Сборник статей || "Антропология революции" || С. В. ЯРОВ МОТИВАЦИЯ ВЫХОДА ИЗ РКП(Б) в 1919-1922 годы КАК ФОРМА ВЫРАЖЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ лояльности

С. В. ЯРОВ

МОТИВАЦИЯ ВЫХОДА ИЗ РКП(Б) в 1919-1922 годы КАК ФОРМА ВЫРАЖЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ лояльности

(По материалам Государственного архива новейшей истории Новгородской области)

Личные документы членов РКП(б) редко оценивались как исторический источник и преимущественно использовались исследователями как иллюстрации, призванные ярче оттенить своеобразие какого-либо события в истории партии или страны в целом. Комплекс же таких специфических документов, как заявления коммунистов о мотивах выхода из партии, в советское время вообще не мог быть предметом рассмотрения. Слишком много "краеугольных камней" пришлось бы при этом сдвигать, а это никак не способствовало устойчивости историографических конструкций, основанных на идеологической догме.

Материалом для этого исследования стал корпус подобных заявлений, хранящихся в Государственном архиве новейшей истории Новгородской области (ГАНИНО). В целом таких документов сохранилось немного; едва ли они способны воссоздать во всей полноте противоречивую картину трансформации массовых настроений в Новгородской губернии во времена "военного коммунизма" и НЭПа. Но и тексты, которые все-таки дошли до нас, позволяют выявить ряд тенденций, обусловивших конформиза-цию советского общества и формирование новых поведенческих установок1.

В этой статье рассматриваются заявления о мотивах выхода из партии - таковыми могут быть и заявления с просьбой исключить из рядов РКП (б), и последующие заявления, где более подробно объяснены причины такого поступка.

При исследовании этих документов мы сразу встречаемся с парадоксом. Казалось бы, такие заявления должны содержать непосредственные реакции людей на политические события представлять "первичные" свидетельства о политической культу, ре, не искаженные, как в партийных сводках, передачей мнений через вторые и третьи руки. Однако легко убедиться, что подслушанный, нередко записанный невнятно и фрагментарно информатором "антисоветский" разговор в известной степени более адекватно отражает подлинные настроения людей, нежели их прямая речь, облеченная в письменную форму.

Заявления эти различаются по языку, но обычно невелики по объему - как и все то, что написано самостоятельно, но требует усилий, непривычных для людей, не занимающихся профессионально письмом и интеллектуальной работой. Если сравнивать их с заявлениями о вступлении в ряды РКП(б) того же времени и людей того же социального слоя, то сразу заметно, что у заявлений о вступлении - гораздо более клишированный, нормативный и унифицированный язык: писались они, очевидно, под диктовку вербовщика, партийного работника, и включали, как правило, одни и те же политизированные штампы.

Заявление о выходе из партии - особый жанр письма. Здесь нет образцов - каждый составляет его в соответствии с уровнем своего кругозора, грамотности и, скажем прямо, смекалки. Связных, литературно оформленных текстов с логичным переходом от одной части к другой, с устойчивыми и уместно употребленными словосочетаниями почти нет. Заявления во многих случаях словно стенографируют обрывистую и нескладную повседневную речь крестьян. Самый яркий пример здесь - заявление М. Емельянова, написанное в ноябре 1919 года. Приведем его полностью, сохраняя синтаксис и орфографию подлинника: "Прошу я Гражданинъ Ко-стковской волости деревни болш. Порог Михаилъ Емельянов уволить миня из Партш или же на время Такъ что я живу въ чужом дому и у миня нонича налажано на избу лесу и его мне нужно Прицелить Къ делу вывиз и срубить избу ато у миня вся Семя Погибнить и дети будут безчаснои безъ своей избы и ещо зояв-ляю Я вамъ что я был выписоша волостномъ Комунистичискомъ отдели и билет членской был здадина и оны мне сказали что ты Теперь несуществуеш въ Партии и я был выписовша 19 октября с/г а Потом Продержа две нидели и Прислали мне обратно низ-наю Пококому Случаю и Говорят что мы ниможемъ выписать и зачем они у миня бумаги взяли и столька время держали у сибяи затеить Прошу я вас уволить миня неоставить моей Прозбывъ такомъ маемъ нещастном Положен ш Я Гражданинъ Михаил Емельянов"2.

Здесь даже нет чересполосицы политизированной и обыденной речи, характерной для других подобных документов - например, для заявления Сергеева, написанного в апреле 1921 года: "Сменя потребоволи что почему выходишь ис партие Я заявляю что я Незнаю программы Коммунизма. Не могу проводить огета-цие среди безпартийных поетому меня выклучить испартие"3. В заявлении М. Емельянова - сплошь житейские жалобы, проникнутые - видимо, уместным в данном случае - просительным, почти униженным тоном. Ощутимы заметные перебивы доминант в этом тексте. Кажется, его последовательность определена внезапно возникающими ассоциативными связями, при этом автору все же трудно сохранить хотя бы минимальную связность в изложении своей просьбы.

Однако эти особенности текстов М. Емельянова и Сергеева в целом все же редки для такого рода документов. Обычно заявление содержит лишь краткую мотивацию принятого решения. Подчеркнем, что одно из заявлений имеет подпись "За безграмотного А. Петрова"4 - примечательная иллюстрация тезиса о роли партии как авангарда общества. Только в том случае, когда грамотность автора заявления выше средней и у него возникает необходимость подробно рассказать о причинах своего поступка, чтобы отвести от себя подозрения, текст становится более пространным.

Форма заявлений нередко очень близка к форме прошений или жалоб, с характерными для них формулами: "Прошу", "К сему подписуюсь". Возможно, такова была традиция оформления различного рода официальных документов, накрепко усвоенная крестьянами еще с дореволюционных времен. Тот же язык, кстати, характерен и для заявлений о вступлении в ряды РКП(б) в 1918-1920-е годы. Но все же такой стиль письменных обращений следует признать символичным, учитывая их содержание. Это действительно прошения - в них извиняются, порой униженно, а не выдвигают какие-либо требования. В заявлениях неизбежно проступает чувство вины за совершенный поступок: это заметно и по сдержанности разъяснений, и по уверениям в лояльности автора, и по эмоциональности обращений, иногда доходящей до интонации мольбы. Это сложившееся уже к 1919 году представление о ВКП(б) как об организации, выход из которой затруднен и нуждается в особо веских основаниях, весьма симптоматично.

В заявлениях чувствуется страх, и, возможно, небеспочвенный. Здесь скорее даже сказалось не опасение утраты жизненных перспектив и выпадения из социальной элиты, характерное для

общественных практик 1950-1980-х годов. В то время, когда правовое сознание было "революционным", а импровизации местных властей не всегда обрывались окриком верхов, наказания за "ренегатство" могли быть не только экзотическими (например, "занесение на черную доску", как это бытовало в 1921 году в коллективе РКП(б) железнодорожной станции Окуловка5), но и болезненными. Так, на заседании Костьковского волостного комитета РКП(б) осенью 1919 года, рассмотрев заявление коммуниста С. Трушина, решили не только исключить его из партии, но и "лишить настоящего места службы и призвать на тыловые работы"6.

Выраженное во многих заявлениях о выходе из РКП(б) уверение в собственной лояльности в значительной мере можно считать вынужденным. Оно определялось необходимостью сохранить свое положение и оградить себя от репрессий. Стремление продемонстрировать благонадежность могло, в соответствии с индивидуальными особенностями каждого из заявителей, по-разному проявляться в содержащих мотивацию выхода из партии заявлениях. Различия эти, однако, не были существенными. Мы уже писали об унифицированности заявлений о вступлении в РКП(6)7. Но общее желание покинувших ряды партии принизить значение своего поступка и показать его необходимость могло также способствовать аналогичной унификации: несмотря на упомянутый выше стилистический разнобой в текстах заявлений, вероятно, выбор вариантов оправдания был все же невелик.

В числе главных причин назывались слабое здоровье, сложные "домашние обстоятельства", необходимость сосредоточить все свои усилия на помощи многодетной семье. К этому добавлялись, хотя и явно имели второстепенный характер, такие причины, как незнание партийной работы, перегруженность и, наконец, политическая безграмотность. Являлись ли они подлинными причинами или маскировали что-то иное - ответ на этот вопрос весьма труден, а иногда и невозможен без знания неизбежно ускользающих от историка подробностей события.

Следует обратить внимание, однако, на ряд обстоятельств. Так, находившиеся в одной ячейке РКП(б) В. Яковлев и Л. Петров, вместе подавшие заявление о выходе из ее рядов, похоже, писали их по единому образцу. В заявлении В. Яковлева содержится просьба: "...выключить меня испартие виду моей болезьнии Домашние опстоятельства"8, а Л. Петров мотивировал свой уход "болезнью и семейными делами"9. Стоит задуматься, случайно ли их мотивации почти совпали в деталях. Необходимо поэтому внимательнее присмотреться и к другим аргументам, высказанным в заявлениях.

Сомнительными кажутся ссылки на слабость здоровья (особенно когда при этом отмечают, что должны содержать семью из 7-8 человек) - пребывание в партии для ее рядовых членов в 1919 году все же не было похоже на каторжные работы. Нерегулярное посещение собраний и разовое выполнение партийных поручений также едва ли было способно пробить брешь в семейном бюджете. Реальной причиной могла быть необходимость уплаты членских взносов, сколь бы мизерными они ни являлись, но об этом не говорилось ни в одном из заявлений, i

Попытки выходящих из партии продемонстрировать свою преданность новой власти можно оценить иначе, обратив внимание и на ту расчетливость и осмотрительность, с которой они подбирают аргументы. Никаких выпадов против советской власти, никаких искушений представить себя более правоверным коммунистом, чем Ленин, и обосновать свой уход несогласием с введением НЭПа - ничего этого нет. Мы не обнаружили в архиве ни одного заявления о выходе из партии, вызванного таким несогласием. Есть перечисление тех причин, которые более всего извинительны в трудное время. Но авторам этих текстов нужно было еще и подчеркнуть свою лояльность - прямо и без всяких оговорок. Посмотрим, какими приемами это достигалось.

В заявлении Л. Петрова (15 апреля 1921 года) отмечалось, что его здоровье подорвано на русско-германской войне10. Тем самым из "шкурника" он превращается в жертву империалистической бойни - могут ли быть к нему какие-либо упреки" Этого ему, однако, недостаточно, и он усиливает степень своей лояльности подписью: "К вашим услугам верный"11. В заявлении П. Дмитриева (28 марта 1921 года) ссылка на болезнь как на причину выхода из партии сопровождается таким пояснением: "Быть членом партии и не работать - нахожу это позором"12. В заявлений А. Зайцева (1 января 1922 года) перечислены причины, побудившие его покинуть РКП (б). Ни одна из них не является политической, но он счел необходимым заключить свою просьбу и такой ремаркой; "Конечно, добавляю, что мысли мои не изменятся и работа не ослабнет"13.0 какой работе идет речь, он не сообщил, и возникает ощущение, что он словно автоматически повторил устоявшийся политический штамп, даже не вникая в его смысл.

Самым ярким, пожалуй, можно признать заявление М. Иванова: "В виду моей болезни так как на собрание являтся не представляется возможным а оставатса заурядным членом и числится на бумаги то считаю преступным и посему прошу исключить из партии"14. Уловить логику в таком тексте крайне сложно, поскоац. ку представленная им причинно-следственная цепочка такова: коммунист, не посещающий собрания, - "заурядный" коммунист - "бумажный коммунист" - преступный коммунист. Услышать в ответ на свои аргументы вопрос о том, почему бы ему не вылечиться и не стать после этого "настоящим" коммунистом, Иванов, видимо, не ожидал. Возможно, у Иванова действительно не было возможности лечиться, но все же ход его "рассуждения" отчетливо отдает политической демагогией.

И в других случаях бывает очень трудно понять, реальным объяснением или уловкой является ссылка на болезнь как причину выхода из партии - но речь идет не о том, насколько значима была болезнь, а о том, какими лояльными оговорками сопровождаются упоминания о болезни, и о явных противоречиях, на которые не обращают внимания авторы заявлений. "Дажанемогу посисчать партейное собрания а нечто-то нисти портейною работу"'5, - писал в своем заявлении В. Яковлев, и его доводы следует признать вескими, поскольку "как После отца смерти приходится Делать все самому а семья из 7 человек"16. Но примечательно, как он заканчивает свое обращение: "А к партии остаюсь такова-жо мнения, как был и раньше"17. Возникает вопрос: почему оказалась столь необходимой эта ремарка" И не только В. Яковлеву, но и авторам других заявлений (имеющих отчетливый "оправдательный" характер), независимо от того, что они указывают в качестве главной причины своего поступка - болезнь, занятость, нищету, многодетность или что-то иное.

Документ, который должен был отразить в какой-то мере настроения коммунистов (не имеет значения, оппозиционных или лояльных), в значительной мере превращается в свидетельство их самоконформизации. Человек мог, не особенно заботясь об аргументах и не всегда воспринимая их политический смысл, по чу" жому образцу написать заявление о приеме в РКП(б) - это едва бы "перепахало" его, если воспользоваться известной ленинской оценкой достоинств романа Н. Г. Чернышевского. Но заявление о выходе из партии требовало от него особой изворотливости, более индивидуальной, "своей" манеры оправдания, осознания важности идеологических табу и хотя бы примитивного понимания их, умения посредством словесной эквилибристики выстраивать образ благонамеренного гражданина и, наконец, толики экзальтации и надрыва - иначе как убедить начальство в своей искренности"

Так происходило глубинное "самовоспитание" человека. Самостоятельное составление "лояльного" ответа, а не участие в рутинном ритуале, предсказуемом по своему сценарию и имевшем групповой характер, быстрее ломало присущие дореволюционному, "ветхому" человеку внутренние преграды и превращало его в человека советского.

Парадокс состоит в том, что коммунист, выходивший из рядов РКП(б) и; казалось, совершавший антипартийные поступки, своей апологией в большой степени "перепахивал" себя в советском духе, нежели те, кто вступал в партию. Авторы многих заявлений в силу их низкой культуры не способны были создавать объемные и яркие тексты, и их тактические приемы примитивны. Но там, где мы встречаем человека, владеющего литературным слогом, все детали самоконформизирующих операций проявляются особенно ярко. Таковым является заявление С. Трушина, в котором оправдывается его выход из партии. В нем заметны несколько тактических ходов. Иногда они откровенно казуистичны - он, например, заявляет: "...если общее собрание членов партии нашло мотивы в моем заявлении об исключении меня из партии не уважительными, то я полагаю, что оно поэтому не имело законных оснований исключать меня из партии, а целесообразнее и правильнее было бы заявление мое отклонить или вызвать меня для личного объяснения"18. Конфликтов со своими бывшими "товарищами по партии" он, однако, стремится всячески избегать, вообще его апелляциям присуща максимальная тактичность: "Программа партии говорит, что в партию принимаются только желающие и свободно исключаются из партии те товарищи, которые по каким-либо для них уважительным причинам не могут далее быть в партии. <...> Я честно и открыто заявил товарищам] по партии, что по весьма для меня уважительным причинам не могу далее состоять членом партии!"19 Уважительная причина - это "семейный разлад"; ни о какой политике здесь нет и речи. Замечание о том, что он говорит прямо и ничего не скрывает, видимо, не случайно - никто не смеет заподозрить его в конспирации, уже ставшей в 1919 году синонимом неблагонадежности.

Этого ему показалось мало. Конечно, можно было обратиться к "товарищам" с мягкими увещеваниями, содержавшими намеки на необходимость соблюдения процедурных деталей. Но даже одно их решение отправить С. Трушина, не имея на то полномочий, на "тыловые работы", показывает, что такие аргументы едва бы оказались для них убедительными. Он прибегает поэтому к другому приему - прямой политической самореабилитации. Как надо поступать в таком случае, он, несомненно, знает. "Я сын своего бедняка отца лапотника - крестьянина землероба"20-это предложение показывает, что он хорошо разбирается в новой, советской сословной иерархии. Трушину недостаточно только одного определения своего "правильного" социального положения - он занимается рискованными синтаксическими упражнениями, ставя слово "бедняк" перед словом "отец", да еще использует диковинную фразу "сын своего бедняка". Он делает все, чтобы отразить в первую очередь именно социальное происхождение, а не степень родства.

Требуется, однако, не только это. Надо доказать еще и духовную преемственность с отцом - сельским пролетарием безупречной чистоты, удостоверяемой бедностью. И Трушин продолжает: "...предан делу революции и социалистическому советскому строительству жизни трудового народа. Для меня дорог лозунг, написанный на "Красном знамени" Советской власти трудового народа. Советская власть - единственная власть, ведущая трудовой народ к свободной и счастливой жизни. Советская власть есть защитник "прав и правды" трудового народа. Красное знамя коммунизма для меня свято, и я ему всегда буду верен"21.

Автору трудно остановиться. Вся цепочка соотнесенных между собой политических клише в то время традиционно завершалась эмоциональной, "лозунговой" концовкой. Он и к этому готов, и делает это с усердием, которое нельзя не признать чрезмерным даже для апологетических текстов: "Да здравствует РСФС[Р] власть!

Да здравствуют вожди мировой революции, ударившие в вечевой колокол и пробудившие трудовой народ от многовековой спячки для свержения рабства и ига империализма и капитала]

Да здравствует доблестная Красная Армия!

Да здравствует полная победа труда над капиталом и буржуазией!"22

Все это - характерные образчики полуистершихся риторических штампов, "политической трескотни", к 1919 году успевшей всем надоесть - недаром ее клеймил даже Ленин в написанной тогда же статье "Великий почин"23. Возникает впечатление, что перед нами - не оправдательный документ, созданный для защиты от обвинений в ренегатстве, а классическая советская "агитка", приобретшая пародийный тон из-за стремления автора сверх всякой меры наполнить текст идеологическими штампами. Заметно к тому же, что Трушин причудливо и своеобразно "достраивает" использованные им для выражения собственной благонамеренности клише, не останавливаясь в своем рвении даже перед

тем, чтобы сделать их тавтологичными. 9

Изученные нами заявления о выходе из РКП(б), рассматриваемые как источник для изучения настроений коммунистов, нуждаются в очень осторожном подходе. Они обнаруживают, что рядовые и недавно принятые члены партии, как правило, имели смутное представление о том, в какой организации они находятся и к каким целям должны стремиться. Кажущееся анекдотичным заявление М. Емельянова с вкраплением канцеляризмов ("уволить меня из Партш", "билет членской был здадина", "ты теперь не существует в Партш") - весьма показательный пример.

Когда же авторы придерживаются установленных ритуалов и цель их определяет форму и содержание текстов, становится очевидной нарочитость использования тех или иных политизированных выражений как тактических приемов. В целом можно прийти к выводу, что такие тексты скорее маскируют подлинные настроения их авторов - возможно, и создаются они именно для этого. И маскируют нередко столь основательно, что и обладающий новейшими методиками историк не может прорвать броню крепко спаянных между собой штампов и понять, что они скрывают.

Условность мотивации выхода из партии становится более явственной, когда ее анализируют в широком контексте "партийного строительства" конца 1910-х - начала 1920-х годов. Зная о том, насколько редко проводились партийные собрания и как часто тогда пренебрегали выполнением партийных поручений, вполне возможно оценить, сколь малозначимым мог быть для мотивации выхода из партии такой довод, как расстроенное здоровье. Более основательными следует счесть ссылки на политическую безграмотность - но, возможно, для многих и это было только внешним поводом, учитывая, сколь многочисленными являлись агитационные кампании, следовавшие в 1918-м - начале 1920-х годов одна за другой, митинги, сельские сходы, публичные читки газет. Прямые и косвенные уверения в благонадежности, иной раз приобретавшие гиперболические очертания, нарочитое подчеркивание своего "пролетарского" социального статуса - все эти особенности рассмотренных документов также не позволяют отнестись к ним с должным доверием.

Ценность их - в другом. Заявления о выходе из партии - свод представлений о лояльности к власти, которые были у людей переходного времени. Эти представления могли быть глубокими или поверхностными, но в целом их основные элементы совершенно