населения могло быть в XI-XIII ее. результатом самых разных демографических явлений (или самых разных их комбинаций). Так, оно могло быть вызвано и ростом общей рождаемости, и сокращением детской (или общей) смертности, и уменьшением доли холостяков (т. е. ростом брачности), и снижением возраста первого брака (т. е. удлинением детородного периода) и т д. и т. п. Иными словами, демографический рост XI-XIII ее. (как, впрочем, и любой демографический сдвиг) сам представлял в высшей степени сложное, неоднородное явление. Чтобы понять его, необходимо увидеть за однозначным количественным итогом совокупность перекрещивающихся процессов, каждый из которых мог иметь свои объективные и субъективные причины и результаты. Выявление подлинных исторических предпосылок и последствий этого роста упирается, таким образом, в раскрытие его внутреннего механизма, в исследование стереотипов демографического поведения и их социально-психологической мотивации. Как видим, историк, стремящийся к целостному воспроизведению демографических процессов прошлого, никоим образом не может ограничиться выявлением динамики населения или даже общим анализом связей этой динамики с социально-экономическим и политическим развитием21. В его задачу обязательно входит изучение демографических процессов в их "человеческом измерении", т.е. уяснение того, какие конкретные перемены в демографическом поведении индивидов изменяли численность популяции и какие новые импульсы порождали самые эти изменения. В применении к Франции XI-XII ее. это означает, что происходивший в ней тогда демографический рост может быть должным образом объяснен и оценен лишь при всестороннем исследовании его конкретных демографических слагаемых и их социальных и социально-психологических импульсов и последствий.

К сожалению, такое исследование наталкивается на огромные, порой непреодолимые трудности. Как известно, ни один из демографических феноменов, связанных с ростом населения во Франции XI-XIII ее. не получил прямого отражения в источниках. Мы тщетно искали бы массовые данные о величине смертности или рождаемости, об изменениях в возрасте брака или доле холостяков, о длительности жизни или половозрастной структуре н проч. Еще безиадежиее поиски прямых данных о мотивах, побуждавших человека того времени изменять демографическое поведение. Приблизиться к уяснению подобных моментов удается лишь через изучение косвенных свидетельств источников. В соответствии с нашим общим замыслом мы будем искать такие косвенные свидетельства в материалах, характеризующих демографические представления и их эволюцию (т. е. в принятых моделях брака, нормах отношения к женщине, к ребенку, к старикам и больным), так же как в текстах, позволяющих сопоставлять демографические стереотипы с их реализацией в социальной практике. С этой целью нам придется использовать самые разные памятники: пенитенциалии, теологические и назидательные трактаты, хроники, "истории", дидактическую литературу, сборники обычного права, акты, фрагменты хозяйственных описей, генеалогические материалы, литературные произведения.

Начнем с едва ли не ключевого аспекта демографической динамики - брака. Его модель, распространенность, возрастные и иные ограничения играют очень большую роль в определении возможностей роста населения.2. Модель брака и брачность

Что понимали под браком люди того времени" Насколько единым состоянием он им рисовался? Одним из косвенных ответов на эти вопросы можно было бы считать суждения современников о разных видах супружеских союзов.

Много споров возникает между детьми одного и того же отца, который имел нескольких жен (qui a eues pluseurs fames), - пишет Филипп Бомануар в известных "Кутюмах Бовези".-При этом обсуждается, кого именно надо считать законным наследником, а кого нет, так как он рожден в плохом браке (en mau-ves manage) и является бастардом? Такими бесспорно "плохими" союзами Бомануар считает сожительство замужней женщины и женатого мужчины. Их дети незаконнорожденные в полном смысле слова (fors bastarts), не имеющие никаких формальных прав на наследование". "Плохие браки" вызывают осуждение не только церкви, но и "общественного мнения" (commune renomee) Они имеют место, например, в тех случаях, когда благородная замужняя женщина "телесно близкаэ со многими мужчинами ("что становится известным, когда видят, как опи разговаривают и встречаются"); рожденные этой женщиной дети считаются законными, поскольку не исключено, что опп рождены от законного супруга; но из-за таких греховных связей может статься, что брат женится на сестре, не зная об этом; так случилось, например, после смерти некоего барона, который имел детей от своей жены и одновременно от другой замужней женщины Столь же "плохим" называет Бомануар случай, когда барон имеет в своем доме, кроме жены, еще и другую женщину "на виду и на слуху у соседей" (a la veue et a la seue des voisins) 2e; при такой ситуации жена может требовать отделения от мужа.

В отличие от таких явно нетерпимых ситуаций Бомануар констатирует наличие и иных, гораздо менее однозначных. Это касается прежде всего тех супружеских отношений вне церковного брака, которые в дальнейшем - после смерти одного из законных брачных партнеров - получают церковное освящение. "Некий мужчина имел ребенка от замужней женщины, с которой он был в отношениях soignantage. После смерти мужа этой женщины он сделал ее своей законной супругой (espousse). Если их ребенок родился во время их законного брака или же был зачат (или родился), когда женщина уже стала вдовой, он считается законнорожденным. В отличие от этого ребенок, зачатый или родившийся, пока эта женщина была супругой другого, не является законным? Под понятием "суаньтаж? Бомануар в приведенном пассаже подразумевает супружеский союз холостогомужчины с замужней женщиной. Дети от такого супружества, даже если они родились до его оформления в церкви, могут, как мы видели, считаться законными. Соответственно и самое супружество типа "суаньтаж" оказывается в числе признанных и дозволенных не только с точки зрения "общественного мнения", но и светского права.

Дополнительное подтверждение этому находим в другом установлении, приводимом Бомануаром. "Если некий мужчина (дво-рянип) имел от некоей женщины, с которой он жил en soignan-tage, сына, а потом женился на другой, от которой тоже имел сына, а впоследствии, после смерти супруги, он сочетался законным браком с той, от которой имел en soignantage сына... то старшим его наследником по правам на наследство будет его младший сын, рожденный в первом законном браке" если же в этом первом браке родился не мальчик, но девочка, то старшим паследпиком по правам на наследство будет сын, рожденный en soignantage28. Статус суаньтажа вырисовывается из этих установлений более ясно. Это отнюдь не отвергаемое обществом (и правом) случайное сожительство с низкородной женщиной. Конкубииа пе могла бы стать "женой" благородного, а ее дети ни при каких обстоятельствах не могли бы претендовать на права закопных наследников. Суаньтаж - брачный союз равных. Он отличается отсутствием церковного оформления и не идет в сравнение с церковным браком ни по правам, которые приобретают супруги и их дети, ни по своему престижу. Тем не менее в светском цраве и шире - в светской модели мира суаньтаж не отвергается. Он существует как бы на грани принятого и допустимого. На практике он явным образом конкурирует с церковным браком 29.

К трактовке этого факта мы вернемся ниже. Пока же познакомимся с тем, как оценивала отпошепия вне законного брака официальная церковь. Вот что говорится, например, в пенитен-циалии Аллена Лильского (первые годы XIII в.). При расследовании случаев сожительства мужчин и женщин, не освященных церковным браком, следует "принять во внимание, являлась ли женщина супругой кого-либо или нет... Если женщина незамужняя или если тот, кто ее познает, холост, то это меньший грех, если женат - больший грех. Если же женатый познает замужнюю - тяжелейший грех. Если же холостяк познает незамужнюю, учесть, лишил ли он ее девственности. Если же он познал недевственницу, учесть сколько раз он ее познал, ибо это увеличивает грех..." 80.

Казалось бы, в высказываниях теолога и светского судьи нет ничего общего: первый признает только церковный брак и относит все, что вне его, к "блуду" второй же допускает существование супружеских союзов разного типа. Однако более вдумчивое чтение обнаруживает и некоторое сходство: оба резко осуждают сожительство женатого мужчины и замужней женщины и противопоставляют ему отношения, в которых хотя бы один из партнеров холост81 (т. е. отношения, включающие в светском праве и суаньтаж). Это в определенной степени подтверждает относительную терпимость массового правосознания к некоторым, не освященным церковью вариантам супружеских союзов.

Внецерковные союзы были, видимо, особенно характерны для молодежи. Их не стыдились не только юноши, но и девушки. "Ныне можно найти много матерей, - говорил в своей проповеди "К женатым" Жак де Витри (начало XII в.), - которые учат своих дочерей сладострастным песням, распеваемым хором... Когда же такая мать видит, что ее дочь сидит между двумя молодыми парнями, один из которых положил ей руку на грУдь, а другой пожимает ей ладонь или обнимает за талию, она ликует, говоря, смотрите, каким вниманием пользуется моя дочь, как любят ее молодые люди, как восхищаются они ее красотой... Когда же месяцев через шесть у дочери вырастает живот.. такая мать говорит: "Счастливы бесплодные, которые не беременеют"..." 82 Нравоучительный "пример", рассказанный Жаком де Витри, не банальная риторика. Ситуации, в которых юноши и девушки вступают до церковного брака в половые союзы, фиксируются во многих "диалогах", хрониках, фаблио, соти, лэ, фарсах и т. п.88 Не менее часты упоминания о таких союзах, а также о союзах, существовавших параллельно с законным браком, в рыцарских романах, хрониках, картуляриях XI-XIII ее."

Еще обширнее свидетельства о внецерковных брачных союзах, создававшихся клириками. Не будучи, как правило, церковно оформленными, эти союзы нередко отличались прочностью и длительностью. Тот же Жак де Витри упоминает священника, который, будучи поставлен епископом перед выбором, сохранить либо приход, либо конкубину, предпочел покинуть приход". В известной истории Абеляра и Элоизы благочестивая и ученней-шая Элоиза, уже имевшая от Абеляра сына, настойчиво отказывалась от оформления существовавшего союза церковным браком. "Хотя наименование супруги (uxor), - писала она Абеляру, - представляется более священным и достойным (sanctius ас vali-dius), мне всегда было приятнее называться твоей подругой (arnica) или, если ты не оскорбишься, твоей сожительницей (concubina) или любовницей (scorta)?8в. Сопротивляться церковному браку Элоизу заставляли и справедливые опасения, что он отразится на карьере Абеляра как магистра богословской школы. В конечном счете Абеляр и Элоиза сочетались, как известно, браком тайно. О внебрачных союзах клириков говорится и в других нравоучительных произведениях XI-XIII ее.37 Обширнейший материал по этому вопросу содержится в пенитенциалиях: в них упоминается о "блуде" священников или епископов со своими прихожанками, а также с монахинями, отмечается недопустимость исповедовать женщин, "познанных" исповедником, констатируются попытки клириков всех рангов "вытравить" плод у своих сожительниц38. Обычность у клириков конкубин и незаконнорожденных детей фиксируется и в частно-правовых актах8*. Словом, вводимый клюнийской реформой целибат приживался плохо40. Не случайно в дипломах французских королей еще и в начале XII в. ряду младших чинов церковной иерархии официально разрешался - во избежание "разврата" - законный брак

Внецерковные половые союзы встречались и в среде простолюдинов. По словам Алена Лильского, грех сладострастия (как, очевидно, и вытекающие из него "внебрачные" связи) простительнее богатому и знатному, чем простолюдину и бедняку. Ведь богатые и знатные куда чаще, чем бедняки, измученные и обессиленные тяжким трудом, впадают в искушение. Поэтому, полагает Ален, поддавшийся похоти бедняк должен наказываться строже, чем богач (подобно тому как живущий в достатке богач должен строже караться за кражу, чем неимущий) 42. Это косвенное свидетельство внебрачных отношений среди простолюдинов находит прямые подтверждения как в нарративном, так и в актовом материале. Так мы узнаем о беременных крестьянках, но имеющих "законных" супругов, и о "назначении" им таковых сеньором. В грамотах упоминаются крестьянские дети, рожденные от "законных" (legitimi) или же от "тайных" (furtivi) брачных союзов43.

Еще выразительнее собственно крестьянские свидетельства. Как известно, жители пиренейской деревни Монтайю, обвиненные в конце XIII в. в катарской ереси, на протяжении многих лет давали показания местному епископу. Их матримониальное поведение само по себе не грозило им обвинением в ереси: катары, как известно, вовсе отрицали брак, и потому факт супружества скорее снимал с крестьян подозрения в ереси, чем навлекал их. Естественно, что откровенные рассказы жителей Монтайю о выборе брачной партии, о деталях жизни в браке, как и о случаях внебрачного сожительства, меньше всего можно заподозрить в искажениях с целью снять обвинение в ереси. Тем показательнее довольно многочисленные упоминания о более или менее длительных неофициальных супружеских союзах крестьян. Особенно характерны они для пастухов, составлявших представительную группу среди населения этой деревни, занятой отгонным животноводством. Не владея постоянным домохозяйством, пастухи почти все имели сожительниц, сопровождавших их на горные пастбища. Среди крестьянских девушек также не все выходили замуж. Некоторые из них, особенно из более бедных семей, поступали в услужение в богатые дома, где довольно быстро становились конкубинами главы семьи или других взрослых мужчин. Что касается местного катарского кюре, то, несмотря на претензию принадлежать к числу так называемых "совершенных" катаров (parfaits), он фактически завел целый гарем наложниц. Самое, однако, интересное в этих неофициальных браках в Монтайю заключается в том, что бывшие конкубины, как правило, позднее вступали в церковный брак, причем не было случая, чтобы официальному замужеству препятствовал коикубин-ский статус женщины или же прижитые ею в конкубинате дети: внецерковное супружество явным образом не ущемляло престижа женщины **.

Для более раннего времени в нашем распоряжении нет материалов, подобных крестьянским допросам в Монтайю. Поучитель-по, однако, что данные о внецерковных половых союзах, содержащиеся в "Наставлении" Бурхарда Вормсского (начало XI в.), мало отличаются от только что приведенных сведений конца XIII в. Здесь та же относительная мягкость наказания (10 дней носта) за связь между холостыми людьми, те же "льготы" в наказаниях для холостяков вообще, та же констатация существования супружеских союзов без церковного оформления4", lie означает ли это, что в данной сфере за 200-250 лет изменилось не очень много?

Совместимость в правосознании многих мирян церковного брака с иными формами супружества отражала, на наш взгляд, своеобразие самого представления о браке в это время. Древние представления о нем, видимо, еще не были изжиты. Понятие "брак" не приобрело однозначного смысла, не сузилось до обозначения одной-единственной формы полового союза.

Даже ученнейший аббат Сугерий - советник Людовика VI - мог назвать помолвку своего господина "браком", хотя хорошо знал, что эта помолвка (с Люсьенной де Рошфор) была расторгнута, а невеста не успела покинуть отчий дом. Для менее образованных современников смысл понятий "брак" и "жена" оставался еще менее ясным: например, автор жесты об Эмери Нар-боннском (конец XII в.) называет невесту героя "espouse" сразу же после договоренности о будущем бракосочетании и задолго до его реализации4в.

И это не простая терминологическая путаница. Не только в светской литературе, но и у церковных авторов еще далеко не сложилось ясное представление о том, что именно следует считать сутью брака - "согласив" на него (как полагал парижский епископ Петр Ломбардский) или же сочетание такового согласия с плотским союзом (как утверждал Грациан). Знаменитый богословский спор по этому поводу (завершившийся в 60-80-е годы XII в. декретами папы Александра III47) был возможен именно потому, что самый феномен брака еще не получил однозначного определения. В мирской же практике брак, как и в прошлом, еще долгое время ассоциировался прежде всего с соитием4'.

Все еще не полная завершенность понятийного оформления христианского брака сказывалась и в его процедуре: несмотря на включение в XII в. брака в число основных христианских таинств (sacramenta), участие самой церкви в бракосочетании оставалось достаточно скромным. Церковное оглашение на паперти во Франции до XIII в. не практиковалось; представ перед священником, жених и невеста сами, без его посредства, соединяли в знак своего союза правые руки; кольцо невесте вручал жених, а не священник; видное место в брачном ритуале занимали проводы новобрачных к супружеской постели, во время которых ведущую роль играл отец жениха, но опять-таки не священник49.

На фоне незавершенности процесса понятийпого осмысления брака становится понятнее терпимость массового правосознания к сосуществованию разных видов супружеских союзов. Как мы видели, нарушение церковного канона брака не приобрело пока в глазах современников той степени одиозности, когда такого нарушения стыдятся и стараются его скрыть. Моногамный христианский брак не стал непререкаемым идеалом пи для зпа-ти, ни для крестьян и горожан.

Отсюда, впрочем, не следует, будто можно недооценивать изменения, происшедшие в XII-XIII ее. в модели брака по сиав-нению с каролингским временем. Тогда идея моногамного брака вообще лишь складывалась; самое противопоставление супружеских отношений в рамках церковного союза или же вне их еще не стало обычным; к нему не всегда и прибегали. В XII-XIII ее. эта дихотомия ни у кого не вызывала сомнений. Но ее признание не озпачало ее всеобщего приятия50.

На наш взгляд, все это недостаточно учитывается теми исследователями, кто считает, что в XII-XIII ее. произошел решающий перелом в истории брака51. Ни включение в XII в. брака в число основных христианских таинств, ни распространение так называемой компромиссной его модели (учитывающей и теологические, и светские традиции его истолкования) еще не означали превращения канона христианского брака во внутренний императив для всех мирян. О подобном превращении можно говорить лишь в применении к следующим - XIV и XV - столетиям, когда церковный брак становится, как мы увидим ниже, единственной общепринятой формой супружеского союза. К этому более позднему времени и относится, на наш взгляд, подлинный перелом в становлении моногамного брака. В XII-XIII ее. до этого было еще довольно далеко.

Соответственно не приходится удивляться тому, что во Франции этого периода наряду с церковными браками бытовали - особенно в среде неженатых - и иные виды супружеских союзов. Их статус и их терминологическое обозначение не были, как мы видели, тождественными. В среде рыцарства и знати эти союзы (суаньтажи), допускаемые светским правом, могли охватывать чуть ли не всю жизнь - от молодости (когда они чаще всего возникали) до зрелости или старости (когда, скажем, после смерти "законной жены" к ним вновь возвращались). Для клириков такие союзы (конкубинаты) получали правовое признание лишь изредка (преимущественно по отношению к младшим членам клира и лишь до XIII в.). Тем не менее и они бывали достаточно длительными и прочными. Что касается простолюдинов, то в их среде подобные союзы подвергались, вероятно, наименьшей социально-правовой регламентации. И быть может, именно поэтому мы о них реже всего слышим.

Параллельное существование в XI-XIII ее. разных форм супружеского союза побуждает изменить так же, как это было сделано выше в применении к каролингскому времени, подход к определению общего уровня брачности (т. е. доли взрослых, состоящих в браке) и возраста первого брака. Что конкретно известно о возрасте первого брака в XII-XIII ее." Каноническое право допускало браки с 12 лет для лиц женского пола, с 14 лет для лиц мужского пола 52. Эта правовая норма, конечно, не означала, что все вступали в брак в столь раннем возрасте, хотя трудно допустить, чтобы она не имела никакой связи с реальностью.

Об этом свидетельствуют и те случаи, когда в источниках прямо указывается возраст вступления в законный брак. Упомянем вначале данные казуального характера. Дочь графа Мон-пелье Гийома VIII (конец XII в.) Мария была выдана первый раз замуж в 11 лет, через несколько месяцев овдовела, в 16 лет была выдана замуж вторично; через 4 года, после рождения двоих детей, вновь осталась без мужа (в результате акта repudatio); в 23 года сочеталась третьим бракомВ 11 же лет была выдана первый раз замуж сестра Генриха II Плантагенета Матильда (первого ребенка она родила, когда ей было 16 лет) '*. Бомануар рассматривает казус, при котором опекун богатой наследницы (оставшейся сиротой) сочетался с ней законным браком, когда ей было 10 лет. При разбирательстве возникшего затем судебного спора вопрос о допустимости столь раннего брака невозникал, хотя и подчеркивалось, что совершеннолетней и дееспособной девушка считается лишь с 12 лет. В случае более раннего выхода замуж ее имущество переходит под опеку (bail) ее мужа". Что касается юношей, то для них, согласно бовезий-ской кутюме, возраст совершеннолетия - полных 15 лет, согласно "кутюме Франции", - полных 20 лет. При вступлении в брак в отом возрасте молодой человек обретает и все имущественные права. Бомануар специально оговаривает это, так как ему известны случаи и более ранних браков, когда жениху было менее 15 лет: при таких браках сохраняется опека над имуществом, составляющим приданое невесты, со стороны ее старшего родича 5в. Тут же констатируется, что возраст совершеннолетия одинаков и у благородных, и у простолюдинов - полные 15 лет для юношей, полные 12 лет для девушек (вопреки специально опровергаемым Бомануаром утверждениям, что простолюдины считаются совершеннолетними и дееспособными в любом возрасте)". Еще раньше - в 12 лет - считают юношей "взрослыми" мпогне трубадуры". О случаях раннего выхода замуж сообщает и Гви-берт Ножанский (середина XI в.), матери которого было 12 лет в момент брака" и по словам которого в ряде известных ему случаев невестами становились еще очень юные (juvencula) девушки.

Как отмечается в житии св. Марии Мелакской (начало XIV в. Тур), она была выдана замуж, когда ей было 12 лет. Св. Флора (Прованс, начало XIV в.) стала женой в 14 лет, в том же возрасте, что и св. Хильдеберга из Шартра". Фигурирующие у Гийома Лориса в Ромапе о Розе девушки и подростки "флиртуют" уже с 12 лет, а в 15 лет у них начинаются "годы любви"

Судя по конкретным случаям, описываемым в фаблио, лэ и рыцарских романах того времени, крестьянские девушки считались "поспевшими к замужеству" в 13-15 летвг. Крестьянские подростки и девушки в Монтайю в конце XIII в. призпавалпсь "разумными" (совершеннолетними) с 12 лет и взрослыми с 18 лет. Девушки считались здесь невестами с момента первых регул (с 12-13 лет), и их сразу же старались выдать замуж '.

Фрагментарность приведенных данных очевидна. К тому же среди них немало таких, которые касаются необычно ранних браков. Тем не менее некоторые сведения, позволяющие представить, так сказать, "точку отсчета" в оценке брачного возраста, в цитированных фрагментах содержатся.

В этом же плане интересны и тексты, встречающиеся в современных нравоучительных трактатах. Процитируем прежде всего трактат середины XIII в. "О четырех возрастах". Его автор -Филипп Новарский - известный знаток феодальной практики и феодального права Иерусалимского королевства, где правовые традиции французского рыцарства были в то время еще достаточно сильны. Как известно, тема о возрастных делениях в жизни человека - одна из излюбленных в средневековой (да и античной) литературе. Многочисленные сочинения на эту тему в период до XIII в. малоинтересны с демографической точки зрения: они перенасыщены штампами и стереотипными делениями человеческой жизни на 3, 4, 6, 7 или 12 периодов64. Трактат Филиппа Новарского - один из первых в этом жапре, где, помимо общей характеристики основных жизненных этапов, дается и оригинальная трактовка возрастных грапей между ними. Вот что пишет в этой связи Филипп о возрасте законного брака: "Не следует добровольно женить дитя мужского пола, пока ему не исполнится 20 лет, если только этого не требует необходимость не упустить богатое наследство, или особо благоприятную брачную партию, или же из-за опасения греха, который может случиться из-за особой пылкости, горячности и темпераментности. Дочерей же желательно выдавать замуж, когда им исполнится 14 лет. Те сыновья и дочери, которые достигли указанных возрастов, уже достаточно разумны и могут лучше оценить и понять жизнь, а их дети будут крепче и лучше? Этот пассаж выпадает из шаблонной фразеологии более ранних трактатов о человеческих возрастах. В нем явственно слышится отзвук наблюдаемой автором реальности. Тем поучительнее звучащее в тексте Филиппа Новарского признание того, что женитьба знатных юношей может происходить (и, видимо, нередко происходит) и до их двадцатилетия. По-видимому, еще чаще соблюдается правило выдачи замуж благородных девиц на 15-м году их жизни.

С суждениями Филиппа Новарского о возможном возрасте брака в среде рыцарства в общем совпадают сообщения и некоторых других авторов. Так, в пенитенциалии Алена Лильского возрастом совершеннолетия юношей называются полные 14 летбе. Робер де Блуа в поэме, широко распространенной в середине XIII в. высказывается в том духе, что знатный юноша, достигший 15 лег и остающийся холостяком, повинен в грехе гордыни6Т.

Суммируя приведенные материалы, можно довольно уверенно говорить о сравнительно раннем возрасте первого брака и для юношей и тем более для девушек. Ведь если законный церковный брак заключался юношами в 15-21 год, а девушками на 15-м году, то вторая - неофициальная - форма полового союза, господствовавшая в добрачных связях, охватывала и вовсе очень юных. Не слишком велик был и разрыв в возрасте первого брака у юношей и девушек, особенно с учетом возможности внецер-ковных ("добрачных") половых союзов.

В свете этих данных представляется неприемлемым распространенное в историографии мнение о весьма высоком брачном возрасте в Западной Европе XI-XIII ее. в целом и во Франции того времени в частности. Ссылаясь на необходимость для мужчины откладывать брак до момента "жизненного устройства" и неправомерно абсолютизируя отдельные экстраординарные факты, ряд специалистов относят возраст первого брака у мужчин - как зиатпых, так и простолюдинов - к последним годам их третьего (!) десятилетия68.

Пожалуй, особенно неоправданны подобные суждения по отношению к простолюдинам. В их среде "жизненное устройство" молодых семей вследствие бурного роста в XI-XIII ее. новых деревень и городов не было проблемой. Крестьянские подростки очень рано начинали участвовать в хозяйственной деятельности. Как показала на массовых английских материалах Б. Ханевельт, к работам в земледелии и животноводстве крестьянские дети привлекались чуть ли не с 8-9 лет. Отдельные наблюдения того же рода Р. Фоссье делает и для Франции69. К 14-15 годам крестьянские дети овладевали едва ли не всеми хозяйственными нремудростями. В эти же годы, как уже говорилось, их начинали считать совершеннолетними. Даже если допустить, что обстоятельства препятствовали их вступлению в церковный брак, вряд ли можно думать, что созревшие физиологически и социально подростки откладывали создание полового союза еще на 14- 15 лет. Если бы это было так, т.е. если бы они вступали в брак лишь в 27-30 лет, то возглавлять семенное хозяйство после перехода родителей в преклонный возраст (в 45-50 лет) пришлось бы их очень молодым неженатым детям. (Ведь, женившись в 27-30 лот, крестьянин приобрел бы работоспособного наследника 14-20 лет - даже если бы им смог стать первенец - лишь к момеиту своего физического угасания.) В сочетании с казуальными данными о брачном возрасте крестьян, приведенными выше, все это побуждает думать, что и в деревне мужчины создавали свои первые брачные союзы, вероятно, в возрасте 15-18 лет. Их женами становились крестьянские девушки примерно 13- 15 лет70.

Проанализировав прямые и косвенные данные о браке и его формах во Франции XI-XIII ее.7!, мы можем теперь лучше представить некоторые стороны демографического механизма, который обеспечивал рост населения в то время. Высокая брач-иость - еще более высокая, чем можно было бы думать на основании сведений о церковных браках, - ранний возраст первых половых союзов, обеспечивающий очень раннее начало детородяого периода у женщин, частота повторных браков, заключавшихся порой вскоре же после прекращения предыдущего брака", - вот те черты брачного поведения, которые создавали весьма благоприятные предпосылки для интенсивного воспроизводства населения во Франции XI-XIII ее. Ясно, однако, что реализация этих предпосылок во многом зависела от принятых в обществе взглядов на деторождение, ребенка, женщину.

3. Ребенок, женщина, половозрастная структура. Масштабы прироста населения

Уясним вначале представления современников о том, какой тип рождаемости и какой тип отношения к детям следует считать идеальным, "предустановленным свыше" и какой - обычным, расхожим. Начиная с официозно-церковных взглядов, напомним, что по ним рождение потомства представлялось важнейшим (или даже единственным) оправданием брачного союза. Какое бы то ни было регулирование этого процесса в семье абсолютно исключалось: различные церковные установления пестрят соответствующими предписаниями73.

Однако сам факт, что эти предписания многократно повторяются, побуждает думать, что паства знала средства такого регулирования, включая и способы предупреждения зачатия, и способы прерывания беременности. И те и другие, видимо, находили применение на практике, иначе трудно было бы понять, почему исповедникам предписывалось не только интересоваться подобными прегрешениями как таковыми, но и дифференцировать санкции к совершающим их - то ли из-за невозможности прокормить ребенка, то ли по неразумию, то ли с целью скрыть "блуд?74. Поучительно и изменение строгости церковной эпи-тимьи: до XI в. за использование контрацептивов полагалось пожизненное отлучение, в начале XI в. оно было заменено десятилетним покаянием, на рубеже XII-XIII ее. срок такого покаяния сокращается до трех лет 75. Не отражало ли такое смягчение наказаний косвенного признания церковью невозможности справиться с проступками такого рода"..

Единственная форма регламентации супружеских отношений, которую признавали церковные ортодоксы, касалась установления периодов, запретных для брачного соития. Со времени ран-, него средневековья эти периоды охватывали не только осповные религиозные праздники (пасху, троицу, рождество и др.), воскресные дни, среду, пятницу, субботу, но и периоды регул, значительную часть срока беременности и кормления. При строгом соблюдении всех этих запретов для соития ежегодно оставалось лишь несколько десятков дней (в среднем 5-6 дней в месяц) 7в. Хотя это и могло уменьшить брачную плодовитость, она, по расчетам Ж. Фландрена, могла, несмотря на указанные запреты, теоретически достигать чрезвычайно высокого уровня (до 0,75- 0,5 на одпу женщину в год)". Однако как раз в XI-XII ее. церковная регламентация супружеских отношений смягчается. Руководства для исповедников, известные для этих столетий, предписывают более краткие сроки воздержания в период праздников; почти исчезают запреты сонтия в субботу, среду и пятницу78. Поэтому связывать с церковной регламентацией какое бы то ни было реальное ограничение рождаемости в XI-XIII ее. не приходится7*. Более того, сохраняющиеся в XI-XIII ее. меры по регулированию супружеских отношений в период беременности и кормления новорожденного, если бы они соблюдались, объективно способствовали улучшению условий деторождения и выхаживания младенцев.

Такое же значение имели и церковные предписания о повышенной ответственности родителей за сохранение жизни малолетних детей80. В основе подобных предписаний лежали, однако, не столько заботы церкви о детях как таковых, сколько ее-роучительные мотивы, имевшие целью укоренить общее представление о неприкосновенности каждого "божьего создания".

Чрезмерпая" привязанность родителей к детям, наоборот, осуждалась церковными ортодоксами. Авторы XII-XIII ее. порицают ее с еще большей настойчивостью, чем это делалось в IX в. видя в ней ущерб всепоглощающей любви к Богу, и даже источник различных прегрешений. "Дети приносят зло, - писал в конце XII в. рейнский епископ Этьен Фужер, обращаясь к простолюдинам. - Так как их надо кормить и одевать, родители становятся скупыми, решаются на обман, забывают о Боге? 81. Хотя хорошо иметь детей, особенно когда они понятливы и знающи, говорит Фужер в другом месте, обращаясь к знатным, "противно смотреть" на матерей и отцов, которые доходят до безумия, целуя и обнимая своих отпрысков, и которые готовы ради них воровать и грабить, брать в долг и вабывать о его возврате. "Имеющие детей-наследников скопидомствуют... не имеющие же подают бедным... Графиня Гайрефорт... у которой все дети умерли, возпосила за это Богу молитвы..." 82

Обычность подобных пассажей у церковных моралистов и проповедников XII-XIII ее. делает понятным пейоративную тональность их высказываний о детях вообще. Когда дети маленькие, читаем у светского автора середины XIII в. обращающегося к горожанам, они не дают родителям спать ночью, а днем надоедают тем, что необходимо постоянно заботиться об их кормлении; когда они подрастут, они носятся по улицам и приходится все время следить, чтобы они не попали под лошадь илиповозку; когда они становятся взрослыми, то требуют от родителей богатого наследства и, кроме того, приходится расплачиваться за их долги в тавернах83. Еще резче пишет о детях Филипп Новарский: "Малые дети грязны и надоедливы, когда же они подрастают - они становятся такими шалопаями и капризулями, что забота о них - не в коня корм..." Вместо того чтобы следовать божественным примерам, "они уподобляются бессловесным тварям - диким оленям, неразумпым птицам и живут как животные". Неудивительно, что "очень многие (trop grand quantite) дети - скверные, гадкие, с дурными наклонностями - неожиданно заболевают и умирают

Обилие критических оценок детства у средневековых писателей ХП-XIII ее. побудило ряд современных медиевистов поддерживать одно время известную концепцию Ф. Ариеса об относительной неразвитости в средние века родительских чувств к детям85. Некоторые исследователи заговорили даже об общей нелюбви и презрении к ним в это время8в. Если бы такая нелюбовь (или тем более презрение) действительно были характерны для отношения к детям в то время, это не могло бы не наложить сильнейший отпечаток как на условия их существования, так и на возможность выживания для многих из них.

Касаясь этого вопроса, отметим, что анализ текстов подтверждает уже сложившуюся в медиевистике последних лет тенденцию отказаться от распространения точки зрения Ариеса на рассматриваемый период средневековьявт. Людям того времени отнюдь не была чужда ни материнская, ни отцовская любовь. Мы специально процитировали выше из числа "антидетских" высказываний церковных ортодоксов те, в которых заметнее разрыв между богословским назиданием и действительностью. Как мы видели, епископ Фужер открыто признает существование матерей и отцов, "до безумия" любящих своих детей. Родительскую любовь и заботу о детях признают и другие авторы XII-XIII ее. Согласно Бомануару, случается, что дети до такой степени ненавидят мачеху, что их совместное проживание становится невозможным. Если в этой ненависти повинна сама мачеха, отцу детей следует куртуазно предложить жене "любить и почитать (aint - в некоторых рукописях: aide, aime - et honcurt) пасынков" во всяком случае отец не должен соглашаться па удаление детей из своего дома, памятуя, что они и так уже с потерей родной матери утратили материнскую любовь (amour) и что его собственная любовь к детям (Гатоиг qu'il a vers ses enfants) не должна пропадать втуне88. Признает Бомануар и родительские чувства к незаконнорожденным детям. Он, в частности, оправдывает передачу им по наследству не только движимости или благоприобретенной недвижимости, но даже доли родовогоимущества8в. Это тем более показательно, что в конце XIII в. когда писал Бомануар, социальный статус незаконнорожденных в целом ухудшился 90.

Еще более, чем высказывания Бомануара, впечатляют некоторые житийные сцены. Вот как описывается купание св. Идой Лувенской являвшегося к ней маленького Иисуса: посаженный в таз с теплой водой, младенец, "как все разыгравшиеся дети, хлопал обеими ручонками по воде и, как это свойственно младенцам, вертелся, плескался и брызгался, забрызгав все вокруг еще до того, как его успели помыть... Когда же купанье окончилось, Ида посадила его, обернутого в полотно, на колени и играла с ним нежно, словно мать". Хотя в данном случае речь идет о дитяти Иисусе, очевидно, что вся сцена списана агиографом с натуры и что сам оп нисколько не сомневался в естественности и обычности материнской любви91. Такая любовь распространялась отнюдь не только на малышей: прощаясь с сыном, отправляющимся на поиски своей возлюбленной, мать принца Флуара "успевает его сто раз поцеловать. Биенье в грудь, потоки слез и пряди вырванных волос - вот горьких проводов картина... Король в слезах..." 92. "Безумную" любовь к детям матерей, отцов, дедов и бабок констатирует и Филипп Новарский, отличавшийся, как отмечалось, суровой оценкой детского "несовершенства". Несмотря на детские капризы и шалости, пишет этот автор, "любовь (Гатог) к детям со стороны тех, кто их воспитывает, особенно со стороны отца и матери, деда и бабки изо дня в день лишь растет и крепнет (croist et anforce toz jors)"9s. Из-за бед, которые, по мнению Филиппа, может натворить эта слепая любовь, он считает оправданным называть ее "смертной ненавистью": "Когда отец и мать готовы слепо выполнять любое желание своего чада, они, сами того не желая, воспитывают из детей гордецов, богохульников, воров и даже убийц..." 94 Не ме-пее горячи родительские чувства и в крестьянской среде: ради спасения умирающего ребенка крестьянка готова на "грех" отец умершего младенца в "слезах" заявляет, что потерял вместе с сыном "все, что имел" (ego perdidi omnia que habebam morto filii mei) 95.

В общем можно смело утверждать, что не только материнская, но и отцовская любовь к детям в XII-XIII ее. представляла непреложный факт9в.

Острота родительских эмоций не была в XII-XIII ее. неким изолированным феноменом. В ней оправданно видеть одно из проявлений общей социально-культурной перестройки, в ходе которой обострился интерес ко всем сферам внутренней жизни человека. Среди мотивов человеческих поступков выросла роль душевных импульсов9Т. Естественно, что родительские эмоциимогли теперь чаще модифицировать поведение матерей и отцов по отношению к детям.

Не с этим ли, в частности, связано уменьшение числа брошенных детей, отличающее XII-XIII ее. от предшествующего времени м? Случайно ли к этим же столетиям относится обилие находимых при раскопках детских игрушек - глиняных кукол, свинцовой игрушечной посуды? Археологические данные подтверждают также использование с XII-XIII ее. специальных детских люлек, отводивших от малышей угрозу быть придушенными в родительской постели

Изменение отношения к детям побуждало к раздумьям над особенностями детского поведения, над возрастными различиями в детской среде. В свое время Ф. Ариес отрицал интерес к вопросам такого рода на протяжении большей части средневековья. По его мнению, перелом в социально-культурном осмыслении детства и главных возрастных стадий, разделявших ребепка и взрослого, намечается на Западе лишь в XIV в. с началом "индустриализации", а завершается только в XVIII в. с крахом всего "старого порядка" 10°. Эта точка зрения была принята рядом исследователей, полагавших, например, что "детства как такового" средневековое сознание XI-XIII ее. осмыслить не смогло ш. Ребенок воспринимался тогда лишь как "малепький взрослый", отличавшийся от "больших" лишь размерами. Соответственно детское поведение воспринималось как необъяснимое, непредсказуемое, даже нечестивое.

Имеющиеся в пашем распоряжении материалы позволяют несколько скорректировать эти утверждения. Так, в трактате Филиппа Новарского (середина XIII в.) констатируется, что младенцам свойственны три вида специфического "попимания" (que-noissance) и "естественной любви" (amor naturel). Это, во-первых, любовь к матери (или кормилице), которая кормит его грудью, во-вторых, любовь к тем, кто с ним играет, нянчится, ласкает и "переносит" с места на место, и, в-третьих, к тем, кто его содержит и охраняет,02. Определяемое этими чувствами поведение младенца приобретает свое собственное обоснование. Что же касается ребенка, вышедшего из младенчества, то его действия выступают в трактате Филиппа как закономерный результат воспитания, которое дают ему отец с матерью. Дурные наклонности детей - следствие попустительства родителей и особенно их неуемной любви. Между тем одно из основных "божественных" требований к воспитанию ребенка - умереппбсть и в ласках и в наказаниях103. Довольно четко формулирует Филипп и основные цели воспитапия. Помимо укоренения в благочестии, воспитание должно обеспечивать обучение детей "ремеслу" родителей - будь то рыцарское дело или хотя бы ремеслогалантерейщика (aguillier). Именно в этом смысле детство - "фундамент жизни", а благонамеренность и "соразмерность" воспитания в детстве определяют все 10\

Сходным образом связывал поведение ребенка с особенностями его воспитания Рамон Лулий. Он, в частности, призывал к умеренности в кормлении детей в богатых семьях, советовал "не кутать" детей, не допускать чрезмерности в ласках, но и предостерегал против суровости, вынуждавшей детей плакать, так как это "вредно сказывается на их умственном здоровье" "\ "Что природа потеряет на детях богатых, - писал Рамон Лулий, - она приобретет на детях бедных"106. В целом же и Рамон Лулий, и Филипп Новарский исходили объективно из представления о детстве как о периоде активного формирования человека, в каковом родительское воспитание имеет решающее значение. Тем самым поведение ребенка получало свое закономерное объяснение.

Одновременно с этим новым подходом к сути детства писатели XIII в. несколько по-иному, чем их предшественники, перио-дизируют детство и переход от него к зрелости. Так, Филипп Новарский, помимо традиционного со времен Исидора Севильско-го выделения младенчества и раннего детства (до 7 лет), в течение которого ребенок требует тщательного надзора (из-за особой подверженности "шалопайству", опасности упасть, попасть в огонь или в воду107), четко обозначает еще два возрастных рубежа. Первый из них - 10 лет, когда дети уже могут "различать добро и зло" и несут ответственность за свои поступки 108. Второй различен для лиц мужского и женского пола. Это возраст вступления в брак. Как уже отмечалось, для девушек Филипп считает таким возрастом 14 лет, для юношей - 20 лет.

Еще детальнее определяет возрастные грани взросления Бомануар. Совпадая с Филиппом Новарским в признании гранью раннего детства 7 лет, он солидарен с ним и в оценке 10-летнего возраста как рубежа судебной ответственности10э. При этом Бомануар уточняет, что с 10 лет начинается ответственность за особо тяжкие преступления, например за убийство. Более широкая правоспособность предоставляется с 12-летнего возраста,* когда разрешается приносить судебную клятву, выступать гарантом в сделках купли-продажи и залога ио. Те же 12 лет для девушек, полных 15 лет для юношей считал Бомануар рубежом совершеннолетия и полной правоспособности ш. Примерно в том же возрасте - в 14 лет - считал подростков правомочными приносить судебную клятву Ален Лильский т. Сходным образом - в 13-15 лет - определяется переход от подросткового возраста к взрослости - в латинских рассказах о "чудесах", в старофранцузских воспитательных трактатах", в материалах о временипосвящения в рыцари114; в песнях трубадуров подростки признавались "взрослыми" уже в 12 лет "\ Еще раньше завершались детство и отрочество в крестьянской среде. Хотя возраст юридической ответственности наступал здесь, почти как и для рыцарских отпрысков, в 12 лет И6, к участию в труде дети крестьян привлекались еще за 3-4 года до этого или даже раньше (см. - 2).

Как видим, вопреки Ф. Ариесу, который считал типичным для большей части средневековья "слияние воедино" детства, отрочества и юности 117, во Франции уже на рубеже XII-XIII ее. процесс взросления разграничивается на несколько разных стадий. Наиболее дробны они в господствующем классе. Здесь, помимо младенчества и раннего детства, выделяются, во-первых, 10-летний рубеж - начало судебной дееспособности и одновременно конец собственно детства и переход в подростковый возраст; во-вторых, 12-летний рубеж - предоставление более широкой правоспособности, а также начало участия в ратных делах юношей и возраст брака и совершеннолетия для девушек; в-третьих, 15 лет - совершеннолетие юношей и конец подросткового периода в целом118. Этот прогресс в осмыслении стадий взросления детей был связан, как уже отмечалось, с рядом социокультурных процессов (в том числе с ростом интереса к взаимоотношениям между родителями и детьми, с углублением родительских эмоций и т. п.). Однако на нем могли сказаться и демографические факторы, в частности увеличение роли детей в обществе. В какой мере выросла в эти столетия доля детей" Что лежало в основе такого роста?

Обращаясь к этим проблемам и начиная с изменения численности детей, остановимся прежде всего на тех данных, которые можно почерпнуть из просопографических материалов. Как из вестно, до нас дошло довольно много французских анналов и хроник.

Так, сохранились анналы и хроники, исходящие из Шампани, Нормандии, Бретани, Анжу, Артуа, Фландрии, Аквитании, Бургундии, Лангедока и др. В каждом из таких произведений фигурируют десятки и сотни персонажей, причем не только мифических или же живших в отдаленные времена, о которых хронист не мог иметь никакого конкретного представления, по и вполне реальных, известных хронисту лично или через третьих лиц, или - на худой конец - описанных непосредственными предшественниками составителя хроники. Говоря об этих людях, хронист нередко упоминает их детей, жен, родителей, внуков, других ближайших родственников. Сведения такого рода могли, конечно, быть сколь угодно неполны, но сознательные искажения здесь не слишком вероятны. В связи с этим каждая хроника, каждые анналы оказываются прямо-таки неисчерпаемым кладезем просопографических материалов.

Чтобы показать, какие возможности открывает их изучение, мы проанализировали известную нормандскую хронику Ордери-ка Виталия "Historia Ecclesiatica"119-120. Составленная в начале XII в. она, как известно, затрагивает самые разные исторические сюжеты, в том числе и очень далекие от истории Франции. В то же время в ней очень много материала о конкретных участниках событий, происходивших в самой Франции в течение трех-четырех последних десятилетий XI и первых десятилетий XII в. Для просопографического анализа были привлечены все действующие в хронике лица, за исключением клириков (о незаконных детях которых ортодоксальный Ордерик, естественно, не сообщал) и королей (чьи семьи отличались обычно от других по своей структуре). Жены и родители описаны Ордериком далеко не у всех. Делать из подобных умолчаний какие бы то ни было выводы, разумеется, нельзя: хронист мог просто не иметь сведений о семейном положении ряда своих персонажей или же не имел повода на нем останавливаться. Мы обследуем состав семей лишь тех лиц, о которых хронист сообщает прямые данные. Так, в кн. 3-12 (т. II-VI) упомяпуто 296 отцов семейств ("шателенов", "графов", "вице-графов", "вассалов", "рыцарей" и т. п.), имеющих детей. В составе этих семей, помимо главы семьи и его детей (сыновей и дочерей), могли быть названы жепы, отцы и матери главы семьи и другие родичи. Всего в этих 296 семьях упомяпуто более 1000 человек (табл. 3.1).

Возможность неполноты описания и этих семей очевидна. Никаких суждений об их реальной численности вынести, естественно, нельзя. Перед нами явно запиженпые дапные о числе детей и других родственников. С уверенностью можно говорить лишь об одном: число членов семей не могло быть меньшим, чем указано в хронике. Соответственно, по имеющимся даппым, правомерно определить лишь наименьший предел детности (точнее, "продуктивности брака"). При этом будут учтены далеко не все родившиеся в той или иной семье дети, но лишь дожившие до такого возраста, в котором они могли попасть в поле зрения хрописта, т. с. подросткового (10-15 лет) или более старшего. Иными словами, наш просопографический анализ способен выявить только выживших детей, и то не всех. По этим данным можно приблизительно оценить лишь минимальное соотношение двух следующих друг за другом поколений - отцов и детей. Но именно такой минимальный уровень естественного прироста представляет для нас наибольшую познавательную ценность, так как позволяет избежать опасности преувеличить интенсивность демографического подъема. Таблица S. l

Соотношение детей и взрослых в аристократической среде (по данным ^Церковной истории* Ордерика Виталия)

Упомянуто Дет- У них В том числе имеют Расчетная оценка общей численности

в томе ных

отцов сыновей дочерей более 3 детей более 4 детей взрослых "етей

II 50 118 23 9 4 150 236

III 85 166 32 22 7 255 332

IV 80 НО 41 8 5 240 220

V 36 57 12 4 1 108 114

VI 45 62 30 6 5 135 124

Во всех томах 296 513 138 49 22 888 1026

Как известно, в демографии принято соизмерять поколения по числу матерей и дочерей, непосредственно обеспечивающих воспроизводство населения. В нашем случае это оказывается невозможным. По обстоятельствам, связанным со спецификой социального статуса женщины, в хрониках вообще и в "Церковной истории" Ордерика в частности число упоминаемых хронистом отцов и матерей, а также сыновей и дочерей несоизмеримо. Например, на 284 сына в тексте II и III томов названо лишь 55 дочерей (соотношение 5:1); такое же соотношение числа взрослых женщин с числом мужчин. В наших расчетах придется поэтому отправляться от числа детных отцов (всего 296) и числа их сыновей (всего 513).

Общее число выживших детей - и сыновей и дочерей - определим по удвоенному числу взрослых сыновей - 1026 (см. табл. 3.1). В действительности общее число детей в воспроизводимой Ордериком совокупности детных семей было выше данной цифры, так как нам известны не все взрослые сыновья, а также потому, что, хотя число новорожденных мальчиков обычно превосходит число новорожденных девочек, со временем число лиц мужского пола из-за повышенной смертности заметно сокращается. Заниженность численности детей соответствует принятой нами установке на выявление заведомо заниженного соотношения двух следующих друг за другом поколений.

При оценке родительского поколения, по данным Ордерика Виталия, мы имеем возможность исходить лишь из числа детных отцов. При всей недостаточности этого показателя он обладает немалой познавательной ценностью, если ограничиться выявлением минимального прироста и соответственно удовлетворитьсяисчислением заведомо завышенной оценки родительского поколения. Покажем это на конкретном подсчете.

Отправляясь от числа детных отцов, нетрудно установить численность отцов и матерей в семьях, имеющих детей. Она равна удвоенному числу детных отцов - 592. Эта цифра, вероятно, несколько завышена, так как далеко не все фигурирующие у Ордерика семьи, имеющие детей, были полными. Для определения общей численности родительского поколения к числу отцов и матерей, имеющих детей, следует приплюсовать тех родителей, кто остался без потомства - то ли вследствие бесплодия, то ли вследствие смерти всех отпрысков. Оценим суммарную численность двух этих категорий с тенденцией к ее завышению в 30% от численности отцов и матерей в детных семьях (178 человек). Включим далее в состав родительского поколения холостяков (и в том числе клириков и монахов). Несмотря на выявленный выше высокий уровень общей брачности (с учетом существования разных форм супружеского союза), оценим долю холостого населения в 20% от числа отцов и матерей, сохранивших детей (118 человек). Таким образом, общая доля бездетных оценивается в 50% от числа взрослых в детных семьях. Мы допускаем, следовательно, что в среде аристократии каждый третий не имел потомства. Вряд ли можно сомневаться, что это допущение преуменьшает соотношение детей и взрослых и, следовательно, позволяет выяснить минимальную оценку естественного прироста. Согласно данному допущению, в совокупности аристократических семей, упоминаемых Ордериком Виталием, заниженная оценка числа детей составит 1026, а завышенная оценка числа взрослых - 888 (592+178+118).

Исходя из этих цифр, нетрудно подсчитать минимальные оценки, во-первых, для соотношения детского и родительского поколений: 1,15 (1026:888), во-вторых, для среднего числа выживших детей на детную семью: 3,5 (1026:296) и, в-третьих, для естественного прироста за поколение: 13,5% [(1026 - 888): 1026]. Примем длину поколения в 25 лет. Тогда заведомо заниженный коэффициент (темп) ежегодного естественного прироста в среде аристократии составил бы 0,54%, или 5,4 промилле. Это несколько выше средней цифры естественного прироста для всего французского населения, составлявшего в то время, как мы уже знаем, 0,4%, и не так далеко от цифры максимального естественного прироста в конце XII - середине XIII в. - 0,1.-0,7%.

Между тем конкретные высказывания Ордерика Виталия подтверждают, что полученное в качестве соедттего число детей в среде аристократии (3,5 ребенка на детную семью) действительно занижено. "Обильным" (copiosam) Ордерик называет лишьпотомство семьи, насчитывавшей 10 детей121; из ряда воп выходящей представляется ему семья Ричарда Кулонса (Richard de Coulonces, умер 15 сентября 1125 г.), имевшая 15 взрослых детей - 11 сыновей и 4 дочерей122; специально останавливается Ордерик также на семьях Ансольда Моля - 7 сыновей и 2 дочери и Вильяма Мулэна - 4 сына ш. Судя по генеалогии рода Giroie, воспроизводимой Ордериком в трех последующих поколениях, соотношение детей и родителей составляло: 25: 11; И: 18; 18: 16, т.е. в среднем 2,66 (против 1,15 по нашему подсчету) "\

Было бы весьма интересно проверить численность детей в аристократических семьях по данным других французских хроник. Не располагая пока такими материалами, отметим, что имеющиеся для ряда областей Франции генеалогические данные об отдельных аристократических родах, как правило, превышают наши оценки. Так, в области Шартра среднее число детей на семью в таких родах составляло 4,2 ребенка в XI в. 4,7 в XII в.125; в Шампани ХП-ХШ ее. и в Намюре XI-XIII ее-4,0-5,0,2в; в Лотарингии XII в. - 3,6-5,0; в XIII в. - 3,9-41,7; в Пикардии в 1190-1210 гг. - 4,1; в 1210-1230 гг. - 5,5; в 1230-1290 гг. - 4,3; в 1250-1270 гг. - 3,4; в 1270-1290 гг. - 3,8 ребенка 128. Видимо, сокращалась и доля бездетных семей129. Продуктивность брака и естественный прирост в среде французского рыцарства XII-XIII ее. были, как видим, довольно интенсивными.

Насколько отличалась от этой картины продуктивность брака (во всех его моделях) среди крестьянства? Для Иль-де-Франса и Фландрии XI-XII ее. решение этого трудного вопроса заметно продвинуто исследованием П. Ш. Габдарахмаиова)ЗП. Ему удалось собрать около 50 крестьянских генеалогий, охватывающих до пяти-шести следующих друг за другом поколений общей численностью в несколько сот человек. (Для сравнения отметим, что по всей Северной Франции и Фландрии известно не более 20 рыцарских генеалогий этого же времени.) Крестьянские нросопо-графические материалы отличаются неполнотой сведений о мужчинах, особенно в более ранних поколениях. По основательному мнению П. Ш. Габдрахманова, это объясняется тем, что феодальные собственники определяли социально-правовой статус своих зависимых крестьян преимущественно (или даже исключительно) по матери. Именно женская линия генеалогий оказывается здесь наиболее достоверной. Судя по ней, среднее число выживших дочерей, рожденных крестьянкой в течение жизни, было близко к двум, а общее число детей - соответственно к четырем. С учетом бездетности (или бесплодности) примерно 40% женщин, П. Ш. Габдрахманов оценивает отношение общей численности

5 Ю. Л. Бессмертныйвзрослых детей к родительскому поколепию в 1,2, т.е. чуть выше, чем исчисленное нами соотношение этих же поколений в рыцарской среде, а коэффициент (темп) ежегодного прироста - в 0,0- 0,7% (или в 6-7%о) в год против наших оценок для знати в 0,54% (или 5,4%) в год.

С этими данными полностью согласуются материалы по другим областям Франции. Так, в середине XII в. число выживших детей в крестьянских семьях составляло в Маконэ 4-6, в Нижнем Лангедоке 3-4; в конце XIII - начале XIV в. в пиренейских деревнях крестьяне имели в среднем по 4,5 выживших ребенка, в Нижнем Лангедоке - примерно столько же 131.

Приведенные здесь данные зондажей, касающиеся рождаемости в среде знати и крестьянства, разумеется, не следует абсолютизировать. Важно, однако, что эти зопдажи дали примерно те же оценки, которые были получены для других областей Франции при использовании иных источников и иной методики их обработки. Тем самым подтверждаются и достоверность полученных результатов, и надежность использовавшихся методических приемов.

Касаясь нерешенных в этой сфере вопросов, упомянем прежде всего о недостаточной ясности социальных различий в рождаемости и выживаемости детей. Думается, в частности, что почти полное совпадение приводившихся выше цифр естественного прироста в среде аристократии и в среде крестьянства вряд ли отражает реальную картину. Наши подсчеты, касающиеся рыцарей и знати по данным Ордерика Виталия, воспроизводят, как подчеркивалось, заведомо заниженные показатели. Вполне поэтому вероятно, что в действительности рождаемость и выживаемость рыцарского потомства были выше, чем у крестьян: преимущества условий жизни детей аристократии не нуждаются в доказательствах.

Тем не менее было бы недопустимым упрощением напрямую связывать численпость выживших детей с социальным статусом. Материальные преимущества сословного положения могли сплошь да рядом дополняться влиянием самых различных обстоятельств: экономических, политических, генеалогических, социально-политических и иных. Хорошо известны препоны, мешавшие в XI - XII ее. младшим отпрыскам рыцарей создавать семью "2. Им приходилось довольствоваться внецерковными браками. Эти последние - как и всякие менее престижные формы полового союза - были, вероятно, и менее продуктивными133, так что общая рождаемость оказывалась в этой прослойке более низкой. Но и в крестьянской и в городской среде брачная продуктивность и естественный прирост также не были везде сходными. Силь-пее всего сказывался здесь, видимо, уровень зажиточности. На-пример, в Форезе средние по имущественному положению крестьянские семьи имели 2-3 выживших ребенка, названных в завещаниях, а зажиточные- 7-8 детейт. В Пикардии, судя по 3000 актам (отражающим, правда, не только крестьянские семьи), среднее число детей на детную семью возросло с 4,5 в 1100-1125 гг. до 5,0-5,2 в 1250-1300 гг.; с учетом же холостых и бездетных семей среднее число детей на "очаг" составляло на рубеже XIII-XIV ее. 2,25 ребенка (что соответствует соотношению, при котором детское поколение составляло в целом 125% родительского) |И.

Сравним все эти данные с теми, которые были получены для IX в. (см. гл. 2). Соотношение детского и взрослого поколений (взятое в обоих случаях в минимальной оценке) изменилось самое малое на 10-20% (достигнув 115-125% против 105%). Среднее число выживших детей на детную семью увеличилось (опять-таки по минимальным оценкам) с 2-3 до 3,5-5,2 ребенка. Ежегодный естественный прирост поднялся (по таким же оценкам) с 0,1 до 0,5-0,7%. Эти цифры говорят, что называется, сами за себя.

Анализируя связь демографического роста XI-XIII ее. с конкретными условиями воспроизводства населения, обратим прежде всего внимание на величину интервала между рождениями очередных детей (так называемый интергенетический период). Как отмечалось выше, в раннее средневековье этот интервал и у крестьян, и у знати составлял не менее двух лет 136. Не связан ли высокий уровень брачной Продуктивности в XII-ХШ ее. с сокращением иитергенетического периода? По отношению к знати на этот вопрос следует ответить утвердительно. Известно, что с XI в. распространяется практика использования в аристократических семьях кормилиц137. Это не только сокращает период аменореи для матерей, но и улучшает возможности выхаживания новорожденных. Ведь если очередной младенец рождался, когда его предшественник еще не был отнят от груди, то жизнь обоих оказывалась под угрозой. Использование кормилиц, несмотря на связанные порою с этим опасности, во многом решало проблему. (Случайно ли средний иптергенетический период у Бланки Кастильской - матери 12 детей - составлял 15 месяцев, а у ее невестки Маргариты Провансальской, родившей 11 детей, - 19 месяцев вместо обычного интервала 24-36 месяцев в раннее средневековье"138) Использование кормилиц вряд ли было доступно в XII- XIII ее. кому-либо, кроме знати. Во всяком случае увеличению числа выживших детей у основной массы крестьян и горожан следует искать ипое объяснение.

О роли изменений во взглядах на ребенка и в родительской заботливости уже говорилось. Рассмотрим теперь влияние изме-5*

нений в социальном статусе женщины. Специфика ее общественного положения в XI-XIII ее. интенсивно обсуждалась в медиевистике последних десятилетий.

Одним из начальных импульсов дискуссии стала гипотеза, выдвинутая американской исследовательницей Э. Коулмен. Согласно Коулмен, рост сельскохозяйственного производства в XI в. именно потому обеспечил рост населения, что, сняв проблему "лишних ртов", покончил с искусственным ограничением численности лиц женского пола и тем обеспечил увеличение рождаемости 13°.

По мнению другого американского специалиста Д. Херлихи, все полутысячелетие с VIII по XII в. отмечено в Западной Европе тенденцией к укреплению социального положения женщины. Эта тенденция сказывалась во всех социальных классах и затрагивала многие социальные сферы; в основе ее лежала повсеместная численная нехватка женщин, вызванная меньшей продолжительностью их жизни; но лишь в XIII-XV ее. по мере сокращения частных войн и разбоя (особенно губительных для женщин) и вследствие развития в городе и деревне хозяйственных отраслей, в которых женщины могли участвовать, не подвергая себя физическому перенапряжению, уменьшается риск ранней смерти для женщин, увеличивается продолжительность их жизни и возрастает их общая численность. Однако в судьбе женщины этот численный рост сыграл, по мнению Херлихи, роковую роль: повсеместно произошло падение их социального престижа и резко ухудшилось их правовое положение 140.

Иную концепцию выдвинул Р. Фоссье. По его мнению, укрепление социального престижа женщины начинается лишь с феодальной (сеньориальной) революции XI в. и усиливается по мере роста населения и обособления малой семьи в XII - первой половине XIII в. Исчезновение в то время остатков полукочевого быта, прочное оседание на землю и главное - становление и укрепление таких социальных и хозяйственных ячеек, как "дом", "деревня", "приход", "община" (так называемое rencelulement), предполагало закрепление за женщиной ряда ключевых хозяйственных и культурных функций - как у знати, так и у крестьян; в числе этих функций: "ведение дома", непосредственное распоряжение питанием семьи и обеспечение ее одеждой, воспитание малых детей, культ умерших предков, сохранение родовых реликвий, поддержание в семье необходимого морально-психологического континуумаш. В течение XI - первой половины XIII в. численность женщин заметно уступала численности мужчин: на 100-110 мужчин приходилось лишь 90-95 женщин; свидетельством такого перевеса служит меньшая частота упоминаний о женщинах в источниках XI-XIII ее.; причина же численного неравенства полов - в повышенной смертности женщин при родах,4\ Все это, вместе взятое, повышало престиж женщины, позволяло ей играть главную роль в цементировании супружеской семьи, обусловливало ее важное значение в формировании цивилизации XI-XII ее. в целом. В итоге Фоссье считает возможным говорить о "тайном матриархате" во Франции XI-XII ее.143 Как полагает Р. Фоссье, лишь в середине (или конце) XIII в. численность женщин "обгоняет" численность мужчин, что одновременно ухудшило их социальный статус.

Еще одну трактовку эволюции женского статуса содержат работы некоторых урбанистов. По их мнению, улучшение общественного положения женщины в Западной Европе всего заметнее не в X-XI и не в XII - начале XIII в. но к концу XIII в.; объяснялось оно тем, что в быстро растущих городах того времени заметно расширилась правоспособность женщип; им предоставлялись права наследования недвижимости, права свидетель-ствования, возможность быть членами цехов и магистратовт.

Все охарактеризованные концепции роднит решительный пересмотр преобладавшего в предшествующей историографии представления о всеобщей дискриминации и приниженности женщины в раннее и классическое средневековье. Известная оправданность этой тенденции (совпадающей с общей тенденцией мировой историографии к отказу от недооценки роли женщины в истории) не дает, однако, оснований пройти мимо явной противоречивости приведенных концепций. Попытаемся самым кратким образом очертить наиболее достоверно устанавливаемые изменения в статусе женщины и его оценке современниками во Франции XI- XIII ее.

В начале рассматриваемого периода - в XI в. - во всех слоях французского общества явственно проступала дискриминация женщины. В сочинениях богословов безраздельно господствовали антифеминистские суждения, подчеркивалась особая приверженность женщин к греху, отмечалась необходимость мужской опеки над ними; непричастность клириков к повседневному общению с женщинами рассматривалась как одно из свидетельств их превосходства над всеми мирянами145. В светской модели мира приниженность женщины в XI в. также пе вызывает сомнений. И в рыцарской, и в крестьянской среде почти повсеместно победил тогда агнатический счет родства, земля наследовалась преимущественно по отцовской линии. Для социокультурной оценки женщин поучительно, что с появлением второго имени (prenom) и жена, и дети нарекаются "фамилией" мужа и отца; в грамотах, касающихся крестьян, имя жены все чаще вовсе опускается 146. Что касается аристократии, то здесь падение женского престижа усугубляется ограничениями па браки для младшихотпрысков разросшихся родов: рост числа благородных девиц, не находивших, равной партии, увеличивал число внецерковных браков, усиливая чувство неполноценности у самих женщин и пренебрежительное отношение к пим со стороны окружающих.

Подобные оценки женщины в рыцарской среде начали уступать место более позитивным лишь в следующем XII в. в частности в связи с резким ростом числа церковных браков рыцарей. Этому способствовало, с одной стороны, более широкое использование при обзаведении семьей рентных фьефов, а с другой - укрепление престижа церковного брака, обеспечивавшее женщине большую надежность семейного союза. Не случайно, в лэ Марии Французской превозносится именно эта форма брака, которая открыто противопоставляется "бесстыдному" конкубинату или куртуазной любви И хотя ни в XII, ни в XIII в. последним не суждено было исчезнуть, все большее распространение формально нерасторжимого церковного брака и связанной с ним мопогамной семьи, несомненно, стабилизировало положение женщины. Особенно это касалось ее положения внутри семьи. Обширные права хозяйки дома, справедливо подчеркивавшиеся Р. Фоссье, приобретали отныне особую важность и стабильность, которые, конечно же, повышали престиж женщины. Естественным следствием этого могло быть изменение психологического климата в семье, благоприятное для осуществления материнских функций женщины, и в конечном счете улучшение условий для выхаживания малолетних детей.

Этот же процесс повышения престижа женщины - хозяйки дома затронул и крестьянство. Помимо распространения церковного брака, атому способствовали внутренняя колонизация, облегчавшая обособление новых семей, а также освобождение крестьянства. Поскольку оба эти процесса охватывали не только XIT. ио и XIII столетие, относительное укрепление статуса жен* щины в крестьянской семье могло стать более длительным и надежным.

Сакрализация брака и общепризнанность воспитательных функций женщины в семье сказались и на суждениях авторов дидактических сочинений XII B.us Несмотря па сохранение в них аитифеминистских высказываний 149, появляются, например, попытки рассматривать самые недостатки женщины как ниспосланное богом средство нравственного совершенствования мужчины. Эта идея центральная в доктрине созданного в начале XII в. во Фрапции ордена Фонтевро. Основатель ордена Робер д'Арбри-сель предписывал совместное существование мужских и женских монашеских общин и подчинение первых вторым 15°. По мысли д'Арбриселя, это должно было стать для мужчины школой подавления плоти, школой аскезы и искупления греховности. В этойдоктрине исходным мотивом оставалась забота о душевном спасении мужчины, но и оценка социально-культурной роли женщины здесь имплицитно повышалась.

В еще большей мере то же самое можно сказать о куртуазном культе дамы в XII в. Как бы ни оцепивать общекультурный подтекст куртуазной литературы XII в. - в плане ли свидетельства явного улучшения социального статуса благородной женщины ш, в плане ли "сублимации мужского презрения" к ней (как к объекту "завоевания" мужчиной),52, - ведущей линией рыцарского поведения, отраженного в этой литературе, является нравственное самоусовершенствование рыцаря, измеряемое степенью благосклонности дамы. Но признание за женщиной роли формального судьи мужских деяний не могло не подразумевать утверждение ее авторитета, хотя бы в "мире воображения", воплощавшемся в рыцарской литературе того времени153. Впрочем, и за пределами "мира воображения", в реальной действительности XII в. благородная дама могла порой выступать как сюзерен и даже посвящала иногда юных воинов в рыцари, гл

Констатируя отдельные благоприятные для женщины изменения, пе следует терять общей перспективы; дальше отдельных, более или менее частных нововведений дело в XII в. не пошло. Ни в светской, ни тем более в церковной модели мира не было и речи об уравнении мужчины и женщины. Несовершенство женской природы и заложенное "от века" верловенство мужчин над женщиной остаются общепризнанными во всех общественных слоях и подчеркиваются и церковными и светскими писателями. Именно общеприпятость дискриминации женщины делала особенно заметпыу.и отдельные сдвиги. Почти все они касались сферы "частной жизни" и потому могли оказать лишь небольшое влияние на оценки современниками общественного статуса женщины. Ожидать в этих условиях равномерного отражения в современных памятниках деяний мужчин и женщин не приходится. Соответственно нет оснований видеть в частоте их упоминаний адекватное отражение их численности. Но и предполагать открыто пренебрежительное отношение к сохранению жизни новорожденных девочек в семьях, где жепщипа-мать пользовалась ныне возросшим авторитетом, вряд ли правомерно.

Что изменилось в XIII в." Пожалуй, наиболее заметно усиливающееся столкновение противоположных тенденций в подходе к статусу женщины. С одной стороны, продолжаются выступления против крайностей в социально-культурной дискриминации женщин. Так. в нравоучительном диалоге отца и сына (середина XIII в.) констатируется: "Женщина не должна быть ни головой (la teste) для мужчины, ни его подножием (ni des piez); она должна быть наравне с ним; не надо превращать ее пи в госпожунад ним (dame par desus lui), ни в его подчиненную (sa baasse), которой можно помыкать" 155. Еще резче выражает эту мысль Рамон Лулий, подчеркивающий, что "муж должен служить (scrvir) своей жене, как жена служит (serve) мужу и как они оба служат Богу". Правда, тут же оговаривается еще особая "служба" жепы своему супругу, для плоти которого она играет ту же роль, что и другие его органы (aussi con tes membres sont estruments ordenez a servir ton cors, aussi ta femme est ordenee a so'vii le tien СОГР) |5в. Сходным образом Робгр де Блуа, писатель середины XIII в. в поэме, обращенной к благородным мужчинам, призывает их не говорить о женщинах плохо, не хулить их зря, не забывать, что все люди рождены и вскормлены ими и т. д.1" Даже если считать вслед за Р. Фоссье, что все благосклонные по отношению к женщинам высказывания писателей XIII в. представляют лишь "исключение", сам факт их существования вряд ли может быть сброшен со счетов15в. Это же Касается и усиления в XIII в. мариинских культов1", и появления пародийных текстов, в которых мужчины рожают, а женщины воюют, так что функции тех и других в перевернутом виде как бы отождествляются, в0. Полностью признается трудовая деятельность женщины. В некоторых руководствах для исповедников, составленных на рубеже XII-ХШ ее. даже проституция трактуется как вид "труда", хотя н постыдного 101.

С* другой стороны, тенденция противопоставлять мужчин и женщин но их общественным правам и функциям в XIII в. сказывается еще резче, чем в предыдущем столетии. Тот же Робер де Блуа рассматривает приниженность и несовершенство женщины как непреложный факт, влияние которого можно уменьшить, но не устранить. Этим, собственно, и объясняется создание им двух параллельных воспитательных трактатов: одного для мужчин, другого для женщин. В первом, именуемом "Обучение господ", трактуются основные вопросы бытия и важнейшие добродетели и пороки, во втором - "Целомудрие дам" - перечисляются конкретные формы дозволенного и недозволенного поведения женщин. Видимо, автор исходит из того, что сами женщины (в отличие от мужчин) пе имеют никакого представления о дозволенном и недозволенном и не обладают никакими сдерживающими центрами. Чего, например, стоят рекомендации женщинам не "оголяться", не разрешать другим прикасаться к их телу и губам, не слишком много есть и пить, не останавливаться пред окнами чужих домов, не "завираться" и т. д. иг

В том же духе построены и советы Филиппа Новарского по воспитанию девушек, В отличие от юношей девушек пе следует, например, учить чтению и письму (если только им не уготована судьба монахини), так как это ведет лишь к греховным увлече

10 i

ниям. Если мужчине нужны и куртуазность, и храбрость, и ум, и largesse, то для благополучия женщины, пишет Филипп, достаточно плотской и нравственной чистоты Общеизвестна антифеминистская направленность монашеских сочинений XIII в.1" Ничего подобного монашескому ордену Робера д'Арбриселя теперь не могло бы существовать.

Не исчезает в XIII в. и правовая дискриминация женщины. В правилах наследования имущества агнатический принцип возобладал и для крестьян, и для благородных,65. Даже по отношению к собственным родителям взрослые сыновья и дочери обладали разными прерогативамиlrte. Вдовые отец или мать были обязаны подчиняться старшему из сыновей"'7. В общем, несмотря на противоречивые тенденции в изменении статуса женщины в XI-XIII ее. в течение всего этого периода в той или ипой форме сохраняется уничижительный подход к женскому полу в целом. Это важно иметь в виду, в частности, при оценке количественной информации, содержащейся о женщинах в ряде памятников того времени. Не только в "Историях" или хрониках, но и в актах и даже в поминальных документах нет какой бы то ни было равномерности в описании мужчин и женщин. Последние упоминаются гораздо менее последовательно '". Поэтому выводы о меньшей численности лиц женского пола, опирающиеся на такие источники, нельзя считать сколько-нибудь надежными.

Однако социокультурная дискриминация женщин т- ставила иод сомнение их расширившиеся прерогативы в домохозлйствах. Соответственно увеличивались и возможности женщины-матери в выхаживании младенцев (обоего пола!), в удовлетворении их потребностей, в обеспечении их здоровья и жизни.

Как видим, улучшению выживания детей (столь важному для роста населения во Франции XI-XIII ее.) способствовал ряд обстоятельств. Среди них - помимо более благоприятных, чем раньше, материальных условий - постепенное укрепление брач-но-семейных структур, упрочение статуса женщины внутри семьи, прогресс в осмыслении детства и родительских обязанностей.

4. Смерть и смертность. Продолжительность жизни

На рост населения в XI-XIII ее. могло влиять, естественно, не только сокращение детской смертности, но и увеличение продолжительности жизни взрослых. Обращаясь к изучению этого вопроса, остановимся вначале на представлениях современников о старости и смерти,6\ "Не надо страшиться смерти, - писал вконце XIII в. Рамон Лулий. - Предвидеть, когда она придет, невозможно; избежать ее нельзя; заботиться надо лишь о спасении души, ибо страшна не смерть тела, но погибель души" 170. Тот же мотив находим в поучении Людовика IX своему сыну Филиппу III: "Если Господь пошлет тебе болезнь или иное испытание, переноси их с достоинством и благодари Господа, ибо ты должен знать, что это дается тебе во благо" 17\

Смирение перед болезнью и смертью - общее место и во многих других сочинениях ортодоксального христианского толка. Их авторы - богословы и теологи - подчеркивали ничтожность любых земных событий - включая старость или смерть - на фоне вечности и неподвижности небесного времени 172. В некоторых богословских коАшентариях к библейским псалмам воззрения такого рода определяли отношение и к длительности человеческой жизни. Так, по словам Анонима из монастыря Лопгшанп (около 1300 г.), человек не должен мечтать о долгой жизни: ведь в старости немощность мешает должным образом служить Богу 173.

Отличие рассматриваемого периода состоит, однако, в том, что наряду с подобными представлениями, отражавшими некий традиционный пласт в христианской картине мира, даже в теологических текстах XII-XIII ее. обнаруживаются порой и совсем иные суждения. Так, в комментарии Ива Шартрского (середина XII в.) па псалом f>4-2А, как и в ряде других французских экзегетических текстов того времени акцептируется мысль о связи длительности жизни и праведннчества: господнее благоволение выявляется в ограничении невзгод старости; наоборот, у тех, кто грешен, кто не спешит покаяться, жизнь укорачивается т. Здесь иная логика, чем в приведенных выше высказываниях: земная жизнь выступает не столько как преддверие потустороннего вечного блаженства, сколько как самоценность, которую можно продлить праведным поведением. Это предполагает возможность и оправданность забот о сохранении жизни.

Видимо, не случайно в церковных предписаниях XII-XIII ее. усиливается внимание к больным. Так, согласно постановлениям некоторых северофранцузских провинциальных соборов XII- XIЛ ее. па священников возлагается обязанность строже следить не только за тем, чтобы ни один христианин не умер без покаяния и последнего причастия, но и за тем, чтобы пи один "лежачий больной" не остался без должного пастырского утешения и наставления, как и поддержки всего прихода. Перед тем как надолго уехать, кюре предписывается навещать больных своего прихода 175. Узнав о заболевшем, священник обязан исповедать его, затем созвать колоколом прихожан, отслужить молебен, при котором каждый пришедший произносит во спасениебольного те молитвы, "которые он знает", а затем возглавить "крестный ход" 17в.

На первом плане остаются, разумеется, врачевание духовное и забота о душевном спасении. Но сам факт специальных забот о больных, разрешение для них повторного миропомазания 177у привлечение к их судьбе внимания всех прихожан обнаруживают, что болезнь, выздоровление, жизнь, смерть все заметнее обретают в церковных воззрениях как бы двойной смысл; они выступают не только как явления, подготавливающие уход в "лучший мир", но и как очень важные события посюсторонней жизни. В этом сказывалось, вероятно, "давление" на церковные воззрения соответствующих умонастроений самих прихожан.

Другое свидетельство таких умонастроений - эволюция взглядов на загробное существование. Как известно, в XII в. "строение" загробного мира, каким оно предстает в сочинениях церковных писателей, заметно "уточняется", в частности за счет признания чистилища особым его "отсеком". Сам этот факт уже получил должную оценку в литературе. Отмечалась его связь и с общей социальной перестройкой, и с традиционными и новыми элементами обыденного сознания 178. Меньшее внимание привлекало осмысление этого факта с точки зрения демографических представлений. Между тем укоренение веры в чистилище опосредованно предполагало не только обостренное внимание рядовых прихожан к возможности справедливого "возмездия" за земные дела. В этом явлении могли, кроме того, отражаться усиление рефлексии над самым фактом смерти, рост смятения перед пей. Думается, не было случайным совпадение во времени упадка монашеского идеала ухода из мира, усиления страха перед телесной смертью и увеличения внимания к земным радостям. Все эти явления, так или иначе запечатленные в вероучительных произведениях XII в. были, вероятно, порождением одной и той же тенденции - усиливающегося признания самоценности жизни. Но эта тенденция неразрывно связана с растущим отказом от пассивного, фатального восприятия смерти, смирение перед ней уступает место идее активного противодействия и ей, и вообще всякому телесному страданию.

Особенно это заметно в светской модели мира. Так, уже в XII-XIII ее.-задолго до массовых эпидемий XIV в. с которыми связывают обычно обострение интереса к теме смерти, - опа все чаще обсуждается в литературных произведениях. Рождаются новые литературные жанры. Один из них - "стихи о смерти". Непосредственным поводом для создания этого жанра послужили крестовые походы. Размышления над судьбами их участников заставляли поэтов сопоставлять две концепции смерти: традиционную церковную, согласно которой земная жизнь естглишь приготовление к телесной смерти и душевному спасению, и противостоящую ей - светскую, получающую в то время особенно явную поддержку в среде городского населения.

Суть этой второй концепции, обсуждаемой, в частности, в стихах о смерти Helinant de Froidmont (конец XII в.), - в акцентировании земных радостей; чувственной любви, светских развлечений, занятий искусством и литературой. Автор - трувер, принявший монашеский постриг, - призывает отказаться от этих "преходящих" радостей ради "вечных". Но его аргументация выдает больший интерес к земной судьбе индивида, чем к потусто-ропиему мирут. Особенно ясно выступает это из сочинений Jean Bodel и Baude Fastoul (рубеж XII-XIII ее.) - аррасских труверов, знавших, что из-за неизлечимой болезни (проказы) их дни сочтены. Противопоставление немощи больного тела и недоступных ныне земных радостей, воспроизводимых памятью поэта, выступает в таких стихах очень остро: "В моем сердце переплетены печаль и радость / Смех и [тягостные] вздохи, песнь и плач./В уме и в мыслях / я поглощен то тем, что [здесь] внизу, то тем, что [там] вверху. / Тело мое исчезнет, душа - переживет..." 180 Еще определеннее позиция французского поэта Адама из Халле (конец XIII в.). Его главную душевную драму составляет но реализуемая, но тем не менее неискоренимая приверженность к куртуазной любви, В1. Думается, вполне прав Ж. Найсн, констатирующий, что французские "стихи о смерти" XII-XIII ее. особенно те, что принадлежат городским писателям, пронизаны "ностальгией по земному счастью" 182.

Сходные настроения характерны и для произведений другого литературного жанрапогребальных плачей, создававшихся во Франции с начала XIII в. в связи с все более усложнявшейся процедурой похорон вельможных особ. Само возникновение таких сочинений означало своего рода вызов давней традиции ограничивать время траура (поскольку смерть телесная открывает дорогу к загробному блаженству),83. Правда, тенденция к превращению траура по умершему в пожизненный для его родственников модус побеждает лишь в XIV в. но уже в предыдущем столетии в погребальных плачах и произведениях "на смерть" того или иного вельможи обнаруживается характерная тенденция. Смерть изображается не столько как предвестник (или "момент свершения") последнего суда,84, сколько как момент расставания с земными радостями. Поэтому, по наблюдениям Кл. Тири, в рассуждениях авторов XIII в. о смерти порою громче, чем страх перед ней, звучит ненависть, которую испытывают к ней живые 185. Появляется даже мотив подчеркивать бессилие смерти перед человеческой памятью, способной предотвратить забвение усопшего и в этом смысле "победить" смерть. На базе этих новых представлений формируется и зрительный образ смерти. Со второй половины XII в. она изображается в виде вооруженного косой безобразного полусгнившего мертвеца или скелета, пешего или конного; этот образ, вызывающий и страх, и отвращение, обособляется, однако, от изображения смертных грехов, каждый из которых обретает собственную сим-волику,8в. Видимо, прав К. Блюм, видящий в этой иконографической эволюции свидетельство превращения смерти из "зеркала греха" в "зеркало самой себя"187. В результате наступало некое "заземление" смерти, которую переживали теперь в большей мере как конец земных радостей, чем как богоустановлен-ный переход в лучший мир.

Все это свидетельствует о растущем признании самоценности земной жизни. Укореняясь в обыденном сознании, подобные умонастроения накладывали свой отпечаток и на семантику светских и церковных сочинений, и на неносредственное поведение масс. Подтверждением этого служит и завещательная практика. Раньше всего составление завещаний распространяется в Южной Франции - "стране писаного права". Здесь завещания обычны не только для зажиточных горожан и аристократов, но и для крестьян и даже для людей, официально числившихся нищими или бродягами188. Первые завещания известны с конца XII в. массовый же характер они приобретают, например, в Провансе, в период с 1270 до середины XIV в. т.е. еще в предчумное время,83.

Анализ завещательных распоряжений этого периода, состав-лепных в Провансе, убедил Ж. Шифолё в заметном изменении восприятия смерти но сравнению с периодом IX -начала XI в. (для которого были, как известно, типичны массовые дарения "во спасение души"). Текст завещаний обнаруживает прежде всего возросшую независимость индивида, решающего судьбу своего имущества без характерного для раннего средневековья "laudatio parentium". Традиционный похоронный обычай, которому старались следовать раньше, вытесняется ныне конкретным волеизъявлением завещателя. Оно касается и имущественных вопросов, и места захоронения, и ритуала похорон. И хотя яснее всего такие изменения обнаруживаются в завещаниях послечум-ного периода, их предвестники заметны и до его начала. Судя по подтексту завещательных распоряжений, человек того времени больше боялся внезапной смерти, лишающей возможности должным образом уладить земные дела, чем Страшного суда. Уже в 30-е годы XIV в. в завещаниях становятся обычными упоминания о факельных похоронных процессиях, об использовании особых погребальных тканей (преимущественно, белых), о привлечении в похоронные шествия возможно большего числа клириков и "бедных" еще раньше - в 1180-1220 гг.-получает распространение обычай строить семейные гробницы 19°.

Внимание, которое уделяется в этих завещательных распоряжениях похоронному ритуалу, отражает, на наш взгляд, изменения не только в восприятии смерти. Оно явным образом связано с изменениями в общей системе ценностей. Земные почести бренному телу теснят ныне заботы о потустороннем блаженстве. Подобный сдвиг, выступающий, правда, пока лишь как тенденция, определялся рядом обстоятельств. Очевидна его зависимость от роста самоценности земной телесной жизни 181. Сложнее уловить его связь с перестройкой родственных структур, на что справедливо обращает внимание Ж. Шифолё: все более глубокое обособление малой семьи лишало ее поддержки широкого круга родичей; особенно заметно сказывалось это в городах, где значительная часть населения состояла из недавних иммигрантов, лишенных родственных корней; городская супружеская семья не могла рассчитывать на посмертные (или иные) заботы родственников. Распад прежних структур родства был в этом смысле и предпосылкой, и следствием индивидуалистических тенденцийш. А рост этих последних ipso facto концентрировал внимание на телесной жизни индивида.

Очерченные представления о жизни и смерти во Франции XII-XIII ее. (при всей их фрагментарности) проливают некоторый свет, в частности, на особенности самосохранительного поведения. Фатализм и пассивность по отношению к болезни и смерти явным образом не были ныне господствующими. Если убеждение в самоценности телесной жизни все чаще проникало даже в церковные тексты, если оно находило эксплицитное выражение в текстах юридической практики (завещания) и в светской литературе, то вряд ли можно сомневаться, что и в повседневном обиходе люди разных слоев и классов стремились в меру сил сберечь и продлить жизнь, победить болезнь, избежать смерти. Это обнаруживает очевидную неприемлемость тезиса Ф. Ариеса о "безмятежном" приятии смерти людьми древних эпох 193. Но дело не только в этом. Рассмотренные выше данные позволяют, на наш взгляд, говорить об определенной активизации в XII- XIII ее. самосохранительных настроений 194.

Эта тенденция особенно показательна, поскольку складывалась она в период относительного экологического оптимума. Время массовых эпидемий, как и векового ухудшения климата, еще не наступило. Видеть в распространении самосохранительных умонастроений реакцию на подобные катаклизмы не приходится. Рост этих настроений во Франции XII-XIII ее. имеет совсем иные корни. Он мог быть связан с реальным улучшением возможностей для продления жизни, для предотвращения летального

НО

исхода болезней, для борьбы с преждевременной смертью. Иными словами, рост отмеченных настроений, возможно, отражает реальное увеличение продолжительности жизни. Ведь в конкретных условиях XII-XIII ее. (т. е. в период отмеченного экологического оптимума) представлениям об оправданности самосох-ранительного поведения могло, кроме всего прочего, способствовать и само сокращение смертности, вселявшее надежду на возможность благоприятных сдвигов в этом отношении.

Гипотетичность высказанного суждения очевидна. Обратимся к его проверке. (Не упустим, однако, из виду, что без соответствующих умонастроений борьба за увеличение продолжительности жизни не смогла бы стать реальностью.)

Первое, что отметим, - это наличие в источниках XII-XIII ее. более обширной информации о болезнях и попытках их лечения. Как известно, именно в эти столетия во Франции получает распространение обряд "исцеления" королями золотушных больных 1Я\ Золотуха (скрофулез) - одна из наиболее часто упоминаемых средневековых болезней. Под этим названием фигурирует широкий круг заболеваний, общими для которых были кожные нарушения: диатез, туберкулез кожи, экземы, фурункулез, лимфатические заболевания и др. Судя по контингенту золотушных больных, совершавших паломничество к "королям-целителям", можно предполагать, что эти болезни особенно часто поражали простолюдинов. С середины XIII в. "исцеление" золотухи становится одной из обязательных функций Капетипгов196. М. Блок справедливо видел в этом как следствие немаловажных изменений в народных представлениях о правах и возможностях королей, так и результат их социально-политического усиления197. Не исключено, однако, что, объясняя возникновение этой королевской прерогативы в XII-XIII ее. надо принять во внимание и изменение массовых воззрений на болезни. Хотя физическая сила (и здоровье) всегда высоко ценились, представление о возможности и необходимости борьбы с золотухой не было извечным. Не обт>яснялось ли использование "чудотворной силы" королей против золотухи общей активизацией противодействия болезням в это время?

Обращает на себя внимание и тот факт, что современники - и хронисты, и романисты, и простолюдины - пристально вглядываются в болезни, описывают их симптомы, приводят их названия,98. Начиная с рубежа XI-XII ее. уделяется специальное внимание святым, "помогающим" при исцелении от той или иной болезни - лишая, лихорадки, эпилепсии, а также чудодейственному избавлению от врожденных заболеваний199 и т. п. Одновременно предпринимаются попытки использовать предписания древних о необходимом соотношении в человеческом организме?холодных и горячих", "твердых и жидких" консистенций; развиваются идеи так называемой гуморальной патологии 200. На этой основе вырабатываются рекомендации о лечении больных, об использовании различных настоек и сиропов201. Одним словом, в XII-XIII ее. прослеживается своеобразный "медицинский" бум. Укореняется представление о возможности и необходимости лечения заболевшего человека 202. Наоборот, внезапная смерть воспринимается как нечто подозрительное: поэты считают ее символом проклятия; умерших такой смертью порой лишали церковного погребения 203. Не имело ли все это своей подоплекой какие-то сдвиги в уровне смертности среди взрослых, в обычной продолжительности жизни"

Одним из свидетельств таких сдвигов следует, возможно, считать усиление в XI-XIII ее. внимания к старости, старческим недугам и старым людям вообще, Как отмечалось выше, в VIII- IX ее. мало кому удавалось дожить до внуков. Деды, бабки и вообще старики упоминались в источниках того времени редко. В XII-XIII ее. положение до некоторой степени изменяется. Выше уже приводились тексты, в которых говорится как о само собой разумеющемся о наличии в семьях знати бабок и дедов, об их участии в воспитании малышей, об их "чрезмерной любви" к внукам и т. п. 204 Тема старости становится обычной и в нравоучительной, и в художественной литературе. Вырабатывается определенный стереотип изображения стариков. Он предполагает сочетание двух противоположных оценок. С одной стороны, признается необходимость уважительного отношения к старым людям, с другой - констатируется их немощность, и притом не только физическая, но и интеллектуальная.

Так, Филипп Новарский называет среди обязательных достоинств "молодости" (jovent), начинающейся с 20 лет, умение прислушаться к совету более опытных и мудрых; ссылаясь на роман о Ланселоте, он призывает молодых следовать совету одного из героев этого произведения Кретьена де Труа и не высказывать в Совете своего мпения, пока не высказались "самые мудрые и самые старшие" (sages et li plus meur) 20\ Однако этой сентенции Филипп Новарский предпосылает текст, в котором констатируется, что уже среди людей среднего возраста (moien age - от 40 до 00 лет) встречаются частично утратившие то, за что ценят зрелого человека (cil dou moien ange sont ja ampirie, et auqucs recreu et remeis en partie de ce qu'il sorent et valurent); это, продолжает Филипп, люди, выжившие из ума, потерявшие память, забывшие то, что знали, впавшие в детство (revenu en anfance). Они плохо сознают, что делают, и не понимают, где добро, а где зло206.

Еще более отталкивающий образ старости (без уточнения еевозрастных границ) встречается в Романе о Розе, в повести Окас-сен и Николлетта и других произведениях XIII в. 207 Особенно часто обсуждается в них тема старческого сладострастия. Так, в известном трактате Андрея Капелана "О любви" (около 1185 г.) отмечается, что мужчины после 60 лет и женщины после 50 лет неспособны к любви: они "утрачивают естественное тепло своих тел и свои силы... что вызывает различные расстройства здоровья и разные болезни" 208; у них не остается в жизни никаких радостей, кроме еды и выпивки. Столь же резко высказывается и Рамон Лулий. Осуждая все формы сластолюбия и похоти, он замечается, что этот порок тем отвратительнее, что не может сам собой умереть в старости. "Некоторые старики остаются сластолюбцами, несмотря на то что они не могут из-за немощности тела и старости удовлетворять свои сладострастные желания? 209.

Думается, что само внимание к проблемам старости в трактатах XII-XIII ее. намекает па увеличение доли пожилых. Видимо, пожилые люди - 50- и 60-летние - не были тогда абсолютным исключением. Иначе зачем бы потребовалось обсуждать (и осуждать) грехи и недуги стариков"

Случайно ли, что в ряде памятников XI-XIII ее. встречается немало данных об активно функционирующих людях пожилого возраста" Материалы этого рода собраны в недавней работе молодого французского исследователя Г. Мипуа. Оспаривая мнение М. Блока и некоторых современных медиевистов, автор доказывает неоправданность чересчур пессимистических суждений на этот счет. Мину а ссылается, в частности, на относительное обилие 60-летних и даже 70-летних людей в среде высшей церковной иерархии и клира в целом, на преклонный возраст едва ли не всех наиболее авторитетных теологов и богословов того времени (А л лен Лильский умер в возрасте 75 лет, Гийом из Шан-по - в 71 год, Гийом Коншский - в 74, Гийом де Сен-Амур - в 70 лет; среди римских первосвященников XI-XIII ее. большинство также перевалило за 60-70 лет) 2,°. Сходной была картина и среди светской аристократии. Так, по генеалогическим данным, собранным О. Форст-де-Баталья, среди 82 предков Людовика IX, возраст которых известен, 30 человек достигли 60-летиего возраста или даже нампого превзошли его211. Средний возраст королей из династии Капетингов достигал 56 лет 212.

Вправе ли мы, однако, распространять эти наблюдения за пределы высшего эшелона светской и церковной аристократии" Конкретные данные о продолжительности жизни во Франции XI- XIII ее. встречаются чрезвычайно редко. Найти их удается, в частности, в просопографических материалах о рыцарстве. Они касаются, естественно, только взрослого населения. Но именнооно пас здесь и интересует. Какова была средняя длительность предстоящей жизни у рыцарей, достигших 15-20 лет? Изучая этот вопрос, мы проанализировали просопографические материалы об участниках Четвертого крестового похода, собранные Ж. Лоньоном 213.

Точное число участников Четвертого крестового похода, как известно, не установлено. В первый "перевалочный пункт" на пути к Константинополю - Венецию - прибыло из областей, ныне входящих во Францию, примерно 1500-1800 рыцарей. До Константинополя добрались далеко не все, хотя некоторые крестоносцы прибыли туда и минуя Венецию. Лопьону удалось установить данные о 271 французском крестоносце, включая выходцев из Иль-де-Франса, Нормандии, Пикардии, Фландрии, Шампани, Прованса и Бургундии. Это число почти вдвое превышает число рыцарей, прямо упомянутых в известных мемуарах Жоф-фруа Виллардуэна и почти в 5 раз - число рыцарей, описанных Робером де Клари. Тем пе менее по отношению к общему числу участвовавших в походе французских рыцарей оно составляет малую (1/а или даже Vio-V") часть214.

В первую очередь сохранившиеся просопографические данные охватывают, естественно, более крупных сеньоров, уцелевших вплоть до взятия Константинополя и создания Латинской империи. Члены этой социальной элиты имели несомненные преимущества перед остальной массой и при обеспечении оборонительным оружием, и при передвижении, и при удовлетворении потребностей в нитапии; они пользовались привилегиями, которые, несомненно, предохраняли их от многих опасностей по сравнению с рядовыми крестоносцами. В то же время, исходя из специфики тогдашней военной тактики, именно крупные сеньоры, действовавшие во главе военных отрядов, подвергались в сражениях или стычках наибольшему риску. Не были застрахованы члены феодальной элиты и от заразных болезней, скосивших немалую часть крестоносцев. В общем смертность в рядах крестоносной аристократии (шире всего представленной в просопогра-фических материалах Ж. Лоиьона) вряд ли была намного ниже, чем в среде остальных рыцарей-крестоносцев. Быть может, она не всегда уступала даже смертности сельского и городского на-селепия Франции, не участвовавшего в крестоносном движении и пе подвергавшегося риску быть убитым или раненым в сражениях.

К сожалению, прямые сведения о продолжительности жизни рыцарей, участвовавших в этом походе, немногочисленны. Из 271 французского участника, вошедшего в сводку Ж. Лоиьона, такие сведения сохранились лишь о 18(7%). Среди них половина (9 человек) умерли (или были убиты) до 40 лет, а другаяТаблица 3.2

Продолжительность жизни крестоносцев - участников Четвертого крестового похода *

| Строка | Всего

изучено

крестоносцев Число крестоносцев Всего В том числе умерло в возрасте

от 21 до 30 от 31 до 40 от 41 до 50 от 51 до 60 после 60

число% число% число% число% число% число%

1 271 дата рождения и смерти которых прямо указана в источниках 18 100 3 17 6 33 - 2 11 7 39

2 дата рождения и (или) смерти которых установлена но косвенным данным 79 100 16 20 23 29 21 26,5 14 18 6 7,5

3 дата рождения и смерти которых известна по прямым или косвенным данным 97 100 19 20 29 30 21 22 16 16 12 12

* Составлено по: Longnon J. Les compagnons de Villehardouin. Geneve, 1978. В таблице учтены рыцари, прибывшие из Французского королевства, а также Шампани, Бургундии, Эно, Амьенуа, Фландрии и Прованса.

половила - после этого возраста, причем 7 человек - после 60 лет (табл. 3.2, строка 1). Как известно, люди того времени плохо зпали свой возраст. Переоценивать познавательный смысл приведенных данных, естественно, не следует. Но и недооценивать обнаруживающуюся долю "стариков" (людей старше 40) было бы неосторожным.

Попытаемся расширить исследование за счет рыцарей, возраст которых можно было бы приблизительно установить по косвенным данным. С этой целью включим в подсчеты всех тех участников похода, по отношепию к которым достоверно известна хотя бы дата их смерти, а также дата их первого упоминания в источниках. Условимся, что, если при таком первом упоминании рыцарь выступает как рядовой свидетель в какой-либо имущественной сделке между сеньорами (или как прибывший в крестоносное войско п чьей-либо свите), его возраст 15 лет. Подобное допущение в целом будет "омолаживать" наших рыцарей. Можно ведь не сомневаться, что далеко не все рыцари иачали военную службу на Востоке уже с 15 лют или стали пользоваться своим правой скидетельствования сразу же после наступления совершеннолетия, т.е. в 15 лет. (Бомануар, правда, допускал свиде-тельствоваине в сделках еще до совершеннолетия - с 12 лет, однако вряд ли такого рода случаи были слишком частыми.) Еще существеннее, что дошедшие до нас источники отражают лишь часть (и притом не слишком большую) общей массы актов или общей массы хроникальных упоминаний, в которых могли так или иначе фигурировать интересующие нас рыцари: вполне вероятно, что многие из них начали активную деятельность задолго до известного нам первого о них упоминания, т.е. достигли 15 лешего возраста задолго до принимаемого нами момента.

Сознательно "омолаживая" возраст, с которого начали действовать рыцари, известные нам по дате своей смерти, мы избегаем опасности искусственно завысить продолжительность их жизни в тех случаях, когда известна только дата их смерти215. Иначе говоря, наша методика предполагает выяснение явно заниженной длительности жизни взрослых рыцарей. Старше 15 лет мы считаем лишь тех крестоносцев, в первом упоминании о которых в источниках они фигурируют как женатые люди или же как королевские приближенные: в этих случаях мы считаем, дату первого упомипания соответствующей 20-летнему возрасту. Очевидно, что и в этих случаях мы преумепьшаем реальный возраст рыцаря: ведь пе все женатые люди сочетались церковным браком уже в 20 лет и тем более пе все королевские приближенные были при первом упоминании 20-летпими. Наконец, мы допускаем, что человек, обладающий при первом о нем упоминании в источниках саном аббата или епископа, находился в25-летнем возрасте. Ясно, что и это допущение рассчитано на некоторое преуменьшение реального возраста человека.

В отдельных случаях просопографические данные содержат вместо даты смерти дату последнего упоминания рыцаря в источниках. Мы отождествляем такую дату с годом смерти и этим также искусственно сокращаем продолжительность жизни.

Используя все подобные косвенные сведения о возрасте смерти участников Четвертого крестового похода, удается увеличить число рыцарей, продолжительность жизни которых может быть приблизительно оценена, с 18 до 97 человек (т. е. в пять с лишним раз). Результаты подсчетов сведены в табл. 3.2. Отметим прежде всего, что они в принципе мало расходятся с теми, которые были получены при анализе продолжительности жизни тех рыцарей, о возрасте которых имеются прямые данные: примерно половина переваливает сорокалетний рубеж, многие умирают после 50 лет. В целом средняя продолжительность жизни 97 учтенных рыцарей 48,5 года. Отдельно можно подсчитать среднюю длительность предстоящей жизни для тех, кто достиг взрослого возраста и преодолел 20-летний рубеж: она составляет 22,7 года. (Иначе говоря, те из крестоносцев, кто прибыли на Восток в возрасте около 20 лет, в среднем доживали до 42,7 года2, в.) Как видим, по заведомо преуменьшенным данным начала XIII в. средняя длительность жизни взрослых в социальной категории наибольшего риска оказывается в абсолютных цифрах не столь уж малой.

Результаты проведенных подсчетов в общем совпадают с представлениями людей XIII в. о возрастных гранях в среде взрослых. Выше, например, уже упоминались предписания областных французских синодов об обязательном посещении священником, надолго покидавшим приход, всех лежачих больных. Во включенном в Парижский статут 1225 г. установлении Эда Сюлли специально оговаривается, что священник должен в этом случае миропомазать тех больных, которым исполнилось 40 лет217. Именно этот рубеж считался, следовательно, некой гранью, за которой начинался возраст повышенного риска. Тот же возраст - 40 лет - был избран в качестве начального при определении категории старых вдов, принимавшихся в специально основанный для них в 1283 г. в Париже монастырь Сен-Авуа (Sainte-Avoye)2U.

Чуть более конкретно высказывается Филипп Новарский. Как уже говорилось, он называет весь промежуток от 40 до 60 лет "средним возрастом", однако делит его на две неравноценные половины. Возраст от 40 до 50 лет Филипп считает несравненно лучшим, чем от 50 до 60. Ибо от 40 до 50 лет человек может еще в полной мере пользоваться всеми благами и всем "совершенством? "среднего возраста". О возрасте от 50 до 60 летэтого уже сказать нельзя. Когда же исполнится 60 лет, продолжает Филипп, наступает старость; в это время полагается оставлять службу, жить "со своими" и для себя - "если только есть с чего жить". В эту пору с каждым годом старость все заметнее, особенно после 70 лет. Если же кто доживает до 80 лет, замечает Филипп Новарский, то он "должен молить Бога о скорейшей смерти и добром конце"219. Хотя в этих высказываниях Филиппа чувствуется явный отпечаток библейских "норм" и формулировок о 80-летнем сроке человеческой жизни, неверно считать их лишь отвлеченным доктринерством. Стоит обратить внимание на полное совпадение называемого здесь Филиппом Новарским возраста ухода со службы (60 лет) с тем, что устанавливалось юридическими нормами иерусалимских ассиз: вассал, честно служивший своему сеньору, получал в 60 лет право прекратить выполнение вассальных обязанностей, сохраняя в то же время свой фьеф"°. Достижение феодалом 60-летнего возраста выглядит, следовательно, в глазах людей XIII в. как нечто реальное. Но дожить до этого возраста удавалось, разумеется, очень немногим (см. табл. 3.2).

К этим представлениям людей XIII в. о возрастных гранях в среде общественной верхушки отчасти близки оценки, касающиеся крестьян. Так, жители Монтайю считают лучшим возраст Христа (33 года), а мужчину в 40 лет называют еще вполне крепким (robuste). После 40 лет положение начинает изменяться, а после 50 крестьянина решительно причисляют к старикам. Из 60 мужчин, фигурировавших в расследованиях Фурнье, только двое достигли 60-летнего рубежа. Женщины-крестьянки этого возраста встречались чаще. Не исключено, что крестьяне Монтайю старели быстрее, чем их современники-рыцари. Однако и здесь 40-летние и 50-летиие люди не представляли в предчумный период особой редкости 221.

Наконец, еще одно подтверждение достоверности приведенных выше суждений содержат материалы пикардийских архивов, изученных Р. Фоссье. Изредка в них встречаются акты, свидетели которых указывают и свой возраст. Так, в акте 1236 г. из Монт-рея фигурирует 10 свидетелей, из них трое в возрасте от 50 до 60 лет, трое от 60-70, один в возрасте 76 лет и еще трое старше 80 лет. Р. Фоссье не без оснований замечает, что эти данные пе следует воспринимать буквально: возраст свидетелей, вероятно, завышался с целью придать их показаниям больший вес. Тем не менее вряд ли можно сомневаться, что большинству из них перевалило за пятьдесят. То же следует из расследования 1316 г. в Бетюие, где было привлечено 39 свидетелей. Из них менее 40 лет было лишь троим, 16 мужчин и женщин указали возраст от 48 до 50 лет, 15 человек - от 50 до 60, трое - более 70 лет 222. Все это, вместе взятое, заставляет думать, что в XII-XIII ее. во всех социальных классах и особенно внутри общественной верхушки существовала не слишком малочисленная прослойка людей, доживших по крайней мере до 45-50 лет. Наши данные не позволяют определить ее удельный вес во Франции XII- XIII ее. но некоторые прикидки возможны.

Как видно из табл 3.2, среди взрослого населения (т. е. па-селения старше 20 лет) люди до 40 лет составляли примерно половину. Если допустить, что доля молодежи и детей достигала примерно 50% всего населения 223, то прослойка людей старше 40 лет не будет превышать примерно 25% общей массы, а людей старше 50 лет окажется еще вдвое меньше. Это не имеет, конечно, ничего общего с современной возрастной структурой 22\ но тем не менее означает, что 40- и 50-летние мужчины и женщины составляли в XII-XIII ее. относительно заметную группу.

Ее расширение в XII-XIII ее. предполагает увеличение средней продолжительности жизни взрослых и сокращение смертности в их среде. Оба эти феномена полностью согласуются с отмеченной выше тенденцией к активизации самосохранителыю-го поведения и взаимно подтверждают друг друга.

Для такого поведения, как и для иных форм, обеспечивавших демографический рост в рассматриваемый период, сложилось немало благоприятных условий. Экологический оптимум, внутренняя колонизация, социально-политическая стабилизация \были в то время тесно взаимосвязаны с общим экономическим подъемом, интенсификацией обмена, увеличением массы сельскохозяйственной продукции. Эволюция сеньориальной организации в сторону продуктовой и продуктово-денежной ренты увеличивала свободу распоряжения продуктами земли не только для аристократии, но и для массы крестьянства. Улучшение питания не могло не создавать материальных предпосылок и для увеличения продолжительности жизни, и для сокращения смертности.

Таким образом, интенсификация самосохранителыюго поведения была одним из результатов взаимодействия ряда социально-культурных, социально-экономических и собственно демографических процессов. Все они были так или иначе связаны с эволюцией семьи.

5. Несколько замечаний об эволюции семьи и виде воспроизводства населения

Выше уже отмечалось, что в XI в. происходят немаловажные изменения в представлениях современников о родственных ячейках. Кровное родство все заметнее испытывает конкуренцию состороны брачно-семейных связей. Растет престиж брачных структур. Малая супружеская семья получает в сознании современников более глубокое осмысление и более высокую оценку. Именно в малой семье видят средоточие и родственных, и домохозяйст-венных связей.

В XII-XIII ее. процесс социального возвышения супружеской семьи продолжается. Она все определеннее выступает в качестве основного субъекта в хозяйственных, юридических и родственных отношениях. Об этом свидетельствуют разные виды памятников. Так, составители поземельных описей XIII в. сосредоточивают свое внимание не на многосемейных объединениях - даже там, где таковые встречаются, - но непосредственно на малых семьях, которые в них входят 22\ В частно-правовых грамотах все чаще фигурируют самостоятельные хозяйственные акции супругов или одного из них, тогда как случаи санкционирования таких акций со стороны старших или боковых родичей (iaudalio parenlium) становятся все более редкими 226. Малая семья - главный субъект права и в составляемых в XII-XIII ее. областных судебниках 227. Она же в центре внимания в церковных нравоучительных трактатах и светской литературе. О ее преобладании в деревне косвенно свидетельствует типичный размер жилых построек того времени: обычная площадь дома 70-90 кв. м, что (с учетом хозяйственных нужд) достаточно лишь для малой семьи 22\

Такое укрепление нуклеарной семьи в XII-XIII ее. было подготовлено рядом процессов, охарактеризованных выше. Несмотря на незавершенность понятийного осмысления брака, моногамное супружество постепенно становится нормой. Повысившийся статус церковного брака сказался во всех классах. В каждом из них в Xil-XIII ее. складываются, помимо этого, те или иные специфические условия, благоприятствующие созданию малых семей. Так, развитие фьеф-рентных отношений облегчило браки в рыцарской среде, где младшие сыновья были раньше лишены возможности создать законную семью из-за стремления феодальных родов предотвратить дробление земельных достояний. Одновременно в связи с интенсивной внутренней колонизацией были сняты немаловажные препоны для обособления молодых семей в среде крестьянства. Основание новых городов способствовало возникновению не связанных с прежними родовыми структурами супружеских ячеек горожан. Определенное влияние на дробление многосемейных сообществ оказывало, вероятно, и повсеместное вытеснение барщинной системы, консервировавшей в прошлом крупные домохозяйства 229.

Укрепление престижа малой семьи, все более частое высвобождение ее из рамок сложных родственных структур заметносказывались на психологическом климате в семье и положении отдельных ее членов. Как мы видели, изменился статус женщины-хозяйки дома, она обрела более широкие возможности в выхаживании младенцев, в уходе за больными и немощными2М. Вместе с другими социально-культурными изменениями это могло способствовать сокращению детской смертности, увеличению продолжительности жизни взрослых, интенсификации самосохра-нителытого поведения. Все это позволяет говорить, что рост дет-иости, сокращение смертности взрослых шли до известной стене-пи рука об руку с обособлением малой семьи. Поскольку же укреплению супружеской семьи способствовало, в частности, распространение церковного брака, можно констатировать определенную взаимосвязь всех этих явлений между собой.

Напомним, однако, что, судя по памятникам, обособление малой семьи и в XII-XIII ее. не стало ни повсеместным, ни окончательным. Речь не идет, разумеется, о сохранении древних "патриархальных" общностей. Мы уже отмечали несостоятельность концепции "большой семьи" для многих периодов средневековья. Своеобразие этой эпохи состояло тем не менее в том, что едва ли не на всех его этапах, включая и XII-XIII ее. распад крупных семейно-родовых структур сплошь да рядом сопровождался их воссозданием на новой основе. Например, обособившиеся малые семьи в деревнях нередко воссоединялись в многосемейные родственные сообщества или же соседские консорте-рни. В XII-XIII ее. подобные многосемейные объединения "новой генерации" не были, видимо, слишком частым явлением, особенно по сравнению с предшествующим и последующими периодами. Но все же они находят отражение в источниках231. Памятниками XII-XIII ее. зафиксировано существование крупных родовых образований и в среде знати и рыцарства 232. Их отличие - в отсутствии прямых домохозяйственных связей при сохранении некоторых имущественных прав, а также прав на военно-политическую взаимопомощь. В частности, сохранялись и были юридически закреплены предпочтительные права на выкуп имуществ для ближних и дальних родственников и на опеку сирот 233, суровые наказания за преступления против родичей до четвертого колена 284 и т. п. Было бы, следовательно, упрощением абсолютизировать процесс обособления малой семьи во Франции XII-XIII ее. Несмотря на достаточную интенсивность, он не был всеобщим, а иногда пересекался встречной тенденцией к воссозданию более крупных структур.

Поскольку, однако, регенерация многосемейных объединений, как и консервация крупных родовых структур знати, лишь изредка предполагала совместное проживание и домохозяйственную общность, психологический климат внутри малой семьи при этомне изменялся и его благоприятные в демографическом плане особенности сохраняли свое значение.

Возвращаясь теперь к поставленному в начале главы вопросу о демографическом механизме, обеспечившем рост населения & XI-ХШ ее. мы должны констатировать, что этому росту способствовали, хотя и не в равной мере, почти все элементы режима воспроизводства населения. Изменилось брачное поведепие, увеличилась рождаемость, сократилась детская смертность, повысилась продолжительность жизни. Среди этих феноменов до некоторой степени выделяется роль брачной модели. Именно она обусловливала сравнительно низкий возраст первого брака, высокий уровень брачности, относительную малочисленность молодых холостяков. Изменения в брачной модели, происшедшие в XII - XIII ее. и приведшие к большей распространенности церковных браков, благоприятствовали росту брачной плодовитости. Вместе с улучшениями в выхаживании детей и ростом забот о здоровье взрослых это и обеспечило демографический подъем. Брачная модель выступала, таким образом, как особенно заметное звено в демографической регуляции.

Общее изменение режима воспроизводства населения (Р1Щ) было взаимосвязано с глубокой социальной перестройкой того времени. Экологический оптимум, характерный для всей Западной Европы в Х-ХШ ее. создавал благоприятные предпосылки ai рикультурного роста. Реализация этих предпосылок стала возможной благодаря интенсивному развитию сеньории и политической стабилизации, способствовавших расширению освоенных земельных площадей и основанию новых сельских и городских поселений. Сложившаяся общественная структура, несмотря на ее иерархический характер, пе исключала в то время социальной мобильности, что благоприятно сказывалось на психологическом климате. Социально-культурное обновление, изменения в массовой картине мира предполагали обострение интереса к внутренним переживаниям, увеличение роли душевных импульсов во всех сферах жизни, включая, естественно, и демографическое поведение. Демографическая эволюция выступала, следовательно, как органическая часть социального развития в целом.

Пытаясь обобщить все эти наблюдения, мы вновь оказываемся перед необходимостью уточнить принятые до сих пор понятийные категории. Используемое для описания взаимосвязи социальных и демографических процессов в средние века понятие традиционного ТВН явно недостаточно для передачи своеобразия ситуации XI-XIII ее. Отсюда потребность во введении более конкретного понятия, которое смогло бы передать социально-демографическую специфику данного периода и ее отличие от того, что характерно для более раннего и более позднего времени. Таким понятием мы считаем "вид воспроизводства населения" (ВВН), суммирующий в себе отличия рассматриваемого периода.

Основные конкретно-исторические характеристики ВВН во Франции XI-XIII ее. достаточно очевидны и сопоставимы с тем, что учитывалось выше при описании ВВН каролингского времени. Это уровни брачности, рождаемости, смертности (т. е. РВН), взятые в сочетании с основными тенденциями в социально-экономическом и социально-культурном развитии, т.е. со сравнительными характеристиками экологической эволюции, динамики хозяйства, тина социальной структуры, социальной мобильности, социально-психологической и социально-культурной эволюции. Мы надеемся проверить продуктивпость прпмепепия такого понятия ВВН, сопоставляя в дальнейшем ВВН, характерные для разных периодов демографической истории Франции.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Еще Карл Лампрехт констатировал, что за 187 лет - с 1050 по 1237 г.-пассление в бассейне Мозеля увеличилось во столько же раз (в 2,5 раза), во сколько в дальнейшем оно возросло примерно за 600 лет. См.: Ьатр-rccht К. Deutsches Wirtschaftsleben im Mittelaltcr. Leipzig, 1886. Bd. 1. S. 162-164; Bd. 2. Karten 1-6). Известный труд Э. Левассера, вышедший почти одновременно с трудом К. Лампрехта, содержал примерно ту же констатацию по отношению к Франции: во второй половине XI в. численность населения росла здесь столь бурпо, что к началу XIV в. достигла цифр, сопоставимых с началом XVIII в. См.: Levasseur Е. La population francaise. P. 1883. Т. 1. P. 153. См. также: Beloch J. Die Bcvolke-rung Europas im Mittelaltcr//Zeitschrift fur Socialwissenscliaft. В. 1900. S. 405-433.

2 Betinet M. K. The world's food. N. Y. 1954. P. 6-14; Russell J. C. Late ancient and medieval population control. Philadelphia, 1985; Herlihy D. Medieval households. Cambridge (Mass.). 1985; Delort R. La vie au Moycn-age. 3ed. Lausanne, 1982. P. 21, 29-32, 42-43, 58; Fossier R. Enfance de l'Europe. P.. 1982. P. 95 etc.; Genicot L. Le XIIIe siecle europeen. P. 1984. 1'. 49 et s.

В числе наиболее ярких исследовании этого типа: Fossier R. La terre et les hommes en PicaHie jusqu'a la fin du XIIIe siecle. P.; Louvain, 1968; Baratier E. La demographie provencale du XIIIe au XVIe siecle. P. 1901; Hois G. Crise du feodalisme: Economie rurale et demographie en Norman-die orientale. P. 1976; Wrigley E. A. Schofield R. S. The population history of England, 1541-1871. L. 1981; Dubois H. L'essor medieval//Histoire de la population francaise. P. 1988. Т. 1. 4 Hussel J. B. British medieval population. Albuquerque, 1948. P. 71-131; Abel W. Geschichte der deutschen Landwirtschaft vom fruhen Mittelalter. Stuttgart, 1962. S. 25-26; Genicot L. Le XIIIe siecle europeen. P. 51 et s.; Fossier R. Enfance... P. 104. В отличие от других исследователей В. Ронинсон оценивает ежегодный рост населения в это время в 0,2% (см.: Hobinson W. С, Money, population and economic change in late medieval Europe//Economic History Review. 1959. Vol. 12). 1 lot F. Conjectures demographiques sur la France au IX* siecle//MA Annee, 1921. P. 18; Wervecke H. van. De bevolkinsdichkeit in de IX ecuw. // Annales de XXXe Congres de federation archeologique de Belgique, 1936; Fo$~ sier R. Peuplement de la France du Nord entre le Хе et Го XVIe siecles // ADH. 1979. P. 79.

e Duby G. L'economic rurale et la vie des campagnes dans l'Occident medieval. P. 1962. P. 213. Многие другие области Франции, однако, оставались, в IX в. совершенно не обжитыми. См.: Fourquin G. Histoire economique de l'Occident medieval. P. 1969. P. 58.

7 Fossier R. Enfance... P. 104.

8 Fossier R. La terre... P. 284.

9 Bois G. Crise... P. 51.

10 Baratier E. Op. cit. P. 84.

11 Dubois H. L'essor medieval. P. 1988. P. 242 et s.: Fourquin G. La population de la region parisienne aux environs de 1328//MA. Annee, 1956; Chi-deveille A. Cnartres et ses campagnes. P. 1973. P. 79 etc.; Bocquet A. Recherches sur la population de l'Artois et du Boullonmvs. Arras, 1969. P. 141 etc.; Gramain M. Ux exemple de demographie meridionalc // La demographic medievale: Sources et methodes. Nice, 1972. P. 38. Стремясь избежать завышения демографического роста, мы всюду приводим минимальные варианты имеющихся цифровых оценок. С той же целью "семейным коэффициентом" в приведенных случаях принимается 4,5, а не 5. Минимальность приведенных цифр обусловливается также тем, что мы, как и другие исследователи, не в состоянии учесть численность так называемых маргинальных слоев (бродяг, беглых, "лесных людей" и т. п.).

12 Основным источником при определении численности французского населения на рубеже XIII-XIV ее. служит широко известная опись: L'etat des paroisscs et des feux de 1328//Bibliotheque do 1'EcoIe des Chartes, P. 1929. T. 90. При истолковании ее материалов исследователи (Дюро, Де-ламаль, Левассер, Лот, Блок, Рассел, Дюби, Чипола, Мунье, Леруа Ла-дюри, Девез, Ботье, Дюбуа) предлагали оценивать население Франции (в современных границах) цифрами от 10 млн до 34 млн человек. В последние годы все чаще предлагается вернуться к оценке Ф. Лота - около 20 млн человек. См.: Dubois Н. L'essor... Р. 263; Le Roy Ladurie Е. Postface: Demographie et histoire rurale en perspective//L'histoire de la population francaise. Т. 1. P. 515.

13 См.: например: Fossier R. Peuplement... P. 82-83; Sivery G. Saint Louis et son siecle. P. 1983. P. 53; Fourquin G. Histoire economique... P. 172; Dubois II. L'essor... P. 207-242.

14 Анализ этой концепции см. выше: гл. 2, - 1, а также: Бессмертный Ю. Л. Феодальная революция X-XI ее."//ВИ. 1984. - 1.

15 См. об этом: История крестьянства в Европе. М. 1980. Т. 2. С. 96.

18 Критику этой точки зрения см.: Бессмертный Ю. Л. Проблема западноевропейской торговли IX-XIII ее. в современной западной медиевистике // СВ. 1963. Вып. 23. С. 253-254.

17 См.: Duby G. Guerriers et paysans. P. 1973.

18 Fossier R. Enfance... P. 1071-1073.

19 Fossier R. La fortune historiographique//Archives et bibliothequcs de Belgique. 28, 1986. P. 57: "C'est la structure du groupe familial qui m'appa-rait done le ressort essentiel du changement, le passage d'une forme clani-que ou tribale a une forme conjugale qui conditionne desormais 1'habilat, la genre de vie, la production, probablemcnt aussi les mentalit6s..."

20 См. выше: примеч. 14-16, а также: Fossier R. Enfance... P. 1069-1070. 2* Ср.: Dubois H. L'essor... P. 235-242.

22 B. 578.

23 B, 599; см. также: В, 600.

24 В, 581.

25 Ibid.* В, 1629.

27 В, 599. Впервые этот термин встречается в произведениях нормандского поэта Васа в середине XII в. Этимология этого термина: от франкского глагола sunujon - заботиться, обеспечивать, беспокоиться, опекать (Dic-tionnaire de 1 ancien francais/Раг A. Greimas. P. 1968). Отождествление суаньтажа с конкубинатом, постулируемое А. Грейма, не представляется обоснованным.

28 В, 601.

29 Бомануар хорошо сознает, что самый факт обсуждения того, какие из браков являются законными, противоречит церковной доктрине, признающей только церковный брак. Однако действительность сложнее доктрины: "Хотя церковь, - замечает Бомануар, - дает [однозначное] определение законному браку, в светском суде приходится разбирать споры о наследовании фьефов, которые вчиняют законные наследники бастардам... Приходится поэтому и светским судьям вмешиваться в выяснение того, что же такое незаконное рождение" (В, 578; см. также: В, 586). Различие в светской и церковной модели брака - и притом в коренном вопросе о моногамии - сохраняется, как видим, и в конце XIII в. Ср.: Duby G. Le chevalier, la femme et le pretre: Le mariage dans la France feodale (P. 1981), где автор подчеркивает формирование к началу XIII в. некоей единой компромиссной модели брака.

30 AL, I, 26. Конкретизируя некоторые из этих установлений, Ален Лилль-ский в другом месте замечает: "Если холостяк, не имеющий жены, сотворит блуд с женщиной, пусть постится на хлебе и воде 20 дней, если с собственной рабыней - столько же" (AL, II, НО; см. также: AL, II, 112-113, 120). За 200 лет до Алена, Бурхард Вормсский назначал за аналогичный грех 10 дней поста. См.: Burchardus Wormacensis. Decretum // PL. Т. 140, XIX, 5. P. 957-958. Подробнее об этом, а также о достоверности пенитенциалия Алена Лилльского см.: Бессмертный Ю. Л. К изучению матримониального поведения во Франции XII-XIII ее.//Одиссей, 1989. М. 1989.

31 Ср.: AL, I, 32: "Принять во внимание... что прелюбодеяние (adulterium) хуже простого блуда (fornicatio)"...

32 Vitry J. Sermon aux gens maries // Precher d'exemples / Recits de predica-teurs du Moyen Age presentes par J.-Cl. Schmitt. P. 1985. P. 59.

3* См. например: Средневековые французские фарсы. М. 1981; "C'est dou pere qui son filz enseignc et dou filz qui au pere demande ce que il ne set* (далее: Dialogue) [annee 1267] //La vie en France au Moyen Age. P. 1928. P. 61; Lbrcin M.-T. Facons de sentir et de penser: Les fabliaux Tranc, ais. P. 1979. P. 120 etc. См. также: Duby G. Le chevalier... P. 81, 277-278, 280.

34 Barthelemi D. Parente//Histoire de la vie privee. P. 1985. Vol. 2. P. 108-109, 152-153.

35 Vitry J. Op. cit. P. 57.

36 Абеляр П. История моих бедствий. М. 1959.

37 Caesarii Heisterbacensis monachi Dialogue miraculorm / Ed. J. Strangle. Koln; Bonn, 1851. Ill, 28-29: Цезарий различает здесь случаи сожительства клирика с uxor legitime, с concubina, с filia; Ordericns Vitalis. Histo-ria ecclesiastica/Ed. M. Chibnall. Oxford, 1978. L. 5. P. 120 ("Non solum presbiteri sed etiam presules libere uterentur thoris concubinarum..."); см. также: Dialogue... P. 64 ("Встречаются люди, которые говорят: "Я не откажусь от своей сожительницы (meschine), если кюре не откажется от своей"..."); см. также: Ibid. Р. 61.

38 AL, II, 121-123; III, 40; II, 39; ср.: Burch. XIX, 104.

39 Cart. S. Vanne de Verden, N 34. P. 440 (A. 1030); Cart. S. Corneil de Com-piegne, t. I. Montdidier. 1904. N 31. P. 66. (A. 1112); Cart. S. Mihiel/Ed. A. P. Lesort. 1909-1912. N) 115. P. 366 (A. 1178) etc.10 Derouet-Besson M.-Cl. Inter duos scopulos//Annales E. S. C. 1981. N 5. P. 924, 936-938.

41 Cart. S. Corneil de Compiegne, N 31. P. 66 (A. 1112) ("De uxoris clerico-rum... ut presbiteri, diaconi, atque subdiaconi nullatenus deinceps uxores ducant vel concubinas habeant; ceteri vero cujuscumque ordinis clerici propler fornicationem licentiam habeant ducendi uxores").

42 AL, I, 15; II, 95-97.

43 См. например: Lambert d'Ardres. Chronicon Chisnense et Ardonse/Ed. G. de Godefroy-Menilglaise. P. 1855. Цит. no: Duby G. Le chevalier... P. 277; Cart. S. Denis/Ed. J. Tardif. P. 1866. P. 660 ("Quicumque raancipiorum... sive masculus sive femina qualicumque pacto seu legitimo seu furtivo com-plexu prolem genuerit..."); Cart. S. Etienne de Dijon/Ed. E. Perard. P. 1664. P. 71, 80; Cart. S. Trond/Ed. Ch. Piot Bruxelles, 1870. T..1, N 8, P. 13. О тайных браках см. также: Vitry 1. Op. cit. P. 56; Burch. XIX, 45.

44 Le Roy Ladurie E. Montaillu, village occitan de 1294 a 1324. P. 1975. P. Ill, 242-276.

45 Burch. XIX, 5, 41-43; 47, 113, 126; см. также: Ibid. 45: ("Accepisti uxo-rem et non focisti nuptias publice...").

* Barthelcmi D. Op. cit. P. 134-136.

47 См. например: Herlihy D. Op. cit. P. 80-81; Ennen E. Frauen im Mittelaltcr. Munchen, 1986. S. 96.

48 Duby G. Le chevalier... P. 182-183.

49 Ibid. P. 162-163; Molin J. В. Mutembe P. Le rituel du mariage en France du XII au XVI siecle. P. 1974.

50 При объяснении длительности, которой отличался процесс освоения идей моногамного церковного брака, приходится учитывать целый ряд реалий того периода. Среди них помимо живучести древних традиций матримониального поведения надо учитывать непривычность и сложность вновь вводимого церковного брачного ритуала, искусственность брачных запретов (ограничивавших круг брачащихся лицами, находившимся не ближе, чем в восьмой степени родства), а также экономические трудности создания "законной" семьи для многих младших сыновей (особенно в среде рыцарства). См. подробнее: Бессмертный Ю. Л. К изучению матримониального поведения. С. 104-106.

31 Кроме Ж. Дюби (см. выше, примеч. 29) эту концепцию в той или иной мере поддерживают: Fossier 11. L'enfance... Т. 2. Р. 919 etc.; Herlihy D. Medieval households. P. 80-82; Bresc H. L'Europe des villes et des campagnes // Histoire de la Famille. P. 388, 400.

52 Vitry J. Sermon aux gens maries... P. 56; Viollet P. Histoire du droit civil francais. P. 1893. P. 116; Le Bras G. Institutions ecclesiastiques de la Chre-ticnite medievale. P. 1959. P. 137.

53 Эти сведения извлечены из завещаний и актов, подписанных самой Марией, а также из решении папской курии по поводу имевших место споров о наследстве Марии. См.: Duhamel-Amado CI. Une forme historique de la domination masculine: Femme et mariage dans l'aristocratie langue-docienne a la fin du XII s.//Cahiers d'histoire de l'lnstitut de recherches marxistcs. 1981. N 6. P. 125-139.

54 Brooke Ch. Marriage and society in the central Middle Ages // Marriage and society. N. Y. 1981. P. 19-20, 31.

85 B, 544-545.

58 B, 546.

" B, 536, 558.

88 Kohler E. Sens et fonction du terme jeunesse dans la poesic des troubadours//Melanges offerts a R. Crozet. Poitiers, 1966. P. 569-583.

59 Цит. no: Duby G. Le chevalier... P. 153. 80 Herlihy D. Op. cit. P. 104-105.81 Guillaume de Lorris, Jehan de Meung. Le Roman de la Rose/Ed. D. Poirion. P. 1974. V. 357-358, 1014, 1257-1276. 62 Reich 0. Beitrage zur Kenntnis des Bauernlebens im alten Frankreich auf

Grund der zeitgenossischen Literatur. Gottingen, 1909. S. 5 etc.

83 Le Roy Ladurie E. Op. cit. P. 255, 276.

84 Burrow J. A. The ages of man: A study in medieval writing and thought Oxford, 1986; Aries Ph. L'enlant et la vie familiale sous l'Ancien Regime. P. 1973. P. 8-21.

85 Philippe de Novare. Les quatre Ages de Thomme/Ed. par M. de Frevillc. P. 1888. P. 103-104, - 191.

88 AL, II, 91.

87 Robert de Blois. Enseignement des Princes/Ed. J. Fox. P. 1950. V. 1051-1061.

88 Herlihy D. Op. cit. P. Ill; Histoire de la Famille. P. 198,6. P. 382; Fossier R. Enfance... P. 102, 935; Klapisch-Zuber Ch. La famille medievale // Histoire do la population. Т. 1. P. 475; Chaunu P. Histoire quantitative, histoire serielle. P. 1978. P. 209-212.

68 H ana wait B. The ties that bound: Peasant families in medieval England. Cambridge (Mass.), 1986; Fossier R. Paysans d'Occident XIe-XIVe siecle. P. 1984. P. 34.

70 Ср. серийные данные Ц. Ради по манору Хейлзоуен в Англии: в конце XIII в. юноши и девушки впервые вступали в законные церковные браки между 18 и 22 годами; разрыв в брачном возрасте между ними не превышал 3-4 лет (Razi Z. Life, marriage and death in a medieval parish. Cambridge (Mass.), 1980. P. 50-57, 61, 63).

71 Мы, к сожалению, не располагаем данными о брачном возрасте во французском городе XI-XIII ее. Не исключено, что в нем действовала та же закономерность, которую Д. Херлихи и К. Клапиш-Зубср выявили в Италии XIV-XV ее.: горожане женились здесь в общем позднее крестьян (Herlihy I). Klapisch-Zuber Ch. Les Toskans et leurs families. P. 1978. P. 4U2, 405-410). Это было связано со сложностями - особеино для новопрлшельцев - в создании минимума хозяйственной обеспеченности. Случаен ля, например, сюжет известного фаблио о городском подмастерье, который из-за ранней женитьбы "от полного достатка дошел до крайней бедности"? См.: Lorcin M.-Th. Op. cit. P. 33-35.

72 Ордерик Виталий упоминает как об обычном явлении о пяти (!) заключавшихся друг за другом браках анжуйского графа Fulk le Rechin (конец XI в.). См.: НЕ. Т. 4. Р. 186; см. также: AL, II, 118; Le Roy Ladurie Е. Op. cit, P. 294.

73 Roginonis abbatls Prumiensis libri duo, II, 89 (PL. T. 132, col. 301); Burch. XVII, 54, 60 (PL. T. 140, col. 931, 934); XIX, 5, 159, 160 (PL. T. 140, col. 972, 1014); AL, II, 40-42; Noonan J. T. Contraception et mariage: Evolution cu contradiction dans la pensee chretienne. P.. 1909.

74 О конкретных фактах применения контрацептивов и о случаях абортов свидетельствуют хроники, инквизиционные расследования, медицинские инструкции. См.: Vercauteren F. Les medecir. s dans les principautes de la Belgique et du Nord de la France du VIIIe au XIIIe siecle//MA. Annee 1951; Le Roy Ladurie. Op. c't. P. 246-248; Fossier D. Enfance... P. 941. О различиях в санкциях за использование контрацептивов и абортов см.: Burch. XIX, 159-160; AL. II, 41-42.

75 Burch. XIX, 5 (PL. Т. 140, col. 972); AL, II, 42. При этом Бурхардт предписывал наказывать за использование контрацептивов строже, чем за аборт (ср.: Burch. XVII, 54; XVII, 60). Ален Лилльский предписывает в обоих случаях равные санкции (AL, II, 40, 42).

78 Flandrin J. L. Un temps pour embrasser. P. 1983. P. 56-57. 77 Ibid. P. 58-68.78 Ibid. P. 29-30, 41, 70-71, 152-153.

79 Ж. Фландрен основывает на смягчении в XI-XIII ее. церковной регламентации супружеских отношений весьма смелую гипотезу, согласно которой этот факт способствовал демографическому подъему. Никаких конкретных аргументов своей гипотезы он не приводит.

80 Ален Лилльский увеличивает по сравнению с Бурхардом Вормсским наказание за убийство ребенка матерью. Ср.: Burch. XVII, 55; XIX, 156; AL, II, 43-44. Некоторые проповедники обращают специальное внимание на необходимость оберегать беременных женщин от поднятия тяжестей и неосторожного поведения. См. об этом: Гуревич А. Я. Средневековый мир. М. 1990. С. 242.

81 Fougeres. V. 793-795.

82 Ibid. V. 1189-1196, 1205-1209. Аналогичные высказывания встречаются в записанных во Франции нравоучительных "примерах" (Exempla). См.: Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М. 1989. С. 268.

83 Riots du Monde // Batany J. Regards sur l'enfance dans la litterature mo-ralisante: Enfant et societe. P. 1973. P. 125. См. аналогично: Абеляр П. Указ. соч. С. 28 ("Кто же, намереваясь посвятить себя богословским или философским размышлениям, может выносить плач детей".. Кто в состоянии терпеливо смотреть на постоянную нечистоплотность маленьких детей").

84 PN. - 3, 5, 6.

85 Aries Ph. L'enfant et la vie familiale sous Г Ancien Regime.

88 См. об этом наш обзор: Бессмертный Ю. Л. Дети и общество в средние века // Идеология феодального общества в Западной Европе: Проблемы культуры и социально-культурных представлений средневековья в современной зарубежной историографии. М. 1980. С. 284-289.

87 Plouzeau М. Vingt regards sur l'enfanconnet // L'enfant au Moyen Age. Senefiance N 9. P. 1980. P. 1201-1219; Payen J. Ch. L'enfance occultee// Ibid. P. 177-200; Fossier R. Enfance... P. 926-927.

88 B, 1632.

89 В 596-597.

90 Autrand F. Naissance illegitime et service de l'Etat // RH. 1982. T. 542.

01 Цит. но: Herlihy D. Medieval households. Cambridge (Mass.); L. 1985. P. 126-127.

92 Флуар и Бланшефлор: Hep. с фр. А. Наймана. М. 1985. Аналогичные сцены описывает уже упоминавшийся Жак де Витри. См.: Гуревич А. Я. Культура... С. 268.

" PN, - 3. Р. 3.

94 Ibid. - 7. Р. 5; - 10. Р. 8; - 8-9. Р. 6-7; - 11. Р. 8-9.

91 Le registre d'inquisition de Jacques Fournier/Ed. J. Duveracy. Toulouse, 1965. Т. 1. P. 321.

96 DTO не означает, однако, что можно отрицать известную амбивалентность отношений к детству в целом, включавших помимо любви неоправданное осуждение некоторых непонятных для людей того времени форм поведения детей. См.: Batany /. Regards sur l'enfance dans la litterature moralisante. P. 123-127.

97 Duby C. Le temps des cathedrales: L'art et societe. P. 1976. P. 146 etc.

98 Histoire de la famille. P. 369. Подтвердив недавно факт сокращения в XI-XIII ее. числа брошенных детей, американский исследователь Дж. Босуэлл {Boswell J. The kindness of strangers: The abandonment of children in Western Europe from late Antiquity to the Renaissance. N. Y. 1988) объясняет его преимущественно экономическим подъемом и относительной политической стабильностью. Признавая влияние этих явлений, нельзя, однако, забывать, что экономическая и политическаяконъюнктура создает лишь предпосылки для изменения человеческого поведения; реализация же этих предпосылок непосредственно зависит от поведения самих Людей, в данном случае - от изменений в структуре их эмоциональности.

99 Histoire de la famille. P. 368.

100 Aries Ph. L'enfant et la vie... P. 5-15.

101 Ястребицкая А. Л. Западная Европа XI-XIII ее. M. 1978. С. 110-111.

102 PN, - 2.

103 Ibid. - 7, ср.: - 27.

104 Ibid. - 14-18, 27.

105 Lull R. Op. cit. Ch. 91. P. 205-206. Почти теми же словами обличает баловство детей в семьях богачей Бертольд Регенсбургский. См.: Гуревич А. Я. Средневековый мир. С. 251.

106 Lull R. Op. cit. P. 206.

107 PN, - 3-4, 189.

108 Ibid. - 6, 189.

109 B, 1639.

1,0 B, 560, 558.

111 B, 536, 558.

112 AL, II, 91.

113 Si gal P. A. Le vocabulaire de l'enfance et de l'adolescence dans les recueils de miracles latins des XIIe et XIIIe siecles//L'enfant au Moyen Age. P. 146-150; Robert de Blois. Op. cit. V. 1051-1061.

114 Согласно иерусалимским ассизам, воплотившим нормы рыцарского поведения в их классически чистых формах, посвящение в рыцари предписывалось проводить в 15-летнем возрасте. См.: Лучицкая С. И. Исто-рико-демографические данные Иерусалимских ассиз // Историческая демография докапиталистических обществ. М. 1988. С. 149.

115 Kohler Е. Op. cit. P. 569-582.

118 Le Roy -Ladurie E. Op. cit. P. 320.

1,7 Aries Ph. L'enfant et la vie... P. 15-21.

118 Существовал, видимо, и еще один возрастной рубеж-18 лет: в этом возрасте крестьянские юноши полностью объединялись с людьми более старших возрастов (Le Roy Ladurie Е. Op. cit. P. 324).

П920 HE. Vol. II-VL

121 HE. Vol. 3. P. 120.

122 Ibid. P. 230-232.

123 Ibid. P. 174, 132.

124 Ibid. Vol. 2. Appendix.

121 Chedeville A. Op. cit. P. 100.

.: e Bur M. La formation du Comte de Champagne. Lille, 1977. P. 410-411, 454-455; Genicot L. L'economie rurale namuroise au Bas Moyen Age. Lou-vain, 1974. Т. 1. P. 67; Louvain, 1975. T. 2. P. 87.

127 Paris M. La noblesse lorraine. Lille, 1976. Т. 1. P. 305-308.

128 Fossier R. La noblesse picard au temps de Philippe le Bel // La noblesse au Meyen Age. P. 1976. P. 122-123.

129 По данным А. Деборда для нескольких родов в области Шарант бездетные составляли в XI-XII ее. около 43% общего числа семей, а в XIII в. - 34%. См.: Debord A. La societe laique dans les pays de la Cha-rente. P. 1984.

130 Габдрахманов П. Ш. О режиме демографического воспроизводства крестьянства Северной Франции в XI-XII ее.: (По данным крестьянских генеалогий) //Историческая демография докапиталистических обществ Западной Европы. М. 1988.

131 Dubois II. L'essor... P. 215-217; Le Roy Ladurie E. Op. cit. P. 301.

122 Duby G. Les "jeunes" dans la societe aristocratique dans la Franco du

6 Ю. Л. БессмертныйNord-Ouest au XII siecle // Annales E.S.C. 1964. P. 835-846 (см. нашу рецензию: ВИ. 1965. - 7. С. 193-194); Idem. Le chevalier... P. 295; Fossier R. Contribution // La demographie medievale. P. 44; Fossier R. Enfance... P. 106-107.

139 Ср.: Детерминанты и последствия демографических процессов. ООН. Нью-Йорк, 1973. Т. 1, ч. 2. С. 218.

184 Rochette В. Contribution // La demographie medievale. Р. 46.

185 Fossier R. La terre... P. 277.

188 См.: гл. 2, - 3, а также: Flandrin J. L. Un temps pour embrasser. P. 176; Fossier R. Enfance... P. 927; Riche P. Problemes de demographie//ADH. 1966. P. 46.

187 Russell J. Aspects demographiques des debuts de la feodalite//Annales E. S. C. 1965. P. 1122-1127. Ср.: PN, I, 2: о первейшем виде "естественной любви" и "понимания", которые свойственны младенцам, Филипп Новарский пишет следующее: "La premiere est que l'anfes aimme et quenoist premiers la fame qui le norrit de son lait soit mere ou nor-rice..."; Gregorii episcopi Turonensis Miraculae Sancti Martini, III, LI. Цит. no: Alduc-Le Bagousse A. Un probleme de paleodemographie//Re-cueil d'etudes dedies a M. Bouard. P. 1982. P. 7.

188 Delort R. Le Moyen Age: Histoire illustree de la vie quotidienne. P. 1972. P. 51. Правда, у обеих этих дам до 15 лет дожила лишь половина детей. Мы, однако, не анаем, какое число детей выжило бы у них при отсутствии кормилиц.

139 Coleman Е. R. L'infanticide dans le Haut Moyen Age//Annales E.S.C. 1974. N 2. P. 335.

140 Herlihy D. Land, family and women in continental Europe, 701-1200// Traditio. 1962. Vol. 18; Idem. Life expectancies for women in medieval society//The role of women in the Middle Ages. Albany, 1975. P. 1-16; Idem. Medieval households. P. 68,100-101.

141 Fossier R. Enfance... P. 928-995; Idem. Paysan... P. 40.

142 Fossier R. La femme dans les societes occidentales // La femme dans les civilisations des Xe-XIIIe siecles. Poitiers, 1977. P. 96-97; Idem. Peuplement... P. 74-75; Idem. L'ere feodale (XI-XIII siecle) //Histoire de la famille. P. 378-379. Раньше, в конце 60-х годов, анализируя пикардий-ские акты, Р. Фоссье констатировал почти полное численное равенство упоминаний людей разных полов в этих источниках. С: Fossier R. La terre... P. 279, 284-285.

143 Fossier R. La femme... P. 93.

144 Ennen E. Op. cit. S. 94, 101, 134.

145 Duby G. Le chevalier... P. 52, 72, 76, 80; Idem. Les trois ordres... P. 255-256 etc.

148 Габдрахманов П. Ш. Крестьянская семья в Северной Франции IX-XI ее.//ФЕ. 1985. М. 1987; Ennen Е. Op. cit. S. 81, 86; Duby G. Le chevalier... P. 50. 117.

147 Menard P. Les lais de Marie de France. P. 1979. P. 134-141.

148 Leclercq J. Le mariage vu par les moins au XII siecle. P. 1983.

149 Melz R. Le statut de la femme en droit canonique medieval//La femme: Societe Jean Bodin. Bruxelles, 1962. P. 74-75.

150 Dalarun J. Robert d'Arbrissel et les femmes//Annales E.S.C. 1984. N 6. P. 1140-1156.

151 Фридман P. А. "Кодекс" и "законы" куртуазного служения даме в лю-бовпой лирике трубадуров//Учен. зап. Рязан. пед. ин-та. М. 1966. Т. 34. С. 16; Le Goff J. Le rituel symbolique de la vassalite // Le Goff J. Pour un aulre Moyen Age. P. 1977. P. 382-383.

152 Marchello-Nizia Ch. Amour courtois, societe masculine et figures du pou-voir//Annales E.S.C. 1981. N 6. P. 979-981.153 Дюби Ж. Куртуазная любовь и перемены в положении женщины во Франции XII в.//Одиссей, 1990. М. 1990.

154 Flori J. Semantique et societe medievale: Le verbe adouber et son evolution au XII siecle//Annales E.S.C. 1976. N 5. P. 932, note 64.

155 Dialogue [1267]. P. 55.

lie Lull R. Op. cit. Ch. 28. P. 76.

157 Robert de Blois. Enseignement de princes. V. 315 etc.

158 Fossier R. Enfance... P. 932.

159 Herlihy D. Medieval households. P. 119-120.

180 This B. Le Pere: Acte de naissance. P. 1980. P. 178.

161 Le Goff J. Metiers licites et metiers illicites dans l'Occident medieval// Le Goff J. Pour un autre Moyen Age. P. 102-104; Ennen E. Op. cit. S. 155. 161, 182.

m Robert de Rlois. Le chastement de dames/Ed. J. Fox. P. 1950. V. 97 etc.;

190, 301, 477 etc.; 505, 539. 163 PN, I, - 25, 31.

184 Гуревич А. Я. Семья, секс, женщина, ребенок в проповеди XIII в. // Историческая демография докапиталистических обществ. С. 154-185.

181 L'histoire de la famille. P. 373-374; Le Roy Ladurie E. Structures familia-les en France // Annales E. S. C, 1972, N 4-5.

116 B, 1633; Le Registre d'Inquisition de J. Fournier. Т. I. P. 308 (сын "erat dominus domus").

1Й7 В XIII в. переживает кризис и куртуазный культ дамы, все чаще становящийся объектом критики и иронии. См.: Payen J. Ch. La crise du mariage vers la fin du XIIIe siecle d'apres la litterature francaise du temps // Famille et parente dans l'Occident medieval. Roma, 1977. P. 413-426. И одновременно расцветают такие литературные жанры, как фарсы и фаблио, где, по удачному выражению М. Т. Лорсэн, женщина, в первую очередь горожанка, рисуется только двумя красками - черной или белой - и где ее природный ум, находчивость и широта как бы противопоставляются ее порокам. См.: Lorcin М. Т. Facon de sentir et de pen-ser: Les fabliaux francais. P. 105-107, 173-180.

m В "Церковной истории" Ордерика Виталия знатные дамы упоминаются по нашим подсчетам реже знатных мужчин примерно в 5 раз. В просо-пографических материалах, собранных об участниках Четвертого крестового похода, их братья и сыновья упоминаются чаще их сестер и дочерей также в 4-5 раз (подсчитано по: Longnon J. Les compagnons de Villehardouin: Recherches sur les croises de la quatrieme croisade. Geneve, 1978). В поминальные книги аббатства св. Петра в Солиньяке было внесено за период с конца XII и до начала XIV в. 2489 человек; женщин спеди них - считанные единицы (Documents necrologiques de l'abbaye S. Piii-ro de Solignac / Sous la dir. de P. Marot. P. 1984. P. 418).

189 Об изучении этой темы см.: Гуревич А. Я. Смерть как проблема исторической антропологии: о новом направлении в современной историографии//Одиссей, 1989. М. 1989; Autour de la mort // Annales E. S. C.

1976. N 1; La mort au Moyen Age. Strasbourg, 1977; Death in the Middle Ages/Ed. H. Bract, W. Verbeke//Mediaevale Lovaniensia. Leuven, 1983.

170 Lull R. Op. cit. P. 88. 197.

171 Enseignemens // Langlois Ch. La vie en France au Moyen Age. P. 1912. P. 35.

172 О высказываниях этого рода Бернара Клервосского см.: Minois G. Histoire de la vieillesse en Occident. P. 1987. P. 234- 235. Характеристику соответствующих воззрений Фомы Аквината см.: Duby G. Le temps des cathedrales. P. 1976. P. 180-181. Как справедливо отмечает Ж. Дюби, игнорирование в церковной ортодоксии возрастных различий обусловли-6*

вало отсутствие возрастных примет в в скульптурных изображениях людей во французских соборах XII-XIII ее. (Ibid. P. 182).

173 Sprandel R. Alter und Todesfurcht nach der spatmittelalterlichen Bibele-xegese//Death... P. 113.

174 Ibid. P. 108-109.

175 Les statute synodaux francais du XIIIe siecle. P. 1971. P. 138.

17e Gousset Th. Les actes de la province ecclesiastique de Reims. Reims, 1842. P. 449.

177 Huqv. es de Saint Victor. De sacramentis, 15, 3. Цит. no: Avril J. La pastorale des malades et de mourants aux XIIe et XIIIe siecles // Death... P. 95.

178 Le Goff J. La naissance du purgatoire. P. 1981. P. 305-307; Aries Ph. Une conception ancienne de l'au-dela // Death... P. 84 etc. Гуревич А. Я. О соотношении народной и ученой традиций в средневековой культуре: (Заметки на полях книги Жака Ле Гоффа).//ФЕ, 1982. М. 1984. С. 214, сл.

179 Payen J. L'homo viator et le croise: La mort el lo salut dans la tradition du douzain // Death... P. 208-209.

180 Les conges d'Arras / Ed. P. Ruelle. P.; Bruxelles, 1965. V. 451-455.

181 Payen J. Op. cit. P. 215.

182 Ibid. P. 217.

188 Thiry CI. De la mort maratre a la mort vaincue: Attitudes devant la mort

dans la deploration funebre francaise // Death... P. 246. 184 См. об этом: Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры.

С. 180 и сл.; Blum С. La fohe de la mort dans l'imaginaire collectif du

Moyen Age // Death... P. 272-273. 188 Thiry CI. Op. cit. P. 249-252. 188 Blum C. Op. cit. P. 266-270.

187 Ibid. P. 272.

188 Chiffoleau J. Ce qui fait changer la mort dans la region d'Avignon a la fin du Moyen Age // Death... P. 117.

189 Ibid. P. 118.

190 Ibid. P. 126-130.

191 Когда этот текст был уже в печати, мы смогли познакомиться со статьей Ж. Ле Гоффа "С небес на землю: Перемены в системе ценностных ориентации на христианском Западе в XII-XIII ее.", написанной для сб. "Одиссеи. Человек в истории. 1991". Не можем не выразить удовлетворения в связи с почти полным совпадением наших идей о тенденции обмирщения в ХП-ХШ ее. высших христианских ценностей с основной идеей статьи Ж. Ле Гоффа.

192 Chiffoleau J. Се qui fait... P. 126-130.

ш Aries Ph. Essais sur l'histoire de la mort en Occident du Moyen Age a nos jours. P. 1975. Ср.: Vovelle M. L'histoire des hommes au miroir de la mort // Death... P. 4.

194 Мы имеем здесь в виду именно борьбу за преодоление болезней, а не признание ценностью физической силы и здоровья как такового, что с давних нор входило в систему массовых представлений.

195 Но мнению М. Блока {Bloch М. Les rois thaumaturges: Etude sur le ca-racterc surnafcrel attribue a la puissance royale particilierement en France et en Angleterre. Pref. de J. Le Goff. P. 1961. P. 38), этот обряд практиковался во Франции уже с XI в. В исследованиях, появившихся после первой публикации книги Блока (1924 г.), этот факт был оспорен. См.: Le Goff J. Preface. P. XIV-XVI.

198 Ibid. P. 79-81.

197 Bloch M. Les rois... P. 79-81, 102 etc.

188 См.: Fossier R. Enfance... P. 122; Le Roy Ladurie E. Op. cit. P. 330, среди опасных болезней крестьяне называли понос, апоплексический удар.сердечные боли, лихорадку, подагру, свищи, язвы, нарывы, гнойники и т. п.

199 Chedeville A. Op. cit. Р. 95-96; Sigal P. Maladie, pelerinage et guerison au XIII siecle // Annales E. S. C. 1969. P. 1522; Fossier R. Enfance... P. 123.

200 См.: Салернский кодекс здоровья/Пер. с лат. Ю. Ф. Шульца. М. 1970. Гл. 87-91.

201 Lull R. Op. cit. Ch. 78.

202 В отличие от этого Бурхард Вормсский в начале X в. говоря о больных, акцентировал внимание на аапретности языческих гаданий о судьбе заболевшего п подчеркивал наказуемость языческих приемов исцеления.

203 рауеп /. L'homo viator et la croise // Death... P. 218.

204 Небезынтересно, что первым французским королем, который знал своего деда, был Людовик XI (1226-1270 гг.).

205 PN, - 37-38. 208 Ibid. - 36.

207 Minois G. Op. cit. P. 230-231.

208 Andreae Capellani Regii Francorum de Amore Libres trcs/Ed. E. Trojel. Copenhagen, 1892. P. 11-12.

209 Lull R. Op. cit. P. 131.

210 По данным Минуа, из 40 допрошенных на процессе 1307 г. членов ордена Тамплиеров моложе 40 было лишь 12 человек, старше 60 - 10. В числе 216 свидетелей канонизации св. Ива в 1330 г. происходившей в присутствии ангулемского и лиможского епископов, 87 человек (40%) было старше 50 лет (в том числе 20 человек-9,2% - старше 65). См. Minois G. Op. cit. P. 240-260.

211 Forst de Battaglia O. Traite de genealogie. Lausanne, 1949.

212 Fossier R. Enfance... P. 105. Средний возраст Плантагенетов составлял 53 года, Штауфенов - 52 года.

213 Longnon J. Les corapagnons de Villehardouin... Ch. I?VIII.

214 Ibid. P. 5.

215 Поясним это на примере рыцаря Jean de Tournay. О нем известно, что он умер в 1220 г. В источниках он впервые упомянут в 1190 г. в документах аббатства Cheminoni См.: Longnon J. Op. cit. P. 76. Допустив, что* в 1290 г. ему было лишь 15 лет, и приравняв соответственно продолжительность его жизни к 45 годам, мы даем ей явно заниженную оценку по сравнению с тем, что было бы сделано, если бы дата первого упоминания в источниках отождествлялась с возрастом старше 15 лет.

218 Отличие этой цифры от средней продолжительности жизни всех учтенных рыцарей связано с тем, что она отражает длительность предстоящей жизни только для двадцатилетних. Небезынтересно, что эта цифра практически совпадает со средней длительностью предстоящей жизни для всех двадцатилетних (23 года), рассчитанной для Западной Европы XI-XIII ее. Дж. Расселом (Russel /. Op. cit. P. 130). Несмотря па крайнюю фрагментарность использованных Расселом данных и их географическую и социальную недифференцированность, они, видимо, по закону больших чисел могут иногда иметь познавательное значение. Особенно это касается данных о господствующем классе, члены которого широко присутствуют в выборке Дж. Рассела. 2,7 Les statuts synodaux francais du XIII* siecle/Publ. O. Pontal. P. 1971. Т. I. P. 184, cap. 68.

218 Hasenohr G. La vie quotidienne de la femme vue par l'Eglise//Frau und spatmittelalterlicher Alltag. Wien, 1986. P. 75.

219 PN, - 193-194. P. 104-105.

220 Le livre au roi//Les assises de Jerusalem/Publ. par A. Beugnot. P. 1841-1843. Ch. 47 ("...Ce un chevalier home lige... ait passe ange de soissante ans... et il a fie de son cors... la raison... ait estably qu'il det aver soji fiesans servise"). См. также: Ibid. Ch. 48. Аналогичные распоряжения включены в ассизы Антиохии (Assises d'Antioche, I, 10) и Кипрской Романьи (Assises de Romanie/Ed. G. Recora. P. 1930. 89).

221 Le Roy Ladurie E. Op. cit. P. 317, 322; Histoire de la famille. P. 371. Аналогичные данные для Англии этого же времени см.: Hanawalt В. Ор. cit. Р. 228.

222 Fossier R. La terre... P. 280.

223 Delort R. Op. cit. P. 55.

224 Средняя продолжительность жизни в развитых странах современного мира 75-80 лет (во Франции 80-х годов 75,9 лет). Лица старше 40 лет составляли во Франции в 1982 г. 40% населения, а старше 50 - около 28%.

225 См. например: Polyptique do l'cveche de Toul/Publ. H. Olland // Bulletin philologique et historique. 1979. P. 1981. Passim; Guter-Verzeichnifi der Abtci S. Maximini. Passim.

226 См. например: Fossier R. Histoire sociale de la Moyen Age. P. 124-130.

227 L'ancien coutumier inedit de Champagne/Publ. P. Portejoie. Poitiers, 1956. Passim; B, passim.

228 Histoire de la famille. P. 365. В раннее средневековье обычная площадь так называемых "больших домов* в северозападных районах Европы достигала 450 кв. м (Chapelot Ji, Fossier R. Le village et la maison au Moyen Age. P. 1980).

229 См.: Бессмертный Ю. Л. Французское крестьянство в Х-ХШ ее.//История крестьянства в Европе. Т. 2. Гл. 4.

230 Fossier Н. Paysans d'Occident... P. 36-40.

211 Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня... С. 185, сл.

232 Там же. С. 65 и след.; Guerreau-Jalabert A. La designation des relation et des groupes de parente//Archivum Latinitatis Medii Aevi. Bruxelles, 1988. T. 46/47. P. 92 etc.

233 B, 556.

234 AL, II, 50.