Сборник статей || "Антропология революции" || И. С. Дмитриев "ПЬЕР СИМОН ЛАПЛАС -МАЛЕНЬКИЙ ИМПЕРАТОР БОЛЬШОЙ НАУКИ"

ПОЛИТИЗАЦИЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ

И. С. ДМИТРИЕВ. ПЬЕР СИМОН ЛАПЛАС -МАЛЕНЬКИЙ ИМПЕРАТОР БОЛЬШОЙ НАУКИ

Состояние французской науки при ancien regime и в первое пятилетие революции многократно рассматривалось в историко-научной литературе 1. Гораздо меньше внимания было уделено научной жизни Франции посттермидорианского периода и наполеоновской эпохи2.

В этой статье на примере биографии П, С. Лапласа (1749-1827) будет рассмотрена одна из линий поведения ученых в период от Термидора до отречения Наполеона, но предварительно будет дана общая характеристика социальных, политических и культурных аспектов существования французской науки в указанный период, поскольку они и формировали тот контекст, в котором складывалась карьера Лапласа. Его фигура привлекла наше внимание потому, что он был не только одним из крупнейших ученых своего времени, но и человеком, оказавшим (отчасти - благодаря своему таланту и авторитету, отчасти - вследствие своей близости к власти) заметное влияние на формирование посттермидорианского научного сообщества.

ФРАНЦУЗСКИЕ УЧЕНЫЕ В ПЕРИОД ПОСТРЕВОЛЮЦИОННОЙ ИМПЕРСКОЙ СТАБИЛИЗАЦИИ

Как известно, во время Французской революции ряд французских ученых и инженеров встали на сторону якобинцев, активно сотрудничая с властями, особенно в период с июня 1793-го по июль 1794 года. Эти, по выражению Кена Альдера, "techno-Jacobins"3 (то есть "солдаты партии", обладавшие научно-техническими Познаниями) образовали замкнутый круг лиц, связанных друг с другом отношениями взаимного патроната, общностью политических взглядов (в том числе и согласием с возможностью использования террора как законного политического средства)4, а иногда, как в случае Л. Гитощ де Морво и К. А. Приёра де ла Котд'Ор, еще и узами родства5. Такое единство способствовало взаимной помощи, иногда в очень трудных ситуациях: так, химик и политический деятель Ж.-А. Ассенфратцд примеру, добился освобождения из тюрьмы академика А.-Т. Вандер-монда, с которым его связывали годы сотрудничества с Лавуазье и совместная работа по руководству "Atelierde Perfectiormement". С другой стороны, отношение к "чужакам" в этом научно-инженерно-политическом братстве было совершенно иным: примеру, К. А. Приёрдела Кот д'Ор без колебаний исключил осенью 1793 года Ж.-Ш. Борда, Ж Б. Деламбра, Ш. Кулона, Ж.-П. Бриссо и П. Лапласа из "Commi-ssion des Poids et Mesures", ссылаясь на необходимость "улучшения общественной морали"6, что не только ухудшило материальное положение изгнанных, но и сделало их более уязвимыми в обстановке политических репрессий.

Тем не менее после падения Робеспьера многие из этих бывших якобинцев в своих многочисленных выступлениях не скупились на проклятия в адрес Неподкупного и его клики.

Революция открыла ученым и инженерам дорогу в мир большой политики. М. Ж. А. Н. Кондорсе, Ж. С. Байи, Приёр, Л. Карно, Г. Монж, А.-Ф. Фуркруа, Гитон де Морво и многие другие занимали ответственные государственные посты, они были членами Конвента, министрами, входили в правительственные комитеты и комиссии. Это, разумеется, свидетельствовало о повышении их социально-политического статуса, но одновременно ставило перед ними проблемы политического выбора и политической ответственности, которые приобрели особую остроту после 9 термидора II года Республики. Или, по другому календарю, после 26 июля 1794 года.

Сотрудничество ученых и инженеров с режимом якобинской диктатуры, их участие в ликвидации Академии наук, их подписи под смертными приговорами и другие подобные факты и эпизоды в условиях нарастающего посттермидорианского "белого террора" - террора политического возмездия - могли стать основанием; для самых тяжких обвинений. Промедление с оправданиями, равно как и с изъявлениями лояльности новому режиму, было воистину смерти подобно.

Отвечая на очередные "вызовы эпохи", бывшие якобинцы - "технари", конечно, не придумали ничего нового. Их оправдания строились по той же схеме, которая использовалась в подобных ситуациях как задолго до них, так и в последующие столетия: "Мы - люди науки (техники, литературы, искусства и т.д. нужное подчеркнуть) - были рядовыми солдатами партии (Якобинского клуба, Комитета общественного спасения, Комитета государственной безопасности и т.д. ненужное вычеркнуть) и, находясь у кормила власти, выполняли свой гражданский долг (извлекали селитру из навоза, лили пушки, спасали, как могли, отечество и т.д.) и потому мы не можем нести*ответственность за ошибки и преступления наших главарей, ибо мы были их жертвами". Именно в таком духе выступил, к примеру, Жак-Николя Бийо-Варенн на первом заседании Якобинского клуба после 9 термидора: "Пусть этот пример [Робеспьера] научит нас никогда больше не творить себе кумира. Мы были жертвами Лафайета, Бриссо, бесчисленного множества других заговорщиков"7. Бывшие же главари утверждали (если, разумеется, им удавалось дожить до того времени, когда им давали возможность что-либо утверждать), что они всегда "выполняли волю народа, в том числе и его лучших представителей (людей науки, техники, литературы, искусства и т.д. ненужных вычеркнуть), и потому они, лидеры рухнувшего режима, ни в чем не виноваты"8. Этот порочный круг "единства" народа и его главарей еще никому разорвать не удавалось.

Более того, бывшие "techno-Jacobins" заявляли, что каждый из них, занимая важные государственные посты, отвечал исключительно за свой круг вопросов и прямого отношения к кровавому режиму этого вандала и "чудовища" (за три месяца до того именовавшегося "Орфеем, научающим людей первоначалам цивилизации и морали"9) не имел. Карно в Комитете общественного спасения отвечал за военные вопросы, Приёр - за военно-инженерную политику, Линде - за продовольственное снабжение и т. д. политические же решения - целиком на совести "триумвирата" (то есть Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона). А что касается подписей всех членов Комитета под смертными приговорами Дантону, эбертистам и другим жертвам террора, то это, как разъяснил изумленному Конвенту Карно, - "просто чисто механическая операция", знак того, что подписавший с данным документом ознакомился10, но за последующую, очевидно, также "чисто механическую операцию" - гильотинирование на Гревской площади - он никакой ответственности не несет.

Наш бывший тиран, - заявил в августе 1794 года Фуркруа, "...исполненный злости ко всем, кто обладал знанием, <...> всегда с подозрением, яростью и завистью относился к ученым <...>,

поскольку понимал, что они не согнутся перед ним"11. Величавщ образ несгибаемого ученого, стоящего перед Неподкупным, разумеется, плод небескорыстного воображения Фуркруа. Харак. теристика "вандалы" использовалась по отношению к свергнуто, му "триумвирату" не намного реже, чем "кровопийцы", "заговор, щики", "убийцы", "деспоты" и т.д.

Главной целью подобных выступлений была демонстрации героических и плодотворных усилий ученых и инженеров nocnai сению Республики - авторами же всех неудач и инициаторами террора неизменно объявлялись политические лидеры режима. Для этого злодеяния последних часто преувеличивались (некоторые историки даже говорят о "the myth of Jacobin vandalism", называя творцами легенды Ж. Ф. Лагарпа и А. Б. Грегуара12). Учение же, сотрудничавшие с властью, изображались при этом героями, действовавшими в интересах страны и добивавшимися успехов вопреки желаниям и разрушительному напору главарей преступного режима.

Кроме того, Фуркруа и Карно не забывали напоминать законодателям, что основные политические решения якобинской власти так или иначе проходили через Конвент, который номиналы"! контролировал деятельность Комитета общественного спасения, - поэтому не в интересах парламентариев чрезмерно усердствовать в поиске врагов демократии. Лучше, по мнению Карно, сойтись на том, что Конвент выражал волю народа, а народ может ошибаться, но не может быть виновным13. Теперь, - продолжали себя оправдывать ученые - главные виновники террора казнены, а другие брошены в тюрьму. Этого вполне достаточно - надо искать новый консенсус, важнейшим элементом которого, кроме утверждения о полной невиновности народа и, соответственно, его законных представителей, должен был стать тезис о политической нейтральности науки и "механических искусств". Согласно выступлениям "техноякобинцев" эпохи посттермидорианской нормализации, любой ученый или инженер, попавший во власть, становится частью государственной машины и обязан подчиняться raison d'etat - государственной необходимости. Впрочем, в посттермидорианской Франции обязанность ученых быть одновременно государственными служащими, "fonctionnaires publics", была закреплена законодательно - в Конституции 1795 года; ранее эта мысль была высказана Ж. А. Кон-дореэ14.

Миф о расколе якобинского Комитета общественного спасения на две части: патриотически настроенных ученых и инженеров, с одной стороны, и деспотов-политиканов, с другой15, - не только служил стержнем оправдательной тактики людей вроде Фуркруа, Карно и Приёра, но составлял основу посттермидорианской научно-технической политики. Научное сообщество во Франции после 1794 года формировалось (точнее - переформировывалось), ориентируясь на идеал науки как деполитизированной профессиональной деятельности по получению нового знания.

Здесь необходимо учесть, что французская научная политика на исходе революции не только включала в себя политику образовательную, но и во многом ею определялась6. Власти хорошо понимали, сколь тесна связь между структурой образования и социальной стратификацией. Подготовка специалистов (ученых, инженеров, техников и т. д.) во Франции второй половины 1790-х годов отличалась следующими особенностями.

Во-первых, научное и инженерное образование, как и школьное (начальное и среднее), было прежде всего ориентировано на военные потребности государства. Фуркруа оправдывал такую ориентацию тем, что военные науки включают в себя "почти все ветви человеческих знаний"17.

В 1804-1805 годах Наполеон завершил милитаризацию Ecole Polytechnique. Согласно его указу, студенты школы отныне должны были жить в казармах и подчиняться военной дисциплине. К 1807 году 95% выпускников (против прежних 45%) по окончании школы поступили на военную службу - главным образом, в артиллерию.

Во-вторых, после Термидора французское образование приобретало все более иерархизированный характер, причем речь шла не о, так сказать, "естественных" иерархиях ("начальное-среднее-высшее образование" или "общее-специальное" и т. д.), а о том, что эти естественные иерархии образовательных учреждений отражали и одновременно поддерживали социальную иерархию. На вершине пирамиды французского научно-технического образования находилась Ecole Polytechnique, выпускники которой продолжали обучение в одной из специализированных "grandes ecoles". При этом профессии, получаемые в этих школах, располагались на шкале престижности в определенном порядке - от горного инженера через специалистов по строительству мостов и дорог, топографов, военных инженеров до самой престижной в конце 1790-х - начале 1800-х годов военной профессии инженера-артиллериста.

По мере того, как маятник политической жизни все более отклонялся вправо, усиливались нападки на Ecole Polytechnique как на относительно открытое учебное заведение, доступное выходцам из низших классов. Отстоять прежний статус школы после Термидора было некому, поскольку Приёр, Монж и Ассенфратц уже не обладали необходимой властью (Монж был вынужден бежать из столицы, а Ассенфратц угодил в тюрьму - правда, ненадолго).

Главная претензия новых властей к Школе заключалась, как это ни парадоксально на первый взгляд, в ее привилегированном положении. Речь, однако, шла не о принципах приема учащихся, а о том, что Школа заняла практически монопольное положение в деле подготовки государственных служащих, а также офицерского состава. Особенно беспокоились военные, которые хотели получить полный контроль над подготовкой кадетов. В 1799 году Школу чуть было не закрыли - военным и первому консулу удалось ее отстоять лишь ценой уступок. В итоге к началу XIX столетия Ecole Polytechnique превратилась в элитарное учреждение. Основной контингент учащихся составляли отпрыски семей высшего чиновничества и рантье. Если выпуск 1799 года (274 человека) на 47% состоял из сыновей ремесленников и крестьян, то после 1805 года таковых было не более трети18.

Прямых ограничений по социальному происхождению при приеме в учебные заведения не вводилось (как-то неудобно было уж столь откровенно демонстрировать возврат к дореволюционным нравам). Посттермидорианские социальные фильтры были устроены иначе и, я бы сказал, изощренней. Вполне в духе революционной демагогии было объявлено, что "карьера открыта талантам". Но как найти и выявить юные дарования" Для этого предлагалось руководствоваться объективными критериями приема в высшие и средние специализированные учебные заведения, что означало введение более жестких вступительных испытаний - в частности, по математике. Однако далеко не все могли получить необходимые знания, чтобы успешно сдать экзамены по математике и латыни, не все могли платить за учебу. Обычные начальные и средние школы достаточных для поступления в Ecole Polytechnique знаний не давали, и подготовка к экзаменам оказывалась сугубо частным делом.

Кроме того, стипендиальный фонд Школы к 1805 году был сильно урезан, а красивый жест Монжа, отдавшего в этот фонд часть своего жалованья, не изменил ситуации. Наполеон в пио мест 23 марта 1805 года объяснил Ж. Лакуэ, директору Ecole Polytechnique, политику властей с солдатской прямотой: "Беднякам опасно давать слишком большие знания по математике"19.

В итоге дети новых нотаблей и высокопоставленных чиновников сидели за такими же столами, что и дети из низших классов, и все они учились по унифицированным программам - но изучаемые ими предметы были разными. Первые штудировали математику, механику, физику и химию, вторые овладевали техническим черчением и "практическими искусствами" (прикладной химией, элементами сопромата, практической геодезией и т.д.). Первых готовили руководить вторыми. Школы не просто учили тем или иным дисциплинам - они готовили студентов к определенной социальной роли20.

Чтобы стать officier eclaire или ingenieur-savant, то есть войти в технократическую элиту, до революции требовалось сочетание таланта и знатности (то есть происхождения, haute naissance), после революции - сочетание таланта и богатства (то есть опять-таки haute naissance, но по иным критериям).

Более скромный статус (по сравнению с Ecole Polytechnique) имели инженерные школы, как, например, Ecole Centrale des Arts et Manufactures, где сыновья среднего чиновничества и промышленной буржуазии получали основательную подготовку по прикладным дисциплинам, математике, черчению и техническому рисованию.

Еще более низкую ступень в инженерной иерархии занимали так называемые gadzarts, то есть выпускники технических училищ типа Ecoles des Arts et Metiers. Посетив одну из них - Ecole National des Arts et Metiers в Шалоне (Chalons) - в 1802 году, Наполеон обратился к учащимся и преподавателям с такими словами:

Я нашел на севере [Франции] много замечательных мастеров, но никто из них не был способен сделать чертеж <...>. Это недостаток нашей индустрии. И я хочу, чтобы здесь он был устранен. Больше никакой латыни - ее будут изучать в лицеях <...> - здесь же будут учить только практическим ремеслам, а теории будет ровно столько, сколько требуется для обеспечения их развития21.

Контингент учащихся подобных школ пополнялся в основном сыновьями мелких чиновников (около 27%), рабочих и ремесленников (около 29%)22.

Но самое печальное обстоятельство было связано не с существованием тройной (социальной, профессиональной и образовательной) иерархии как таковой, а с тем, что сконструированная система отнюдь не была меритократической, то есть положение индивида в социуме не определялось его способностями и заслугами. Перемещение по социальной лестнице было, мягко говоря, крайне затруднительным.

Теперь следует сказать несколько слов об Институте Франщц которому в иерархизированном постреволюционном обществе была отведена самая почетная ниша. После термидорианского переворота научная жизнь в стране заметно оживилась. При обсуждении в Конвенте летом и осенью 1795 года Конституции Французской республики и организации образования в стране была выдвинута идея учреждения Национального института. Эту идею наиболее активно отстаивали три члена Конвента: ФА Бу. асси д'Англа, П. Дону и А.-Ф. Фуркруа. Предложение не вызвало существенных возражений, и декретами Конвента от 22 августа и 25 октября 1795 года был создан "L'rnstitut National des Sciences et Arts". В его состав входили 144 действительных члена (жителей Парижа), такое же количество кооптированных членов (associes) из провинции, а также 24 иностранных члена, по 8 в каждом из трех классов (физико-математическом; моральных и политических наук; литературы и искусств). Институт стал символом возрожденной национальной republique des lettres ("grande famille reu-nie", как сказал официальный поэт Колин д'Арлевиль [Collin d'Harleville]23).

То, что в Институте видное место занял класс моральных, политических наук, воспринималось многими современниками как свидетельство возврата к интеллектуальным ценностям Просвещения, к социальной гармонии и порядку, как залог того, что "философия залечит раны, нанесенные гуманности" (Грегуар)24, и место человека - политического животного вновь займет человек-мыслитель. Вообще создание Института имело прежде всего идеологическое значение, и, на мой взгляд, совершенно правы те историки, которые полагают, что это учреждение стало "интеллектуальным пристанищем идеологов в период с 1795 по 1803 год"25.

Институт должен был стать символом культуры и цивилизованности страны, в которой за три года до его основания террор уничтожил тысячи людей, в том числе и принадлежащих к цвету нации. Пожалуй, с наибольшей ясностью мотивы создателей Института сформулировал П. Дону в своем выступлении на йн-аугурационньгх торжествах, состоявшихся в Античном зале Лувра 4 апреля 1796 года: "Граждане, нашей самой насущной потребностью является установление внутреннего мира в Республике Польза искусств <...> состоит прежде всего в том, что они... заменяют грызню партий состязанием талантов"26.

Институт имел самые тесные связи с властью. На его первом пленарном заседании присутствовали все пять членов Директории в парадном одеянии и другие правительственные чиновники. Последние в дальнейшем регулярно посещали общие собрания27...

В июне 1796 года решался вопрос о финансировании Института, в том числе и о размере жалованья его членам. Еще в 1794 году Фуркруа, обращаясь к Конвенту, сказал законодателям; "С людьми, потратившими двадцать лет жизни на овладение глубокими познаниями и способными передавать свои знания другим, страна, пользующаяся ими, должна обходиться так, чтобы их не терзали домашние заботы"28.

Сам факт, что жалованье выплачивалось государством за научную работу (возможно, совмещенную с преподавательской), означал профессионализацию ученого сословия страны. Время состоятельных любителей (пусть даже гениальных), для которых научные исследования были формой интеллектуального досуга, прошло. Кроме того, само по себе жалованье - это своего рода contrat social, предполагающий взаимные обязательства и взаимную ответственность сторон.

Директория в послании Совету пятисот отметила, что труд ученых не может оставаться без вознаграждения, ибо хотя богатство и роскошь душат и портят таланты, но нужда и необходимость искать заработок на стороне еще более пагубны для людей науки. "Республика не уступит деспотизму в справедливости и щедрости; Она не станет делать для Института меньше, чем делали короли для своих академий"29.

Меньше, возможно, и не сделали, но и не больше. В послании предполагалось выплачивать каждому члену Института 2000 ливров в год - "сумму, соответствующую скромности истинного ученого и строгой экономии республиканского государства"30. Изумительная способность любой власти - трескучими фразами обставлять свои подачки тем, кто, по мнению той же власти, составляет цвет нации. Разумеется, в демократическом обществе справедливость тотчас же была восстановлена. Совет пятисот 17 июля 1796 года смело пошел против мнения Директории и оценил "скромность истинного ученого" в 1500 ливров в год. Спустя три недели было решено ввести дифференцированный оклад в зависимости от научного стажа: 48 старейшим членам отписали по 2100 ливров, а остальным - от 900 до 1500. Суммы действительно не королевские: чтобы скромно жить в Париже второй половины 1790-х годов, требовалось не менее 3000 ливров годового дохода.

Впрочем, члены Института старались, как могли: по поручению Совета пятисот разбирали книги из конфискованных библиотек, составляли записки о состоянии наук и искусств во Франции

начиная с 1789 года, высказывали мнения о различных изобрети ниях и открытиях, а также о совершенствовании образования в стране и т.д. Наделенные поистине нечеловеческой проницательностью, ученые мужи 27 декабря 1797 года избрали членом Института по первому классу (в секцию механики) 28-летнего гражданина Наполеона Бонапарта, который отныне стал подписываться; "Бонапарт, генерал-аншеф, член Института". Историки несправедливы к главному артиллеристу Франции, когда говорят, что тот подобного избрания ничем не заслужил. Почему же" Еще не будучи ни императором, ни первым консулом, он, как мог, заботился о научном и культурном процветании страны. К примеру, в 1796 году, во время Итальянской кампании три члена Института (Бертоллс, Монж и А. Туэн) были привлечены Бонапартом к весьма важному делу: надо было отобрать на завоеванных территориях ценные научные и художественные объекты и предметы для вывоза в Париж, культурную столицу мира. Да и в Египетский поход 1798 года 29-летний член Института Франции отправился, как известно, в хорошо ему знакомой компании коллег по научной работе, которые должны были принять участие в создании Institut d'Egypte, что самым замечательным образом оттенило бы цивилизаторскую миссию французской экспедиции. (Этот институт действительно был создан и внес свою лепту в развитие науки31.)

Теперь - о научном лице Института Франции (речь пойдет, главным образом, о его первом классе). Собственно, говорить о сколько-нибудь значимых реальных достижениях здесь не приходится. Такие ученые, как П. Лаплас, Р. Ж. Аюи, Ж. Б. Био, К. Л. Бертолле, Л. Н. Воклен, Ж. А. К. Шапталь, Д. Г. де Доломъе, Ж. Л. Кювье и А. Л. де Жюссье, входили в состав Института и участвовали в его повседневных делах, но вели свою творческую работу независимо от этого учреждения - в Обсерватории, в Политехнической школе, в музее или в частных лабораториях.

Как показывает богатый исторический опыт, в тех научных учреждениях, где собственно исследовательская деятельность заметно ослабевает, ее место занимают всевозможные суррогаты и имитации, цель коих - доказать властям полезность и незаменимость данной организации. Институт в этом отношении добился поразительных успехов: он сумел внушить правительству, что именно его голос - это и есть глас французского научного coofr щества, хотя в действительности это был глас правящей элиты.

Тем не менее в январе 1801 года разразился кризис. Нет, не по причине скромности чисто научных заслуг этого учреждения. Просто одному из членов Института, по совместительству подрабатывавшему в должности первого консула Республики, не понравился чрезмерно критический настрой некоторых его коллег из 11 класса (моральных и политических наук) - в частности, А. Л. К. Дестю де Траси, К. Ф. де Шасбефа (графа де Вольнея), Д. Ж. Гара и Ж. М. Де-герандо, критиковавших диктаторские замашки Бонапарта32. Немедленно отправить их на эшафот или на галеры уже не представлялось возможным - и времена не те, да и народ все приличный, интеллектуалы (вроде самого первого консула). Поэтому было решено реформировать Институт - причем весь! Внезапно выяснилось, что в этом замечательном заведении многое устроено не так, как надо. Во-первых^не так сели". Шесть географов почему-то попали не в I класс Института, а во II. Несчастных надо было срочно спасать. Во-вторых, нехорошо, когда решение об избрании в Институт, скажем, математика принимается голосованием всего состава заведения, с участием поэтов, драматургов и актеров. В-третьих... Впрочем, это все не главное. Главное - надо было срочно разогнать жрецов моральных и политических наук. Обновленный Институт состоял из четырех классов: физико-математического, французского языка и литературы, древней истории и словесности (куда и согнали членов секций бывшего II класса) и искусств. В структуру Института были внесены и другие изменения33.

Разумеется, вся эта грандиозная работа, нацеленная на подавление того, что представлялось Наполеону недопустимым вольномыслием, и проделанная министром внутренних дел Ж.-А. Шал-тал ем, известным химиком и технологом, на научную активность (по крайней мере, в 1 классе Института), увы, почти никак не повлияла. К 1809 году "закоснение" ("fossWzation", по выражению Р. Хана) официальной французской науки достигло апогея. Дело дошло до того, что в мае этого года отменили несколько заседаний, поскольку на них нечего было обсуждать. Пришлось срочно создавать особый комитет (sic!), в состав которого вошли Фуркруа, Лаплас, Кювье, Лежандр и Ласепед, для обсуждения "путей активизации работы |1| класса". К июлю ученые мужи наконец догадались, в чем дело. Оказывается, вся беда в том, что в стране развелось множество научных обществ и издаваемых ими журналов, где оперативно публиковались научные статьи - вот поэтому-то и обсуждать на заседаниях Института стало нечего.

Однако сложившаяся в Институте ситуация не отражала ситуацию во французской науке в целом. Французскую науку спасла новая система образования, прежде всего ее "grandes ecoles" (Ecole Polytechnique, Ecole Normale, Ecole de Sante и др.34), в ко торых процесс обучения оказался тесно связан с исследовательской деятельностью и подчас был подчинен ей35. Профессор каждой такой "школы" мог решать научные задачи с помощью студен, тов. отбирая из числа последних наиболее способных. Прежняя Академия наук таких возможностей не давала. Кроме того, круп"ные высшие школы неплохо снабжались научным инструментарием - на государственные субсидии.

Позволю себе отступление общего характера. Серьезная угроза науке возникает, на мой взгляд, не тогда, когда власти закрывают государственную академию наук (сколь бы ни было прискорбным такое событие), но тогда, когда в стране исчезает конкурентнокоммуникативная научная среда, в состав которой входят людские, материальные и информационные ресурсы. А будет ли такая среда академической или образовательной par excellence - это вопрос второстепенный. Во Франции конца XVIII столетия, в трагические дни революционного террора, науке удалось выжить в первую очередь благодаря принудительной трансляции научно-технических ресурсов, а также исследовательских норм, практикстандартов и методологий в новые образовательные структуры и научные общества.

ИМПЕРИЯ СИЛ ПРИТЯЖЕНИЯ"

В начале 1790-х годов Пьер Симон Лаплас (1749-1827) жил по картезианскому прижщпу "Ьепе vixil qui bene latiut" ("хорошо прожил тот, кто хорошо спрятался"), а в новой социополитической ситуации оказался весьма заметной фигурой.

Он происходил из бедной крестьянской семьи, но, в отличие от многих своих коллег, любивших при случае пощеголять своим низким происхождением, сдержанный и скрытный Лаплас предпочитал ни перед кем не обнажать убогую обстановку своего детства, словно бы у него такового и не было.

Путь Лапласа к академическому креслу был не так быстр, как бы ему хотелось. В мае 1771-го и в марте 1772 года он баллотировался в Академию на вакантные места адъюнкта по геометрии, но безуспешно. В первый раз ему предпочли А. Вандермонда, во второй - Ж. А. Кузена. Лаплас был в гневе, ведь по результатам голосования он в 1772 году занял "всего лишь" 23-е место, тогда как Кузен оказался 33-м36. Лаплас попросил Д'Аламбера узнать, нет ли возможности занять приличное место в Берлинской академии наук. Но поскольку талант Пьера Симона признавали практически все, ему не пришлось долгие годы ждать того момента, когда он сможет войти в апартаменты Академии наук на первом этаже Лувра. 31 марта 1773 года двадцатичетырехлетний Лаплас был-таки избран в Академию в качестве adjoint mecanicien. Правда, дальнейшее продвижение состоялось лишь спустя десять лет, 25 января 1783 года он стал associe mecanicien, а 23 апреля 1785 года - пансионером Академии37.

Люди, хорошо знавшие Лапласа, связывали его первоначальные неудачи на академических выборах.с личными качествами молодого ученого - самоуверенностью и высокомерием, сочетавшимися с заискиванием перед власть имущими или перед теми, кто в данный момент мог быть ему полезен, - поэтому у него было много покровителей, но мало друзей. Даже Д'Аламбер, активно помогавший молодому Лапласу и высоко ценивший его таланты, отзывался о своем протеже весьма холодно.

Ж. Л. де Лагранж, человек спокойный и доброжелательный, писал 18 июля 1774 года38 непременному секретарю Академии Ж. А. Кондорсе, который жаловался на заносчивость Лапласа: "Меня несколько удивляет то, что выпишете о нем. Кичиться своими первыми успехами - недостаток, свойственный, главным образом, молодым людям. Однако самонадеянность обычно уменьшается по мере того, как увеличиваются знания"39.

Отношения между Лапласом и Лагранжем были сложными: сказывались и различия в стилях научного исследования40, и чес-' толюбивое желание Лапласа быть первым математиком Франции - а следовательно, и всего мира. Примером может служить такой эпизод. Когда сын Лапласа готовился к вступительным экзаменам в Ecole Polytechnique, Д. Ф. Ж. Араго занимался с молодым человеком математикой. Во время одного из занятий Араго объяснил Шарлю Лапласу метод непрерывных дробей, при помощи которого Лагранж находил корни числовых уравнений. Шарлю метод понравился, и он рассказал о нем отцу. "Я никогда не забуду гнева отца при этих словах сына, - вспоминал Араго. - Лаплас осыпал упреками меня и его. Никогда еще зависть не высказывалась так обнаженно и в таком отвратительном виде"41. То, что отношения между Л агранжем и Лапласом удерживались в рамках внешней корректности, в основном является заслугой первого.

Не случайно, по-видимому, Ж. Фурье, отказавшийся присутствовать на похоронах Лапласа, сославшись на нездоровье, двумя годами позже, выступая с "похвальным словом" покойному перед Академией, начал вдруг восхвалять нравственные качества... Лагранжа, тогда как, говоря о Лапласе, он отметил лишь его научные таланты и заслуги: "Лагранж был столько же философ, сколь и математик. Он доказал это всей своей-жизнью, умеренностью желаний земных благ, глубокой преданностью общим интересам человечества, благородной простотой своих привычек, возвышенностью своей души и глубокой справедливостью в оценке трудов своих современников. Лаплас был одарен от природы гением, заключавшим в себе все необходимое для совершения громадного научного предприятия". И далее Фурье особенно настаивал на необходимости "...отделить бессмертного творца "Небесной механики" от министра и сенатора"42.

Отечественный биограф Лапласа - Б. А. Воронцов-Вельями. нов - отметил еще одну грань характера своего героя: "...суровый и неприветливый по отношению к равным себе ученым, Лаплас совершенно иначе относился к младшему поколению, к своим ученикам и последователям"43. Однако, если сказать более откровенно, Лаплас относился к ученым младшего поколения заботливо, но... до тех пор, пока молодой человек не достигал в своих исследованиях определенной высоты и глубины, после чего мэтр становился к нему суровым и неприветливым. Примером может служить история выборов непременного секретаря секции математики в 1822 году. Претендентов было двое (третий, Араго, снял свою кандидатуру) - Фурье, который слушал лекции Лапласа, но не был его ближайшим учеником, и Био, любимый ученик Пьера Симона. Лаплас взял два бюллетеня вместо одного. Его сосед увидел, как он на обоих написал имя Фурье. После этого Лаплас положил оба бюллетеня в шляпу, попросил соседа взять один из них, другой разорвал и заявил, что не знает, кому из кандидатов он отдал свой голос44.

Ж.-П. Бриссо, сын шартрского трактирщика, ставший во время революции известным политическим деятелем, еще в 1782 году охарактеризовал Лапласа как надменного идолопоклонн и ка-нью-тонианца, с презрением относившегося к скромным экспериментаторам-трудолюбцам типа Марата45.

В предреволюционные годы Лаплас активно участвовал в академической деятельности. Ежегодно он работал в среднем в десяти комитетах парижской Академии, более половины отчетов и сообщений которых были написаны его рукой. Его мнение по тем или иным вопросам астрономии, физики, механики и математики стало практически решающим. Лаплас с плохо скрываемым высокомерием относился к суждениям коллег и предпочитал все мало-мальски значимые вопросы решать самостоятельно, что плохо сочеталось с академической традицией коллективного обсуждения и принятия решений46. Спектр вопросов, которые при.-ходилось рассматривать Лапласу, был довольно широким и не огранияивался математико-астрономической и механической тематикой. К примеру, Лаплас участвовал в обсуждении демографических исследований Жана Батиста Франсуа де Ламишодьера, а также проектов, касавшихся страхования жизни, ренты и проч. которые так или иначе использовали теорию вероятностей47.

Материальное положение Лапласа к середине 1780-х годов заметно улучшилось. В 1784 году он получил хорошо оплачиваемую должность экзаменатора в Королевском корпусе артиллеристов (Corps Royal d'Artillerie), где ему платили 4000 ливров в год, хотя реально на прием вступительных и квалификационных экзаменов у него уходило не более месяца48. А поскольку молодые люди сдавали экзамены как в Париже (те, кто поступали и оканчивали Ecole Militaire), так и в Меце - к указанной сумме экзаменаторского жалованья добавлялось еще от 1200 до 1500 ливров на дорожные расходы.

Должность экзаменатора давала Лапласу, кроме всего прочего, возможность высказывать мнения и составлять заключения по различным техническим проектам, присылавшимся офицерами артиллерии и флота, а также военными инженерами, что тоже способствовало росту его влияния. Эту должность (examinateur des eleves de I'Artillerie) он получил при следующих обстоятельствах. 27 сентября 1783 года скончался академик Этьен Безу, который в свое время умудрился занять сразу две высокооплачиваемые должности: экзаменатора флота и артиллерии49. Как только Лаплас узнал о кончине коллеги, он сразу стал действовать. Поскольку экзаменаторы для военных школ утверждались формально королем, а кандидатуры представлялись ему военным и морским министрами, то Лаплас стал искать, кто бы мог замолвить за него словечко перед этими особами, то есть перед маркизом де Сепором и Ш.-Э.-Г. де Лакруа, обращаясь к влиятельным представителям знати. Соперниками Лапласа в его борьбе за экзаменаторские места были А.-М. Лежандр, Ж.-Ф. Мари, III. Боссю, аббат А.-М. де Рошон, А. Т. Ван-дермонд, Г. Монж и А.-Р. Моди. Наиболее серьезным конкурентом Пьера Симона стал Шарль Боссю, который уже занимал пост экзаменатора военных инженеров.

Видимо, энергия и расторопность Лапласа сделали свое дело, поскольку спустя всего лишь три дня после смерти Безу несколько академиков (история не сохранила их имен) сообщили маршалу де Вордею, что они поддерживают кандидатуру Лапласа в качестве преемника покойного коллеги и просят поставить об этом в известность морского и военного министров. А чтобы маршал ничего не забыл и не перепугал, академики вручили ему краткую записку (memoire), в которой, в частности, было сказано, что сам Безу в последние годы жизни высказывал пожелание иметь своим преемником на посту экзаменатора именно Лапласа и лишь внезапная смерть помешала почтенному академику сделать соответствующее официальное представление обоим 'министрам. Более того, авторы (или податели этого memoire, поскольку нельзя исключать, что автором документа был сам Лаплас) утверждали, что имеется некая договоренность (arrangements de familie) вдовы и детей Безу с Лапласом.

Речь шла вот о чем. Безу в свое время написал учебник по математике для морских кадетов и артиллеристов. В то же время в Ecole du Genie в Мезьере использовали учебник Боссю, который преподавал там с 1752 по 1786 год. В военных кругах в начале 1780-х годов даже обсуждался вопрос о замене учебника Безу учебником Боссю, чтобы все кадеты Франции изучали математику по одному пособию. Если бы Боссю стал экзаменатором морских кадетов и корпуса артиллеристов, то, скорее всего, так бы и случилось и тогда семья Безу лишилась источника дохода от переизданий книги. Лаплас же пообещал семейству Безу, что, если искомые должности достанутся ему, он не станет менять учебник.

В итоге, как уже сказано, 23 октября 1783 года Лаплас был назначен экзаменатором корпуса артиллеристов. Позднее, 11 февраля 1784 года, Лаплас писал Лагранжу: "... Я был назначен его [Безу] преемником в качестве экзаменатора артиллеристов, что увеличило мое состояние, которое до того было весьма ограниченным (tits Ьогпёе). Но более всего меня радует то, что я буду исполнять свои обязанности не более трех недель или одного месяца в году"50.

Любопытно, что в меморандуме, представленном королю, было сказано, что Академия наук единодушно поддерживает назначение Лапласа преемником Безу. Это было, мягко говоря, преувеличением, поскольку среди соперников Пьера Симона было три члена Академии (адъюнкт Лежандр и два associes - Рошон и Ван-дермонд), которые вряд ли были готовы с легкостью уступить ему высокооплачиваемую синекуру.

Теперь, когда его социальный статус и профессиональный авторитет заметно возросли, можно было подумать и о личном. 15 марта 1788 года Лаплас женился на Марии Анне Шарлотте Курти (1769-1862), отец которой - Ж.-Б. Курти - был выходцем из процветающей семьи шахтовладельцев Безансона (регион Франш-Конте). Это был счастливый брак по расчету.

Вскоре после свадьбы молодожены переехали в особняк родителей жены на улице Людовика Великого (Rue Louis Le Grand), где им отвели второй этаж. Из брачного контракта следует, что годовой доход Лапласа составлял тогда около 9900 ливров и свыше 100 тысяч ливров он получил в качестве приданого.

Во время революции Лаплас с женой и сыном Эмилем5' в конце 1791-го или в самом начале 1792 года переехал в деревню Мэ (Меё), округ Мелён (Melun)52, в 30 милях к юго-востоку от Парижа. Правда, время от времени он с женой приезжал в Париж, где у него были академические и финансовые дела.

И до революции, и тем более в революционные годы осторожный Лаплас в отличие от многих своих коллег упорно держался вне политики, создав себе имидж "человека науки", стоящего в стороне от социальных бурь и потрясений. К примеру, 18 июля 1789 года, всего через четыре дня после взятия Бастилии, он спокойно докладывал Академии результаты своих исследований о колебании плоскости эклиптики53.

Впрочем, даже в самые трагические годы революционного террора он продолжал исполнять свои обязанности экзаменатора54. После того как часть территории северной Франции была оставлена республиканскими войсками, артиллерийскую школу перевели в Шалон-сюр-Марн (Ch&lons-sur-Marne), неподалеку от Мелена, и Лаплас в 1792 и 1793 годах ездил туда принимать экзамены. Кроме того, Лаплас участвовал в работе Метрической комиссии55. К 1792 году революция углубилась настолько, что оставаться в Париже стало небезопасно - тем более, что Марат в своих памфлетах "Les Charlatans Modernes" нападал и на Лапласа, хотя не так резко, как на Лавуазье. Поэтому Лаплас, отнюдь не лишенный политического чутья и холодного расчета, умевший, когда надо, искусно льстить тем, кто был при деньгах и власти, а когда надо - уходить в тень, счел за лучшее отправиться с женой и сыном Эмилем в конце 1791-го или в самом начале 1792 года в деревню, в тихий и уютный округ Мелен. Там он приступил к работе над "Изложением системы мира" ("Exposition du Systeme du Monde*) и многотомной "Небесной механикой" ("Traite de Meca-nique Celeste*). В столицу он вернулся только спустя два года, когда "людоеды" (как звали Робеспьера и его сторонников) были гильотинированы. Однако окончательно он покинул свою tour d'ivoire56 только в 1799 году, после переворота 18 брюмера.

Еще в 1785 году Лапласу успешно сдал экзамен по математике шестнадцатилетний выпускник Парижской военной школы Наполеон Буонапарте, переведенный в Ecole Militaire из Бриенн-ского военного училища. Минуло два десятилетия, и Лаплас, вскоре после того, как некто Кюре предложил Трибуналу провозиласить Бонапарта императором французов (23 апреля 1804 года) и Сенат принял соответствующее постановление (18 мая 1804 года), писал Наполеону: "Я хочу к приветствиям народа присоединить и свое приветствие императору Франции, герою, которому двадцать лет тому назад я имел счастливую привилегию открыть карьеру, осуществленную им с такой славой и с таким счастьем для Франции"57. Лаплас посвятил Наполеону несколько своих работ, чего в то время не делал никто другой среди французских ученых -даже Бертолле, к которому император относился с искренней симпатией.

Еще будучи первым консулом, Бонапарт получил от Лапласа первые два тома "Mecanique Celesteс посвящением. По возвращении из Египта Наполеон написал (19 октября 1799 года) короткую благодарственную записку ученому и вскоре (12 ноября 1799 года) назначил Лапласа министром внутренних дел, но спустя шесть недель отправил ученого в Сенат, о чем уведомил его следующим письмом: "Услуги, которые Вы призваны оказать Республике, гражданин, выполнением возлагаемых на Вас функций высокой важности, уменьшают мое сожаление о Вашем уходе из министерства, где Вы своею деятельностью завоевали общие симпатии. Честь имею предупредить Вас, что Вашим преемником я назначил гражданина Люсьена Бонапарта. Предлагаю Вам безотлагательно передать ему портфель"58. Вспоминая впоследствии об этом эпизоде на острове Св. Елены, Наполеон скажет: "Первоклассный геометр вскоре заявил себя администратором более чем посредственным; первые его шаги на этом поприще убедили нас в том, что мы в нем обманулись. Замечательно, что ни один из вопросов практической жизни не представлялся Лапласу в его истинном свете. Он везде искал какие-то тонкости, мелочи, идеи его отличались сложностью и неясностью, он внес в администрацию дух бесконечно малых"59.

Между тем, не выказав больших административных способностей, Лаплас во всем старался придерживаться курса и мнении высшей власти. К примеру, став министром, он 21 ноября 1799 года издал циркуляр, в котором объявил, в частности, что республиканский календарь, принятый шесть лет назад и к тому времени ставший объектом справедливой критики со стороны и населения, и ученых, служит символом избавления от пережитков роялистского прошлого. Но когда Наполеон, став императором, решил-таки в 1805 году вернуться к григорианскому календарю, Лаплас тут же поддержал инициативу своего патрона и выступил на заседании Института с соответствующим заявлением, в чисто научном плане весьма туманным.

Или другой, куда более выразительный пример поддержки Лапласом Бонапарта. Последний в 1802 году, когда полномочия консулов заканчивались, решил принять предложение Ж. Камба-сереса (одного из консулов) об установлении пожизненного консульства. При этом Наполеон потребовал проведения плебисцита, что и было сделано. Однако требовалось еще решение Сената, который должен был следить за исполнением Конституции. И тут Бонапарт мог полностью положиться на Лапласа, который не пожалел времени и сил, чтобы уговорить сомневающихся сенаторов предоставить Наполеону пожизненное консульство с правом назначать себе преемника. 2 августа 1802 года Лаплас от имени Сената объявил результаты открытого всенародного голосования: "за" высказалось абсолютное большинство населения - 99,7%.

В августе следующего года Наполеон в благодарность назначает Лапласа сначала вице-президентом, а затем, спустя месяц, канцлером Сената. В ответ на это следующий, третий том "Me-canique Celeste", выходивший отдельными выпусками с 1802 по 1808 год, Лаплас также посвящает Наполеону.

Гражданин первый консул, - гласило посвящение, - Вы позволили мне посвятить Вам эту работу. Я очень польщен, и мне сладостно посвятить ее герою, умиротворителю Европы, которому Франция обязана своим процветанием, своим величием и самой блестящей эпохой своей славы; просвещенному покровителю наук, который... видит в их изучении источник самых благородных наслаждений и в их прогрессе - усовершенствование всех полезных искусств и всех общественных установлений. Пусть эта работа, посвященная самой прекрасной из естественных наук, будет долговечным памятником той признательности, которую вызывают ваше отношение и благодеяния в тех, кто этими науками занимается40.

Правда, издавая в 1805 году четвертый том книги, Лаплас обошелся без посвящения, а просто послал экземпляр в императорскую библиотеку.

В 1812 году Лаплас, канцлер Сената, посылает императору, который воевал тогда вРоссии, свою новую работу, "Аналитическую теорию вероятностей" ("Тпёопе analytique des Probabilites"), и роняет в посвящении "Наполеону Великому" многозначительную фразу: "...это замечательное исчисление распространяется на наиболее важные вопросы жизни, кои в действительности оказьк ваются, как правило, лишь проблемами вероятности". Любопыт, но, что Наполеон, находившийся тогда под Смоленском, нашсц время просмотреть книгу и в ответном личном письме искренне поблагодарить автора, оценив его работу как важный вклад в математику, без развития которой немыслимо процветание государства.

Будучи сенатором61, Лаплас имел достаточно времени для занятий наукой, и Наполеон знал об этом. "Сенат, - писал он П. Ре-дереру, - хорош для людей, завершивших свою карьеру, или же для тех, кто хочет писать книги. Лапласу будет там хорошо, он сможет заниматься [научной] работой"62. И Лаплас, не обременен, ный государственными заботами, действительно много времени уделял исследованиям.

Еще в период консульства он не только стал сенатором (и его общий годовой доход оказался весьма внушительным - 100 ООО франков), но и приобрел значительную власть в научном мире: прежде всего в Институте Франции, а также в Ecole Polytechnique.] в Обсерватории и в Бюро долгот (Bureau des Longitudes), которое было правительственным учреждением. В бытность министром внутренних дел Лаплас обеспечил Бюро и Ecole Polytechnique, где он был членом Совета, приличным финансированием, а позднее, в 1806-1808 годах, устроил в Бюро своих протеже - Ж. Б. Био. Д. Ф. Араго и С.-Д. Пуассона.

Одним из важнейших каналов влияния Лапласа на французскую науку было так называемое Аркейское общество. Его история вкратце такова. В 1799 году К. Л. Бертолле приобрел в трех милях к югу от Парижа в местечке Аркей (Arcueil) большой дом (с земельным наделом), в котором устроил физическую и химическую лаборатории. Бертолле пригласил к себе в Аркей нескольких способных людей, уже имевших естественно-научное образование и некоторый опыт научной работы. Гости жили в доме их патрона и занимались там научными изысканиями. Позднее, в 1806 году, друг Бертолле, Лаплас, купил соседний дом и окружающую его землю. В итоге эти известные ученые, которые были личными друзьями Наполеона и потому занимали хорошо оплачиваемые должности63, оказали заметное влияние на развитие французской науки, прежде всего физики и химии. Собственно, благодаря своему высокому положению и щедрому государственному содержанию Бертолле и Лаплас и смогли создать и содержать на свои деньги научное общество, располагавшее первоклассным научным оборудованием, библиотекой и издававшее свои труды - "Mernoires de physique et de chimie de la Socete d'Arcueib,

Сам Наполеон официально не был патроном аркейцев, но прямо или косвенно оказывал им финансовую поддержку, ценя дарования и политическую лояльность обоих основателей Общества64.

Аркейское общество было небольшим, но Бертолле и Лаплас сумели привлечь в него молодых1 людей, ставших впоследствии ядром французской научной элиты: Ж. Б. Био, Л. Тенара, Ж. Гей-Люссака, О. П. Декандоля, ЭЛ. Мал юса, Д. Ф. Араго, Ж. А. К. Шап-таля, П. Д юл он га, С.-Д. Пуассона. Самому старшему (Шапталю) в 1807 году, когда Аркейское общество начало функционировать, шел 51-й год, самому младшему (Ж. Берарду) - было 18 лег, средний возраст аркейцев в тот год составлял 30 лет. Их научные ин-тересытфостирались от математики до ботаники, но большинство из них интересовались проблемами физики и химии. Членство в Обществе открывало способным молодым людям дорогу к престижным и хорошо оплачиваемым должностям в научных, образовательных и правительственных учреждениях. К примеру, если бы не протекция Лапласа, Био никогда не стал бы профессором математики в College de France, он так и остался бы провинциальным любителем науки.

Лаплас использовал ресурс Общества двояко. Во-первых, он активно способствовал принятию ряда аркейцев (Дюлонга, Ма-люса, Араго, Пуассона) в члены I класса Института Франции65, а также продвигал их на профессорские должности в Ecole Poly-technique и/или в другие высшие учебные заведения. Во-вторых, Лаплас привлекал своих учеников из Общества для реализации амбициозной научной программы (о которой см. далее). Так, например, в декабре 1807 года он добился, чтобы I класс Института объявил конкурс на математическое описание явления двойного лучепреломления, поскольку изучение этого явления было необходимо Лапласу для его работы. Задача была предложена Лапласом под конкретное исследование одного из его любимых учеников по Аркею - Этьена Малюса, - который и получил в январе 1810 года заслуженную награду в 3000 франков. Причем Малюс не просто дал решение задачи, но выбрал тот подход, который был наиболее близок лапласианскому пониманию природы света. Аналогичные истории затем имели место в 1809 и в 1811 годах66.

Более того, ни одна мало-мальски значимая работа в области математики, механики, астрономии и физики не могла быть опубликована в Париже без одобрения Лапласа. Французский ученый Л. Пуансо одну из своих работ начал следующей фразой: "Лагранж и Лаплас впервые показали, что..." Однако Лаплас к теме статьи Пуансо не имел отношения, и Лагранж, естественно, спросил молодого человека, зачем он упомянул имя Лапласа, а тот ответил: "Сначала я цитировал только ваше имя. Я показал первую редакцию своей работы одному своему другу. "Ты хочешь пред. ставить Академии, - сказал он мне, - мемуар по механике, не упоминая имени Лапласа" Ты не будешь оценен.'"67,

В научном сообществе наполеоновской Франции Лаплас имел исключительную власть, во многом аналогичную той, которую в иных сферах имел Наполеон, поскольку император выстраивал научную иерархию по аналогии с государственной... Наполеон подчеркивал, что он любит тех своих подданных, которые "являются выдающимися в отношении их таланта, службы и характера"68 ~ Лаплас вполне отвечал этому критерию. Впрочем, императорский патронат в сфере науки далеко не всегда касался ученых, добившихся важных результатов в прикладных исследованиях, часто (как в случае Лапласа) это был "патронат государственного престижа"69. Наполеон, разумеется, учитывал, что Лаплас имел непререкаемый международный авторитет и мог выступать от лица всей французской науки.

Авторитет и высокий статус Лапласа оказались в начале XIX столетия в известном соответствии с его научными замыслами. В ходе написания и публикации томов "Traite de Mecanique Celeste*70 и "Exposition du Systeme du Monde"71 ученый сформулировал обширную научную программу, которую он начал реализовывать с помощью своих учеников. Что же представляла собой эта программа"

Уже в первом издании "Exposition du Systeme du Monde" (1796) Лаплас утверждал, что не только оптическая рефракция и явление капиллярности, но также сцепление твердых тел, их кристаллическая форма и химическое сродство обусловлены действием сил притяжения между частицами-ультиматами (molecules), из которых состоит материя. Он заявил также, что с нетерпением ждет того дня, когда будет открыт закон, которому подчиняются все указанные (то есть все известные в то время) силы Природы, и когда наконец удастся "довести земную физику до совершенного состояния физики небесной (Clever la physique terrestres u Tetat de perfection auquel est arrive la physique celeste, grace a la decouverte de la gravitation universelle)"72. По мнению Лапласа, есть веские основания полагать, что межчастичные силы являются по своей природе силами гравитации, хотя вследствие малости расстояний между молекулами тел, а также в силу различий в геометрических формах молекул межмолекулярные силы убывают не обратно пропорционально квадрату расстояния между частицами, но в иной

зависимости, которую и предстоит установить. Источником предложенной Лапласом гипотезы, которой, кстати, в XVIII столетии придерживался не он один, был, разумеется, знаменитый 31-й вопрос (Query 31) - "Оптики" И. Ньютона73. Однако там же, в первом здании "Exposition...". Лаплас вынужден был признать и существенные трудности, стоящие на пути реализации его программы74.

Возможно, что высказанные Лапласом идеи о природе межчастичных сил притяжения так бы и остались наброском исследовательской программы, занявшим скромное место в конце соответствующей главы трактата, посвященного популярному изложению астрономических достижений, если бы ко времени выхода третьего издания "Exposition de Systeme du Monde" (1808) ситуация не изменилась. К этому времени были опубликованы два сочинения К. Л. Бертолле - "Исследования о законах химического сродства" (1801) и "Опыт химической статики" (1803)75. Бертолле исходил из того, что "силы, вызывающие химические явления, полностью определяются взаимным притяжением молекул тел. Название "сродство {affinite)" было дано этому притяжению с тем, чтобы отличить его от притяжения астрономического. По всей вероятности, оба этих притяжения имеют одни и те же свойства"76.

Кроме того, Ш. Кулон в 1785-1791 годах показал, что электрическая сила, действующая между двумя покоящимися зарядами, обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними.

Теория химического сродства Бертолле и открытие Кулона укрепили уверенность Лапласа в том, что он на правильном пути, и в третье издание "Exposition de Systeme du Monde" он вводит новую пространную (около 25 страниц in quarto) главу, посвященную "молекулярному притяжению", и далее высказывает намерение создать в будущем "математическую теорию всех действующих в природе сил притяжения"77.

Я далек от утверждения, что программа Лапласа была навеяна политическими событиями во Франции на рубеже XV111- XIX столетий. Но вместе с тем некий резонанс, некую конгруэнтность между имперским проектом Наполеона и "экспансионистской" идеологией проекта Лапласа - подчинить единому закону все астрономические, физические и химические явления - заметить можно, хотя последний, разумеется, не делал на этот счет прямых заявлений. То, что политические реалии оказали на французского ученого определенное влияние, нашло выражение в используемой им терминологии. Выбор (как и создание) научных терминов, а также стиль и фразеология

научных работ далеко не всегда определяются исключительно внутринаучными факторами, обстоятельствами и личностными характеристиками ученого: нередко терминологический выбор детерминируется социально-политическим фоном и контекстом78. Кроме того, следует иметь в виду, что Лаплас будучи человеком осторожным и сдержанным, старался избегать многословных политических заявлений, ограничиваясь строго дозированной и точно направленной лестью в адрес властей. Именно поэтому его терминологический выбор (своего рода "проговорки") заслуживают особого внимания.

Действительно, амбиции Лапласа проявились уже в самом названии его трактата, в котором фигурирует выражение system du monde, неожиданность появления которого особенно ясно вид-на на фоне тенденции - хотя и не всеохватной, но характерной для французской науки века Просвещения - избегать "духа систем {esprit de systeme)", к чему, в частности, призывал Бюффон.

Но наиболее поразительный пример - это термин, который Лаплас использовал для выражения самой сути своей исследовательской программы: в третьем издании "Exposition du Systeme du Monde(J808 год: Наполеон уже четыре года как император Франции, одержавший к этому времени победу при Аустерлице, завоевавший Пруссию, подписавший Тильзитский мир с Россией) Лаплас завершает изложение своего грандиозного замысла фразой, которая в предыдущих изданиях 1796 и 1799 годов отсутствовала: "...материя подчиняется империи сил притяжения различной природы (ainsi la matiere est soumise a l'empire des forces attractives de nature differente)"79, - и далее высказывает намерение создать в будущем "математическую теорию всех действующих в природе сил притяжения"80. Более того, термин "империя" появляется в Exposition du Systeme du Mondeеще один раз: Лаплас пишет, что "Декарт разрушил империю Аристотеля"81. Это говорит о том, что понятие интеллектуальной империи было для Лапласа очень важным.

Феномен Лапласа - это прежде всего соединение таланта, авторитаризма и широты научных интересов (если угодно, энциклопедизма). И природный мир он надеялся выстроить по той же имперской, экспансионистской схеме, по какой он выстраивал-используя созданную им патронатную структуру - подконтрольный ему мир французской науки. Именно это и было нужно Наполеону. Лаплас оказался важным связующим звеном между миром политики и миром науки. Более того, вопреки эгалитаристскому этосу I класса Института82, Лаплас, считавший себя (и в целом обоснованно) "французским Ньютоном", создавал параллельную наполеоновской свою научную империю.

Однако надеждам Лапласа на реализацию намеченной им программы описания различных явлений природы (от движения небесных тел до химических реакций) в терминах некоего универсального закона притяжения макро- и микротел, пусть даже несколько меняющего свою конкретную форму при переходе с макро- на микроуровень, не суждено было сбыться, хотя к работе по этой программе были так или иначе (как правило, через Аркей-ское общество) привлечены лучшие ученые Франции того времени (Гаюи, Гей-Люссак, позднее - Мал юс, Био, Араго и др.). Наибольшие научные трудности были связаны с пониманием сил химического "сродства".

Признавая невозможность реализации своей программы, Лаплас в четвертом издании "Exposition du Systeme du Monde(1813)83 уже с большой осторожностью высказывается о существовании универсального закона притяжения, и, в частности, он убирает выражение "l'empire des forces attractives". Из пятого издания книги он вообще исключает главу "De Г attraction moleculaire".

Рухнула империя Наполеона, чуть ранее потерпела фиаско программа Лапласа, и хотя при новой власти ученый все еще оставался в фаворе, его положение, да и сам он во многом изменились. Здесь уместно сравнить две характеристики Лапласа, данные в разное время одним и тем же человеком - английским ученым Хэмфри Дэви:*

Начало 1800-х годов: "Лаплас... был человеком, державшимся весьма официально и величественным в манерах. Его вид был скорее покровительственным, нежели любезным. Он говорил как человек, не только сознающий свою власть, но также желающий, чтобы и другие признавали ее".

1820-е годы: "Его манеры заметно изменились. Он помягчел, стал походить на джентльмена. <...> Он уже не был интеллектуальным лидером новой аристократии"84.

Упомянутое Дэви изменение манеры поведения Лапласа было обусловлено не только преклонным возрастом ученого, но и характерной для него гибкостью, умением трезво оценивать ситуацию и приспосабливаться к ней.

Разумеется, провал лапласианской программы имеет чисто научные причины85. Однако трудно отделаться от впечатления, что употребление ученым выражения "Гетрне des forces attractivesв 1806-1807 годах, когда он работал над текстом третьего издания "Exposition du Systeme du Monde", и последующее исключение

этой метафоры из издания 1813 года отнюдь не случайно корре. лируют с периодами соответственно расцвета и заката наполео. поиском империи6.

Лаплас пережил Наполеона на шесть лет. Людовик XVIII еделал ученого маркизом и пэром Франции. В ответ тот неизменно продолжал при каждом удобном случае демонстрировать свою политическую лояльность. Когда в 1826 году часть членов Инсти. тута выразила протест по поводу введения королем Карлом X цензуры, верный себе Лаплас заявил: "Господа, изучающие неорганизованную материю, бесконечно малые величины, алгебру и арифметику! Кто дал вам право занимать теперь передовые позиции".. Именно тот, кто льстит великим мира сего, пользуется их благосклонностью и щедротами"87.

5 марта 1827 года Пьер Симон Лаплас скончался. По преданию, перед смертью он успел сказать: "Человек способен стремиться только за фантомами"..

I См. к примеру: Hahn R. The Anatomy of a Scientific Institution: The Paris Academy of Sciences, 1666-1803. Berkeley: University of California Press, 1971; Idem. Scientific Research as an Occupation in Eighteenth-Century Pa-ris// Minerva: Review of Science, Learning and Policy. 1975. Vol. 13. P. 501-513; Barthelemy G. Les savants sous la Revolution / Preface du prof. Jean Dorst. Le Mans: Editions Cenomane, 1988; Gillispie Ch.C. Science and Polity in France at the End of the Old Regime. Princeton, N J.: Princeton University Press, 1980; Idem. Science and Polity in France: The Revolutionary and Napoleonic Years. Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2004. Позволю себе сослаться и на собственную работу: Дмитриев Игорь. "Союз ума и фурий": ученые в эпоху Французской революции // Новое литературное обозрение. 2005. - 73. С. 7-40.

2 Наиболее значимые исследования последних лет: Crosland М. Science under Control: the French Academy of Sciences, 1795-1914. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1992; Gillispie Ch.C. Science and Polity in France: The Revolutionary and Napoleonic Years.

3 Alder K. Engineering the Revolution: Arms and Enlightenment in France, 1763- 1815. Princeton: Princeton University Press. P. 295 et passim.

4 В указанный период в якобинской риторике акцент делался на теме /ra-terniteu на идеале нового общества и нового человека. Это новое общество, рожденное Революцией, по мнению Робеспьера, должно быть обществом нравственно совершенных людей, пылких патриотов, готовых

ПРИМЕЧАНИЯ

безоговорочно жертвовать личными интересами ради общественных. "Основным Средством реализации этой этической утопии Робеспьер считал террор, которым надо очистить общество от не желающих следовать требованиям добродетели" (Чудинов А. В. Французская революция: История и мифы. М.: Наука, 2007. С. 303). Многие ^techno-Jacobins(Г. Монж, Ж.-А. Ассенфратц, Л. Карно и др.) полностью разделяли эти взгляды и методы.

5 Л. Карно и К. А. Приёр получили военное образование в Ecole du Genie в Меэвере, где преподавал Г. Монж. Монж, Ассенфратц, А. Т. Вандермонд и многие другие ученые в начале революции стали членами либерального Societe de 1789", а Монж, Ассенфратц, Вандермонд и А.-Ф. Фуркруа были

также членами Якобинского клуба.

6 Hahn R. The Anatomy... P. 255-356. Здесь и далее перевод цитат (за исключением случаев цитирования по русскоязычным источникам) принадлежит автору статьи.

7 La societe des Jacobins: recueil de documents pour l'histoire du Club des jacobins de Paris: En 6 tt. / Ed. F.-A. Aulard. Paris: Librairie Jouaust, 1889-1897 (Collection de documents relatifs a l'histoire de Paris pendant la Revolution franchise). T. 6. P. 300.

8 Подробнее о том, насколько слова и дела "народного диктатора" Робеспьера и его окружения действительно выражали интересы тех или иных групп населения, см.: Чудинов А. В. Французская революция: История и мифы.

С. 226-231.

9 Цит. по: Hahn R. The Anatomy... P. 291.

10 Moniteur Universel. 7 germinal. An III [27 марта 1795]. P. 50.

11 Moniteur Universel. 16 fructidor. An II [2 сентября 1794]. P. 1422-1423.

12 HahnR The Anatomy... P. 293.

13 Moniteur Universel. 7 germinal. An HI 127 марта 1795J. P. 50.

14 Подробнее см.: Hahn R The Anatomy..... P. 302-312; Crosland M. Science in France in the Revolutionary Era. Cambridge, Mass.: Harvard University Press,

1969. P. 6-10.

15 Moniteur Universel. 7 germinal. An 111 (27 марта1795]. P. 49-53.

16 См. также: Williams L.P. The Politics of Science in the French Revolution // Critical Problems in the History of Science / Ed. by M. Clagett. Madison: University of Wisconsin Press, 1959. P. 291-308. Только Консерватория (Conservatoire National des Art et Metiers), созданная в октябре 1794 года, не ставила перед собой образовательных целей: она возникла на базе механических коллекций эмигрантов и умершего в 1782 г. Ж. Вокансо-на (Vaucanson), Академии наук, патентной комиссии и "Atelier de Perfec-tionnement*. Первоначально она была хранилищем разнообразных машин, от текстильных до военных, моделей, инструментов, книг, чертежей. Параллельно с собиранием технических новинок она проводила описание своих фондов. Кроме того, Консерватория выполняла функции "репликатора стандартов". Лишь в 1819 году в Conservatoire National des Arts et Metiers было введено преподавание техники.

17 Fourcroy A.-F. Sur les art qui ont servis a la defense de la Rdpublique, seance du 14 niv6se, An 111 [3 января 1795]. Paris: Imprimerie National, An III [1794] (s.p.).

18 Crosland М. Science under Control: The French Academy of Sciences, 1795 1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 182.

19 Napoleon Bonaparte. Correspondence: En 28 tt. Paris: Imprimerie National1874-1897. Т. 1.P.446.

20 Alder K. French Engineers Become Professionals;. or, How Meritocracy made Knowledge Objective //The Sciences in Enlightened Europe / Eds. W. ClaA J. Golinskt and S. Schaffer. Chicago; London: University of Chicago Pre1999. P. 94-125, особ. см. p. 110.

21 Цит. no: Ibid. P. 313.

22 Crosland M. Science under Control... P. 183

23 LeclantJ. Histoire de 1'Academie // Официальный сайт Academie des Inscriptions et Belles-Lettres (http://www.afcl.nVfr/present/histoire.html).

24 Цит. no: Hahn Я The Anatomy... P. 295.

25 Ibid.

26 TaillandierA.-H. Documents Biographiquessur P.C.F. Daunou. 2-meed. rev. et augm. Paris: Firmin Didot freres, 1847. P. 108.

27 Hahn Я The Anatomy... P. 286-312.

28 Цит. no: Crosland M. P. The Development of a Professional Career in Science in France //The Emergence of Science in Western Europe / Ed. by Maurice Crosland. New York: Science History Publications, 1976. P. 142-143.

29 Aucoc L. V Institut de France. Lois, Statuts et Reglements Concernant les Anciennes Academies et l'lnstitut, de 1635 a 1889. Tableau des fondations, Collection publiee sous la direction de la commission administrative centrale par m. Leon Aucoc. Paris: Imprimerie nationale, 1889. P. 34.

30 Ibid.

31 О чем подробнее см.: Gillispie СИ. С. Science and Polity in France: The Revolutionary and Napoleonic Years. P. 557-600.

32 Подробнее см.: Ibid. P. 600-612.

33 Подробнее см.: Копелевин Ю. Х. Ожигова Е. П. Научные академии стран Западной Европы и Северной Америки. Л.: Наука, Ленингр. отделение, 1989. С. 279-285; Stein J. W. The Mind and the Sword / Pref. by Robert M. Maclver. New York: Twayne Publishers, [1961]. Ch. VIII.

34 Crosland M. Science and Polity in France: The Revolutionary and Napoleonic Years. P. 494-550.

35 Так, например, Гей-Люссак и Био в 1815 году разделили в Ecole Poly-technique курс физики в соответствии с их научными интересами. Первый читал лекции по физике газов, теплоте и т. д. тогда как второй - по оптике, магнетизму и акустике.

36 Формально процедура выборов в Академию наук включала в себя следующие этапы: соответствующий класс Академии составлял список претендентов, который затем передавался на рассмотрение pension/wires (действительным членам) и honorairs (почетным членам), которые, в свою очередь, отбирали, путем тайного голосования, двух-трех кандидатов для представления королю. В период с 1716 по 1785 год адъюнктские вакансии открывались (и заполнялись) около ста раз. Каждый кандидат должен был представить научный труд, который рассматривался специальной комиссией. Формально в выборах на адъюнктские места могли участвовать и те, кто еще не имел собственных научных работ, но как-то проявил себя на стезе познания природы (скажем, был ассистентом известного ученого), однако кандидатам с уже имеющимися трудами (не обязательно опубликованными) отдавалось предпочтение перед теми, кто просто, по чьему-либо мнению, подавал надежды.

Сам король только подписывал соответствующий документ об утверждении той или иной кандидатуры, опираясь на мнения своих министров. Последние нередко пренебрегали выбором академиков или рекомендовали королю утвердить того, кто в списке, полученном из Академии, значился первым. В целом же вмешательство власти в процедуру академических выборов не вызывало, по крайней мере до 1770-х годов, какого бы то ни было серьезного беспокойства среди академиков, даже когда кто-то становился адъюнктом под прямым давлением сверху, как это было в случае с химиком Б.-Ж. Сажем. В конце концов, власть не протаскивала в Академию неучей и бездарностей. Гораздо больше научную элиту Франции волновали вопросы о критериях оценки научных заслуг и то, насколько последовательно эти критерии применяются самой Академией. В1759 году этот вопрос поднял Шевалье д' Аре", в 1769-м -Ж. Д'Алам-бер, в 1770-м - Ж.-Ш. де Борда, в 1778-м - снова Д'Аламбер, а также Д'Арси и Монтиньи, и в 1784-м - де Борда и Кондорсе. По словам последнего, система академических выборов столь несовершенна, что "Академия избирает не самого достойного кандидата, нотою, кого большинство не считает недостойным" (Histoire de Г Academie Royale des Sciences: annee 1699 [- 1790], avec les memoires de mathematique et de physique pour la meme annee: En 93 tt. Tirez des registres de cette Academie. Paris: J. Boudot, puis Imprimerie royale, puis imprimerie de Du Pont, 1702-1797.1781 (1784). P. 31).

37 Избрание Лапласа пансионером парижской Академии было отчасти связано с ее реорганизацией, повлекшей увеличение количества вакансий. Согласно королевскому указу от 23 апреля 1785 года, Академия была разделена на восемь классов (разрядов): геометрии, астрономии, механики, физики, анатомии, химии и металлургии, ботаники и агрономии, естественной истории и минералогии. В каждый класс назначалось по три пансионера и по три associes. Кроме того, назначались непременный секретарь и казначей, а также двенадцать почетных академиков и столько же внештатных сотрудников. Сверх того восемь мест associes резервировалось для иностранцев. В класс механики были определены пансионерами Лаплас и два аббата: Ш. Боссю и Алексис Мари де Рошон.

38 К тому времени Лаплас уже занял низшую ступеньку в академической иерархии Франции.

39 Цит. по: Andoyer Н. L'Oeuvre scientifique de Laplace. Paris: Payot, 1922 (Serie: Collection Payot; Vol. 20). P. 22. Лаплас скончался 5 марта 1827 года в Аркее (Arcueil) и был похоронен в Париже на кладбище Пер-Лашез. В 1878 году останки ученого были перевезены в маленькую деревушку Сент-Жюльен-де-Мэйок (Sr. Mien de Maffloc) в Нормандии (департамент Кальвадос). Там же, в замке Мэйок, хранилась значительная часть его архива, в том числе переписка. В 1925 году во время пожара в замке архив, хранителем и владельцем которого был праправнук академика, де Кольбер-Лаплас, погиб Французский историк науки Анри Андойер имел возможность работать" архивом Лапласа в 1910-1920-х годах. См. также: Pearson К Laplace // В", metrika. 1929. Vol. 21. P. 202-216, особ. p. 203-204.

40 По словам С.-Д. Пуассона, "Лагранж по большей части видел лишь математическую сторону дела; поэтому он придавал большое значение элегант. нести формул и обобщенности метода. Для Лапласа, наоборот, математический анализ был орудием, которое он приспосабливал к самым разнообразным задачам, всегда подчиняя данный специальный метод сущности вопроса" (цит. по: Гиндикин С. Пьер Симон Лаплас // Квант. 1977, - 12. С 12-21; цит. с. 19).

41 Цит. по: Воронцов-Вельяминов Б. А. Лаплас. 2-е изд. доп. и перераб. М.: Наука, Главная редакция физико-математической литературы, 1985. С. 85.

42 Цит. по: Воронцов-Вельяминов Б. А. Лаплас. С. 214.

43 Там же. С. 91.

44 Гиндикин С. Пьер Симон Лаплас. С. 16.

45 BrissotJ.-P. De la Veritl, ou Meditations sur les moyens de parvenif a laverite dans toutes les connoissances humaines. Neuchatel: I mprimene de la Societe typo-graphlque, 1782. P. 335.

46 Так, петербургский академик Андерс (Андрей Иванович) Лексель, первоклассный математик и астроном, в 1780 году посетивший Париж, заметил после общения с Лапласом: "Он хочет сам решать все проблемы" (Гиндикт С. Пьер Симон Лаплас. С. 16).

47 Подробнее см.: Gillispie СИ. С. Science and Polity in France at the End ofthc Old Regime. P. 43-50; Daston L. Classical Probability in the Enlightenment. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1988. P. 267-299; 335-338; 356-361 et passim; Bru B. Estimations Laplaciennes. Un Exemple: La Recherche de la populationd'un grand Empire, 1785-1812// Estimation et sondages/ Ed. Jacques Mairesse. Paris, 1988. P.7-46; PerrotJ.-a, WoolfSJ. State and Statistics in France, 1789-1815. Chur [Switzerland]; New York: Harwood Academic Publishers, 1984 (Series Social Orders", vol. 2).

48 Duveen D. Hahn R. Laplace's Succession to Bezout's Post of examinateurdes elevesderartillerie//lsis. 1957. Vol. 48. P. 416-427; цит. p. 424.

49 Безу вообще устроился неплохо: 4000 ливров в год он получал в качестве экзаменатора артиллерийского корпуса (с 1768 г.), 7200 ливров - как экзаменатор офицеров флота (с 1763 г.), 1600 ливров - как академик (с 1782 г.) плюс жалованье за придворную должность. Лапласу же платили 600ливров в год пенсиона Ecoie Militaire и 500 л и вров в Академии.

50 Lagrange J. L. (Euvres/ Publiees par les soins de m. J.-A. Serret, sous les auspices de son Excellence le ministre de ^instruction pubtique. En 14 tt. Paris: Gauthicr-Villars, 1867-1892. T. 14: Correspondence de Lagrange avec Condorcet, Laplace, Euler et divers savants, publiee et annotee par L. Lalanne (1892). P. 130.

51 Шарль Эмиль Пьер Жозеф де Лаплас родился 5 апреля 1789 года; 15 апреля 1792 года мадам Лаплас родила дочь Софи Сюзанну, которая впоследствии вышла замуж за маркиза де Порта и в 1813 году умерла во время родов. Однако ребенок (девочка) выжил. Впоследствии внучка Лапласа вышла замуж за одного из потомков Кольбера. Сын Лапласа Шарль Эмиль дожил до 85 лет и умер бездетным.

52 При этом Лаплас продолжал вносить арендную плату за парижскую квартиру до апреля 1793 года. После рождения дочери, с октября 1792 года, он арендовал дом на острове в центре Мелена. В июле 1793 года семья переехала в особняк неподалеку от Фонтенбло.

53 Эклиптика (от греч. ekleipsis - затмение) - большой круг небесной сферы, по которому происходит видимое годичное движение Солнца, точнее-его центра. Так как это движение отражает действительное движение Земли вокруг Солнца, то эклиптику можно рассматривать как сечение небесной сферы плоскостью орбиты Земли. Наклон эклиптики к экватору колеблется относительно среднего значения с периодом приблизительно 40 ООО лет. Кроме того, наклон эклиптики к экватору подвержен короткопериодичес-ким колебаниям с периодом 18,6 года, а также более мелким. - Примеч. ред.

54 Правда, осенью 1793 года он был отстранен от этой должности, но вскоре его назначили экзаменатором в Ecole Polytechnique (см.: Hahn R. Le role de Laplace а Г Ecole Polytechnique // La formation polytechnicienne, 1794-1994 / Eds. B. Belhosteet all. Paris, 1994. P. 50-51).

55 Подробнее об этом см.: Воронцов-Вельяминов Б. А. Лаплас. С. 111-112.

56 Башня из слоновой кости (фр.). - Примеч. ред.

57 Цит. по: Воронцов-Вельяминов Б. А. Лаплас. С. 165.

58 Там же. С. 174.

59 Там же. С. 175.

60 Цит. по: Воронцов-Вельяминов Б. А. Лаплас. С. 178.

61 Лаплас вошел в состав Сената в ноябре 1800 года и тут же был на год избран

президентом этого органа.

62 Sainte-Beuve Ch.A. Causeries du Lundi. 3me ed: En 14 vols. Vol. 8. Paris: Gamier Freres, Libraries-Editeurs, [n. d.]. P. 366.

63 Бертолле, как и Лаплас, был сенатором.

64 Впрочем, политическая лояльность, характерная для Бертолле и Лапласа, не распространялась на всех аркейцев. К примеру, Араго, Био и Пуассон резко критиковали Бонапарта, когда тот провозгласил себя императором, а Био вдобавок посещал салон мадам де Сталь - как известно, находившейся в оппозиции к Наполеону. Несколько раз Лаплас ходатайствовал перед Наполеоном о награждении Био орденом Почетного легиона, но безуспешно.

65 В1816 году 1 класс Института был реорганизован в Королевскую академию

наук Института Франции.

66 Подробнее см.: Fox R. The Rise and Fall of Laplacian Physics // Historical Studies in the Physical Sciences, 1974. Vol. 4. P. 83-136,102-107.

67 Воронцов-Вельяминов Б. А. Лаплас. С. 115.

68 Цит. по: Crosland М. P. The Society of Arcueil: a View of French Science at the Time of Napoleon 1. London: Heinemann, 1967 (Series "Heinemann books on

the history of science*). P. 2.

69 О различных типах патроната, оказываемого ученым, см. также: Дмитриев И. С. Творчество и чудотворство: природознание в придворной культуре Западной Европы в эпоху интеллектуальной революции XVI-XVII веков // Новое литературное обозрение. 2007. - 87. С. 113-147.

70 Пять томов "Traite de Mecanique Celeste" с приложениями выходили or. дельными выпусками (книгами) с 1798 по 1827 год (Т. I - 1798; T.Ik 1798; Т. III- 1802-1808; Т. IV- 1805; Т. V- 1823-1827): Laplace 1$ Traitede Mecanique Celeste: En 5 tt. Paris: Chez J. В. M. Duprat (tt 1-3), ОCourcier (t. 4), Bachelier (t. 5), 1798-1825. [Т. 1 (an VII [1798р, livre 1: Deskgenerates de Pequiiibre et du mouvement; livre 2: De la loi de la pesanteur univef. selle, et du mouvement des centres de gra vi 16 des corps celestes; T. U (an VII (l 798р livre 3: De Ja figure des corps celestes; livre 4: Des oscillations de la meret J Patmosphere; livre 5: Des mouvemens des corps celestes, autour de leurs propr$ centres dcgravite;T. Ill (an XI -1802). livre6: Theoriedesmouvemens plan&aires; livre 7: Theorie de la Iune. Supplement au I He volume presente au Bureau des longitudes, le 17 aout 1808; Т. IV (an XIII -1805), livre 8: Theorie dessatellitesfe Jupiter, de Satume et d'Uranus; livre 9: Theorie des cometes; livre 10: SurdifTerens points relatifs au systeme du monde; Supplement au lOe livre: Sur Paction capillairc. Supplement a la theorie de Paction capillaire; Т. V (1825): Notice historique des travaux des geometres sur la mecanique celeste, et nouvelles recherchessurlc systeme du monde, livre 11: De la figure et de la rotation de la terre; [Mars 1823) livre 12: De Pan ract ion et de la repulsion des spheres, et des lois de requilibre et du mouvement des fluides elastiques, Avril 1823; livre 13: Des oscillations des fluides qui recouvrent JespJanetes, Fevrier 1824; livre 14: Des mouvemens des corps celeste autour de leu r centre de gravite, J u i 1 let 1824; livre 15: Du mouvement des planetet et des cometes, Decembre 1824; livre 16: Du mouvement des satellites, AoOt 1825. Supplement au 5e volume. 1827.]

71 Первое издание - 1796,2-е - 1799; 3-е - 1808; 4-е - 1813; 5-е- 1824; 6-е (поем.) - 1835: Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. Ire edition: En 2 tt. Paris: Imprimerie du Cercle-Social, Pan IV de la Republique franchise 11796]. (Tome I, livre I: Des mouvemens apparens des corps celestes; livre 2. Des mouvemens reels des corps celestes; livre 3: Des lois du mouvement; Tome II, livre 4: De la theorie de la pesanteur universelle; livre 5: Precis de l'histoire de Pastronomie); Idem. Exposition de Systeme du Monde. 2nd edition: En2 tt. in 1. Paris; De PImprimerie de Crapelet for J. В. M. Duprat, an VII [1799]; Idem. Exposition du Systeme du Monde. 3me edition, revue et augmented par Pauteur: En 2 tt. in 1. Paris: Chez Courcier, 1808; Idem. Exposition du Systeme du Monde. 4eme edition, revue et augmentce par I'Auteur. Paris: MmeVe Courcier, 1813; Idem. Exposition du Systeme du Monde. 5eme edition, revue et augmented par PAuteur: En 2 tt. Paris: Bachelier, 1824; Idem. Exposition du Systerne du Monde. 6me edition: En 2 tt. in 1. Paris: Bachelier, 1835; De la Plan P.S. Exposition du Systeme du Monde. 6eme edition, garantie conformeaceile de Paris. Bruxelles; Chez P.-M. de Vroom, H. Tarlier. (Augmentee d'une Notice sure la vie et les ouvrages de I'Auteur et des Discours prononces sur sa tombe, le 7 Mars 1827, par M. Poisson, M. Bolt, et M. Le comte Dam).

72 Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. Ire edition. T. 2. P. 196-198.

73 Newton I. Opticks: or, A treatise of the reflections, refractions, inflections and colours of light. The fourth edition, corrected. London: Printed for William Innys, 1730 ("Printed from the third edition as it was corrected by the author's own hand, and left before his death with the bookseller[Advertisement to 4th edition, -Books printed for William Innys" (2 p. unnumbered at end)р. P. 350- 382. Из французских ньютонианцев наибольшее влияние на Лапласа оказали Алексис Клод Клеро и Жорж Луи Леклерк де Бюффон; подробнее см.: Thackray A. W. Atoms and Powers. An Essay on Newtonian Matter-

Theory and the Development of Chemistry. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1970.

74 "L'impossibilit6 de connaitrc les figures des molecules rend ces rechcrches (т.е. поиски указанного выше закона. - ИМ inutiles(Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. Ire edition. T. 2. P. 197).

75 Berthollet C.-L. Essai de statique chimique: En 2 tt. Paris: De rimprimerie dc Demonville et Soeurs. A Paris, rue de Thionville, no. 116; Chez Firmin Didot, Libraire pour les mathematiques, rarchitecture, la marine, et les editions stereotypes, An XI11803]; Idem. Recherches sur les lois de 1'alTinite. Paris: Baudouin, imprimeur de 1'Institut national des sciences & des arts, an IX U 801J.

76 Berthollet C.-L. Essai de statique chimique. Т. 1. P. 1.

77 Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. 3me edition. P. 296.

78 Rbkin J. Rival Idioms for a Revolutionized Science and a Republican Citizenry // Isis. 1998. Vol. 89. - 2. P. 203-232.

79 "Таким образом, материя подчиняется империи сил притяжения различной природы" (Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. 3me edition, revue et augmcntee par l'auteur. En2tt. in 1. Paris: Chez Courcier, 1808. P. 296). В русском переводе B.M. Васильева (под ред. акад. А. А. Михайлова)тонкости лапласовского словоупотребления не отражены и цитированная фраза переведена иначе: "...материя подчинена власти различных притягивающих сил" (Лаплас П. С. Изложение системы мира. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1982. С. 226). В издании "Exposition du Systeme du Monde" 1808 года термин I'empire используется также в главе, посвященной истории астрономии, нотам речь идет не о "научном империализме", а о древних государствах, например о "персидской империи" и т. п.

80 Ibid. О работах Лапласа и его последователей в этом направлении см.: Fox R. The Rise ans Fall of Laplacian Physics // Historical Studies in the Physical Sciences. 1974. Vol. 4. P. 89-187.

81 Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. Ire edition. T. 2. P. 276.

82 Этот этос был унаследован от традиции королевской Академии наук, члены которой считали себя избранными, но вместе с тем разделяли идеалы коллективной научной работы и интеллектуального равенства. Академикам было несвойственно выделять свои заслуги и с пренебрежением относиться к научному вкладу коллег. К примеру, Лавуазье - бесспорный лидер в области химии в последней трети XVIII столетия - предпочитал говорить в своих печатных работах во множественном числе первого лица: это "мы" означало, что он экспериментировал и продумывал результаты экспериментов не один, но в сообществе коллег (Фуркруа, М. Менье, Лапласа и др.). Только в 1792 году, когда резко усилились антиакадемические и антинаучные выступления в Конвенте и в левой прессе, Лавуазье, тремя годами ранее писавший, что "привычка жить вместе, сообщать друг другу мысли, наблюдения, взгляды" установила между ним и его единомышленниками "своего рода общность идей" и "часто трудно установить, что принадлежит каждому в отдельности" (Lavoisier A. Traite Elementaire de Chimie. Paris, 1789. P. XXVIII), теперь, в статье "Исторические детали", вынужден был прямо заявить, что антифлогистонная теория "не есть теория французских химиков, как, по слухам, утверждает кое-кто". Он утверждал: "...это моя теория, это моя собственность, на которой я настаиваю перед моими современниками и перед потомством" (Lavoisier A.L. Oeuvres: En 6 tt. / Publiees par les soins de Son Excellence le

Mimstrcde rinstruction publique et des cultes. (Ed. par J.-B. Dumas et F.-A. Fouque. J Paris: Imprimerie Imperiale, 1862-1893 T 2-кG|W chemie et de physique (1862). P. 104). Члены I класса Инсти из которых ранее были членами Академии наук, также по*^' невзирая на различия в талантах, между ними существует c^arajlH, W венство и никто не в праве ставить себя выше других. ТатусНое J

S3 Laplace P.S. Exposition du Systeme du Monde. 4eme edition, revue

par I'Auteur. Paris: Mme Ve Courcier, 1813. et au8nier^

84 Davy J. Memoirs oftlie life of Sir Humphry Davy: In 2 vols Lonri

1839. Vol. I. P. 167-168. aon: E. w

85 См. подробнее: FoxR. The Rise and Fall of Laplacian Physics

86 Любопытно, что в первом посмертном издании "Exposition du "5 Monde" 1835 года (т. е. во время Июльской монархии Луи-фип тели полностью восстановили текст 3-го издания, со всей указаИПП^ фразеологией. Видимо, "имперский" взгляд на природу снова Hr0*ВЬцИе влекательность. прцч

87 Гиндикин С. Пьер Симон Лаплас. С. 16.