Сборник статей || "Антропология революции" || УСКОЛЬЗАЮЩИЙ АГЕНТ РЕВОЛЮЦИИ (от составителей)

УДК 316.73 ББК 60.032.621.1 А 72

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ Научное приложение. Вып. LXXVI

Антропология революции / Сб. статей. Сост. и ред. И. Прохорова, А. Дмитриев, И. Кукулин, М. Майофис - М.: Новое литературное обозрение, 2009. - 496 с, ил.

В эту книгу вошли статьи, написанные на основе докладов, которые были представлены на конференции ""Революция, данная нам в ощущениях": антропологические аспекты социальных и культурных трансформаций", организованной редакцией журнала "Новое литературное обозрение" и прошедшей в Москве 27-29 марта 2008 года. Участники сборника не представляют общего направления в науке и осуществляют свои исследования в рамках разных дисциплин - философии, истории культуры, литературоведения, искусствоведения, политической истории, политологии и др. Тем не менее их работы, как нам представляется, могут быть рассмотрены с точки зрения некоторых общих методологических ориентиров. Радикальные трансформации, объединяемые под именем революции (политические, научные, эстетические, сексуальные...), исследуются в этой книге как взаимодействие субъектов, активно участвующих в этих событиях, сопротивляющихся или пассивно принимающих новые "правила игры".

УДК 316.73 ББК 60.032.621.1

ISBN 978-5-86793-694-5

УСКОЛЬЗАЮЩИЙ АГЕНТ РЕВОЛЮЦИИ

(От составителей)

Слово "революция" в последние годы стало модным - оно используется в рекламе, политической риторике, названиях кинофильмов. Однако в подавляющем большинстве случаев тот референт, к которому отсылает современное словоупотребление (будь то слоган рекламной кампании осенних распродаж "Октябрьская революция цен" или название кинофильма "Матрица 3: революции"), - это революция политическая. Особо конкретные и пристрастные коннотации это понятие приобрело в России, где оно отсылает не просто к историко-политическому дискурсу, но и к совершенно определенным событиям давней или недавней истории (от Февральской революции 1917 года до "оранжевой революции" в Украине). Вероятно, одна из причин этой особой эмоциональности восприятия состоит в том, что "итоги революционного века для России до сих пор не подведены" (из редакционной статьи в журнале "Новое литературное обозрение")1.

Политическое значение слова "революция" заслоняет - повторим, особенно в России, но и в современном мире в целом - все остальные значения, столь существенные для XX века: о научной, или эстетической, или сексуальной, или протяженной во времени социальной революции сегодня за пределами соответствующих узкопрофессиональных сообществ говорят редко. Эта односторонность выглядит тем более странной, что, на взгляд из сегодняшнего дня, политические революции обнаруживают по сравнению с другими типами радикальных трансформаций наименьший модернизационный эффект: безусловно, "локальные" революции имеют свои, иногда немалые, издержки, но они в любом случае прямо или косвенно открывают новые пространства для свободного самоопределения человека - политическая же революция одновременно претендует на максимальное открытие и полную блокировку таких пространств и часто оборачивается огромными человеческими жертвами.

С социальной точки зрения революции политические, сексуальные, эстетические и научные - явления крайне "разнокалиберные", охватывающие от миллионов до нескольких десятков людей и имеющие протяженность от нескольких суток до полутора столетий2. Однако и общее название для этих разнопорядковых явлений устоялось не случайно: существует перспектива, которая позволяет дать им одно и то же имя, эта перспектива - антропологическая. Именно субъекты действия, участники и согласные с ними наблюдатели, определяют то или иное событие как революционную перемену; они же - и их ближайшие потомки - способствуют тому, чтобы событие под этим именем и вошло в анналы истории3. Но ведь в любую революцию вовлечены - и с необходимостью являются ее акторами - не только вольные, но и невольные участники, не только энтузиасты и сознательные противники, но и те, кто вынужден приспосабливаться к последствиям, а таких, как правило, - большинство.

Антропологическая точка зрения необходима для понимания революции не только как генерализующего концепта, но и как важного для новейшей истории социально-политического феномена, который отсчитывает свою жизнь с парижских событий мая 1968 года, - условно его можно назвать психологической революцией или "революцией сознания"; вероятно, к этому же классу исторических явлений относятся "цветные революции" в некоторых постсоветских республиках. В ходе трансформации этого типа не меняется политический строй государства, а часто не происходит даже принципиального изменения правящих элит, однако участники события переживают его как революцию, и последствия "переучреждения" властных и иных общественных институтов, происходящего в ходе "психологической революции", тоже могут оказаться радикально инновативными4.

Для того чтобы обсудить, на каких методологических основаниях могут быть сопоставлены революции различного типа, редакция журнала "Новое литературное обозрение" в марте 2008 года провела свою ежегодную конференцию - Большие Банные чтения5; ее тема была сформулирована следующим образом: ""Революция, данная нам в ощущениях": антропологические аспекты социальных и культурных трансформаций"6. В эту книгу вошли статьи, написанные на основе переработанных (иногда существенно) докладов, которые были представлены на конференции, и публикация, близкая к ним по постановке проблемы, но поступившая в портфель редакции уже после завершения конференции. Участники сборника не представляют общего направления в науке и осуществляют свои исследования в рамках разных дисциплин - философии, истории культуры, литературоведения, искусствоведения, политической истории, политологии и др. Тем не менее их работы, как нам представляется, могут быть рассмотрены с точки зрения некоторых общих методологических ориентиров.

Изменение в понимании революции с 1950-х до 2000-х годов может быть схематически описано как сдвиг от исследования революции как перелома в дискурсивных и социальных практиках (в диапазоне от Ю. Хабермаса до раннего Ф. Фюре) к анализу революции как события, то есть к описанию ее с точки зрения разного рода недискурсивных практик (Ж. Рансьер, А. Бадью)7. Главным "полигоном" для споров 1960-1990-х годов стала история Французской революции, понимаемой как процесс одновременно политический и социальный8. Концепция события применительно именно к революции призвана была предалеть затруднения историографии: грандиозная общественная перемена оказалась "расплетена" на описания частных социальных интеракций, и благодаря этому "микроскопированию" констатация преемственности до- и послереволюционного порядка оказывалась важнее того нового, которое, как предполагается по умолчанию, должна принести с собой революция. Левые французские историки и философы, очевидно, стремились преодолеть тягостное чувство, возникающее из-за того, что "победу, изложенную со всеми подробностями, трудно отличить от поражения" (И. С. Дмитриев)9. Для этой реконцептуализации и потребовалась проблематика события, разработанная в философской традиции от М. Хайдеггера (работы 1930-х годов, начиная с "Beitrag zur Philosophie") до А. Бадью ("Бытие и событие", "Манифест философии"): "[Событие! избегает антропоморфизма и не является ни субъектом, ни субстанцией"10.

Помимо того, что переход к "парадигме события" выделял в революции в первую очередь политическую составляющую, эта смена ракурса имела еще один недостаток, о котором написал французский историк Роже Шартье (впрочем, не вступая в прямую полемику с Бадью), - концепция события только как разрыва принципиально "подвешивает" любые причинно-следственные связи. "Как сопрячь описание исторического сознания современников Революции* искренне убежденных в 1789 году, что с прошлым навсегда покончено и наступила* новая эра, с законами, которые, не будучи осознаны людьми, тем не менее определяют их действия, в результате чего они думают, что творят одну историю, в то время как творят совершенно другую" Итак, с одной стороны, необходимо, как призывал Фуко, вернуть событию его... неповторимость и исключительность, с другой - выявить подспудные парадоксальные связи, которые сделали его мыслимым"11. Но невозможно и возвращение к "дискурсивной" парадигме, поскольку, как подчеркивает Шартье, между словами и поступками, между событием и его последующим объяснением часто существует противоречие или даже зияющая лакуна, и особенно это заметно в периоды исторических переломов.

Между деперсонализованным событием и лишь условно объясняющей его идеологией как раз и находится субъект революционных событий, который вновь становится заметным благодаря антропологической "перефокусировке" аналитического взгляда. Именно этот субъект стремятся заново исследовать участники нашего сборника. В отличие от авторов прежних работ о разного рода революциях, они так или иначе определяют субъект политических событий как противоречивый, несамотождественный, утративший иллюзорную "суверенность" - каковая, впрочем, продолжает действовать и сегодня как реальная психологическая причина исторических событий12. И если политическая философия позволяет концептуализировать эту фигуру только как "субъект выбора" или "субъект конфликта", то предпринятое совместными усилиями наших авторов междисциплинарное исследование дает возможность увидеть иные аспекты существования субъекта - эмоциональную вовлеченность, или разочарование, или переосмысление знаков и символов произошедшего переворота, или превращение общественного слома в часть личной, интимной или. семейной памяти. Описанный таким образом субъект может оказаться в силу одних и тех же побуждений одновременно участником революций разного типа, например политической, сексуальной, религиозной и эстетической (или осмыслить один и тот же процесс, представленный в разных ракурсах как революции разных типов), - это описано в новаторском исследовании Эрнеста Зицера о перевороте в жизни России, совершенном Петром I.

Исследование исторических источников в этом случае приобретает новую перспективу: они помогают заново описать не только разного рода социальные практики, но и их агентов, которые, даже участвуя, казалось бы, в одних и тех же событиях, зачастую имеют совершенно разные цели и характеризуются разной степенью эмоциональной вовлеченности в происходящие трансформации.

Идею "одномоментности" революции, понимание ее только как негативного опыта разрыва ставят под сомнение авторы первого раздела - "Событие революции" Михаил Ямпольский, опираясь на онтологию Алена Бадью и критику повседневности у Анри Лефевра, рассматривает революцию как динамическое единство моментов неопределенности и тенденций к закреплению новых форм; где решающим фактором оказывается идея динамики (Ж. Делёз), нарушения непрерывности, которая возможна только с допущением субъекта и выхода за пределы наличных обстоятельств (Ж. П. Сартр). Ханс Ульрих Гумбрехт подчеркивает ограниченность историцистского хронотопа как основы привычной рефлексии революционных сдвигов в XVIII-XX веках; введение же антропологического измерения - на скрещении "жизненного мира" и множественных миров повседневности - открывает дорогу неклассическим трактовкам революции вне инструменталисте кого проектирования Будущего.

Одна из магистральных тем исследований революции в последние 30 лет - участие интеллектуалов в трансформациях разного уровня. Они могут выступать как создатели языка и символических структур революционного общества или как сознательные агенты "трансляции" выработанных идеологами революции лозунгов и риторических практик в другие социальные сферы (в первую очередь здесь следует назвать исследования Р. Дарнтона и М. Ям польского14). В нашем сборнике эта традиция представлена работами И. С. Дмитриева, А. Семенова и О. Лекманова. И. С. Дмитриев демонстрирует, как в физических исследованиях Пьера Лапласа идеология наполеоновской экспансии была преобразована в яркие метафоры научной картины мира и как этому способствовали психологические качества знаменитого ученого. Александр Семенов, анализируя на "микроуровне" язык ранней, публицистики П. Б. Струве и П. Н. Милюкова, описывает, как в революционную (до 1905 года) риторику русских либералов оказался инкорпорирован язык становящейся в России научной социологии. Семенов предполагает, что именно этот, выработанный русскими либералами язык описания предопределил исследовательскую оптику Макса Вебера в его статьях о политической истории России начала XX века. Олег Лекманов обсуждает позицию известного поэта Александра Тинякова, который в 1918 году обрушивается с публичными проклятиями за контрреволюционные настроения на одного из своих ближайших "соседей" в области собственно литературной - Зинаиду Гиппиус.

Авторы раздела "Интериоризация революции" на материале литературы обсуждают вопрос о том, как возможны "коперниканские повороты" в сознании отдельного человека - и здесь речь идет не о политических взглядах, но прежде всего о понимании природы человека в целом. Тем не менее в обоих случаях эти повороты "резонируют" с радикальными общественными трансформациями: в статье Екатерины Дмитриевой показано, как либертинаж в литературе и в жизни, парадоксальным образом осознаваемый как новый тип "самовоспитания", был связан с важнейшими изменениями смысловых порядков предреволюционной Франции XVIII века, а в статье Елены Михайлик - как переворот в литературе, осуществленный Варламом Шаламовым, наследует революционаристским концепциям ЛЕФа и в то же время опровергает их глубинные основания.

Раздел "От символов - к ценностям" посвящен антропологическим проекциям революционных дискурсов в современной истории - от межвоенного периода до новейших "цветных" революций. Статья Балажа Тренчени рассматривает различные версии "консервативной революции" в Венгрии, Болгарии и Румынии первой половины XX века: тогда поиск ответов на вызовы модернизации заставил идеологов политического национализма трансформировать устоявшиеся представления об их народах в динамичные категории национальной "субъектности". Безоговорочно критикуя общее направление этих изменений, автор внимательно анализирует модернистские компоненты "консервативно-револю-ционных" идеологий и их связь с концепциями социального, идейного и эстетического обновления рубежа веков, а также причины, обусловившие протофашистский крен подобных политических начинаний. В рамках своей прагматической социологии и теории "градов" (а также "порядков величия") Лоран Тевено исследует образные мотивы и дискурсивные инверсии как событий мая 1968 года, так и их последующих реинтерпретаций. Критика иерархий в рамках студенческого и рабочего протеста, обернувшаяся на рубеже XX-XXI веков гегемонией "режима исканий" (творчества, опыта, риска), как раз и дает пример несовпадения идеологических самоописаний и событийной динамики новейших революций, и особенности субъектной организации событий выдвигаются на первый план. Александр Гриценко, обращаясь к мобилизационным стратегиям современных украинских политических движений, показывает, что решающими в послереволюционной ситуации становятся не сами лозунги или региональные идентичности, как полагает большинство наблюдателей или политологов, - гораздо более важной в ситуации неопределенности оказывается динамика ценностных предпочтений избирателей, едва ли целиком просчитываемая и "технологизируемая", а также изменения их социокультурных ориентиров, радикально отличные от тех, что были реализованы в России 2000-х годов.

Пусть бытие определяет сознание, но сознание не согласно", - писал Сигизмунд Кржижановский. Герои статей раздела "Неподчиняющийся субъект" пассивно приспосабливаются к последствиям революционных перемен и одновременно сопротивляются насильственным воздействиям, которые несут с собой эти перемены. Такое пассивное неповиновение, как свидетельствуют новейшие исследования историков и социологов (в частности, Ю. Левады, Б. Дубина и Л. Гудкова), в высшей степени характерно для российской истории. В статье Виктора Живова такими "неподчиняющимися" оказываются последователи разнообразных практик "народного православия" - объекты дисциплинирующей заботы властей Российской империи XVIИ века; в статье СВ. Ярова - рядовые партийцы, вступившие в ВКП(б) в 1918-1920-х годах и почти немедленно из нее вышедшие.

Закономерными последствиями любой общественной или политической революции становятся эрозия или явный крах стоящего за ней утопического проекта - процессы, связанные тысячами нитей с послереволюционными культурными и социально-психологическими переменами, гораздо более широкие и сложные, чем просто политическая реставрация, условно обозначаемая как "термидор". Истории такого "ползучего кризиса" двух революционных проектов в России прослежены в статьях Станислава Савицкого и Марины Раку. Савицкий описывает постепенное "угасание" восприятия железнодорожного транспорта как овеществленной метафоры Маркса ("Революции - локомотивы истории"); Раку - крах проекта "музыки революции", созданного в начале XX века усилиями крупнейших российских музыкантов: вместо проникнутых утопическим духом ранних сочинений Мясковского подлинной музыкой "революционной улицы" оказались при-блатненные песенки, родившиеся или распространившиеся сначала в среде деклассированных люмпенов, а затем и в максимально широких кругах, вплоть до культурных и политических элит. Вероятно, исследование Раку имеет значение, выходящее за рамки непосредственно обсуждаемых в нем сюжетов: ведь "блатные" песни занимали особое место в советской массовой культуре и

продолжают оказывать влияние на постсоветское культурное сознание.

Процессы "пассивного неповиновения" и эрозии утопического проекта в итоге приводят к нормализации революции: масштабный переворот становится мифологизированным элементом личной и семейной истории, на место представлений о разрыве приходит традиция преемственности. Эти процессы детально анализирует Николай Митрохин - его статья помещена в завершающем наш сборник разделе "Постреволюционная адаптация". На материале воспоминаний сотрудников аппарата ЦК КПСС 1950-1980-х годов Митрохин показывает, что социалистическая революция в России, первоначально объявившая своей целью полную смену элит, привела к практически полному их персональному обновлению, но почти не привела к обновлению функциональному: представители нового "служилого сословия" в значительной степени оказались рекрутированными из аналогичных социальных групп имперской России. За этим стоит легко объяснимая логика: работа этих людей, которая, согласно официальным советским догмам, была продолжением революции, в действительности была обычной государственной службой и требовала рекрутирования людей определенных социально-психологических типов - остальные просто не уживались в советских политических структурах. "Наследники революции" превращаются в профессиональных чиновников ~ вот итог развития "революционного субъекта".

ПРИМЕЧАНИЯ

1 А. Д. A.M. /Дмитриев А. Магун A. J От редакторов //Новое литературное обозрение. 2003. - 64. С. 8. Вероятно, это связано с состоянием не только общества в целом, ной гуманитарной мысли: по многим причинам (цензура, табуированность обсуждения темы революции в неапологетическом ключе и пр.) в СССР, в отличие, например, от Франции (если говорить о странах с богатой революционной традицией), не сформировался дискурс политико-философского и социально-философского обсуждения проблем революции, особенно в компаративном аспекте.

2 Именно столько времени современные историки "отводят" на натурфилософскую революцию XVI-XVII веков: Дмитриев И. С. Искушение святого Коперника: ненаучная структура научной революции // Новое литературное обозрение. 2003. - 64. С. 10.

3 Поэтому мы не согласны с подходом, выработанным в рамках семинара, который действовал в 2005-2006 годах при журнале "Полис" под руководством

> Екатерины Лобзы, Бориса Межуева и Леонида Бляхера (см. о семинаре: Бляхер Л. Революция задним числом // Сайт Агентства политических новостей. 2006. 3 февраля |htip://www.apn.ra/publications/article 1803.htmp. Участниками этого семинара была проделана большая интеллектуальная работа, на его заседаниях прошло несколько важных дискуссий, однако нам представляется, что заданная на семинаре теоретическая "рамка" вновь свела представление о революции только к определенным типам сугубо политических явлений; кроме того, насколько можно судить, организаторы семинара полагали, что и причины этих явлений - по сути политические. Социальным истокам революций они уделяли намного меньшее внимание, чем политическим, а антропологический "ракурс", кажется, не использовали вообще. По итогам работы семинара была издана книга со статьями его участников и классическими текстами по политической философии: Концепт "революция" в современном политическом дискурсе / Под ред. Л. Бляхера и А. Павлова. СПб.: Алетейя, 2008.

4 См. об этом статьи в журнале "Неприкосновенный запас" - 4 (60) за 2008 год (весь номер посвящен юбилею событий 1968 года - студенческих волнений в Европе и Пражской весны), особенно работы Д. Арриги, И. Вал-лерстайна и Т. Хопкинса, а также М. Мертеса, Д. Кайзера и К. Миллет. Важнейшей вехой в художественном осмыслении подобных трансформаций стал роман А. Роб-Грийе "Проект революции в Нью-Йорке" (1970), который может быть определен как "точка схода" эстетического радикализма и политических притязаний, понятых одновременно серьезно и иронически. Русское издание: Роб-Грийе А. Проект революции в Нью-Йорке / Пер. с фр. Е. Мурашкинцсвой, пер. приложений М. Рыклина. М.: Ad Marginem, 1996.

5 Традиционное шуточное название конференции устоялось еще в начале 1990-х годов - по названию Банного переулка в Москве, где первоначально находилась редакция журнала.

6 См. отчет о конференции П. Резвых, О. Тимофеевой и И. Кукулина: Новое

литературное обозрение. 2008. - 92.

7 АД,/Ш. Цит. соч. С. 6.

8 Магун А. Отрицательная революция: К деконструкции политического субъекта / Авториз. пер. с фр. Н. С. Мовниной и СЛ. Фокина. СПб. 2008.

С. 187-203.

9 Дмитриев И. С. Искушение святого Коперника... С. 10.

10 Магун А. Указ. соч. С. 204. А. Магун ссылается в своем анализе события у Хайдеггера как "неантропоцентрической" категории на работу Франсуазы Дастюр: DasturF. Heidegger et la question du temps. Paris: PUF, 1990. Sec. 3.

11 Шартье P. Культурные истоки Французской революции / Пер. с фр. О. Э. Гринберг. М. 2001. С. 224. Ср. также с. 12-15.

12 См.: Нойманн И. "Я" и "Другой" после смерти суверенного субъекта // Ной-манн И. Использование "Другого": Образы Востока в формировании европейских идентичностей / Пер. с англ. В. Б. Литвинова и И А. Пилыцикова. М.: Новое издательство, 2004. С. 267-294. Ср. также: Магун А. Цит. соч.

С. 28-37.

13 Zitser Е. А. The Transfigured Kingdom: Sacred Parody and Charismatic Authority at the Court of Peter the Great. Ithaca; London: Cornell University Press, 2004. Авториз. рус. пер. Д. Хитро вой и К. Осповата: Зицер 9. Царство преображения: Священная пародия и царская харизма при дворе Петра Велико*. М... 2008.

14 Среди многочисленных публикаций этих двух авторов укажем: Дарнтон Р. Й^к^шачьепобоишеидругиеэпиэоды

/ Пер. с англ. Т. Доброницкой и С. Кулланды М. 2002. С. 173-299; ^польский М. Б. Физиология символического. Кн. 1: Возвращение Левиа* фан" - Политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима. М. 2004. Часть 2 (с. 287-546).

СОБЫТИЕ РЕВОЛЮЦИИ"