Йохен фон Ланг. ПРОТОКОЛЫ ЭЙХМАНА. Магнитофонные записи допросов в Израиле || Часть вторая

ЛЕСС. Вы тогда сообщили Визлицени, что большинства этих словацких евреев уже нет в живых"

ЭЙХМАН. Прошу вас, господин капитан, я пытаюсь теперь реконструировать... Если такое ходатайство словацкого правительства поступило в полицию безопасности, то я должен был автоматически получить сведения - что произошло с этим контингентом? Я должен был реагировать и обратиться в Главное управление делами и хозяйством. В этом случае я послал бы Гюнтера, а Гюнтер обсудил бы вопрос с Либехеншелем или с Глюксом: что там случилось? Скорее всего, ни Либехеншель, ни Глюкс не могли бы сразу ответить, а должны были сначала узнать сами. Вот так это могло происходить
.

ЛЕСС. Таким образом, существует возможность, что после выяснений вы при случае сказали Визлицени, что большей части словацких евреев уже нет в живых.

ЭЙХМАН. Если... Но теперь разрешите продолжать - если меня поставили в известность о том, что произошло с еврейским контингентом, я бы, разумеется, сказал Визлицени правду.

ЛЕСС. Когда после войны был процесс по делу Визлицени, он показал на суде:

"В 1943 г. Эйхман вызвал меня в Берлин и сказал, что я должен ехать в Салоники, чтобы там вместе с германским военным командованием в Македонии решить еврейский вопрос. Далее Эйхман сообщил мне, что техническим (151:) исполнителем всех мероприятий в Греции он назначил гауптштурмфюрера Брукнера. В Салониках евреи должны быть сначала сконцентрированы в определенном квартале города. После того как эта концентрация была проведена, в начале марта Брукнеру пришла телеграмма от Эйхмана, содержавшая приказ: немедленно отправить всех находящихся в Салониках и в Македонии евреев в Освенцим. Там было больше 50.000 евреев, я думаю, 54.000 евреев; их и увезли".

Вы желаете как-то прокомментировать это?

ЭЙХМАН. Бруннер действовал в Салониках самостоятельно? Но ведь ясно, что командовал Визлицени как старший по званию. Это само собой разумеется. Это не может быть иначе, это невозможно, чтобы от одного и того же ведомства, в одной и той же области, в одном и том же городе возились два офицера разного ранга, и каждый делал, что он хочет. Такого не бывает. Разумеется, Визлицени... имел... у него... как мне сказать... он имел задание.

ЛЕСС. Ему был задан вопрос:

"Находились ли в числе назначенных на отправку евреев больные"

Он ответил:

"Собственно в лагере... в концентрационном лагере не было замечено каких-либо особых случаев заболевания. Но в кварталах города, заселенных евреями, свирепствовал сыпной тиф и другие заразные болезни, особенно туберкулез легких. В разговоре по телефону я обратил внимание Эйхмана на заболевания тифом. Он не реагировал на это обращение и приказал немедленно приступать к отправке".

ЭЙХМАН. Это безусловно неверно. Это же... Мне такое... такого всыпали, если бы я позволил эвакуировать тифозных больных или вообще инфекционных. Да я был бы сущим дьяволом - извините, господин капитан, за такое выражение, - если бы дал согласие. Я бы... Мне пришлось бы иметь дело с худшими служебными - служебными! - последствиями.

ЛЕСС. На вопрос, сколько эшелонов потребовалось для отправки евреев из Салоник, Визлицени ответил:

"Было около 20, примерно 20 или 25 товарных поездов. Загружали не менее 2.000, в некоторых случаях и по 2.500 человек в эшелон. Использовались закрытые товарные вагоны. Эвакуируемым давали с собой пропитание примерно на десять дней - хлеб, маслины, сухие продукты. Кроме того, воду и санитарные устройства".

Это примерно соответствует тому, как было при других депортациях"

ЭЙХМАН. Да, но мне кажется, что это немного через край, я не знаю, по каким причинам они там приняли такую загрузку. Я не знаю, что это были за вагоны.

ЛЕСС. Визлицени был задан вопрос:

"Куда именно направлялись эти эшелоны с евреями из Греции""

Он ответил:

"Во всех случаях в Освенцим! Евреев отправляли всех без исключений на так называемое окончательное решение. Я имею в виду то, что разъяснил мне про окончательное решение Эйхман: что их, значит, биологически уничтожат. Насколько я понял из разговоров с Эйхманом, это уничтожение происходило в газовых камерах. После этого тела сжигались в крематориях".

Вы ведь рассказали ему, каким способом происходит уничтожение?

ЭЙХМАН. Это, конечно, возможно. Он ведь знал о моем посещении, о моем докладе Мюллеру... И я ведь говорил уже, что излагал моим людям дело так, как оно было на самом деле.

ЛЕСС. Визлицени спросили:

"Сколько евреев, о судьбе которых вам лично известно, были подвергнуты "окончательному решению", т.е. умерщвлению"

Он ответил:

"Точное число мне чрезвычайно трудно установить. У меня только одна отправная точка, это разговор Эйхмана с Гёссом в Вене, в котором тот сказал, что среди евреев, прибывших из Греции в Освенцим, было очень мало пригодных для работы. Евреев из Словакии и Венгрии было примерно до 25-30 процентов трудоспособных. Мне очень трудно точно назвать общее число. Лично Эйхман не раз говорил, что не менее четырех миллионов евреев, иногда он называл даже число в пять миллионов. По моей личной оценке, уничтожено было не менее четырех миллионов евреев".

У вас есть к этому какой-нибудь комментарий?

ЭЙХМАН. Об этом я... я думаю... об этом... я думаю, что в основном я уже говорил, господин капитан.

ЛЕСС. И это сходится с тем, что вы говорили.

ЭЙХМАН. Приблизительно. Значит, это могло быть в феврале 1945 г. когда я говорил со многими подчиненными мне тогда офицерами. Может в основном совпадать. Только вот разговора такого с Гёссом в Венгрии или в Вене - этого я ну абсолютно не могу вспомнить. И процентов тоже.

ЛЕСС. Визлицени спросили также, говорили ли вы тогда еще что-нибудь о числе убитых евреев. Он ответил:

"Эйхман выразился об этом в особенно циничной форме, он сказал, что смеясь прыгнул бы в шахту, потому что ощущение, что у него на совести пять миллионов человек, чрезвычайно его радует".

ЭЙХМАН. Это... театр, театр! Это... иначе нельзя назвать, как театр, театр! Ведь все это... все это... это дело, да, господин капитан... эти... этот... последний шаг... сначала самоубийство и так далее и так далее... Это была... была... была последняя речь, которую я произнес перед моими людьми, как я уже сказал. Что я тогда сказал, может не совпадать дословно, но по смыслу - вот что совершенно точно. Ведь это моя... мое... это было мое резюме тогда... - при... как это сказать".. - когда рушился мир, в котором я жил, в те дни, когда я был в шоке, я... ах, не нервный шок, а мораль... моральный шок кричал во мне: рейху капут, ничего не вышло, все было напрасно, вся война - зря. Я там так сказал - как в моих показаниях. Но что за театр! Никогда, никогда, господин капитан, я не говорил... Про шахту - это единственное, что верно! Шахта - это верно, я так сказал...

ЛЕСС. Не в связи с этим вопросом?

ЭЙХМАН. ...но ведь не в связи с этим вопросом! Нет, никакой это был не цинизм, наоборот. Я... я был... я был в состоянии, которое вообще не допускает цинизма, которое только... выражает только глубокую горечь, ведь миллионы жертв и с нашей стороны... миллионы с вражеской стороны тоже... И я сказал тогда о примерно пяти миллионах - это верно. Пять миллионов, сказал я.... и все напрасно... Я только для... Только одно я сказал: но целых пять лет им пришлось биться с рейхом! Но что до цинизма, извините! (154:)

ЛЕСС. С одной стороны, если Визлицени говорит здесь: он смеясь прыгнул бы в шахту, потому что чувствовал, что у него на совести пять миллионов человек...

ЭЙХМАН. Нет, нет, нет, господин капитан, я это отрицаю, я действительно должен отрицать это. Эту... этой... эта фраза совершенно не моя! И, кроме того, она же неверна. Мои люди сочли бы меня невеждой с манией величия, они ведь точно знали, что это не я убил пять миллионов евреев. Визлицени точно знал, по меньшей мере, не хуже меня, что убийствами мы не ведали.

ЛЕСС. Во всех ваших заявлениях вы все время прячетесь за слова

"это было не в моей компетенции, это не моя область, это были предписания, которые я получал, это относилось к управлению железных дорог..." и т.д.

ЭЙХМАН. Да, а что же мне делать, господин капитан? Ведь как начальник отдела IV В 4 я действительно отвечал не за всё, а только за свой довольно четко очерченный круг задач. И этот довольно узкий круг задач можно в любое время установить. Я ведь не мог делать что захочу.

ЛЕСС. Здесь у меня материалы Нюрнбергского процесса главных военных преступников, это 38-й том. Вот документ. Он касается организации и распределения функций в Главном управлении имперской безопасности по состоянию на 1 октября 1943 г. Снабжен грифом "Секретно". Там значится в числе прочего:

Отдел IV В 1: Политический католицизм (Штурмбаннфюрер Ротт).

IV В 2: Политический протестантизм и секты (Ханненбрух).

IV В 3: Прочие церкви, масонство (Вандерслебен).

Затем IV В 4: Еврейские дела, мероприятия по очистке; конфискация имущества враждебных народу и государству лиц, лишение германского гражданства.

Это ваша фамилия?

ЭЙХМАН. Так точно! И все верно.

ЛЕСС. Окончательное решение еврейского вопроса считалось решающим фактором войны?

ЭЙХМАН. С точки зрения верхов, наверное, ведь сверху все время... Я хотел бы указать здесь на одно различие, господин капитан. Сначала, с какого-то времени, мы только и слышали - не вести никаких работ, кроме имеющих военное (155:) значение. По мере того как война продолжалась, слова "имеющие военное значение" не были отброшены, но дополнены словом "решающее". И когда что-либо проверяли, преимущество отдавалось тому, что имело категорию "решающего военного значения".

ЛЕСС. И окончательное решение еврейского вопроса относилось к этой категории"

ЭЙХМАН. Так точно, относилось. Уже потому, господин капитан, что это понятие... гм... как бы это сказать? Это я помню - относилось потому, что транспорт... э... заявки, понимаете, заявки на вагоны в имперское министерство путей сообщения удовлетворялись, только если было "военн..."

(Эйхман берет сигарету.)

...Большое спасибо, только, если был гриф "военного значения" вначале, а потом - "решающего военного значения".

ЛЕСС. Ваши люди, сотрудники вашего отдела, подавали заявления о желании пойти на фронт?

ЭЙХМАН. О да! Постоянно, постоянно, всегда. Как и я. Потому что каждый хотел подальше от этого...

ЛЕСС. Такие ходатайства вами удовлетворялись или принципиально отклонялись?

ЭЙХМАН. Господин капитан, такие вещи, как правило, не передавались по службе дальше. Потому что официально - и это точно знал каждый - это не имело смысла. Они "пропадали". И, кроме того, считались недопустимыми, потому что мы были поставлены на этот пост приказом и были обязаны оставаться на посту.

Несмотря на это, многие пытались; скажем, за много лет у него с кем-то из начальства сложились, как ему казалось, личные отношения и тому подобное, ну, и он обращается, надеясь, что тот не откажет. Точно так, как делал я сам. Если бы я, например, подал официальное заявление по службе с просьбой перевести меня на фронт, то получил бы - за нарушение субординации и чтобы остальным не повадно было - такой нагоняй, что только держись. И так поступили бы начальники с любым подчиненным.

ЛЕСС. Но все же обычно людей, желавших пойти на фронт, отпускали.

ЭЙХМАН. Да, но не из гестапо, господин капитан. Отсюда никого не отпускали. Я не раз просил Мюллера...

ЛЕСС. Употребляли ли вы в течение сорок первого - сорок пятого годов алкогольные напитки в большем количестве, чем раньше?

ЭЙХМАН. No, no, nо. Могу сказать - уж скорее, наоборот. Ведь во время войны - я ведь жил в Берлине - бывали, я помню, воскресенья, когда я и хотел бы откупорить бутылку, да ее у меня не было.

ЛЕСС. Ратовали ли вы в беседах с другими эсэсовцами, не работавшими в вашем отделе, но связанными с вами по службе, за полное уничтожение всех евреев, всех, до кого только можно добраться?

ЭЙХМАН. No! Я никому такого не говорил. Этого не сможет утверждать никто - ни один человек. Никто не сможет утверждать такое.

ЛЕСС. Состояли ли вы в служебных отношениях с учреждением "Наследие предков. Институт прикладных исследований" в Берлине?

ЭЙХМАН. No, no, nо.

ЛЕТОПИСЕЦ. Организация "Наследие предков" была чисто гиммлеровской и полностью отвечала характеру шефа, имея хаотичную структуру и романтические цели. Любая бессмыслица оправдывалась тезисом о цели, которая оправдывает любые средства. Под прикрытием невинного исследования родословных скрывались такие заказные работы, как опыты над живыми узниками лагерей, с одной стороны, и изучение истории древних германцев, с другой. Руководителем этого подозрительного заведения был профессор Вольфрам Зиверс.

ЛЕСС. Вы знали штандартенфюрера СС доктора Зиверса, руководителя "Наследия предков"? Имели служебные отношения с доктором Зиверсом?

ЭЙХМАН. No, no, nо. Не помню. Совершенно не помню.

ЛЕСС. Вы знали гауптштурмфюрера СС профессора доктора Хирта из Сграсбургского университета?

ЭЙХМАН. Хирта? No. Тоже нет.

ЛЕСС. Занимались ли вы или ваш отдел переводом заключенных из одного концлагеря в другой?

ЭЙХМАН. Нет, нет, нет. Из одного концлагеря в другой?

ЛЕСС. Допустим, из Освенцима в Маутхаузен? Или из Освенцима в Натцвейлер?

ЭЙХМАН. Нет. Нет. Нет. Я за это совершенно не отвечал. За это... это же... это было в ведении отдела превентивного заключения.

ЛЕСС. Имели ли вы служебные отношения с оберштурмбаннфюрером СС доктором Рудольфом Брандтом из личного штаба рейхсфюрера СС?

ЭЙХМАН. Личный врач Брандт? Да, он был личным врачом... Брандт. Я не знаю, был он личным врачом Гитлера или...

ЛЕСС. Гиммлера?

ЭЙХМАН. Да, Гиммлера! Нo, никаких отношений с ним я не имел.

ЛЕТОПИСЕЦ. Д-р Рудольф Брандт не был врачом. Он был адъютантом Гиммлера, но должность не отражает характера его деятельности и влияния. А д-р Карл Брандт, даже не родственник Рудольфу Брандту, был врачом, одним из личных врачей Гитлера. То, что Эйхман путает этих людей, демонстрирует явно: сам он поднялся не слишком высоко в иерархии нацистского государства. Иначе должен был знать уж, по крайней мере, Рудольфа Брандта, который был при Гиммлере чем-то вроде "старшего куда пошлют". На процессе нацистских врачей в 1946 г. Рудольф Брандт был приговорен к смертной казни, приговор приведен в исполнение. То усе и с лейбврачом Гитлера Карлом Брандтом. Но подозревать, что

ЭЙХМАН хотел бы скрыть такое знакомство, не имеет смысла - из него не вытекают обвинения, которые могли бы ухудшить и без того плачевную для

ЭЙХМАНа ситуацию.

ЛЕСС. У меня здесь фотокопии документов, предъявленных на Нюрнбергском процессе номер один по делу врачей. Отправитель письма - "Наследие предков", имперский руководитель. Я вам читаю:

"Берлин, 2.11.42 Секретно.

Оберштурмбаннфюреру СС д-ру Брандту.

Дорогой товарищ Брандт, как вам известно, в свое время рейхсфюрер СС приказал, чтобы гауптштурмфюрер СС проф. д-р Хирт получал для своих исследований все, что ему требуется. Для определенных антропологических (158:) исследований - о них я уже доложил рейхсфюреру - необходимы 150 скелетов заключенных евреев, которые надлежит доставить из концлагеря Освенцим". И т.д. и т.д. подписано:

"С товарищеским приветом, хайль Гитлер, ваш Зиверс".

Второй документ - докладная этого профессора Хирта:

"По вопросу: получение черепов еврейско-большевистских комиссаров для научных исследований в имперском Страсбургском университете".

Там написано:

"Имеются обширные коллекции черепов почти всех рас и народов. И только черепов евреев так мало, что работа с ними не может дать надежных результатов. Война на Востоке дает нам теперь возможность пополнить их количество. Сохраняя черепа еврейско-большевистских комиссаров, представляющих собой отвратительный, но характерный тип недочеловека, мы будем иметь возможность получить представительный научный материал. Беспрепятственное получение и сохранение черепов целесообразнее всего организовать путем распоряжения по войскам вермахта - немедленно передавать в дальнейшем полевой полиции всех еврейско-большевистских комиссаров живыми. Ответственный за сохранение материала - в скобках: военнослужащий вермахта или даже полевой полиции - молодой врач или студент-медик обязан сделать необходимые фотографии и серию антропологических измерений. Затем, после умерщвления еврея, чья голова не должна быть повреждена, он отделяет голову от туловища и отправляет ее в консервирующем растворе, в специально приспособленной для этой цели и надежно запирающейся металлической емкости к месту назначения".

Теперь следующие документы.

Письмо от 21 июня 1943 г. из "Наследия предков", гриф "государственная тайна".

В Главное управление имперской безопасности, отдел IV В 4, оберштурмбаннфюреру СС Эйхману, лично.

"По вопросу: создание коллекции скелетов. В соответствии с письмом от 25.9.42 и имевшими место личными договоренностями по данному вопросу сообщаем, что уполномоченный для выполнения данного специального задания сотрудник д-р Бруно Бегер закончил в связи с имеющейся опасностью эпидемии работы в концлагере Освенцим 15.6.43. Всего обработано 115 человек, из них 79 евреев, 2 поляка, 4 среднеазиата и 30 евреек. Эти заключенные, раздельно мужчины и женщины, помещены в настоящее время в лазарет концлагеря Освенцим и находятся в карантине. Для дальнейшей обработки этих лиц в настоящее время необходимо передать их в концлагерь Натцвейлер, при этом, в связи с опасностью эпидемии в Освенциме, - в кратчайшие сроки. Именной список указанных лиц прилагается. Просим соответствующих указаний".

Теперь последний документ:

"Рейхсфюрер СС, личный штаб, полевая ставка, 6.11.42. Секретно.

В Главное управление имперской безопасности, отдел IV В 4, оберштурмбаннфюреру СС Эйхману лично. - Рейхсфюрер СС дал указание, чтобы директору анатомического отделения в Страсбурге гауптштурмфюреру СС проф. д-ру Хирту было предоставлено все необходимое для его исследований. По поручению рейхсфюрера СС прошу в связи с изложенным обеспечить условия для создания планируемой коллекции скелетов. - По поручению: оберштурмбаннфюрер СС Брандт".

ЭЙХМАН. Я и теперь не могу вспомнить фамилию. Во всяком случае, это был приказ рейхсфюрера СС и начальника германской полиции, так следует из всей переписки. Наверное, я спихнул все это дело, согласно распределению обязанностей, в Главное управление делами и хозяйством. Где мне было взять черепа убитых"

ЛЕСС. Речь идет здесь о скелетах, а еще больше - о живых людях.

ЭЙХМАН. Это верно. Так точно!

ЛЕСС. Это значит, о живых людях, которых надо превратить в скелеты.

ЭЙХМАН. Да, да, врачей посылали в концлагерь, чтобы они их там искали. С какой стати они обратились ко мне, непонятно. И ведь здесь нет письма от меня - ответа, что ли. Возможно, значит, что все это дело... конечно, не по моей инициативе... а по указанию Мюллера, поскольку существовал приказ рейхсфюрера, я и передал это по подчиненности в главное управление "Д. и X.", делами и хозяйством. Ничего иного нельзя себе представить, я же не мог... я же не мог поставлять скелеты... поставлять живых людей. У меня ведь... у меня нет лагеря, в котором их могут отобрать. Это же может произойти только в концентрационном лагере.

ЛЕСС. Да, но затем вы, наверное, дали лагерю указание, чтобы...

ЭЙХМАН. Я не мог дать указание, потому что указание уже дал рейхсфюрер.

ЛЕСС. Да, но вы же дали указание, что людей надо отправить в Натцвейлер.

ЭЙХМАН. Нет, я и этого не мог сделать, это должен делать отдел превентивного заключения.

ЛЕСС. Из этого письма Зиверса следует, однако... что... что пишет он на основании беседы с вами.

ЭЙХМАН. Да, вот это верно...

ЛЕСС. Что это была за беседа?

ЭЙХМАН. - верно, потому что я помню, как это происходило, конечно! Но я не знал - что о скелетах. Я знал только про черепа убитых... После того как меня поставили в известность, что рейхсфюрер СС и начальник германской полиции лично распорядился и приказал, дело надо было передать в инстанцию, которая за это отвечает. Я ведь не был ответственным.

ЛЕСС. Вы провели это дело?

ЭЙХМАН. Проводить его я не могу, господин капитан, проводить должен... должно главное управление Д. и X. а не я.

ЛЕСС. А все же" Что же сделали вы?

ЭЙХМАН. Наверное, спихнул в то главное управление, по принадлежности. Не по собственному усмотрению, ведь был приказ рейхсфюрера. Не могу себе представить, чтобы по такому делу я обращался, например, к Гессу... к Гессу - коменданту Освенцима. Я и не могу по такому делу писать непосредственно Гессу... В общем, это просто неверно, что IV управление, гестапо, доставило скелеты.

ЛЕСС. Людей...

ЭЙХМАН. ...доставило людей. Потому что в Освенциме... в Освенциме... ведь это... это же было в Освенциме, верно? Этот врач поехал туда и отобрал там людей. В Освенциме были ведь, были десятки тысяч людей. Мне там нечего указывать, если приказал рейхсфюрер СС и начальник германской полиции.

ЛЕСС. Но позвольте: вот Зиверс пишет вам, что его сотрудник поехал, отобрал себе людей, и Зиверс просит вас позаботиться о том, чтобы...

ЭЙХМАН. ...Чтобы они попали в Натцвейлер.

ЛЕСС. ...Дать указание, указание!

ЭЙХМАН. Но какое же указание я должен дать, господин капитан?

ЛЕСС. Спрашиваю я! Я желаю это знать!

ЭЙХМАН. Да, но... Пожалуйста, я хотел бы... я... да... Я не знаю... я, я, я... я говорю - какое же указание мог я дать" Чтобы их убили" Мне не надо было давать никаких указаний... господин капитан, потому что убивать там - это было в компетенции Гёсса. И ему не нужно было из-за 160 человек - мне приходится выражаться совсем ужасно, чтобы вообще, гм.. обо всем этом деле... но мне приходится, - ведь если к Гёссу, ну, э... каждую неделю приходило столько-то эшелонов, и у него приказ, у него приказ фюрера - убивать их... Почему же я должен Гёссу, который по приказу фюрера убивает тысячи людей в неделю, почему я должен давать ему свой приказ убить 160 человек, который я не могу дать, потому что это другое главное управление, он служит в другом главном управлении!

ЛЕСС. Их ведь не убили в Освенциме, а отправили в Натцвейлер.

ЭЙХМАН. Или в Натцвейлере. Ведь в каждом концентрационном лагере... убивали людей, если их полагалось убить. Коменданты концентрационных лагерей... получали такие приказы по подчиненности от Главного управления делами и хозяйством. Но я не могу себе представить, чтобы мы, отдел IV В 4, чтобы IV В 4 давал указания Освенциму. Наверное, мы переправили все бумаги в главное управление Д. и X. по принадлежности. Ведь это - прошу вас! - это, в принципе, совершенно все равно, потому что приказывает рейхсфюрер, начальник германской полиции. Если бы я что-то совершил, я не подлежал бы никакой ответственности, потому что присяга, которую я принял, обязывала меня к верности и послушанию. Мне приказал высший руководитель! И я находился в положении подчиненного и был обязан исполнить приказ. Это ясно.

ЛЕСС. А присяга на верность - которой вы должны были следовать и следовали - предусматривала и такие "акции"?

ЭЙХМАН. Исключения не были предусмотрены.

ЛЕСС. Кто перевез этих людей?

ЭЙХМАН. Перевозками занимался я, то есть эвакуацией - верно?

ЛЕСС. Нет, эти 120 человек - они были...

ЭЙХМАН. Ах, перевозка, транспорт. Да, были ли там мои люди, господин капитан, я этого тоже не знаю, но я не хочу отрицать, не хочу отрицать, господин капитан. Но могу себе представить также, что транспортировка из одного концентрационного лагеря в другой была проведена служащими лагеря.

ЛЕСС. Мне здесь непонятна одна вещь: если это компетенция Главного управления делами и хозяйством, то почему сначала переписка с вами, почему обсуждение с вами"

ЭЙХМАН. Да, я знаю, что это было не в нашей компетенции. Пожалуйста, господин капитан, если теперь это на 160 человек больше или меньше, то мера моего наказания не станет от этого ни меньше, ни больше. Я готов признать всю эту историю. Я спрашиваю теперь только вот что: здесь вся переписка за 42-й, за ноябрь 42-го? Я ведь должен теперь что-то сказать о ней?

ЛЕСС. Ну конечно. Он ведь пишет, он ссылается на ваше письмо. Зиверс ссылается на ваше письмо...

ЭЙХМАН. Да, и этого письма у вас нет?

ЛЕСС. К сожалению, нет.

ЭЙХМАН. Удивительно. Ведь для прояснения этого дела было бы очень хорошо, если бы, по меньшей мере, было это письмо... Удивительно.

ЛЕСС. Люди, к которым было применено "особое обращение"... Это "особое обращение" решалось не гестапо?

ЭЙХМАН. No, фюрером... э... самим... самим Гитлером.

ЛЕСС. Приказ лагерям отдавало гестапо?

ЭЙХМАН. Приказ концлагерям, например, об умерщвлении газом?

ЛЕСС. Приказ. Не важно X или Y...

ЭЙХМАН. Ну, в отдельных случаях... отдельные случаи... конечно. Да-да, так точно, так точно.

ЛЕСС. Вот и в этом случае делом занималось, наверное, гестапо. Люди ведь подверглись "особому обращению". Нужны ведь были их скелеты.

ЭЙХМАН. Указание... видите ли, господин капитан, указания, принципиального распоряжения не надо... можно было уже не давать. Ведь приказ высшего начальника имелся. Дело шло только об организационном исполнении этого приказа, т.е. о чисто... чисто административной передаче дела. Если бы я мог вспомнить, я бы сказал сразу: так точно, тогда-то на основании приказа рейхсфюрера я передал дело в Освенцим и сказал:

"Вот, отправьте 160 евреев по выбору Хирта, или как там его, в Натцвейлер и т.д.".

У меня же был документ, так приказал рейхсфюрер.

ЛЕСС. Входило ли в обязанности ваши или вашего отдела IV В 4 руководство лагерем в гетто Терезиенштадт?

ЭЙХМАН. Отдел IV В 4 не отвечал... Нет, за это я не отвечал. Соответствующей надзорной инстанцией был командующий полицией безопасности и СД в Праге. Вот когда происходили посещения, нам приходилось туда ехать. Из Красного Креста были посещения, кажется, два раза, и надо было туда ехать. Обычно выезжали заранее, потому что командующий полицией безопасности и СД в протекторате не мог сам дать такое разрешение, этими делами ведал сам рейхсфюрер. Когда такое было в первый раз, поехал даже Мюллер и взял меня с собой.

ЛЕСС. В остальном же вы не отвечали за руководством лагерем?

ЭЙХМАН. Когда протектору Богемии и Моравии барону фон Нейрату пришлось уйти, его сменил заместитель рейхспротектора, до этого - начальник полиции безопасности и СД обергруппенфюрер Гейдрих, сохранивший за собой и эту должность. Едва его назначили, как он устроил пресс-конференцию. После чего он вызвал меня к себе вместе с пражским командующим полицией безопасности доктором Штальэккером. Еще там был статс-секретарь К.Г.Франк. У меня в памяти остались две фразы Гейдриха. Первая: он рад, что переведен с негативной работы, каковой является любая полицейская деятельность, на позитивную. И вторая: что на пресс-конференции он забежал вперед. Он-де сказал журналистам, что через восемь недель протекторат будет очищен от евреев. Так вот, надо протекторат Богемия и Моравия, а это приблизительно 120-150 тысяч душ, за восемь недель от евреев очистить!

ЛЕСС. Под душами вы подразумеваете евреев"

ЭЙХМАН. Так точно, конечно! И тогда я сказал заместителю рейхспротектора: существует только одна возможность - предоставьте столько места, чтобы евреи, живущие в разных местах протектората, там поместились. На это Гейдрих и Франк стали называть различные местности, и в конце Франк сказал: Терезиенштадт!

Гейдрих с этим сразу согласился и сделал нужные распоряжения. Я сам поехал в Терезиенштадт и осмотрел место. И увидел, что его слишком мало. Я сказал, что это будет полный провал. Но ничего уже нельзя было сделать. Карл Герман Франк ненавидел не только чехов; Карл Герман Франк был еще и юдофоб - скажем, типа Штрейхера, типа читателей его "Штурмовика". И дальше посыпались, чуть не каждую минуту, все новые приказы рейхсфюрера СС, согласно которым терезиенштадтское гетто надлежит сделать чем-то вроде образцового "дома для престарелых".

ЛЕСС. В рамках эвакуации из Терезиенштадта в Освенцим или в другие лагеря отбирались только молодые люди или также старые, пожилые?

ЭЙХМАН. Как предписывалось. Терезиенштадт был подчинен самому... непосредственно, я бы сказал, приказам Гиммлера. Он оставил Терезиенштадт, так сказать, за собой, и я думаю, что даже сам командующий полицией безопасности и СД ничего там по своему усмотрению не решал, не спросивши согласия своего шефа.

ЛЕСС. Директивы, относительно... относящиеся к отправке в Терезиенштадт, издавались вашим отделом?

ЭЙХМАН. Нашим отделом".. Директивы, мне кажется, были много раз. Когда я еще служил там, они поступали только из протектората. Вскоре появились и "соседи" - гауляйтеры или крайсляйтеры, которые сосватали свои дела рейхсфюреру. Были отдельные случаи, когда центральные инстанции рейха что-то внушали Гиммлеру. Мне там пришлось организовать еврейскую полицию, кажется, человек 150 или 200. А потом пришел однажды приказ Гиммлера, что он желает преобразовать Терезиенштадт в особое гетто, но какой в этом заключен смысл, никто из нас сначала вообще не думал.

ЛЕСС. Директивы о депортации в Терезиенштадт издавались вашим отделом?

ЭЙХМАН. Так точно! Конечно, после того, как... Я теперь уже не могу вспомнить, как проходили директивы... это же особое гетто... Были директивы, которыми рейхсфюрер СС и начальник германской полиции очертил примерно круг лиц. Наверное, речь шла и о возрасте, о социальном положении; например, согласно одному из приказов рейхсфюрера, имевшие награды за мужество в Первой мировой войне переводились в Терезиенштадт, имевшие ранения в Первой мировой войне тоже, это я помню. Еще старшие офицеры. Это пункты, которые я припоминаю.

ЛЕСС. Почему депортация евреев в Терезиенштадт считалась переездом на новое место жительства?

ЭЙХМАН. Да, переезд... Я тоже не знаю, от кого идет эта форма. Потому что у важных людей были в Терезиенштадте квар... да, были квартиры, они жили в квартирах. Больше ничего я вспомнить не могу. Это называлось переселением в Терезиенштадт, переселением в особое гетто, и эти... нет, наверное, изредка, в спешке, записывали - "эвакуация". Как правило, же, называлось так: переезд.

ЛЕСС. Однако когда вы говорите об эвакуации на Восток, то о переселении, об изменении места жительства речи не идет.

ЭЙХМАН. Может быть, так было предписано сверху... уже не помню, почему именно. Но я думаю, что это был, наверное, штамп, словесная формула для украшения того гетто. Это будет ближе к истине.

ЛЕСС. Чтобы подсластить пилюлю?

ЭЙХМАН. В известном смысле, так, а если говорить честно - да!

ЛЕСС. Теперь я показываю вам директивы по переселению евреев в Терезиенштадт, изданные вашим отделом 20 февраля 1943 г. Желаете о них высказаться?

ЭЙХМАН. Конечно! Они подразделяются на положения о распределении обязанностей между службами, затем определен круг лиц; далее собственно перевозка в эшелонах, их сопровождение и отчетность об отправке и прибытии; учет расходов и обращение с имуществом. В положениях о контингенте я вижу пункты, которые пришли в голову лично рейхсфюреру СС и начальнику германской полиции: лица, награжденные за ранение на фронте, награжденные военными орденами и так далее. Вот еще разные сведения из параграфов, из законов о евреях - это от министерства внутренних дел. Потом учет расходов; что это был за указ, я не знаю.

Эйхман читает.

"Обращение с имуществом: по поводу обращения с имуществом отправляемых евреев будут даны особые указания". Тоже не знаю, о чем это.

ЛЕСС. Вы сказали перед этим, что круг лиц обозначил Гиммлер. Следует ли понимать это так, что всех остальных евреев от 14 до 65 лет надо было депортировать на Восток?

ЭЙХМАН. Согласно этому изложению, которое здесь... Тех, кто не подпадает под действие параграфов 5 или 1 приложения к имперскому закону о гражданстве от такого-то числа... разрешено эвакуировать на Восток, тут ясно написано. Остальных - тут оставалась некоторая неопределенность; их, если я должен это сказать, - очевидно, переселять в Терезиенштадт.

ЛЕСС. Я все еще не понимаю, в чем у вас разница между переселением и эвакуацией. Евреи, которых предусматривалось отправить в Терезиенштадт, обязаны были отдать свое имущество - не имели права взять его с собой. Должны были отдать всё. Вот тут написано, что они могли взять: один чемодан или рюкзак с одеждой и обувью (громоздкие не разрешаются), столовую посуду, тарелку или миску, ложку. Даже без вилки и ножа... Постельное белье с одеялом, это же...

ЭЙХМАН. Да. Так было. Только было и следующее, господин капитан. Жизнь - конечно, не привычная нормальная жизнь, - но если сравнить жизнь в концентрационном лагере и жизнь в Терезиенштадте, то разница была - как день и ночь.

Например, в Терезиенштадте еврейский совет старейшин на самом деле многое определял в распорядке. Отдельные категории вообще освобождались от любой работы. Если производство переводилось в Терезиенштадт, это уже позже, какие-то изделия военного значения - отражатели или что-то в этом роде, - то за работу платили. Была разница... большая разница, если кто-то попадал оттуда в Освенцим. И так же все остальное... Вот я вспоминаю, ага, вот как раз вспомнил: например, из Терезиенштадта летом 1944 г. я взял целую группу - архитекторов, инженеров и рабочих - в провинцию Бранденбург, где надо было строить запасные помещения для управления IV, для гестапо. Да ведь по дороге туда, к месту назначения, люди могли сбежать в любую минуту, но они не сбежали. И из Терезиенштадта выезжали на машинах на уборку сена и т.п.

ЛЕСС. Что такое договоры обеспечения?

ЭЙХМАН. Что за договоры?

ЛЕСС. Договоры обеспечения, которые заставляли подписывать евреев, депортируемых в Терезиенштадт.

ЭЙХМАН. Они мне неизвестны. Договоры обеспечения? Я эти слова слышу в первый раз.

ЛЕСС. Если я не заблуждаюсь, дело происходило так, что евреи, которых отправляли в Терезиенштадт... Что им настоятельно рекомендовали, в большей или меньшей степени принуждали их - передать свое имущество, которое оставалось, потому что его нельзя было взять с собой, управляемому вами имперскому Объединению евреев в Германии, подписав соответствующий "договор обеспечения". За это им гарантировалось, что в Терезиенштадте... что их пребывание будет оплачено пожизненно. Их будут снабжать продовольствием, одеждой - всем, что им...

ЭЙХМАН. Во всяком случае, если такие договоры заключались, господин капитан, то в мое время это, скажем так, не предпринималось.

ЛЕСС. Директивы по Терезиенштадту были изданы до отправки туда людей или после?

ЭЙХМАН. Их было много, вообще-то каждый раз, когда... Один раз опять все поставили с ног на голову распоряжением Гиммлера, чтобы Терезиенштадт реорганизовали, превратили в "образцовое гетто".

ЛЕСС. Разве первые директивы были не в 1942 г."

ЭЙХМАН. Этого я не знаю. Но во всяком случае - безразлично когда, - указания тоже были... Чехи... из Терезиенштадта в тысяча девятьсот... Когда Гейдрих стал рейхспротектором" 1939-й... кажется, так; тогда чехов выселили из Терезиенштадта, причем не мы, а чешское министерство внутренних дел.

ЛЕСС. И если здесь сказано:

"Питание должно происходить в общественных кухнях. Для денежного содержания переселяемых евреев будут привлечены средства еврейских организаций в Берлине, Вене и Праге..."

ЭЙХМАН. Так точно, да, я это... к этому... мне добавить нечего. Наверное, всё так.

ЛЕСС. Вы назначали руководителей еврейского совета в Терезиенштадте?

ЭЙХМАН. Да, поскольку сначала... надо было его создать. Потом - потом нет, я уже на это не влиял.

ЛЕСС. Как часто вы приезжали в Терезиенштадт?

ЭЙХМАН. О, я там очень часто бывал. Проезжая... Там была автомобильная дорога, если ехать... По делу или так, я всегда... всегда там останавливался.

ЛЕСС. Хочу показать вам теперь брошюру о правовом положении евреев в протекторате Богемия и Моравия по состоянию на 31.7.1942, изданную д-ром Францем Фридеманом. Для внутреннего пользования еврейской общины в Праге. Вот, на странице 26... Говорю об этом потому, что вы заявляете, будто Терезиенштадт, гетто Терезиенштадт, основано уже в 1939 г. Здесь написано:

"В конце концов, было приказано сконцентрировать евреев в гетто, для чего распоряжением рейхспротектора Богемии и Моравии от 16 февраля 1942 г. была упразднена городская община Терезиенштадт, и командующий полицией безопасности при рейхспротекторе был уполномочен параграфом 14 принять необходимые служебные меры для создания еврейского поселения".

ЭЙХМАН. Ага! Это я так ошибся в годах"..

ЛЕТОПИСЕЦ. Эйхману важно представить себя одним из основателей гетто Терезиенштадт. Этим он подкрепляет свое утверждение, что никогда не был юдофобом и что только эсэсовская присяга и приказы Гиммлера вынуждали его участвовать в истреблении евреев. Его аргументы: он не раз стремился помочь евреям найти приют, но всё, что виделось ему подходящим - Палестина, Ниско на реке Сан в Польше, Мадагаскар, - все оказывалось неосуществимым. Разумеется, Терезиенштадт тоже не стал тем, чего он хотел, - слишком тесен, слишком мал, слишком примитивно все устроено. Но все же какое-то убежище от оголтелых расистов.

Однако настаивать на своем участии в создании этого гетто можно было только при условии, что оно основано в том году, когда он, Эйхман, возглавлял "центральный отдел" по еврейской эмиграции в Праге, т.е. в 1939г. И вот он "переносит" въезд Гейдриха в Пражский град с 1941-го на 1939 год... Действительно, Терезиенштадт был не столь ужасен, как другие гетто, но это не означает, что там можно было жить по-человечески. По нацистским меркам это не был концлагерь, там не существовало газовых камер. Но запертые в тесном пространстве люди были лишены свободы, как заключенные, они подвергались любому произволу и находились под постоянной угрозой смерти. То, что многие из них купили себе место в таком "доме престарелых" ценой всего своего имущества, не давало им никаких прав.

Условия жизни и питание были отвратительны, но и на этом власти нередко "экономили", отправляя пенсионеров тысячами в лагеря смерти. Однако гетто Терезиенштадт никогда не пустовало. Пополнение прибывало до самого конца, и в гетто, бывало, допускали иностранных представителей, пытаясь таким образом маскировать массовое уничтожение евреев в концлагерях. Даже тогда, когда нацистский режим уже трещал по всем швам.

ЛЕСС. Вот протокольная запись командующего полицией безопасности в Гааге от 6.12.41. Она касается эмиграции евреев, а именно небольшой группы голландских евреев, состоявших в НСБ, голландской национал-социалистической партии. Вот документ о них. Хотите высказаться?

ЭЙХМАН. Конечно. Первый пункт свидетельствует, что пять или шесть евреев, состоявших до недавнего времени в НСБ, теперь из нее исключены и, таким образом, принадлежность к национал-социалистической организации утратили. Однако рейхскомиссару и высшему руководителю СС и полиции представляется нежелательным валить их в одну кучу с другими евреями, например, при выселении.

Поэтому дается поручение побудить так называемых НСБ-евреев к эмиграции. Дело представлялось таким образом: этих пятерых или шестерых евреев можно выслать заодно с каким-нибудь "доверенным", когда "доверенный" едет за границу. Это выезды агентуры, которые проводило управление VI, секретная служба Главного управления имперской безопасности. А далее сказано, что 21.4.43 эти евреи переселены в Терезиенштадт. Отмечено также, что я настаивал в принципе на том, что в данном случае эмиграцию, то есть в порядке исключения, разрешать не нужно. Но когда проводится выселение, таких НСБ-евреев можно придержать, чтобы они оказались в числе последних.

ЛЕСС. Это решение было принято вами"

ЭЙХМАН. Наверное, потому что дело было простое. 20 декабря 41-го вышел основополагающий приказ рейхсфюрера, согласно которому эмигрировать запрещалось.

ЛЕСС. По этому делу имеется протокольная запись по отделению IV В 4 командующего полицией безопасности в Гааге от 5 октября 42 г. подписанная тамошним уполномоченным по еврейским делам Цёпфом.

ЭЙХМАН. Так точно, это... Значит, здесь Цёпф пишет, что в соответствии со сведениями, полученными от меня, евреев, которых, с одной стороны, по возрасту или их заслугам не следовало бы ставить в один ряд с остальными отправляемыми в Освенцим евреями, но которым, с другой стороны, нечего оставаться в Голландии, - что Гаага могла бы в любое время отправить их поездом из концлагеря Вестерборк в показательный Терезиенштадт. И еще тут ссылка на директивы, где и говорится, что, начиная с определенного возраста, нельзя отправлять в Освенцим, но можно везти в Терезиенштадт.

ЛЕСС. Следует понимать это так, что евреи любого возраста и с любыми заслугами должны быть депортированы?

ЭЙХМАН. Да, в Терезиенштадт могли попасть все. "Все" - это не значит все, а вот такие случаи, исключения.

ЛЕСС. Когда словацкое правительство пожелало увидеть, как живут в Польше депортированные из их страны евреи, вы написали - вот в этом документе:

"Осторожно! Чем смотреть еврейский лагерь, пусть лучше посетят Терезиенштадт".

Это написано потому, что Терезиенштадт, так сказать...

ЭЙХМАН. Конечно, разумеется! Как я уже позволил себе сказать, господин капитан, Гиммлер ведь устроил этот Терезиенштадт в качестве витрины для внешнего мира. Он хотел иметь в руках хоть какое-нибудь свидетельство, я думаю, на случай, если очень уж важные иностранные службы обратятся к нему из-за убийств евреев и т.д. чтобы он мог сказать:

"Это же не так, поезжайте в Терезиенштадт".

И тогда те люди сказали бы:

"Ну, так плохо, как пишет пресса или вещает пропаганда, это все же не выглядит".

ЛЕСС. Разве евреев из Терезиенштадта не депортировали в лагеря уничтожения?

ЭЙХМАН. Да, по приказам Гиммлера - мероприятие по рассредоточению; провести эвакуацию стольких-то евреев из Терезиенштадта... Обычно он указывал, куда направлять эшелон.

ЛЕСС. Кто должен был договариваться об эшелонах"

ЭЙХМАН. Я, то есть мой отдел должен был - обычное дело - утвердить расписание с министерством путей сообщения, а Главное управление делами и хозяйством давало нам утвержденную Гиммлером станцию назначения.

ЛЕСС. Охраняли ли вы и ваш отдел эшелоны с заключенными из гетто Терезиенштадт, направляемые сначала в лагеря уничтожения в Риге, Минске и генерал-губернаторстве, а затем - исключительно в Освенцим?

ЭЙХМАН. Охраняли" Нет, ничего такого, всем этим занималась Прага.

ЛЕСС. Были вы ответственны за выделение подвижного состава?

ЭЙХМАН. Это да, конечно, так точно!

ЛЕСС. Вы сопровождали швейцарца Дюнана из Международного Красного Креста во время посещения им Терезиенштадта 6 апреля 45-го года?

ЭЙХМАН. Как его звали, я не знаю, господин капитан, но я его сопровождал, так точно. Но не только я. Главным лицом был командующий полицией безопасности и СД в Праге. Я был там тоже, потому что получил приказ ехать туда из Берлина. У К.Г.Франка, статс-секретаря, не было времени, и тогда швейцарского представителя пригласили на ужин в Градчаны от его имени.

ЛЕСС. А вы почему принимали в этом участие?

ЭЙХМАН. Я получил приказ.

ЛЕСС. От кого?

ЭЙХМАН. Наверное, от Кальтенбруннера, начальника Главного управления имперской безопасности и СД. Или даже от Гиммлера, или еще как-то. Но, во всяком случае, приказ я получил через Мюллера.

ЛЕСС. Вот у меня брошюра Международного Красного Креста, изданная в Женеве в июне 1946 г. Французское название звучит в переводе так

"Документы о деятельности Комитета МКК, Международного Красного Креста, в пользу гражданских лиц, заключенных в концентрационных лагерях в Германии, 1939-1945 гг.".

На странице 99 напечатано:

"Пятого апреля 1945 г. я отправился в Прагу, чтобы осмотреть гетто в Терезиенштадте. Шестого апреля посещение состоялось, при этом мы должны были провести важные переговоры с д-ром Вейнманом, начальником службы безопасности протектората Богемия и Моравия, и оберфюрером Эйхманом, специалистом по всем еврейским вопросам. Последний прибыл из Берлина в Прагу, чтобы вместе с представителями МКК обсудить различные вопросы, относящиеся к евреям. Оберфюрер Эйхман играл главную роль в концентрационных лагерях в Люблине и Освенциме. Как он сообщил мне, он являлся непосредственным уполномоченным рейхсфюрера СС по всем вопросам, относящимся к евреям.

Во время приема, состоявшегося в Градчанах, у меня была возможность беседовать до поздней ночи с обоими названными людьми. Особенный интерес для МКК представляли не условия жизни и обустройство в гетто, а сам факт - служит ли это гетто всего лишь пересыльным лагерем для евреев, и в каких пропорциях происходили депортации на Восток (в Освенцим). Как я смог установить в гетто Терезиенштадт, даже еврейский староста, представитель заключенных в лагере доктор Эпштейн, был, как и многие другие, депортирован в Освенцим. На основании этого факта я потребовал сообщить мне, когда имели место эти депортации и в каких пропорциях.

В течение вечера Эйхман развивал свою теорию относительно еврейской проблемы. По его мнению, евреям в Терезиенштадте жилось, в том, что касается питания и врачебной помощи, лучше, чем немцам. Он сказал, что Терезиенштадт - это создание рейхсфюрера СС Гиммлера, который хотел дать евреям возможность организовать общественную жизнь при почти полной автономии и с еврейским руководством. Разбудить идею расового сообщества... Из Терезиенштадта евреи должны быть затем перевезены в другую местность, где они будут жить совершенно отдельно, изолированно от немецкого населения.

Что же касается общей проблемы евреев, то Эйхман того мнения, что в настоящее время Гиммлер уже обдумывает гуманные методы. Лично Эйхман не во всем разделяет методы Гиммлера, но, конечно, как хороший солдат слепо следует приказам рейхсфюрера. В течение вечера я настойчиво высказывал Эйхману мое желание посетить лагерь Берген-Бельзен. Эйхман объяснял, что в этом лагере вспыхнула эпидемия тифа. Он пообещал мне, что в последующие дни поедет в этот лагерь вместе со мной. Этого не произошло, поскольку возможности застать Эйхмана в Берлине у меня уже не было".

ЭЙХМАН. В общем и целом отчет, мне кажется, в порядке. Есть несколько небольших неправильностей. Вот совершенно неверно, что я был - я бы никогда так не сказал, потому что я им не был, - непосредственным уполномоченным рейхсфюрера по всем вопросам, относящимся к евреям. Может быть, я сказал: я представитель рейхсфюрера здесь, сейчас, в связи с этим визитом. Это возможно, а что я играл главную роль в концентрационных лагерях в Люблине и Освенциме - это тоже неверно по существу. Когда гетто Терезиенштадт основывали, то цель, которая здесь названа, действительно была. Но до этого не дошло, потому что со всех сторон нажимали всевозможные ведомства и кого только не везли в Терезиенштадт.

ЛЕСС. Что вам известно о судьбе жителей Лидице?

ЭЙХМАН. Вообще ничего. Я не имел с этим никаких дел.

ЛЕТОПИСЕЦ. 27 мая 1942 г. в Праге было совершено покушение на заместителя рейхспротектора и начальника Главного управления имперской безопасности, обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха; он был тяжело ранен при взрыве бомбы и спустя неделю скончался. Покушение совершили чешские эмигранты, прошедшие обучение для выполнения этого задания в Англии и сброшенные на парашютах в оккупированную Чехословакию. При допросах в гестапо выяснилось, что необходимые для организации покушения сведения передавались в Англию из поселка горнорабочих Лидице, расположенного к западу от Праги.

С целью возмездия и устрашения Гитлер приказал расстрелять все мужское население Лидице, всех женщин посадить в концентрационный лагерь, всех детей "собрать и пригодных для онемечивания передать семьям эсэсовцев в рейхе. Остальных подвергнуть иному воспитанию...". Поселок был сожжен. Дома сравнены с землей. Отряд исполнителей убил 199 мужчин, а 191 женщину бросили за колючую проволоку в концлагеря. Шестнадцать детей были признаны годными "для онемечивания", 93 ребенка попали в лагерь, находившийся в ведении радикальнейшего из гауляйтеров, правившего в Познани с деспотической жестокостью. Только 143 женщины и 16 детей остались в живых к концу войны.

ЛЕСС. Вам известно, что произошло с частью тех детей?

ЭЙХМАН. Я этого не знаю. И с Лидице я вообще не имел ничего общего, никаких дел, ни единого... Я бы сказал, даже понятия не имел.

ЛЕСС. Вам известно что-либо об отправке по приказу командующего полицией безопасности в Праге транспорта с детьми из Лидице в Лицманштадт - теперь снова польский город Лодзь?

ЭЙХМАН. Нет, нет, мне ничего не известно.

ЛЕСС. Показываю вам фотокопии, относящиеся к обращению с 88 чешскими детьми из Лидице, прибывшими 13 июня 1942 г. в Лодзь. Первая - это письмо с подписью Крумая, который был одно время вашим сотрудником, а тут действовал в качестве начальника Центра по переселению.

ЭЙХМАН. Это подпись Крумая. Так точно.

ЛЕСС. Датировано 17 июня 1942 г. в Лодзи. Адресовано командующему полицией безопасности и СД, Прага, и касается доставки чешских детей в Лодзь. Вторая копия - это телеграмма Крумая от 20 июня 1942 г. из Лодзи в Берлин. "Главное управление имперской безопасности, отдел IV В 4, оберштурмбаннфюреру Эйхману лично. По вопросу: доставка 88 чешских детей из общины Лидице в Лицманштадт. Основание: договоренность с оберштурмбаннфюрером Эйхманом".

Желаете высказаться об этом?

ЭЙХМАН. Да. Во-первых, должен сказать, что вообще не помню ничего о таком деле.

Во-вторых: если - а из этой бумаги ясно, что каким-то образом это проходило через мой отдел... если ссылаются на договоренность со мной, могу себе представить, что речь шла о каких-то чисто транспортных вопросах и... Вот вижу здесь - что семь детей признаны главным управлением по расовым вопросам и расселению... пригодными к онемечиванию.

ЛЕСС. А что произошло с детьми, которые не были признаны "пригодными для онемечивания"?

ЭЙХМАН. Этого я тоже не знаю. Если их отвезли в Лицманштадт... Ведь, в конце концов, все эти дела обрабатывались не мной, то есть не моей службой; а вообще Лидице - этим занимались наверху. Что там приказывали, я не знаю.

ЛЕСС. Детей отправили в концлагерь Кульмхоф на "особое обращение"?

ЭЙХМАН. Я этого не знаю, господин капитан. Я этого не знаю. Этим я хочу сказать, что с тем же успехом могло быть и так и иначе. Я не знаю.

ЛЕСС. В Кульмхофе ликвидировали как евреев, так и неевреев"

ЭЙХМАН. Я не... В Кульмхофе я не был за исключением тех двух случаев, о которых я... я там больше никогда не был. Я не знаю. И всё это Лидице - это дело, которое... им же должно было заниматься какое-то центральное учреждение! Но я не знаю, какое именно.

ЛЕСС. Почему же Крумай пишет именно вам о судьбе этих 88 детей?

ЭЙХМАН. Наверное, все эти дела как-то связаны с транспортом. Может быть, их прицепили к какому-то эшелону, к еврейскому эшелону. Возможно, что я получил указание прицепить к эшелону. Так могло быть.

ЛЕСС. О судьбе этих детей вы...

ЭЙХМАН. No, no, я этого никогда не решал.

ЛЕСС. ...Вы принимали решения или давали указания?

ЭЙХМАН. Нет, нет, нет, ни в коем случае.

ЛЕСС. Вот в этой телеграмме от 22 июня 1942 г. Крумай пишет в Главное управление имперской безопасности:

"В ходе известной акции 88 оставшихся без родителей чешских детей из общины Лидице поступили 13.6.42 в Лицманштадт. Поскольку до настоящего времени дальнейших указаний о пребывании этих детей не последовало, прошу дать соответствующие распоряжения. Я поставил в известность о прибытии этих детей отдел IV В 4, полагая, что предусмотрено особое обращение с ними. За это время Главным управлением по расовым вопросам и расселению изъяты из этих детей семеро, признанных пригодными для онемечивания".

ЭЙХМАН. Гм. Да, тут опять такое дело... Наверное, была какая-то более высокая инстанция, которая распорядилась о... о возмездии за покушение на Гейдриха, я думаю. И может быть, сам рейхсфюрер отдал необходимые приказы?

ЛЕСС. В этом письме, адресованном вам, Крумай ссылается на разговор с вами. Из второго письма следует: он считал, что эти дети подвергнутся особому обращению, т.е. будут убиты. Не означает ли это, что и этот пункт обсуждался в разговоре с вами и что он написал это письмо на основании вашего разговора с ним?

ЭЙХМАН. Возможно, конечно, что Крумай усомнился и запросил: что с этими, их на особое обращение или нет? На это я, наверное, ответил ему: да, это не в моем ведении. Я ведаю евреями, а не чешскими детьми. А что было приказано, я не знаю.

ЛЕСС. В связи с этим показываю вам следующие копии. Одна из них - письмо от 9 июля 1942 г. в Главное управление имперской безопасности, отдел IV В 4, оберштурмбаннфюреру Эйхману лично.

"По вопросу: чешские дети. От представительства Р.-Р. (это Главное управление СС по расовым вопросам и расселению) нами получены 12 непригодных для онемечивания несовершеннолетних в возрасте от 1 до 15 лет из районов Лидице и Лесаки. Просим дальнейших указаний".

Затем телеграмма от 14.7.42 из Берлина:

"ПСЦ (Центр по переселению), Лицманштадт, оберштурмбаннфюреру Крумаю лично. По вопросу: чешские дети. Основание: ваше письмо от 9.7.42. Двенадцать непригодных для онемечивания детей прошу немедленно передать в гестапо Лицманштадта, получившее дальнейшие указания".

Подписано: РЗХА, IV В 4, подписал по поручению - Гюнтер".

Желаете что-либо сказать об этом?

ЭЙХМАН. Конечно. Если я говорю, что не помню, то должен подтвердить и теперь, что мне об этом ничего не известно. Я с этим, как я уже сказал, не работал. Подписал мой заместитель.

ЛЕСС. Телеграмма Гюнтера подписана - IV В 4!

ЭЙХМАН. Ну да, телеграмма! Это же... телеграмма действительно подписана. Тут ничего изменить нельзя. Что я ее не подписывал, это безразлично. Конечно, она из отдела... вышла из моего отдела. Это ясно. Но подписал и работал с ней, во всяком случае, кто-то другой, не я. Но - чешских детей передать немедленно в гестапо Лицманштадта, получившее дальнейшие указания"..

ЛЕСС. Разве из этого не следует, что дальнейшие указания в гестапо Лицманштадта вышли из вашего отдела?

ЭЙХМАН. Инструкций у меня нет, это значит, отдел IV В 4 не мог их давать по такому делу. Самое большее - мог переслать. Ведь отдел сам не мог приказывать, а только - если в самом деле получил определенное указание сверху... если поступило сверху. С делом Лидице отдел IV В 4 не работал, с Лидице действовали на основании... общего указания сверху.

ЛЕСС. Следует ли из документов, которые я вам предъявил, что вы имели какое-либо отношение к судьбе этих детей?

ЭЙХМАН. Какое-то... было отношение...

ЛЕСС. Да...

ЭЙХМАН. Я бы сказал так: во всяком случае, так из них следует. Я не хочу сказать, что я... Но отдел - это я ясно здесь вижу...

ЛЕСС. Да, а руководителем отдела в 1942 г. были вы!

ЭЙХМАН. Руководителем отдела был я, совершенно ясно. Лидице было делом, на которое ни один отдел, или начальник отдела, или руководитель группы отделов не мог влиять решающим образом, потому что оно... сверху... это общее указание...

ЛЕСС. Проводилась ли вашим отделом IV В 4 также депортация цыган в лагеря уничтожения?

ЭЙХМАН. Так точно. Но я не знаю, всех ли цыган... этого я не знаю. Цыгане из стран Запада, с Запада - нет. В лагеря? В... гетто, а не в лагеря. В гетто в Лицманштадте. Это было вначале, до войны с Францией... Я думаю, когда летом 40-го началась германско-французская война. Или позже? Я не знаю.

ЛЕСС. Разве цыган не отправляли потом в Освенцим и не умерщвляли там газом?

ЭЙХМАН. Господин капитан, теперь я этого не знаю. У нас было только обеспечение вагонами и составление расписания.

ЛЕСС. Никаких директив, относящихся к...

ЭЙХМАН. Никаких директив, никаких директив.

ЛЕСС. ...относящихся к цыганам?

ЭЙХМАН. О цыганах решал сам рейхсфюрер. Да, а директивы - по цыганам они были простые. Это я знаю. Вообще ничего! Всё рейхсфюрер! Вот по другим директивам, там надо было то и дело запрашивать другие инстанции. Господин капитан ведь видел: МИД над нами висел, надо было учитывать разные обстоятельства с подданством и так далее. А с цыганами, насколько я помню... вообще ничего не надо было учитывать, ни в какой форме, я думаю.

ЛЕСС. В чем, собственно, была причина, что всех цыган уничтожали"

ЭЙХМАН. Господин капитан, это такая... такое дело, мне кажется, сам... сам фюрер. Или рейхсфюрер. Я теперь уже не знаю... Это ведь так... так внезапно, неожиданно возникло. И было приказано... Я не знаю. Насколько мне известно, ни один отдел, никто в Главном управлении имперской безопасности ими никак по существу, скажем так, не занимался. Я вот что имею в виду: их происхождение, откуда пришли, обычаи, быт. Тут нет вопроса, скажем, об организационных формах или, допустим... ну, объединениях и т.д. Где их центры и тому подобное. Я не знаю, кто с этим работал. Во всяком случае, в управлении IV ими никогда не занимались. Цыгане там не предусматривались.

ЛЕСС. А картотеки по отдельным случаям - они у вас велись?

ЭЙХМАН. Цыганский приказ, если я правильно помню... Собственно говоря, все это дело я вообще не могу вспомнить. Я думаю, мне в отдел эту тематику дали гораздо позже. И когда мне ее передали, их ведь уже не было. Много их и быть не могло, ведь западные страны не были заметно цыганскими. Как, допустим, Венгрия или Румыния. Там было гораздо больше цыган, чем... ну, скажем, чем на территории, как это тогда называлось, Великой Германской империи. На территории рейха, я полагаю, их было не больше 5.000 или 6.000. Не думаю, чтобы больше.

ЛЕСС. Разве не было от 700.000 до миллиона цыган в Польше, в России, Румынии, Венгрии"

ЭЙХМАН. Этого я не знаю, господин капитан, этого не знаю.

ЛЕСС. Вы помните, что уже несколько раз упоминали здесь вашего заместителя Гюнтера - как Гюнтер рассказывал о синиль... об истории с газом?

ЭЙХМАН. Так точно! Сразу же, с самого начала я уже...

ЛЕСС. Вы не говорили Гюнтеру:

"Да как ты мог? Как ты мог такое делать" Чего ты лезешь в это дело" ЭЙХМАН. Конечно, конечно.

ЛЕСС. "Как я, Эйхман, должен отвечать за это перед Мюллером" ЭЙХМАН. Так я ему, пожалуй, не говорил.

ЛЕСС. Не говорили"

ЭЙХМАН. No! Я могу, мог себе представить, что он сказал:

"Вот, прошу! У меня приказ - действовать так-то и так".

ЛЕСС. Теперь я показываю вам четыре страницы документов. Желаете что-нибудь сказать?

ЭЙХМАН. Это письма рейхсминистра оккупированных Восточных областей рейхскомиссару Остланда (Речь идет о Латвии) от 25 октября 1941 года. В первом сообщается, что "обердинстляйтер Брак из канцелярии фюрера сообщил о своей готовности содействовать в устройстве помещений, а также аппаратов для умерщвления газом. В настоящее время не имеется достаточного количества таких аппаратов. Их необходимо еще изготовить. Поскольку, по мнению Брака, производство аппаратов в рейхе связано с большими трудностями, чем на месте, Брак считает наиболее целесообразным командировать немедленно своих людей, прежде всего химика д-ра Кальмайера, в Ригу..." и т.д. и т.д.

"В связи с изложенным прошу вас обратиться через вашего руководителя СС и полиции к обердинстляйтеру Браку в канцелярию фюрера и ходатайствовать о приезде д-ра Кальмайера и его помощников. Следует, также иметь в виду, что штурмбаннфюрер Эйхман, ведущий дела по еврейскому вопросу в Главном управлении имперской безопасности, согласен с этим предложением. По сообщению штурмбаннфюрера Эйхмана, в Риге и Минске должны быть устроены лагеря для евреев, в которые возможно будет помещать также евреев из рейха"...

Еще здесь

"Памятная записка о переговорах, проведенных нашим советником юстиции - фамилия не указана, наверное, д-р Ветцель из министерства оккупированных восточных областей - с обердинстляйтером Браком и штурмбаннфюрером Эйхманом".

Мне об этом больше нечего сказать.

ЛЕСС. Здесь говорится о поставке газовых... аппаратов для умерщвления газом?

ЭЙХМАН. Да, но вот в чем дело: их взяла на себя канцелярия фюрера, как я здесь читаю. Главное управление имперской безопасности только запросило о согласии, и такое согласие было мной высказано. Это означает, что я ему сказал то, что и должен был сказать. Спрашивается, кто же поручил министерству восточных областей, собственно, людям советника юстиции д-ра Ветцеля предпринимать что-либо относительно этих газовых машин? Должна же была существовать некая побудительная сила. Может, дело было так, что где-то в министерстве восточных областей сказали: дело должно происходить более прилично, пальба - это уже не годится! Мне теперь приходит в голову - раз я не приказывал Гюнтеру, чтобы он закупил сто килограммов синильной кислоты, - мне приходит в голову, а не был ли мой заместитель Гюнтер связан непосредственно с Глобочником и не... не добыл ли он химикаты для тех, кто должен был приобретать их сам.

ЛЕСС. Вопрос, касающийся поставки газа, в другом: мог ли Гюнтер это сделать без вашего ведома? Вы говорите: связан непосредственно с Глобочником. Первые связи установлены через вас, вы посещали Глобочника.

ЭЙХМАН. Конечно, это все верно. Это верно

ЛЕСС. Вы ездили к Глобочнику, вы ездили во Львов, вы инспектировали Освенцим, вы побывали во всех местах, где уничтожали людей. Вы видели методы, которые там применялись. Убивали выхлопными газами двигателей, расстреливали, и ваш доклад Мюллеру, или Гейдриху, или Гиммлеру - кому там у вас полагалось представлять доклады - показал, что такие методы, скажем на этот раз совсем грубо, нерентабельны. Следовательно, надо было найти другой путь, чтобы ускорить убийства. Также учитывая, что это, безусловно, отражается на тех, кто должен проводить такого рода операции по уничтожению людей. Надо было учитывать, что страдали ваши люди, которым велели расстреливать сотни и тысячи людей. Не каждый - такой безжалостный убийца. Может быть, он испытывает потом угрызения совести от того, что он сделал. Значит, лучше делать это не в такой вызывающей форме. Может быть, газ? Наверное, таким и был ход мысли. И тогда Гюнтеру, вероятно с вашего ведома, было поручено предпринять соответствующие шаги, и газ стали доставлять

ЭЙХМАН. Я не думаю, что дело было так, господин капитан. Хоть что-то осталось бы у меня в памяти. Не входило в задачи полиции безопасности добывать этот газ. Не было у нас такой задачи, это была не наша задача.

ЛЕСС. Но как вы объясните тот факт, что умерщвление газом применялось и что люди, которые им занимались, все указывают на Эйхмана и отдел IV В 4?

ЭЙХМАН. Да, тут... прямо анекдот какой-то, ну... просто... Мы же с этим не имели никакого дела, совершенно никакого. Мы не имели с этим никакого дела. Нисколько, нисколько, нисколько.

ЛЕСС. Тогда, эти заявления...

ЭЙХМАН. Я не имел... никакого служебного... Служебного отношения к этому мы вообще не имели, и вне службы я этим тоже не интересовался. Я не... я не имел к этим вещам никакого отношения, я могу говорить об этом открыто. И не может быть никого, кто доказал бы мне обратное.

ЛЕСС. Но вы знали по службе, что людей убивали газом!

ЭЙХМАН. Это я знал, разумеется, это знал.

ЛЕСС. Каким было ваше отношение к тотальному физическому истреблению еврейства в рамках окончательного решения еврейского вопроса?

ЭЙХМАН. Это я уже сказал, господин капитан: когда я услышал, в первый раз услышал об этом, что я тут... что мне... я... меня словно ударило. И когда я впервые увидел, об этом я вам тоже говорил, у меня подкосились ноги. Это... это факт, и я был безмерно рад все эти годы, что не имел дела с уничтожением. Я дела с уничтожением не имел.

ЛЕСС. Разве депортация и уничтожение - не одно и то же?

ЭЙХМАН. Господин капитан, я уже говорил: кто был включен в процесс работы, а кто нет - это не входило в мою компетенцию. У меня был приказ - депортировать. И если мой сотрудник Визлицени пишет в своих признаниях, что были возможности обойти приказ Гитлера, то я хотел бы увидеть, что это была за возможность. Я заявляю: есть одна возможность, была одна возможность - взять... вынуть пистолет и застрелиться. Просто и понятно. Я этого не сделал.

ЛЕСС. И это значит, что вы тогда не были настроены против"

ЭЙХМАН. Я повиновался. Что бы мне ни приказывали, я повиновался. Разумеется, повиновался. Я повиновался, я повиновался. Я не мог менять свои взгляды, господин капитан. Я... такими были мои взгляды тогда, так обстояло дело. Приказам, которые я получал, я повиновался. И присяга есть присяга. Я ей тогда слепо следовал. Сегодня я бы не принял никакой присяги. Никто меня к этому больше не подвигнет, никакой судья, даже к присяге свидетеля. Я этого не признаю, не признаю, и прежде всего по моральным причинам. Потому что извлек опыт: если следовать присяге, то рано или поздно придется отвечать за последствия. Ведь я вижу - теперь надо отвечать потому, что я бездумно следовал присяге. Но если бы тогда я не повиновался, меня наказали бы. Так что... так что кончается, как всегда: если исполняешь присягу, худо будет в любом случае.

ЛЕСС. Ваш друг и коллега Дитер Визлицени пишет об этом:

"Сотрудники Эйхмана были приучены слепо исполнять приказы. Сопротивляться пытался, кроме меня, еще только оберштурмбаннфюрер Крумай в Венгрии. Сколько раз я ни пытался, но призывом к порядочности невозможно было побудить этих людей к пассивному саботажу или к промедлению. Личное влияние Эйхмана на этих, по большей части совершенно примитивных, людей было слишком велико".

ЭЙХМАН. Никакого сопротивления ни со стороны Визлицени, ни от Крумая я не замечал. Никоим образом.

ЛЕТОПИСЕЦ. Дитер Визлицени вступил в СС немного раньше, чем Эйхман, и продвигался по службе в СД быстрее, так как был более образован и, кроме того, мог быть полезен своими знаниями в области истории. Какое-то время он был начальником Эйхмана в еврейском отделе, но, по мнению последнего, Визлицени не был по-настоящему трудолюбив; когда его подчиненные занимались скучной канцелярской работой, он почитывал книги по истории. В то время дружба между обоими эсэсовскими фюрерами была настолько тесной, что Визлицени стал крестным отцом Дитера, сына Эйхмана. Но после того как в гонке за новыми званиями бывший старший по рангу Визлицени отстал от своих сотрудников и руководство отделом перешло в конце концов к Эйхману, Визлицени почувствовал себя обойденным. Он злился - но только втайне. Эйхман утверждает, что ходатайство о повышении его друга в звании Гиммлер отклонил, потому что тот не был женат. Чтобы не быть постоянно на глазах у нового начальника отдела, Визлицени ушел во "внешнюю службу" - советником по еврейским делам при словацком правительстве в Братиславе. Депортацию евреев из этого марионеточного государства организовал он. А после того как был отозван с этой должности, занимался отправкой эшелонов с греческими евреями в Освенцим.

После войны Визлицени был арестован западными союзниками и давал показания Международному Военному трибуналу в Нюрнберге. Затем Чехословакия потребовала его выдачи, и его судили в Братиславе. Он был приговорен к смерти и казнен.

ЭЙХМАН. Если Визлицени пишет в своих показаниях:

"На основании моего личного опыта, еще раз утверждаю, что личное участие Эйхмана в сокращении численности европейского еврейства, в нанесении ему колоссального ущерба было решающим и что он, несмотря на то, что действовал по приказам Гитлера и Гиммлера, должен нести за это полную ответственность, потому что возможности обойти приказ Гитлера были",

- то я могу сказать об этом, что уклоняться от выполнения приказа не разрешается.

ЛЕСС. Вы говорили: "ответственность за приказы...".

ЭЙХМАН. Я, вероятно, ответствен за то, что я... за дела, исполнять которые я был обязан согласно приказу. Я с самого начала сказал, господин капитан, что я от этого никак не пытаюсь устраниться. Этого я ведь и не могу. Но с другой стороны, я отказываюсь отвечать за то, о чем не получал приказов и чем не занимался. Я принадлежу к людям, которые не говорили в 1945 г. и не говорят сегодня "Я всегда был против!..", надеясь с помощью таких - позвольте сказать, дешевых - заявлений выпутаться из петли. Это было бы неправдой.

ЧАСТЬ 5

ЛЕСС. Можете сказать мне точно, с какого по какое время вы были в Венгрии"

ЭЙХМАН. Да. С 19 марта 1944 г. У меня был день рождения, поэтому я знаю дату точно. Я пересек границу 19 марта. И в сочельник на Рождество 1944 г. в половине четвертого уехал из Будапешта на Запад.

ЛЕСС. До прибытия вашей оперативной группы, "зондеркоманды", венгерское правительство депортировало евреев"

ЭЙХМАН. Не думаю, нет, не думаю.

ЛЕСС. Вы упоминали однажды, что в начале 1944 г. строили лагерь вблизи Берлина. Это было в Вульхайде?

ЭЙХМАН. Я этого названия уже совсем не помню. Это было восточнее Берлина, километров 70 или 80. Там была только железнодорожная станция, может быть, еще несколько домов вокруг нее. Вообще, ничего. Там поставили, наверное, с десяток или, скажем, дюжину больших бараков. Постоянные бомбардировки уже не позволяли серьезно работать в столице. Это понял в конце концов и мой шеф и, наверное, сказал мне:

"Чего эти парни тут рассиживаются, пусть займутся делом!"

Так я получил под новый 44-й год приказ соорудить барачный городок - как бы "запасные позиции" для IV управления, для гестапо. Я велел доставить туда из Терезиенштадта архитекторов, техников и рабочих.

Когда почти всё уже было готово, в марте 44-го приезжает Мюллер с инспекцией, осматривает работу и говорит, что по приказу рейхсфюрера - Гиммлера, значит, - мне надо убираться отсюда в Венгрию и в качестве уполномоченного от командующего полицией безопасности и СД брать там в свои руки отправку евреев, чтобы навести в этом деле порядок.

Я поехал в Маутхаузен, в концентрационный лагерь, где собирались участники операции в Венгрии, которая держалась в секрете, потому что все такие дела в Главном управлении имперской безопасности шли под грифом "государственная тайна".

В Маутхаузене нас разместили в изолированной части концлагеря. Каждый день приезжало все больше людей - полицейские чиновники, сотрудники полиции безопасности; пришли автомашины, штук 160 или 180.

Примерно через неделю все было готово. И поскольку у меня и у Крумая было самое высокое звание, а именно оберштурмбаннфюрер, что соответствует подполковнику, было приказано так: Крумай выезжает с передовым отрядом, примерно 30 автомашин, а через 25 часов надо трогаться мне с остальными примерно 140 машинами. Моя колонна шла вслед за первой танковой дивизией. В Будапеште группа была расформирована. Мне дали комнату в гостинице, где я прожил несколько дней.

ЛЕТОПИСЕЦ. То, о чем Эйхман рассказывает чуть ли не вскользь, происходило в ходе захвата немцами власти в Венгрии. Весной 1944 г. весь юго-восток Европы в основном, если не считать партизанских районов, находился еще в руках Гитлера. Венгрия, союзник Германии в войне против Советского Союза, сохраняла до этого времени какую-то независимость по отношению к доктринам национал-социализма. Во главе государства в течение более четырех десятков лет находился в качестве регента 75-летний Миклош Хорти, адмирал флота времен Габсбургской империи. Гитлеру приходилось считаться с ним, несмотря на то, что в течение многих лет Хорти отказывался следовать радикальному антисемитизму национал-социалистов.

В начале 1944 г. в Венгрии жили около 800 000 евреев. Там было уже тревожно, но жизни этих людей еще ничто не угрожало. Со всех остальных территорий, находившихся под властью Германии, Эйхман и его команда из отдела IVВ 4 уже отправили евреев в концлагеря и газовые камеры. Поскольку их работа, по-видимому, заканчивалась, Эйхман и получил задание соорудить в бранденбургских лесах запасную резиденцию гестапо. Но как только Гитлер понял, что военные поражения могут побудить Венгрию выйти из союза с Германией, как это сделало год назад правительство Бадолъо в Италии, он 12 марта приказал ввести в действие "план Маргарита" - оккупировать Венгрию.

Теперь специалист по еврейскому вопросу Эйхман понадобился снова. И поскольку можно было опасаться, что во время предстоящего наступления Красной Армии венгерские евреи могут нарушить безопасность немецкого тыла, их истребление надлежало ускорить.

До этого времени Эйхман всегда руководил своим аппаратом из берлинской канцелярии, на этот раз он был послан командовать операцией на месте. В Венгрии он пробыл, если учесть и перерывы по вызовам к начальству, всего несколько месяцев. И за это время отправил из Венгрии на смерть более 400.000 евреев. По его собственной оценке - 450.000.

ЭЙХМАН. Венгерское правительство было ведь свергнуто при вторжении. А Визлицени и раньше нередко приезжал в Венгрию из Словакии. Во всяком случае, он был знаком с Ласло Эндре и Ласло Бать, которые стали статс-секретарями министерства внутренних дел. И в непринужденной беседе за стаканом венгерского вина я сообщил им, что Гиммлер отдал приказ немецкой полиции и что он будет рад, если венгерских евреев эвакуируют с востока на запад и отправят в Освенцим.

Затем я объяснил им, чего хочет рейхсфюрер: предельный возраст 60 лет, не надо нетрудоспособных мужчин, нетрудоспособных женщин и детей; питание на два дня, жестокого обращения по возможности избегать.

Венгерская полиция и провела в Будапеште эти мероприятия с евреями. В гетто было в то время просторно. У венгров не было того, что происходило в генерал-губернаторстве, - этой тесноты, скученности. Но конечно, появились те же наспех сколоченные бараки. Доктору Эндре пришлось договариваться с венгерской жандармерией, потому что там возникли разногласия - они хотели брать всех подряд, без ограничения возраста. К командованию венгерской жандармерии был прикомандирован в качестве наблюдателя от германской полиции безопасности один из моих людей; его задачей было следить, чтобы директивы соблюдались.

ЛЕСС. И куда отправляли этих людей?

ЭЙХМАН. По приказу Гиммлера, эшелоны шли все до одного в Освенцим, все до одного. Никуда больше направлять их не разрешалось. Несколько раз венгерская жандармерия грузила людей в вагоны, не ставя нас в известность, и наш наблюдатель не мог своевременно быть на месте. А там заталкивали в вагоны силой.

А ведь в директивах было установлено максимальное число - сколько сажать в один вагон. И Освенцим жаловался по этому поводу в Главное управление делами и хозяйством.

А главное управление пересылало в отдел IV В 4 жалобы, что, во-первых, нарушаются директивы, что людей в пути не кормили и они чуть не умирали с голоду и что их даже били.

ЛЕСС. Вы получили также директивы о сборе имущества депортированных евреев"

ЭЙХМАН. Нет, это вообще не касалось германских служб. Этим занимались венгерские учреждения. Мы не имели права в это вмешиваться. Я стараюсь вспомнить, как было с командами сопровождения. Я почти уверен, что по венгерской территории до австрийской границы эшелоны сопровождала венгерская жандармерия, а там их принимала немецкая полиция.

А роль, которую играли в Венгрии я лично и мои подчиненные, была, собственно говоря, пассивной. Наблюдатели присутствовали. Я сам ни разу не выезжал на место. Я не осмотрел ни одного эшелона. У меня не было такого приказа, а что мне по таким делам не приказывали, того я и видеть не хотел.

ЛЕСС. Я опять цитирую из воспоминаний Гёсса, английское издание; вот что он пишет о вашей деятельности заграницей:

"Если иностранное правительство давало согласие на выдворение своих евреев, оно поручению какой-то официальной инстанции организовать их арест и выдачу. Затем Эйхман обсуждал непосредственно с этой инстанцией вопросы транспортировки и делился своим опытом в части арестов.

В Венгрии, например, акции проводились министерством внутренних дел и полицией. Эйхман и его коллеги контролировали организацию дела и вмешивались только в том случае, если венгры действовали медленно или халатно. Штаб Эйхмана должен был также поставлять подвижной состав и согласовывать расписание с министерством путей сообщения. По приказу Поля, начальника Главного управления хозяйством и делами СС, а тем самым - и концлагерей, я трижды приезжал в Будапешт, чтобы получить приблизительное представление об ожидаемой численности трудоспособных евреев.

Это давало мне возможность наблюдать методы Эйхмана при ведении переговоров с отделами венгерского правительства и военными. Держался он решительно и по-деловому, но дружественно и вежливо. Куда бы он ни пришел, с ним охотно имели дело. Это подтверждается бесчисленными личными приглашениями, которые он получал от руководителей этих отделов.

ЭЙХМАН был совершенно убежден в том, что если ему удастся уничтожить биологическую базу евреев на Востоке, то от этого удара еврейство в целом никогда больше не оправится.

Он был совершенно одержим своей миссией и убежден в том, что акция истребления необходима, чтобы на будущее обезопасить немецкий народ от деструктивных намерений евреев. Он был также явным противником отбора из эшелонов работоспособных евреев. Он считал это препятствием для окончательного решения еврейского вопроса, которое должно быть проведено как можно скорее, поскольку невозможно предвидеть исход войны. Уже в 1943 г. он сомневался в полной победе Германии".

Желаете проглядеть и высказаться об этом?

ЭЙХМАН. Если бы у меня был красный карандаш, господин капитан, я бы подчеркнул все, что является притянутым за волосы враньем. Это настолько несерьезное изложение, что я... И так прозрачно, словно он здесь ну прямо ожил. Меня уже не сердит, что он надеется нанести мне вред таким количеством лжи. Я уже за это время все прошел, что касается таких текстов. Если желаете, господин капитан, я выскажусь обо всем.

ЛЕСС. Вы не обязаны это делать.

ЭЙХМАН. Я в принципе отвергаю это целиком как неправду. Это... у меня слов нет, а ведь все одно к одному.

ЛЕСС. Вы созывали в Будапеште, вскоре после вашего прибытия, совещание еврейских функционеров, на котором заявили им, что никаких намерений депортировать евреев не существует?

ЭЙХМАН. Если меня послали в Венгрию, господин капитан, с целью депортации, то я и не говорил еврейским функционерам, что ее не будет. И я никогда не врал еврейским функционерам. За время многолетнего общения, которое было у меня с еврейскими функционерами, не найдется, наверное, ни одного, кто мог бы меня упрекнуть, что я ему лгал.

ЛЕСС. В течение какого периода, за какие месяцы были депортированы из Венгрии в Освенцим или депортированы вообще упомянутые вами "приблизительно 450.000" евреев"

ЭЙХМАН. Может быть, может быть... депортации... я прикидываю теперь... начались не раньше конца апреля 1944 г. Может быть, даже в начале мая. Шли по составленному расписанию, потом вдруг начались осложнения, потом пошло дальше, в общем, все время по-разному. А вот когда закончились, этого я уже не могу сказать. Может быть, в октябре.

ЛЕСС. А что вам известно о поездке Йоэля Бранда, вызванной вашим предложением об обмене миллиона евреев на 10.000 грузовых автомашин?

ЭЙХМАН. Господин капитан, насколько я могу вспомнить, господин капитан, это дело... оно возникло от Гиммлера. Я теперь не представляю себе, кто... кем был этот Йоэль Бранд. Может быть, я его и видел, но только... только мельком, может, один-два раза. Он ведь тогда сразу уехал. Деталями занимался Крумай. Я знаю только, что речь шла о миллионе евреев, которых надо было доставить в какой-то пункт и освободить в обмен на десять тысяч грузовиков, пригодных к зимней эксплуатации, с обещанием не использовать их на западном фронте. Это было основное, и я полагаю... я думаю, что примерно в это время Гиммлер сказал, что он хотел бы... хотел переговорить с доктором Хаимом Вейцманом.

ЛЕСС. Как отнеслось венгерское правительство к предложению обменять миллион евреев на 10.000 грузовых машин?

ЭЙХМАН. Ну, оно же, я думаю, ничего об этом не знало. Заметили ли они потом, мне неизвестно - ведь за каждым нашим шагом следили венгерские службы.

ЛЕСС. Когда с вашего согласия Йоэль Бранд уезжал за границу, чтобы сообщить там о вашем предложении, вы ему обещали, что за время его отсутствия евреев депортировать не будут?

ЭЙХМАН. Какая-то договоренность была, господин капитан, о чем-то. Но я теперь уже не знаю даже, что он написал об этом в своей книге. Потому что в то время чуть не каждый день то и дело приходил д-р Кастнер. Я должен был что-то решать с венгерскими инстанциями, чтобы они тут... чтобы я мог как-то прояснить дело. Я уже не могу вспомнить подробности.

ЛЕСС. Я хочу прочесть вам теперь несколько мест из составленного доктором Кастнером отчета еврейского комитета спасения. Вот он пишет:

"После отъезда Бранда и Гроса в Стамбул, я пришел вместе с Ханси Бранд (жена Йоэля) к Эйхману. Мы знали, что перед нами - главный режиссер истребления евреев. Но и возможность помочь нам находилась в его руках. Он и только он решал - казнить или миловать.

Мы откровенно говорили с ним о зверствах в гетто и в эшелонах, увозивших людей. Мы спросили его, почему назначенных на депортацию из провинции не везут в Будапешт, как обещал Крумай. Мы сказали ему, что в таких условиях вряд ли можно вести обнадеживающие переговоры с заграницей.

Он лгал нам о своей симпатии к сионистам. О конкретных вопросах он сказал: если и было такое, что в Прикарпатье напихали в вагон 90 человек, то это потому, что в этой местности у евреев слишком много детей, а детям нужно меньше места.

К тому же здешние евреи невзыскательны. Что приостановить депортацию - об этом не может быть и речи. Не надо считать его дураком.

Потому что если он приостановит депортацию, то заграница вообще не станет вести с ним никаких переговоров. Мы должны энергичнее заняться переговорами в Стамбуле, потому что он не даст вводить себя в заблуждение, а его терпение имеет пределы".

ЭЙХМАН. Я не могу вспомнить обо всем этом. Вполне возможно, большая часть здесь - правда, и вполне возможно также, что обстоятельства излагаются субъективно, так сказать, - в русле, представляющемся автору приемлемым. Что я приостановлю депортацию - это конкретное утверждение, разумеется, неправда. А правдой может быть, что я сказал: я не могу ее остановить, потому что не я отдал приказ о ней. Я получил приказ, и я всего лишь... исполнитель.

ЛЕСС. Речь здесь идет, однако, о поездке Йоэля Брэнда. Если депортация в то время продолжалась, это не могло не препятствовать миссии Брэнда. А вы на это, как утверждает здесь Кастнер, ответили, что не остановите ее.

ЭЙХМАН. Если это так - я принимаю сейчас, что я так говорил, - то, значит, инстанция, которая дала согласие на это дело, отдала и соответствующий приказ.

ЛЕСС. Я читаю вам, что пишет д-р Кастнер в другом месте:

"Эйхман вернулся к себе на службу в одиннадцать часов. Я сразу же попросил доложить обо мне. Через полчаса он велел меня позвать. Позади него стоят - это его ближайшие сотрудники, его штаб - Крумай, Визлицени, Гунше и Новак. Эйхман начинает орать.

Я молчу. Нужно, чтобы сначала прошел припадок бешенства. Понятно, что стоит теперь на кону. Дело уже не в спасении нескольких сот евреев из провинции. Если теперь, прямо сейчас, не удастся уговорить Эйхмана уступить, то "Ваада", наша тайная сионистская организация, окажется точно в таком же дурацком положении, как многие до нас в оккупированной Европе, кто поставил в этой рулетке жизнь людей на немецкую карту. Уплаченные миллионы окажутся пшиком. А проигравшего назовут еще и предателем.

"Чего вы, собственно, хотите"

- спрашивает наконец-то Эйхман.

Цитирую Кастнера:

"Я должен настаивать на том, чтобы наши договоренности соблюдались. Вы согласны привезти в Будапешт из провинции предложенных нами людей"

Я Цитирую Эйхмана:

"Если я сказал "нет", значит, нет!"

Цитирую Кастнера:

"Тогда для нашей стороны нет смысла вести переговоры дальше".

Я делаю вид, будто хочу уйти.

Цитирую Эйхмана:

"Ваши нервы сдают, Кастнер. Я вас пошлю в Терезиенштадт, чтобы вы отдохнули. Или вы предпочитаете Освенцим? Поймите же меня. Я должен убрать это еврейское дерьмо из провинции. Тут не помогут никакие доводы и рыдания".

Цитирую Кастнера:

"Тогда наши доводы не помогут и Брэнду на его переговорах в Стамбуле".

Цитирую Эйхмана:

"Чего же вы от этой пары евреев хотите"

Цитирую Кастнера:

"Дело не только в них. Дела в Стамбуле плохи, потому что вы форсируете депортацию. Вы же должны подтвердить серьезность ваших предложений!"

Цитирую Эйхмана:

"Но поймите же, я не могу отвечать за это перед венгерским правительством. Я обещал Ласло Эндре, что ни один еврей не вернется живым"...

ЭЙХМАН. Это очень театрально, очень театрально описано. Я должен... я опять должен сказать.

Здесь есть зерно правды, но с очень многими... много приписано, приукрашено. Очень многое добавлено и приукрашено. Эти крепкие выражения - я их вряд ли употреблял. А о конкретном содержании я, конечно, ничего не знаю. Предлагал я ему отправляться в Терезиенштадт или нет? Я этого не знаю.

ЛЕСС. Я еще раз цитирую д-ра Кастнера; должно быть, это примерно в июне 1944 г. о чем он пишет:

"Я обратил внимание Эйхмана на то, что уничтожение депортированных евреев в Освенциме поставило нас, "Вааду", в ужасное, невыносимое положение по отношению к зарубежным еврейским организациям и к союзникам. "Наш моральный кредит подорван. Заграницей никто больше не верит, что план спасения принимался когда-либо всерьез германской стороной".

- "Как вы это себе представляете" - рычал Эйхман.

- Может, вы думаете, что у рейха столько продовольствия, чтобы месяцами кормить сто тысяч венгерских евреев" Медицинский персонал и врачи, чтобы лечить ваших больных"".

Я спросил (цитирую Кастнера): "Что произойдет, если не сегодня-завтра в Стамбуле будет заключено соглашение? Ведь если вы пошлете венгерских евреев в газовые камеры, чем вы будете расплачиваться за грузовики""

Цитирую Эйхмана:

"Можете не беспокоиться! Там есть дети от двенадцати до четырнадцати лет. Через год-два они сгодятся для работы. Но я могу отдать и польских евреев или из Терезиенштадта. Так что за меня можете не беспокоиться".

Цитирую Кастнера:

"Я убежден в том, - сказал я, - что этим вы не принудите заграницу к соглашению. Вы вообще заинтересованы во всем этом деле? Вы должны представить доказательства вашей доброй воли. Я делаю вам предложение: мы требуем безопасности для ста тысяч венгерских евреев, включая малолетних детей, стариков и больных. В подтверждение нашей готовности идти на жертвы, мы предлагаем за это примерно пять миллионов швейцарских франков в виде драгоценностей, иностранной валюты и венгерских пенго. Ценности передаем постепенно, по мере ответных действий". Помните такое?

ЭЙХМАН. No! Может быть, он мне и делал такое предложение. Я не хочу отрицать, потому что я этого не помню. Но ведь у меня был в конечном счете приказ: 10.000 грузовых автомашин = один миллион евреев. И это дело было для меня, я бы сказал... это же был приказ! Больше я об этом ничего сказать не могу.

ЛЕСС. А другие сделки"

ЭЙХМАН. Бехер договаривался с д-ром Кастнером о каких-то поставках, и за это Бехер обещал ему определить контингент, который сможет эмигрировать в Палестину. Кастнера интересовали только молодые евреи из восточных областей Венгрии.

Эти группы надо было пропустить нелегально и без ведома венгерского правительства через румынскую границу.

Кажется, однажды д-р Кастнер пришел с чемоданом иностранной валюты. Но тут про эти дела узнала венгерская тайная полиция, как раз про чемодан с деньгами. В то время сотрудничество с венгерской полицией делалось особенно затруднительным.

ЛЕСС. Что же тогда сделали с деньгами"

ЭЙХМАН. Я этого не знаю, господин капитан. Это шло через управление командующего полицией безопасности и СД в Будапеште.

ЛЕТОПИСЕЦ. В Будапеште Эйхман завел ту же, опробованную уже в Вене, Праге и Берлине систему - привлек членов совета еврейской общины к выполнению своих целей, объясняя им, что таким образом они помогут избежать еще больших бед. Адвокат д-р Реже Кастнер, один из руководителей организации венгерских евреев, особенно старался заручиться доверием Эйхмана, намереваясь провести под его прикрытием операцию спасения. Он и торговец вязаными изделиями Йоэль Бранд старались, используя ситуацию, побудить как можно больше евреев эмигрировать в Палестину. Считали они предложенный ими выкуп серьезным ходом или только пытались оттянуть таким образом массовые убийства, надеясь на скорый конец войны, - значения не имеет.

Важнее другое: Гиммлеру было доложено об этом предложении, и он уполномочил Эйхмана вести переговоры с Кастнером и Брандом. Оба они старались поддержать впечатление, будто тесно связаны с "Центром мирового еврейства" (существовавшим лишь в воображении нацистов) и с президентом Всемирной сионистской организации д-ром Хаймом Вейцманом, поэтому Гиммлер и намеревался использовать их в своей двойной игре. Он и предложил остановить "ликвидации", если ему дадут грузовые автомашины для войск СС.

Выдвигая такое требование, он одновременно как бы страховал себя от возможных обвинений Гитлера.

На самом же деле Гиммлер, вероятнее всего, надеялся войти через этих людей в контакт с Вейцманом и с западными союзниками, чтобы заручиться поддержкой своего плана - захвата власти с концом господства Гитлера в Германии. Но сделка не состоялась. Миссия Йоэля Бранда потерпела фиаско.

ЛЕСС. Вы угрожали еврейским функционерам в Будапеште, что, если Бранд вернется ни с чем, вы снова запустите "мельницу" в Освенциме на полный ход?

ЭЙХМАН. Я никогда не угрожал ни одному еврейскому деятелю. Ни в Венгрии, ни в какой другой стране. А "мельницу в Освенциме" - это выражение я услышал в первый раз, когда в тысяча девятьсот... наверное, в 1947-м... в немецком городке в Люнебургской пустоши шел фильм, который так назывался: "Освенцимская мельница". Так что если кто-то мне приписывал, будто я грозил "мельницей в Освенциме", то я... мне уже ясно, что это неправда.

ЛЕСС. Когда вы прибыли с вашей оперативной группой, "зондеркомандой", 19 марта 1944 г. в Венгрию, там у руля было правительство Дёме Стояи. В июле его сменило - до середины октября 44-го - правительство генерала Гезы Лакатоша. Вы это помните?

ЭЙХМАН. Уже не помню. Но простите, ведь с теми, кто на самом верху, я тоже не имел никаких дел. А единственным лицом, которого я держался, был статс-секретарь Эндре.

ЛЕСС. Верно ли, что в течение нескольких месяцев, с июля по октябрь, депортация евреев не проводилась, потому что правительство Лакатоша было против"

ЭЙХМАН. Что в течение целого квартала не ушел ни один эшелон".. Мне кажется, что перерыв был не таким долгим, господин капитан. Что все время возникали трудности, это я тоже знаю, но знаю, что они были не столько из-за венгерского правительства, сколько из-за того, что железные дороги постоянно выходили из строя, их бомбили.

ЛЕСС. Вы помните, что потом произошел государственный переворот, что Хорти был свергнут?

ЭЙХМАН. Да, конечно, конечно, верно!

ЛЕСС. И что к власти пришел Салаши"

ЭЙХМАН. Да, это верно. Так точно, это я теперь вспоминаю.

ЛЕСС. И депортации начались снова?

ЭЙХМАН. Наверное, это так, наверное, так.

ЛЕТОПИСЕЦ. Путч 15 октября 1944 г. был инсценирован немцами. Регент Хорти желал прекратить явно проигранную и ставшую бессмысленной для его народа войну и поручил своему сыну Миклошу начать переговоры о перемирии.

Гитлер приказал арестовать их обоих. Сын попал в концлагерь Маутхаузен, отца держали в заточении в замке Гиршберг в Баварии. В Венгрии власть была захвачена фашистским движением "Скрещенные стрелы", его вождь Ференц Салаши стал премьер-министром.

Регент Хорти не препятствовал тому, что венгерских евреев сгоняли в "рабочие команды", но, когда убедился, что депортированных убивают, запретил проводимые Эйхманом депортации. Ну а при Салаши можно было убивать снова.

ЛЕСС. Не была ли вся ситуация в Венгрии в отношении депортации евреев своего рода диктатом со стороны Германии, которому венгерские инстанции должны были подчиниться?

ЭЙХМАН. Господин капитан, но я - ха-ха-ха, позволю себе сказать - я никогда не находил, что это был диктат. По меньшей мере, до уровня статс-секретаря я такого не видел. Скорее уж наоборот.

ЛЕСС. Я показываю вам теперь выдержку из материалов судебного следствия в Народном суде Венгрии на процессе по делу Стояи и его сообщников в апреле 1946 г. Здесь имеется такая фраза, я цитирую: "Во время допроса Стояи рассказал, что Эйхман сообщил венгерскому правительству детали, относящиеся к решению еврейского вопроса в Венгрии".

Хотите высказаться об этом?

ЭЙХМАН. Так точно. Я понимаю этот текст так, что тогдашний премьер-министр решил все дело вместе с Кальтенбруннером и имперским уполномоченным по Венгрии группенфюрером СС Везенмайером на высшем уровне.

Стояи сказал, что Эйхман сообщил детали, относящиеся к решению еврейского вопроса в Венгрии. Далее Стояи сообщил, что Кальтенбруннер хотел, чтобы еврейский вопрос в Венгрии решался по германскому образцу. Это то самое, что говорю я, господин капитан.

У меня был тогда приказ позаботиться о том, чтобы Венгрию прочесали с востока на запад. Мне не надо было определять детали, потому что венгерская жандармерия получила приказ, что ей делать, по инстанции, от Эндре. Моя деятельность в Венгрии была, как я уже позволил себе заметить, скорее сдерживающей, потому что Главное управление делами и хозяйством СС возражало против этих - скажем так - способов и темпов проведения акции.

ЛЕСС. Сообщая о деталях, вы упоминали, что евреев везут в лагеря уничтожения? В Освенцим?

ЭЙХМАН. В Освенцим? Конечно; но под венгерским правительством, которое я об этом информировал, следует понимать, разумеется, статс-секретарей Ласло Эндре и Ласло Бать.

ЛЕСС. Когда эшелоны прибывали в Освенцим, то перед тем, как депортированные поступали в лагерь, разве не проводилась "селекция", после которой большая часть попадала в газовые камеры?

ЭЙХМАН. Да, господин капитан, но ведь там требовались только пригодные для работы.

Я с самого начала был того мнения, что из Венгрии надо везти только трудоспособных. Однако здесь я убедился, что из Венгрии шли эшелоны с евреями, нетрудоспособность которых была очевидна. И поэтому приехал Гёсс...

ЛЕСС. Если бы все они были пригодны для работы, их бы не подвергали селекции.

ЭЙХМАН. Конечно нет. Но кто пригоден, а кто нет, решал не я. Мне надлежало решать - до какого возраста. Я ведь эти директивы не сам сочинил, я их получил, как я уже несколько раз объяснял, сверху, от рейхсфюрера СС и начальника германской полиции через начальника... начальника полиции безопасности и СД.

ЛЕСС. В лагеря уничтожения эвакуировали большое число многодетных семей?

ЭЙХМАН. Я... я этого не знаю, господин капитан. Я этого не знаю. Не хочу казаться глупее, чем я есть. Из документов, которые я здесь видел, из того факта, что жаловался комендант Гёсс, вроде бы следует, как я подозревал и раньше, - ясное дело, эти ребята сгоняли всех в одну кучу.

ЛЕСС. Не была ли вся эта терминология насчет использования на работах своего рода маскировкой" Чтобы скрыть настоящую цель?

ЭЙХМАН. Нет, нет, нет. Во время Венгрии... венгерское дело, господин капитан, уже нет. Нет, нет!

ЛЕСС. Только раньше?

ЭЙХМАН. Если и было, то... Раньше всегда говорилось про работоспособных - только заграницей. А в генерал-губернаторстве и в оккупированных восточных областях, это я знаю, там такого различия не было.

ЛЕСС. Я показываю вам документ обвинения 11-го Нюрнбергского процесса военных преступников. Это телеграмма из Будапешта от 17.6.1944 г. В строке "евреи" здесь значится: "Общее число отправленных в рейх 326.009".

ЭЙХМАН. Число, если его приводит имперский уполномоченный по Венгрии Везенмайер, должно соответствовать. Значит, он получил его от меня или от кого-то из моих людей.

ЛЕСС. Был ли в Венгрии закон, который легализовал депортацию евреев в Германию и оккупированные Германией восточные области"

ЭЙХМАН. Венгерский закон, чтобы... Господин капитан, сегодня я уже не могу на это ответить. Потому что... моя... правильнее сказать, легальная деятельность германских ведомств в Венгрии заключалась в следующем: во-первых, отдача приказов, которые я получал, а во-вторых... ну, что все работы, которые с этим были связаны, проводились через статс-секретариат венгерского министерства внутренних дел.

ЛЕСС. Существовал ли в Германии, Австрии, Богемии и Моравии такой закон, на основании которого разрешалось бы депортировать в концентрационные лагеря массу евреев, цыган и неевреев"

ЭЙХМАН. Да, это приказ фюрера и рейхсканцлера. Я лично его не... я получил приказ не от него, а от начальника герман... от рейхсфюрера СС и начальника германской полиции, который, поскольку дело относилось к области безопасности, передал его шефу полиции безопасности и СД, от которого я и получил по служебным каналам, в пределах моей деят...

ЛЕСС. Когда я говорю "закон", то имею в виду то, что содержится в своде законов, публиковалось в имперском бюллетене или иное постановление такого же рода.

ЭЙХМАН. Это же не... Этого же не требуется. Имперский закон не нужен, господин капитан. Ведь существуют указы. Существуют приказы. И ведь считалось... не только считалось, это был непреложный факт, что "слово фюрера имеет силу закона", - на это ссылались. Приказы, которые отдает командующий, генерал, - они ведь тоже не печатаются в сборнике законов.

ЛЕСС. Значит, было... Это было под грифом "государственная тайна"?

ЭЙХМАН. Государственная тайна, так точно!

ЛЕСС. Был ли в Германии закон, легализовавший массовое умерщвление газом и массовые расстрелы евреев, цыган и неевреев"

ЭЙХМАН. Был приказ Гитлера, о котором мне, например, сообщил однажды сам начальник полиции безопасности и СД обергруппенфюрер Гейдрих, как я об этом уже рассказал на допросе. И у меня не могло быть сомнений, может ли фюрер и рейхсканцлер Германской империи отдать такой приказ. И обергруппенфюрер Гейдрих тоже не позволил бы себе такого.

ЛЕТОПИСЕЦ. Такими свирепыми, как их описывает Эйхман, венгерские жандармы, конечно, не были, но нельзя отрицать, что настроены они были по отношению к евреям не слишком дружественно. А глава государства адмирал Хорти вряд ли так уж противился тому, чтобы путем принудительных мер в области экономики лишить еврейских граждан своей страны законной защиты.

Но только вынужденно, под давлением Гитлера, он разрешил немцам брать их на принудительные работы.

А когда ему стало ясно, что большинство депортированных сразу по прибытии в лагерь убивают, он постановил 26 июня 1944 г. прекратить депортацию и освободить от должности статс-секретарей Эндре и Бать, поставщиков Эйхмана в венгерском министерстве внутренних дел.

А без венгерских жандармов немецкие охотники за евреями были практически беспомощны - они лишались исполнителей. Кроме того, Хорти потребовал от правительства рейха, чтобы оно отозвало в Германию гестаповцев, особенно - оперативную группу, "зондеркоманду" Эйхмана.

Гиммлер, казалось, пошел на уступки: 25 августа он запретил дальнейшую депортацию евреев из Венгрии в рейх, т.е. в Освенцим, а 28 сентября 1944 г. издал приказ о роспуске "зондеркоманды" Эйхмана.

Но тот мог не торопиться, зная, что он и его люди скоро понадобятся снова. Гиммлер хотел, прежде всего, хоть немного смягчить впечатление от происходящего с венгерскими евреями. От человека, которому было дано такое поручение, не должно было пахнуть трупами.

Таким был штандартенфюрер СС Курт Бехер, занимавшийся в штабе германского начальника СС и полиции хозяйственными делами. Еще в мае 1944г. он отличился в Венгрии "ариизацией" машиностроительных заводов "Манфред Вайс".

ЛЕСС. Штандартенфюрер Курт Бехер имел полномочия воспрепятствовать депортации евреев из Венгрии"

ЭЙХМАН. Господин капитан, с Бехером... с Бехером я сначала не совсем... Если это интересно, то я могу коротко описать - дела этого Бехера! -

ЛЕСС. Пожалуйста, разумеется.

ЭЙХМАН. Бехер пришел ко мне - я его раньше не знал - в первые же дни в Будапеште. Сказал ли он мне уже тогда, что у него специальное поручение Гиммлера, этого я не помню. Он, мол, должен проталкивать здесь хозяйственные дела войск СС, и мы постоянно совещались тройкой: д-р Кастнер, Бехер и я. Лейтмотив этих обсуждений был всегда один: контингента евреев для отъезда в Палестину, а Бехер, в соответствии со своим заданием, настаивал на каких-то вознаграждениях за это. Несколько раз д-р Кастнер как-то пробивал небольшие группы; кажется, он даже сказал мне, что у него спрятаны в разных местах евреи и чтобы германская сторона имела в виду, что венгерская жандармерия не выдаст эти места гестапо.

Однажды, будучи в Берлине, я доложил группенфюреру Мюллеру о Бехере, поскольку Бехер не раз... ну, скажем... э-э... демонстрировал такие полномочия, которые никак не соответствовали его принадлежности к войскам СС.

Ведь немыслимо, чтобы служащий войск СС присваивал себе полицейские полномочия. Мюллер не сказал мне ничего конкретного, он хотел сам поговорить с ним. Я так и сказал Бехеру, но, наверное, он туда не пошел.

Только когда меня вызвали вместе с Бехером к рейхсфюреру, я сразу понял: ясно как дважды два, что он действует в Венгрии по приказу Гиммлера. С течением времени учреждение Бехера в центре Будапешта все расширялось.

ЛЕСС. Но полномочий прекратить депортацию у него не было?

ЭЙХМАН. Не было, этого... нет, не было.

ЛЕСС. Утверждал ли он что-либо подобное в беседах с вами"

ЭЙХМАН. Однажды он - это было, когда я на него очень рассердился, - он накричал на д-ра Кастнера:

"Если того-то и того нет, то я велю оберштурмбаннфюреру Эйхману, чтобы он немедленно эвакуировал..." - я не помню, сказал он десять тысяч евреев или сколько. Я подумал тогда: это уж слишком!

Во-первых, он как служащий войск СС не может приказать полиции эвакуировать десять тысяч евреев, он даже не может приказать эвакуировать двух евреев!

Во-вторых, такое его поведение чрезвычайно меня оттолкнуло, так что я даже поставил в известность об этом случае группенфюрера Мюллера.

Не могу не заметить теперь, что Бехер вел себя совершенно беспринципно. То и дело ссылался на некий "приказ рейхсфюрера", который он может исполнить только в том случае, если эвакуация будет идти полным ходом. Он желает знать, что мы подгоняем эвакуацию, раз-два и готово! Что такова, мол, воля рейхсфюрера.

ЛЕСС. Какими были ваши личные отношения с Бехером?

ЭЙХМАН. С Бехером? Они были хорошими - за исключением этой истории, когда я так на него рассердился. Область его задач в Венгрии была - не знаю, верно ли я выбрал выражение, - ликвидация собственности концерна "Манфред Вайс".

Манфред Вайс был самым крупным промышленником Венгрии, в каком-то смысле - "венгерский Крупп", и Бехер занял там, кажется, место директора или что-то в этом роде. Во всяком случае, он мне сам так сказал однажды.

Семью хозяина Манфреда Вайса он... Наверное, они улетели самолетом в Швейцарию. Сам Гиммлер вместе с ним занимался всем этим делом с компанией "Манфред Вайс". Так мне сказал Бехер.

ЛЕТОПИСЕЦ. В некоторых пунктах Эйхман заблуждается. Сын гамбургского торговца, Бехер вначале имел задание закупить лошадей для воинских частей С С. Один из его венгерских партнеров попросил его оказать помощь евреям, членам семьи умершего основателя венгерского концерна Манфреда Вайса, которые боялись проводимой Эйхманом депортации.

С другой стороны, Гиммлер желал сколотить эсэсовский промышленный концерн, прибыль от которого дала бы возможность сделать военные формирования СС материально независимыми.

По договору, заключенному в середине мая, наследники Вайса уступали хозяйственным предприятиям СС более половины акционерного капитала.

За это 48 членов семьи были доставлены двумя немецкими самолетами в Португалию. Операции Бехера на этом не кончились. Эйхмана он о них информировал - безусловно, умышленно - лишь частично.

ЭЙХМАН видел в Бехере врага, злоупотребляющего полученными от рейхсфюрера СС полномочиями с целью спасти от истребления слой самых авторитетных, самых богатых и поэтому, согласно нацистской идеологии, самых опасных евреев. Разногласия между Эйхманом и Бехером и побудили Гиммлера вызвать их обоих в свою ставку.

ЛЕСС. Вот документ обвинения 11-го Нюрнбергского процесса военных преступников. Он из министерства иностранных дел и касается отправки 318 венгерских евреев в Швейцарию.

ЭЙХМАН. Да, речь идет о нелегальном переходе, и мне кажется неверным, если там говорится, что вопрос согласован между рейхсфюрером СС и оберштурмбаннфюрером Эйхманом лично и только устно. А правильнее должно быть: со штандартенфюрером Бехером. Он, собственно, договаривался с д-ром Кастнером. Ведь именно о таком деле идет здесь речь.

Я не имею никакой возможности сказать что-либо о том, в чем состояла коммерческая сторона. Об этом лучше всего было бы послушать Бехера.

ЛЕСС. Почему Бехера? Ведь здесь говорится о сообщении, сделанном сотруднику МИДа Тадцену вашим отделом. Оно основано на том, что между Гиммлером и вами состоялась беседа, а Бехер вообще не упоминается.

ЭЙХМАН. Да, было так, что... ну, потому что вызвали к рейхсфюреру - к Гиммлеру вызвали как Бехера, так и меня. Мы были там у Гиммлера вместе; только потом его вызывали к Гиммлеру еще раз одного.

О чем они там условились, я не знаю. Но я эту переброску в Швейцарию не проводил. Я должен был только сказать пограничной службе, чтобы им не чинили препятствий, и позаботиться о прикрытии с венгерской стороны.

ЛЕСС. Вы не вели соответствующих переговоров с еврейскими деятелями"

ЭЙХМАН. С доктором Кастнером, например, - постоянно.

ЛЕСС. О каких эквивалентах шла там речь?

ЭЙХМАН. Вот этого я не знаю, господин капитан. Суммы, экономическая сторона дела, меня... не входила в задачи моей команды, этим занимался Бехер. Меня могла интересовать только полицейская сторона дела. Никаких, никаких других дел ни с одним еврейским деятелем мы не имели; торговаться - это была задача команды Бехера.

ЛЕСС. И ваш отдел так сплоховал, что сообщил МИДу об отъезде евреев, согласованном вами устно с Гиммлером?

ЭЙХМАН. Да, но дело в том... Сведения наполовину верны, господин капитан, я ведь был с Бехером у рейхсфюрера. Нас ведь вызвали к нему обоих. Ну, и было разделение задач; один должен был позаботиться об одних делах, другой - о других делах. Бехер никак не мог, к примеру, обеспечить надежный переход евреев через границу. Это было в ведении моей команды.

ЛЕСС. Когда состоялась эта беседа с Гиммлером?

ЭЙХМАН. Я думаю, был конец мая или июнь 1944 г. Ставка Гиммлера была тогда где-то на западе Германии. Поезд стоял неподалеку от туннеля, и при воздушной тревоге его уводили в туннель.

Туда мы ехали из Будапешта на двух машинах, Бехер на своей, я на своей, и время от времени мы садились вместе, чтобы можно было поговорить. Бехер вез - он мне сам показал - золотую цепь, которую хотел передать Гиммлеру для его подруги. У нее был ребенок от Гиммлера. Я такое вообще в первый раз услышал.

ЛЕТОПИСЕЦ. Тут Эйхман снова ошибается. Прежде всего, в дате: он поехал в ставку Гиммлера гораздо позже, в декабре 1944 г.

Так говорит не только его попутчик Курт Бехер, в то время оберштурмбаннфюрер, но и сам Эйхман косвенно подтверждает это своим описанием ситуации.

Лишь незадолго до конца года Гиммлер принял на себя командование германской обороной на юго-западном направлении, простиравшейся от швейцарской границы, через Эльзас до Пфалъца.

Рейхсфюрер СС находился со своим личным штабом - как и до того на Восточном фронте - в специальном поезде, стоявшем на шварцвалъдской железной дороге у Триберга (между Рейнталем и Донауэшингеном). При сообщениях о налете вражеской авиации поезд скрывался в одном из туннелей этой горной дороги.

Любовницу Гиммлера звали Хедвиг Поттгаст. Она в течение многих лет была его секретаршей, имела от него двух детей и жила неподалеку от Берхтесгадена в доме, который он распорядился построить специально для нее - в основном на ссуженные Борманом партийные деньги.

ЭЙХМАН. Гиммлер приказал мне доложить ему о делах. Потом он сказал в присутствии Бехера, что в отношении исхода войны он настроен оптимистически. Он сказал далее, что если бы все это пришлось ему делать еще раз, то он построил бы всю систему концентрационных лагерей не в теперешнем виде, а по английскому образцу.

Я теперь не могу уже точно вспомнить, но я думаю, что во время этой беседы он сказал, что отдал приказ прекратить удушение газом, или - что он даст такой приказ.

ЛЕСС. Вы были награждены крестами второй и первой степени "За военные заслуги"? Вы помните, когда вы их получали"

ЭЙХМАН. Я получил... да, за... Мне надо вспомнить с самого начала, господин капитан. За дело с военным госпиталем я получил Железный крест второй степени.

А незадолго до этого я получил... Крест "За военные заслуги" первой степени с мечами... я получил, когда вместе с Бехером... когда с Бехером был у рейхсфюрера.

ЛЕСС. Эта была награда за вашу работу в Венгрии"

ЭЙХМАН. Эти, господин капитан, кресты "За военные заслуги" - не столько награда, их ведь просто... Железный крест второй степени считался в полиции безопасности наградой, а кресты "За военные заслуги" просто раздавали время от времени в полиции безопасности, сверху донизу, столько-то штук.

ЛЕСС. Вот у меня показания Курта Бехера, которые он дал на допросе 10 июля 1947 г. Я читаю вам некоторые места, где он упомянул о вас:

"Теперь я хотел бы сказать еще о беседе с Гиммлером, которая была у нас вместе с Эйхманом в его ставке в Триберге". Бехеру был задан вопрос:

"Когда"

Его ответ:

"Должно быть, в первой половине декабря 1944 г. Господин Гиммлер принимал господина Эйхмана в моем присутствии в течение десяти минут и кричал на него:

"Если вы до сих пор убивали евреев, а теперь я приказываю вам заботиться о евреях, то извольте доложить, исполните вы этот мой приказ или нет".

Господин Эйхман сказал:

"Так точно, рейхсфюрер!" - и замер.

Затем, после обсуждения, Гиммлер отпустил его, а я остался. Тут я умолял Гиммлера чуть не на коленях:

"Ради Бога, поправьте дело с Эйхманом, пока он не уехал из вашей ставки; он ведь сделает всё вопреки вашим приказам, он и дальше будет их... Я знаю способ: наградите его крестом "За военные заслуги" первой степени с мечами!"

И господин Эйхмаг был награжден тогда крестом "За военные заслуги" первой степени с мечами. И господин Эйхман смирился".

Вот такие показания Бехера.

ЭЙХМАН. Он здесь использует тот факт, что рейхсфюрер СС и начальник германской полиции наградил меня крестом "За военные заслуги" первой степени с мечами, чтобы доказать... Просто киносценарий какой-то, а не допрос, где он обязан говорить правду. Это вранье от начала до конца.

Рейхсфюрер вовсе не кричал на меня при Бехере, и обращение было совершенно нормальным, деловым, корректным. Нисколько он не кричал, нисколько. И хотел бы я, хотел бы посмотреть на рейхсфюрера СС, который утверждает - а я стою перед ним, - что я противлюсь его приказам! Да я бы из ставки не вышел; меня бы немедленно, прямо на месте, арестовали.

ЛЕСС. В чем состояло содержание беседы, которая была у вас с Гиммлером?

ЭЙХМАН. Я получил приказ ехать с Бехером, и, я думаю, тогда-то и было велено: стоп! Приказ остановить отправку эшелонов.

А в заключение этой истории с Бехером я хочу еще сказать, господин капитан: я ведь где-то что-то читал про показания Бехера.

Или что он вышел на свободу, или еще что-то я читал в эти годы.

Но что он так изолгался, что сообщает такую ложь, дает такие лживые показания - это я считал невозможным.

Эти показания сделаны, чтобы умыть руки, снять с себя всякую ответственность; он пытается изобразить, будто он никому не причинил вреда, он вроде бы ни при чем.

Я не знаю, чем Бехер занимался до этого. Я ни в коем случае не хочу его обвинять. Но уж чья бы корова мычала... И я полагаю, что у него были причины нести такое, потому что это неправда.

А что могло побудить его приписывать мне, будто я действовал вопреки приказу рейхсфюрера, этого я вообще не понимаю! Это просто... очень меня удивляет, что такой человек был штандартенфюрером СС. Это меня чрезвычайно удивляет! И еще меня удивляет, как это я ушел от Гиммлера целым и невредимым и остался на свободе, когда за малейшее нарушение строжайше... ну, скажем, строжайшим образом карали.

ЛЕСС. Вильгельм Хёттль, бывший штурмбаннфюрер СС и, как и вы, работник Главного управления имперской безопасности, показал на одном из допросов, что вам было известно: Объединенные Нации считают вас одним из главных военных преступников.

ЭЙХМАН. Да, и это тоже неверно. Совершенно неверно. Как-то в одной... в какой-то польской газете была заметка, там был приведен список военных преступников, я там значился, кажется, седьмым номером или... или семнадцатым. Один человек, знакомый с прессой, объяснил:

"Это работа журналистов, это они слепили".

А о международном военном преступнике я никогда не слышал. И вообще, когда в 1945 г. начались эти нюрнбергские дела, я очень удивлялся, как это вообще возможно, задним числом!

ЛЕТОПИСЕЦ. Упорно настаивая на том, что он только выполнял приказы и распоряжения и никому ничего плохого по собственной воле не сделал, Эйхман хочет представить дело так, будто он находился в юридическом положении "крайней необходимости", поскольку неподчинение приказу в Третьем рейхе могло стоить жизни.

Он уверяет снова и снова, что готов отвечать за свои деяния и не рассчитывает ни на какой иной приговор, кроме смертного, но все же выискивает любую возможность выскользнуть из петли.

С этой же целью он ссылается на то, что до Нюрнбергских процессов геноцид не был определен как состав преступления, и, поскольку закон не имеет обратной силы, никого нельзя привлечь к ответственности за действия, совершенные при Гитлере.

ЛЕСС. Вы неизменно утверждали, что действовали только по приказу. Я показываю вам некоторые документы обвинения на 11-м Нюрнбергском процессе военных преступников. Хотите высказаться о них"

ЭЙХМАН. Здесь телеграмма в МВД, датированная 13 марта 1944 г. в которой говорится о планируемых итальянским министерством иностранных дел еврейских мероприятиях. Второй документ - поручение министра иностранных дел; он просит совместно с имперским руководством СС определить, достаточны ли перечисленные в телеграмме еврейские мероприятия в... в оккупированной итальянцами части Греции, и в случае положительного ответа - будут ли они проведены. Если же нет, то должны ли быть предприняты новые шаги с нашей стороны.

На этом основании советник Радемахер из МИДа совещался со мной, и было установлено, что, по мнению "имперского руководства СС", - это, конечно, неправильно; никого нельзя назвать "имперское руководство", а надо: "Главного управления имперской безопасности"... И дальше:

"а именно, оберштурмбаннфюрера Эйхмана... Этих мероприятий недостаточно, так как они, во-первых, проводятся одновременно с такими же неудовлетворительными мероприятиями в Италии, а во-вторых, на основании имеющегося опыта, можно усомниться в тщательности их проведения".

Такое мнение, - пишет он, - МИД, исходя из имеющегося опыта, разделяет.

Да, конечно, но я не могу вспомнить подробностей этого дела. Наверное, как во всех таких случаях, у меня была папка с материалами совещаний; вопрос я докладывал группенфюреру Мюллеру и на этом основании сделал такое заявление.

ЛЕСС. Следует ли из этого документа, что имперский министр иностранных дел дал указание узнать сначала мнение вашего бюро, а выводы, которые должны быть сделаны, согласовать с вашими пожеланиями и указаниями" Следует ли понимать это так, что в подобных принципиальных вопросах МИД не мог принимать решений без консультаций с вашим отделом?

ЭЙХМАН. Ну, да... с моим отделом. Я ведь каждый раз должен был обращаться за указанием к моему начальнику. Точно так же, как... как Радемахер должен был обращаться к своему начальнику, я должен был обращаться за указанием к моему начальнику.

ЛЕСС. Показываю вам другой документ обвинения на 11-м Нюрнбергском процессе военных преступников. Это телеграмма с грифом "государственная тайна", из Будапешта, от 6.7.1944. Вы желаете высказаться о ней?

ЭЙХМАН. Речь идет о докладе посланника Везенмайера, направленном непосредственно имперскому министру иностранных дел на основании... после беседы с премьер-министром Стояи. Вопрос относится явно к существу дела.

Упоминается телеграфный приказ министра иностранных дел. Этим приказом, о котором, очевидно, сообщено премьеру Стояи, он обеспокоен и поэтому пригласил Везенмайера на эту беседу. Стояи упоминает здесь трудности, возникающие для Венгрии в результате отношения к еврейскому вопросу. Ничего другого сказать об этом не могу.

ЛЕСС. Следует ли из этого доклада, что именно венгерские инстанции настаивали на депортации" Или наоборот?

ЭЙХМАН. Из этого доклада следует противоположное, но ведь я...

Что касается моей практики, я имею в виду опыт работы - т.е. нижний уровень, - то я должен признать обратное, это же следует... из всего происходившего следует такой вывод. Потому что без... без помощи венгерской жандармерии было бы невозможно...

Но отсюда также следует, что не я обрабатывал венгерское правительство - как хотели бы некоторые, я думаю, утверждать здесь, - а ясно следует, что исходило все дело от высшего руководства рейха.

ЛЕСС. Но так же ясно следует, что гражданское население Венгрии не было в восторге от такой политики в отношении евреев.

ЭЙХМАН. Да, но в мою задачу не входило учитывать прежде всего интересы венгерского гражданского населения. Моя задача была - приказы, которые я получал...

Господин капитан, я обязан был выполнять приказы. И там были дела, которые меня не касались, потому что... Вот и здесь же видно: это дело высших инстанций.

ЛЕСС. Как вы поступали, когда евреи бежали через границы Венгрии, чтобы спастись от депортации"

ЭЙХМАН. Что касается вопроса о... о побегах, которые должны были происходить очень часто, то это... то дело в природе вещей и в характере местности. Наши... немецкие службы этим не занимались, у нас даже не было для этого людей, это было в компетенции венгерской жандармерии, она выполняла и те функции, что у нас пограничная стража.

ЛЕСС. Вы были заинтересованы в том, чтобы беглецов оказалось как можно меньше, поскольку ваша цель была, безусловно, в том, чтобы забрать всех, кого только возможно?

ЭЙХМАН. По приказу, так точно... Раз мне приказали, то я, разумеется, был заинтересован в том, чтобы шла эвакуация, а не в том, чтобы все жившие в Венгрии евреи сбежали. Этому я, скажем, формально препятствовал, но практически ведь ничего не делалось, что и... и подтверждает на самом деле большое число сбежавших.

ЛЕСС. Я показываю вам документ обвинения 11-го Нюрнбергского процесса по делу военных преступников. Это телеграмма из Будапешта, подписанная Везенмайером, датированная 14 июня 1944 г. и в ней говорится о бегстве евреев в Словакию. Хотите прочесть этот документ?

ЭЙХМАН. Так точно, это телеграмма Везенмайера имперскому министру иностранных дел.

В ней говорится о том, что во все возрастающих размерах происходит.. идет перемещение проживающих в Венгрии евреев в Словакию...

И предложение, чтобы германский посланник в Будапеште Везенмайер - если министерство иностранных дел согласно - встретился в Братиславе с германским посланником в Словакии с целью выработки совместных практических предложений, поскольку такие перемещения в высшей степени нежелательны по политическим и военно-хозяйственным причинам.

Да, то самое, что я сказал: удобные для перехода границы места; горная местность, леса, и, уж наверное, инициатором дела была не сидящая в Будапеште "зондеркоманда Эйхмана", а командующий германскими войсками, которому офицеры контрразведки, абвера, указали на данное обстоятельство.

И к тому же в Восточной Словакии каким-то образом произошло восстание. Вот в высоких сферах в Германии это обстоятельство, наверное, учли, иначе я не получил бы категорического приказа начинать дело именно здесь, на востоке страны, несмотря на то что венгерские власти хотели эвакуировать сначала из Будапешта.

ЛЕСС. Вы сказали, что военные... что германские военные власти были здесь движущей силой. Не вернее ли будет предположить, что именно "зондеркоманда", заинтересованная в тотальной эвакуации, указала на возникшую опасность?

ЭЙХМАН. Разумеется, совершенно ясно, что я, естественно, не говорил: ладно, все в порядке, оставьте их, пусть бегут.

ЛЕСС. Прочитав этот документ, вы можете по-прежнему утверждать, что инициатива истребления евреев в Венгрии исходила от венгров"

ЭЙХМАН. Господин капитан, если во время войны бегут люди, безразлично, евреи они, или венгры, или немцы - даже немцы, - то само собой разумеется, что против этого во время войны должны быть предприняты меры. Такой была моя точка зрения тогда, я этого и теперь не отрицаю.

ЛЕСС. Когда несколько еврейских деятелей сбежали в Румынию, вы обратились к германскому посланнику в Бухаресте фон Киллингеру и потребовали, чтобы этих сбежавших функционеров вернули в Венгрию любой ценой?

ЭЙХМАН. Любой ценой? Любой ценой?

Во-первых, совершенно... совершенная... Я никогда таких слов не употреблял. Возможно, мой сотрудник Крумай здесь... скажем... допустим, он - ох, не подыщу слова - формально объявил розыск, но ведь такую бумагу тут же положили в дело... "Любой ценой".."

Если там в самом деле эти слова... Ведь на самом деле ничего такого не было.

ЛЕСС. В связи с побегом этих еврейских функционеров, в Будапеште были арестованы, в виде ответной меры по вашему распоряжению, другие еврейские деятели"

ЭЙХМАН. No, no! С другой стороны, совершенно ясно, господин капитан, что каждый еврей, который эмигрировал или, позже, иным путем ушел за границу, не пел хвалу Германии. Это ведь естественно.

ЛЕСС. Поэтому в ваших директивах по отправке эшелонов приказывалось:

"При попытках побега применять огнестрельное оружие"?

ЭЙХМАН. Нет, мне это неизвестно. В Венгрии это, наверное, не применялось. Я точно знаю, что в Венгрии не доходило до применения огнестрельного оружия при попытках побега.

Я так не думаю, нет, не думаю, точно нет, нет!

Чтобы не ошибиться - где-то что-то подобное могло случиться, но я не могу себе этого представить. Я не вижу такой необходимости и теперь.

ЛЕСС. Вы разъяснили венгерскому статс-секретарю Эндре, что полмиллиона евреев, которых депортировали, направлялись в Освенцим для умерщвления газом?

ЭЙХМАН. Да, Эндре знал об этом. Лично я верю, верю и сегодня, что большая часть из 450.000 венгерских евреев, которых увезли в Освенцим, остались живы. Ведь вскоре... да, могу сказать это: каким-то образом из Германии пришел приказ: "стоп!" - остановить депортацию.

ЛЕСС. От Гиммлера?

ЭЙХМАН. Да. Командующий полицией безопасности в Будапеште получил из Германии приказ "отставить!".

Не разрешалось продолжать эвакуацию, потому что Освенцим уже не мог принять столько, поэтому Гиммлер и отдал приказ прекратить убийства. Освенцим был переполнен и не мог принять больше никого. Я полагаю, перерыв длился с неделю.

ЛЕСС. Это означает, что потом все продолжалось дальше?

ЭЙХМАН. Да, потом опять, так точно.

ЛЕСС. Что значит:

"Завершение всей акции, включая отправку",

как написано здесь у советника фон Таддена, связного с вами в МИДе?

ЭЙХМАН. Это означало, разумеется, полную очистку Венгрии от евреев.

ЛЕСС. Включая младенцев, детей и стариков"

ЭЙХМАН. В этом случае - да! В этом случае - да. Но в Будапеште за дело взялись не сразу.

ЛЕСС. Запланированная массовая акция в Будапеште, которая была предпринята, планировалась немецкой инстанцией, а не венгерской?

ЭЙХМАН. Эта единая акция, ее планировали в самом полном взаимодействии обе службы.

ЛЕСС. Но мы видели здесь по документам, что со стороны венгерских инстанций чинилось сопротивление, возможно, за исключением статс-секретаря Эндре. Поэтому вы с вашей группой и были там - чтобы оказывать давление.

ЭЙХМАН. Господин капитан, сопротивление в Венгрии оказывали Хорти и его ближайшее окружение.

Сломить это сопротивление не было задачей небольшой команды полиции безопасности и СД, это была задача высоких лиц при фюрере в Берлине, МИДа, рейхсфюрера СС и начальника германской полиции - вот таким тяжеловесам приходилось в это лезть. А не "зондеркоманде Эйхмана", господин капитан.

ЛЕСС. Разве не следует из документов, которые мы здесь видели, что существовал план: за четыре месяца извлечь всех до одного из миллиона евреев и депортировать их"

Это значит, что ваша акция проводилась под сильным давлением, чтобы завершить ее как можно скорее?

ЭЙХМАН. Так точно!

ЛЕСС. Что же осталось еще от евреев Европы? Была одна только Венгрия.

ЭЙХМАН. Господин капитан, так было с самого начала: эвакуировать как можно быстрее. Если мне был дан приказ - сгонять их с востока на запад как можно скорее, значит, германскому руководству стало уже в общих чертах ясно, как складывается положение на фронтах.

Но темпы акции, господин капитан, не зависели от меня с моими несколькими людьми.

Я не мог форсировать темп, форсировать темп могло одно только венгерское министерство внутренних дел.

Если бы, например, со стороны венгерской жандармерии чинился- употребим все же это слово - саботаж, то ничего бы вообще не происходило, абсолютно ничего!

ЛЕСС. Теперь я показываю вам телеграмму из Берлина в Будапешт; телеграмму составил фон Тадден в МИДе, и она касается еврейской акции в Будапеште. Прочтите документ, пожалуйста.

ЭЙХМАН. Слушаюсь. В телеграмме приводятся соображения МИДа о том, что ударная акция, направленная против будапештских евреев, вызвала бы за границей бурную реакцию.

Отдел печати намеревается поставить перед министром вопрос о необходимости привлечения внешних поводов для такой акции, например: обнаружение взрывчатки в помещениях еврейских объединений и синагогах, подрывные организации, нападения на полицейских, спекуляции валютой в больших масштабах. Мне об этом ничего не известно, я никогда ничего об этом не слышал. И ничего подобного не делалось, насколько я знаю.

ЛЕСС. Вот телеграмма Везенмайера в МИД, на трех страницах. Пожалуйста, хотите прочитать ее?

ЭЙХМАН. Здесь говорится о том, чтобы при посредстве Швейцарии отправить в Палестину определенный круг лиц. Везенмайер ссылается и на меня; видимо, он спросил меня об этом в Будапеште, а я ему объяснил, что, насколько мне известно, рейхсфюрер СС ни в коем случае не одобрит эмиграции венгерских евреев в Палестину.

Что касается предлагаемых евреев, то речь шла исключительно о ценном с биологической точки зрения материале, вливание которого в Палестину было бы крайне нежелательно.

Я должен добавить, что это было время, когда людей отправляли в Палестину в обмен на промышленные товары. У Бехера было такое поручение от рейхсфюрера. Дальше я не в курсе дела, но, насколько мне известно, Бехер теперь в Западной Германии на свободе; в суде его оправдали, я полагаю, после 45-го, так что он вполне мог бы дать сведения об этом.

ЛЕСС. Везенмайер пишет здесь, что договорился с вами об ускорении депортаций.

ЭЙХМАН. Он пишет, что со мной согласовано - если будет получено согласие на продолжение депортации евреев из Будапешта, следует попытаться провести ее как можно быстрее и так внезапно, чтобы евреев, которым может быть разрешена эмиграция, отправить раньше, чем они успеют пройти формальности.

Тут тоже видно, что не только полиция безопасности, но и другие службы старались поскорее завершить дело. А им совсем и не нужно было, скажем так, напоминать о темпах, потому что у Эндре - с его жандармерией - темп был такой, что Освенцим с трудом справлялся с приемом эшелонов.

ЛЕСС. Здесь у меня отчет фон Тадцена о поездке в Будапешт. Датирован 26 мая 1944 г. Он пишет, что в Будапеште запланирована однодневная массовая акция, и все проживающие в городе евреи будут собраны на острове на Дунае неподалеку от города, чтобы не позднее начала сентября завершить отправку всех за исключением 80.000. Это был план вашей "зондеркоманды"?

ЭЙХМАН. Господин капитан, он пишет, что в Будапеште 350.000 евреев, не так ли"

А тут он пишет, что все это планировалось за один день!

Я не придавал этому значения, потому что практически невозможно за один-единственный день свезти 350.000 или 250.000 и даже 15.000, если от места до места хотя бы несколько километров. Сам Эндре со всей своей ударной жандармерией не справился бы.

ЛЕСС. Фон Тадцен пишет:

"Для этого предусмотрена однодневная ударная массовая акция, которая должна быть проведена с привлечением значительных сил венгерской жандармерии из провинции, всех специальных подразделений и школ полиции, а также с использованием будапештских почтальонов и трубочистов в качестве проводников.

На этот день будет прекращено движение автобусов и прочего городского транспорта, чтобы иметь возможность использовать все транспортные средства для вывоза евреев".

Это и есть спланированная акция?

ЭЙХМАН. Но, во-первых, она не была проведена.

Во-вторых, я не знаю, кто ее планировал, я этого не знаю, ведь это... это безумие - такие, с позволения сказать, планы.

Ничего себе: с трубочистами и почтальонами!

Ни в одном серьезном ведомстве, ни в какой полицейской части не могло родиться нечто подобное, никогда!

ЛЕСС. Теперь я показываю вам записку из берлинского МИДа, адресованную германской миссии в Будапеште; подпись - фон Тадцен.

И в ней говорится:

"В состоявшейся 23.5.1944 г. беседе между нижеподписавшимся и оберштурмбаннфюрером СС Эйхманом последний сообщил, что он приказал арестовать, если это еще не сделано, госпожу Глюк, еврейку и сестру нью-йоркского обербургомистра Ла Гардиа.

Просим позаботиться о том, чтобы в связи с высоким положением брата госпожи Глюк ее не отправили в общем порядке в Восточные области, а поместили в специальный лагерь в рейхе или в Венгрии, чтобы при необходимости ее можно было использовать в политических целях".

ЭЙХМАН. Так точно, это была весьма высокопоставленная еврейка. Наверное, был приказ, наверное, не меньше чем от самого Гиммлера, чтобы ее придержали. И возможно, ее куда-нибудь отправили, точно так же, как Леона Блюма или... или брата Леона Блюма.

ЛЕСС. Арестовать ее распорядились вы, а не венгерская полиция?

ЭЙХМАН. Да, распорядился я. Конечно, я должен был... я не мог просто так взять и арестовать, я должен был просить венгерскую полицию.

ЛЕСС. Когда распоряжения об арестах отдавали вы, венгерская полиция обязана была им следовать?

ЭЙХМАН. В этом случае - конечно, потому что у меня, наверное, был приказ от Гиммлера, от рейхсфюрера СС и начальника германской полиции, и он, наверное, сам приказал, куда ее надо поместить. Должно быть, с этим приказом я и пришел к Эндре.

ЛЕСС. Вот еще одно письмо вашего отдела в МИД, советнику фон Тадцену, по вопросу о еврейке Джемме Глюк, урожденной Ла Гардиа, родившейся 24.4.1887 г. в Нью-Йорке.

ЭЙХМАН. Значит... да... Был запрос министерства иностранных дел в Главное управление имперской безопасности относительно местопребывания названного лица, и МИДу тогда сообщили, что по указанию рейхсфюрера СС Глюк помещена в качестве политического заложника в концлагерь Равенсбрюк. Но эту подпись я совсем не знаю...

ЛЕСС. Панцингер. Разве это не выглядит как "Панцингер"?

ЭЙХМАН. Ах, это Панцингер. Это он замещал начальника управления группенфюрера Мюллера, если его не было на месте. Поскольку речь здесь идет о деле, которое... которое выпадает, скажем так, из нормального процесса, обусловленного приказами, распоряжениями и т.д. исполнитель продиктовал письмо, а подписать его должен был руководитель более высокого ранга.

ЛЕСС. А в обычном порядке мог подписать ваш заместитель Гюнтер?

ЭЙХМАН. Дело в следующем, господин капитан. Это же... он же был...

Это ведь была сестра нью-йоркского обербургомистра, а такое дело - вещь щекотливая, такие дела направляли отсюда по инстанции, наверх.

ЛЕТОПИСЕЦ. Чем меньше мог надеяться Генрих Гиммлер на победу Германии, тем старательнее занимался он поиском заложников: членов правивших королевских и княжеских семей, политиков, священнослужителей, высокопоставленных лиц самого разного рода, и прежде всего - богатых и влиятельных евреев.

Это и бывший французский премьер-министр Леон Блюм, основатель Народного фронта коммунистов и социалистов во Франции и уже по этой причине - объект яростных нападок национал-социалистов еще в тридцатые годы. А нью-йоркский мэр Фиорелло Ла Гардиа был для национал-социалистов не только евреем или, по меньшей мере, полу-евреем, он был еще и активным сторонником ненавидимого ими президента Франклина Д. Рузвельта; к тому же он публично и весьма ясно высказывал свое мнение о Гитлере и его "партийных товарищах".

В 1937 г. Ла Гардиа был награжден за содействие взаимопониманию между евреями и христианами медалью журнала "Американский еврей", в то время самого влиятельного еврейского журнала в США.

Она была вручена ему тогдашним министром финансов США Генри Моргентау, предлагавшим позже, в конце войны, наказать побежденную Германию превращением ее в аграрную страну. В свою очередь мэр Ла Гардиа наградил медалью от имени нью-йоркских евреев мать президента Рузвельта в благодарность за ее поддержку еврейских социальных учреждений.

Взяв в заложники Джемму Глюк, Гиммлер надеялся обеспечить себе поддержку в американских кругах.

ЛЕСС. Вы уезжали из Будапешта летом из-за сопротивления, которое венгерское правительство оказывало в августе 1944 г. дальнейшей отправке эшелонов с евреями в Освенцим?

ЭЙХМАН. Нет, это никак не связано. Было для меня так же неожиданно, как и само назначение в Венгрию. Мне позвонил по телефону командующий полицией безопасности и СД в Будапеште оберфюрер д-р Гешке: явиться к нему по-походному, в каске.

Он сказал, чтобы я оставил все как есть и со всей своей командой немедленно отправлялся в район Гроссникольсбург на венгерско-румынской границе, чтобы эвакуировать оттуда в рейх, мирно или силой, 10.000 этнических немцев, "фольксдойче", чтобы не дать захватить их наступающей Красной Армии. Рейхсфюрер желает, чтобы эти 10.000 "фольксдойчей" были так или иначе доставлены в рейх.

ЛЕСС. Когда это было - приблизительно?

ЭЙХМАН. Сейчас... Может, я вспомню дату" Может быть, это август. Извините, секунду...

ЛЕСС. Август 1944-го?

ЭЙХМАН. 1944-го - конечно! Так я в первый раз получил задание, с которым попадал в непосредственную близость к фронту, в первый раз. И не пытался отвертеться. Наоборот, я взял с собой весь личный состав, которым располагал, весь транспорт, какой смог собрать. Я поехал к командиру дивизии, с которым дружил.

Получил у него батарею тяжелых минометов и полный грузовик боеприпасов. Я был полон решимости, разумеется, эвакуировать "фольксдойчей" и - по возможности попасть где-нибудь в окружение, чтобы не надо было возвращаться.

ЛЕСС. Здесь у меня документ от августа 1944 г. Хотите прочесть?

ЭЙХМАН. Да. Везенмайер, имперский уполномоченный по Венгрии, сообщает в МИД, что венгерский министр внутренних дел был только что уведомлен оберштурмбаннфюрером СС

ЭЙХМАНом о том, что вопреки их прежней договоренности и в соответствии с приказом имперского уполномоченного, надлежит 28 августа начать концентрацию будапештских евреев вне города в пяти больших, находящихся в пределах досягаемости лагерях.

При этом отправка из этих лагерей на территорию рейха не предусмотрена. Здесь сказано:

"Эйхман доложит об этом в Главное управление имперской безопасности, предлагая отозвать его и его команду за ненадобностью в дальнейшем".

Да, к концу августа провинция была уже, скажем так, в основном очищена, и венгерское министерство внутренних дел, этот Эндре, статс-секретарь, - они теперь получили указания сверху - да, тут сказано "имперский уполномоченный", имперский уполномоченный... да, - не трогать будапештских евреев...

Если Везенмайер пишет, что я доложу об этом в Главное управление имперской безопасности и предложу отозвать отсюда меня и мою команду за ненадобностью, то это может быть верно.

ЛЕСС. Вот еще одна... (Показывает следующий документ.)

ЭЙХМАН. Это еще одна записка фон Таддена:

"Говорит со штурмбаннфюрером Гюнтером. Он сообщил мне, что в любом случае часть команды останется на месте для наблюдения..."

ЛЕСС. А может быть, это относится все же к тогдашним... политическим переменам в Венгрии"

ЭЙХМАН. Господин капитан, я не хочу это оспаривать теперь, потому что я ничего, совсем ничего не знаю об этих играх, о связанных с ситуацией политических играх. Я полагаю, что у вас есть документы, господин капитан. Значит, должно быть верно. Я не могу вспомнить.

ЛЕСС. Хорти был затем арестован?

ЭЙХМАН. Да, да, конечно. Но к этому времени я уже давно был опять... В октябре меня не было там... на румынской границе. Я уже вернулся оттуда.

Так что было ли это политической игрой в высоких сферах, я не знаю, господин капитан. Ну, и всю эту историю я не могу прояснить, потому что не знаю, кто, какие инстанции разработали это дело и приказали. Я ведь уже не был фигурой в тех шахматах...

И однажды, в воскресный день, дело приняло такой оборот, что нам пора было убираться. Мы оказались буквально вблизи фронта. Повсюду рвались русские снаряды. Спустили шины грузовика, на котором были наши минометы.

Я сам стоял рядом с водителями, они не могли уйти в укрытие, надо было монтировать запасные шины. На дороге лежали мертвые солдаты - венгерские гонведы.

ЛЕСС. Не вызывает ли некоторого удивления, что вот так внезапно, как гром среди ясного неба, вас срочно послали в Румынию?

ЭЙХМАН. Господин капитан, я получил приказ эвакуировать 10.000 этнических немцев, а венгерское контрнаступление готовилось. Так что у меня не было оснований спрашивать - как так" почему" что случилось?

ЛЕСС. Но для этого, наверное, можно было взять опытных солдат?

ЭЙХМАН. Зачем опытных солдат? Для эвакуации 10.000 "фольксдойчей" не нужны опытные солдаты.

ЛЕСС. При продвижении к фронту, когда надо считаться с возможностью удара со стороны противника?

ЭЙХМАН. Ну и что? Я ведь проходил военную подготовку. Я поехал в Ной-Арад, на румынскую территорию. За несколько часов до этого оттуда как раз выбили противника, и мою машину буквально атаковали медицинские сестры Красного Креста; я ехал впереди колонны.

Они увидели нас в немецкой форме и решили, что немецкие войска снова наступают. Часть сестер за несколько часов до этого забрали с собой русские, то же и с легкоранеными. Тяжелораненых и нескольких врачей они оставили. Главный врач велел собрать всех. И тогда я раздобыл где-то товарный состав, и этот госпиталь был тут же погружен и эвакуирован вне очереди. Затем мы распределились и обшарили всю местность, стараясь добром убедить людей покинуть ее.

Это было очень сложно, потому что ни в коем случае нельзя было сказать:

"Вам надо отсюда убираться, потому что послезавтра сюда придут русские!"

Гонведы перебили бы нас. Но, несмотря на все предосторожности, продолжалось это недолго - венгерский командующий армией, генерал-лейтенант, то и дело присылал своего адъютанта за мной, чтобы я "немедленно явился".

Я от этого уклонился, велел своей команде действовать самостоятельно и не ждать приказов, чтобы не зависеть от венгерских военных. Я сразу же уехал обратно в Будапешт, чтобы доложить об этой неприятной ситуации. Мое сокровенное желание - впутаться в военные, ну, боевые дела - было в результате доведено до абсурда. Кажется, мне пришлось тогда ехать в Берлин.

ЛЕСС. Теперь я показываю вам документ от 29 сентября 44-го о награждении вас Железным крестом второй степени.

ЭЙХМАН. Это же... Железным крестом II степени меня наградил рейхсфюрер за то, что я с моими людьми отклонился от маршрута и освободил персонал военного госпиталя. А от начальника управления группенфюрера Мюллера я получил выговор, потому что исполнил приказ не точно, не на сто процентов. Он считал, что я не имел права заниматься делами этого госпиталя, а обязан был топать точно по маршруту в район Гроссникольсбурга.

Приказ Гиммлера эвакуировать "фольксдойчей" не удалось выполнить до конца. Силой вообще ничего нельзя было сделать. Слишком много было бы крика и шума, тут же явились бы и венгерские власти.

Наоборот, дело это надо было выполнять самым незаметным образом - чтобы хоть часть людей более или менее добровольно оставила свои владения, а остальные все остались.

ЛЕСС. Ваше заведение названо здесь официально "зондеркомандой Эйхмана".

Показываю вам теперь документ обвинения на 11-м Нюрнбергском процессе военных преступников. Из Будапешта, 29 сентября 1944 г.

ЭЙХМАН. Это записка, доложенная имперскому уполномоченному Везенмайеру; она от венгерского подполковника Ференци, командовавшего жандармами во время еврейских мероприятий.

В записке говорится, что моя команда распущена 29 сентября 1944 г. и перечислено, куда и кто из офицеров должен убыть. Об этом мне ничего не известно. Может быть, просто разные ведомства, из-за того что команда выехала в Румынию? Конечно, небольшая часть под командой Крумая оставалась в Будапеште, для наших внутренних дел.

ЛЕСС. Здесь сказано, что команда ликвидирована...

ЭЙХМАН. Но это неверно! Это неверно!

ЛЕСС. ...и что, разумеется, следует подождать, поскольку в случае возможных политических перемен...

ЭЙХМАН. Но это неверно! Команду никогда не распускали, господин капитан! Никогда!

Я имею в виду: из того факта, что нас отправили на румынскую границу, некие круги могли решить, что "зондеркоманда" прекратила существование. Но она существовала до... до декабря, и я уволился последний, уже в декабре, в декабре, в декабре, после полудня...

ЛЕСС. Здесь сказано, что она официально ликвидирована; сначала, естественно, кто-то должен остаться. Здесь написано: "...задержаться в Будапеште примерно на неделю, поскольку распространяются слухи об изменении внутриполитического курса". Что и произошло - Хорти был арестован немцами 15 октября 1944 г.

ЭЙХМАН. Что и произошло, да, ха-ха. Ну, хорошо, но как бы там ни было, команду не ликвидировали, никогда не ликвидировали!

Только одно верно, что ее сильно сократили, потому что у нас практически не осталось работы. Что до меня, то я давно уже хотел оттуда обратно, потому что... ведь практически ничего уже не было.

Много раз я целый день скучал, потому что нечего было делать. Для меня самого было загадкой, зачем меня здесь держат, да еще в военное время. Я не привык где-то рассиживаться и тратить время попусту.

ЛЕТОПИСЕЦ. Можно по-разному объяснять, почему Эйхман так энергично протестует каждый раз, когда слышит о роспуске своей "зондеркоманды". Если в последние месяцы 1944 г. он был отстранен Гиммлером от выполнения своей задачи (а такие сведения были), то продолжавшиеся преследования евреев доказывали бы, что он был не просто исполнителем, ни за что не отвечавшим, как Эйхман старается изобразить на каждом допросе, а имел право принимать решения.

Но можно также представить себе, что венгерский жандармский начальник Ференци добросовестно воспроизводит в своей записке сообщение, подброшенное ему немцами. А немцы на основании этой информации - якобы из венгерских источников - убеждают главу государства Хорти, что приводящий в ужас истребитель евреев уволен, и убийства, как того требовал Хорти, прекращены.

В пользу этой версии говорит то, что пребывание сотрудников Эйхмана в Будапеште было продлено в ожидании политических перемен, а сам Эйхман продолжил свою "работу" в венгерской столице уже через два дня после насильственного смещения Хорти.

ЛЕСС. Вот телеграмма, подписанная Везенмайером; из Будапешта 18 октября 1944 г.

И уже во второй фразе я вижу: "Оберштурмбаннфюрер Эйхман, вернувшийся сегодня в Будапешт по указанию здешнего старшего начальника СС и полиции, возобновил переговоры с венгерскими инстанциями", и т.д. Хотите об этом высказаться?

ЭЙХМАН. В показанной мне перед этим записке подполковника венгерской жандармерии Ференци названо 29 сентября 1944 г.

А здесь речь идет о 18 октября; получается, что между этими числами меня в Венгрии не было. На такое время я никогда из Венгрии - ни из Венгрии, ни из Будапешта - не уезжал. И когда мне приказывали явиться для доклада - тоже.

Наверное, я был в Берлине. Может быть, кто-то... откуда-то из высоких сфер, о которых я не ведаю, сообщил, что я вызван в Берлин для доклада, и этим воспользовался Винкельман, старший начальник СС и полиции в Будапеште, или Везенмайер, имперский уполномоченный по Венгрии.

Я не могу иначе объяснить, как это специальную "зондеркоманду" якобы распустили, чего на самом деле не было, потому что не было такого распоряжения! Меня вызывали в Берлин на доклад к Мюллеру, наверное, два или три раза. Это могло длиться, с дорогой туда и обратно, примерно неделю или дней десять. Поскольку в таких случаях я брал еще день или два... для личных целей. Может бьпъ, поэтому они решили".. Но это тоже не годится, господин капитан, потому что и в таком случае уехать должны были все служащие команды, не я один.

ЛЕСС. Ну, а разве Визлицени тогда не уехал? И другие ведь тоже...

ЭЙХМАН. Команда все время была в Венгрии, все время была в Венгрии.

ЛЕСС. Да, но в одном из документов говорится, что она официально ликвидирована. И что надо, конечно, подождать неделю, так как...

ЭЙХМАН. Конечно, я это читал. Конечно! Так точно! Простите, а ведь может быть, что ее, скажем так, ликвидировали на бумаге"..

Мне теперь приходит в голову другая идея: что распустила нас, может быть, формально какая-то... высокая инстанция и что документ об этом показали венгерским властям. А на самом деле ликвидация не была проведена. Вот третья возможность.

ЛЕСС. Доктор Кастнер, ваш еврейский партнер по переговорам в Будапеште, пишет о вашем возвращении следующее:

"Через два дня после переворота, после насильственного отстранения Хорти, Эйхман 17 октября 1944 г. примчался в Будапешт самолетом из Берлина. Он вызвал меня в бюро Бехера и там заявил мне следующее:

"Ну, видите, я снова здесь!

Вы небось были уже уверены, что история с Румынией и Болгарией повторится и здесь?

Вы, наверное, забыли, что Венгрия все еще заодно с рейхом, хоть он и в развалинах. У нас еще достаточно длинные руки, чтобы добраться до будапештских евреев. Слушайте теперь внимательно: правительство партии "Скрещенные стрелы" во главе с премьер-министром Салаши работает по нашим приказам.

Я немедленно свяжусь с министром Ковачем, уполномоченным по еврейскому вопросу. Будапештские евреи будут отправлены, на этот раз пешком! Наш транспорт нужен нам теперь для других целей!

Но если грузовые автомашины предоставите нам вы, то можно будет везти их на этих машинах... Или вам это, может быть, не подходит?

Вы, видно, боитесь?

Только не приходите больше с вашими сказками про американские доллары!

Здесь теперь пойдет дело! То-то же!"

Он казался в эту минуту счастливейшим на земле человеком. Он был снова в своей стихии.

Впрочем, как чаще всего в последнее время, он был пьян".

ЭЙХМАН. Ха! Во-первых, я никогда не летал. Уже одно это неверно. Никогда я не летел в Венгрию, а ехал на своей машине. Во-вторых, здесь... опять так театрально... театральное описание дела...

Пьяным я, кстати, никогда не был. Никогда не приходил на работу пьяным. Никогда!

ЛЕСС. Ну, а о содержании того, что он здесь пишет?

ЭЙХМАН. В такой форме это вообще невозможно. Мне кажется, почти... И эти восклицания там и тут, для правдоподобия, что ли"

Никогда я в такой форме... Это, это все... Да если бы я так вел себя, как он здесь пишет, я был бы величайшим... циником, величайшим... величайшим... ах, как это...

Мне не хватает слов, чтобы объяснить это - по-деловому, как я и обсуждал с д-ром Кастнером. Но совершенно ясно: во всех таких сообщениях - должен прямо сказать, будь то сообщения венского д-ра Лёвенгерца, или то, что пишет здесь д-р Кастнер, или показания Бехера - всегда совершенно ясно, что все эти люди, как только им приходится давать показания, тут же стараются представить переговоры со мной выгодным для себя образом.

Прекрасно зная, что пропаганда в газетах и журналах изображает меня негодяем. После того как оказалось, что все мои начальники мертвы - в случае с Мюллером я этого точно не знаю - или, по меньшей мере, пропали без вести, все, конечно, хотят от меня отмежеваться и таким образом представить обстоятельства в ином свете, чем было на самом деле. Что ж, это вполне понятно.

ЛЕСС. На странице...

ЭЙХМАН. Я убежден - извините! - я убежден, что если бы рейхсфюрер СС и начальник германской полиции был сегодня жив, если бы жив был Кальтенбруннер, был бы жив Мюллер... был бы жив Мюллер, и мы предстали, скажем, вчетвером перед судом - все обстоятельства выглядели бы совершенно иначе.

А так многие вещи просто перевернуты после 45-го. Если оставаться на деловой точке зрения, какая была тогда, многое выглядело бы иначе.

ЛЕСС. Мы говорили о пешем марше десяти тысяч евреев из Венгрии в Австрию. Кроме этого, были и другие пешие марши"

ЭЙХМАН. Это мне не известно. Вся дорога из Будапешта на запад в Австрию была разрушена бомбежками. Железнодорожный узел Дьёр был разбит полностью.

Отдельные поезда тоже подвергались постоянным атакам союзных бомбардировщиков. Эндре был необычайно изворотливым человеком, не признававшим трудностей. Он сказал: значит, пойдут пешим маршем до Вены, а там дальше дорога действует.

ЛЕСС. Эта пешая колонна направлялась в Штрассхоф?

ЭЙХМАН. Штрассхоф? Насколько я знаю, австрийские власти послали этих евреев в Бургенланд, копать противотанковые рвы. Насколько я знаю. Не знаю, может быть, я ошибаюсь. А Штрассхоф? Я даже не знаю, где это.

ЛЕСС. Вы имели какое-либо отношение к осуществлению или планированию этих пеших маршей?

ЭЙХМАН. Да, конечно; я говорил Эндре, что дело должно быть организовано жандармерией так, чтобы, когда колонна придет в... на границу придет, в Австрию, чтобы они были в порядке. Если бы шли куда-нибудь в Венгрии, так они просто отправили бы этих десять тысяч топать и даже не назначили привалов.

А я подумал: уж если они хотят пешком, то мне надо побеспокоиться, чтобы меня опять не попрекали, что не соблюдаются директивы. И первые километры шли как будто хорошо, но чем ближе к австрийской границе подходила эта колонна, тем печальнее это выглядело.

ЛЕСС. Сколько там было людей?

ЭЙХМАН. Там было десять групп по тысяче человек.

ЛЕСС. В том числе дети, женщины?

ЭЙХМАН. Детей не было, нет. Только способные идти молодые женщины. Простите, так мне кажется. Я теперь припоминаю только количество. Эндре сам так наметил.

ЛЕСС. Значит, этот "поход" был одобрен вами и вы послали своих людей для сопровождения?

ЭЙХМАН. Нет, я никакого отношения к этому походу не имел. Пока они находились на венгерской территории, меня это вообще не касалось.

ЛЕСС. Сколько, приблизительно, человек из 10.000 дошли до границы?

ЭЙХМАН. Там, я думаю, господин капитан, умерло не много, кроме тех, кто просто так умер.

ЛЕСС. Разве вы не сказали, что выглядело это печально?

ЭЙХМАН. Да, печально, когда гражданским людям надо так шагать, последние километры. Я сам этого не видел.

Я в принципе не смотрел ничего, если мне это не было специально приказано. И я бы ничего не мог сделать, совершенно ничего не мог бы сделать.

Самое большее, мог бы сказать: пожалуйста, поберегите ваших евреев, а то их нельзя будет использовать. А они, наверное, как обычно венгерская жандармерия, обращались с ними совсем по-другому, все наоборот.

ЛЕСС. Желаете прочесть вот этот документ и высказаться по этому поводу?

ЭЙХМАН. Это письмо Везенмайера с грифом "секретно", наверное, в МВД. А именно, он сообщает о результате моих переговоров с новым венгерским министром внутренних дел: что

"50.000 работоспособных евреев мужского пола должны быть доставлены пешим маршем на территорию рейха для использования в "программе Егер"

- наверное, это авиация - для замены русских военнопленных, необходимых для других работ. При переходе государственной границы необходимо предусмотреть непродолжительное использование на укреплениях "Юго-восточный вал".

Остальные работоспособные евреи будут сконцентрированы в четырех лагерях вблизи Будапешта для использования на работах для венгерской стороны; прочие неработоспособные обоего пола будут собраны в гетто на окраинах города.

Оперативная группа: Эйхмана, помимо частичного участия в охране упомянутого пешего марша, будет привлекаться к "операции Будапешт" лишь для консультаций; в остальном акция будет проведена венгерской жандармерией. Эйхман намерен после успешного завершения упомянутого пешего марша собрать в дальнейшем еще 50.000 евреев, чтобы достичь конечной цели - полной очистки венгерской территории от евреев".

Я должен сказать, что по существу это частично верно, господин капитан. Но пятидесяти тысяч, мне кажется, никогда не было; было 10.000.

ЛЕСС. От какого это числа, с какой датой?

ЭЙХМАН. 18 октября 1944 г. Значит, уже осенью. Не шли в это время 50.000 евреев пешком. Никогда!

Верно, однако, что пешую колонну венгерская жандармерия отправила. Я знаю, что Эндре долго на этом настаивал.

Вот я и должен был получить согласие из рейха на то, чтобы евреи маршировали пешком.

И получил тогда указание от моих руководителей, что все 10.000 должны быть обязательно пригодны для использования на работах...

ЛЕСС. Пятьдесят тысяч!

ЭЙХМАН. Ну, эти 50.000! Я говорю, что... Это не может быть верно - 50.000. Потому что 50.000 никогда не шли пешком.

Я знаю про 10.000, я думаю, что на том все и закончилось.

ЛЕСС. Эту пешую колонну сопровождали члены вашей "зондеркоманды"?

ЭЙХМАН. Это возможно. Ведь нужны были крепкие парни, чтобы идти пешком. Потому что мы были заинтересованы в том (Эйхман берет сигарету) - большое спасибо, gracias - заинтересованы в том, чтобы доставить этих евреев на венгерско-австрийскую границу в добром здравии.

ЛЕСС. Если Везенмайер говорит здесь о 50.000...

ЭЙХМАН. Господин капитан, и с 10.000 было достаточно трудностей. Надо только представить себе, что это такое - 10.000 человек идут десятью колоннами.

Я знаю, что такое меньшая колонна, воинская часть в военной форме, и расстояние... не 200 километров, а всего 50 километров, и то!

Я сам был в таких походах с выкладкой и могу себе представить, какой сумасшедшей организационной работы потребовал бы поход 50.000 человек; а 18 октября 1944 г. ее уже невозможно было провести. Потому что в это время на окраинах Будапешта уже рвались первые снаряды, стреляли танки...

ЛЕСС. А упоминаемый здесь второй пеший марш?

ЭЙХМАН. Когда хотят, можно все раздуть. Если здесь "маршируют 50.000", то я должен посчитать - сколько это продлится. И потом еще 50.000? Такого рода сообщения берутся с потолка. Как можно говорить о следующих 50.000, когда даже первые 50.000 не вышли, не были отправлены!

ЛЕСС. По тому же предмету - вот документ обвинения на 11-м Нюрнбергском процессе военных преступников. Это телеграмма из Будапешта, датированная 21 ноября 1944 г. подписанная Везенмайером, в которой он сообщает о пешем марше и о продолжении в Будапеште акции по эвакуации.

ЭЙХМАН. Да, это документ Везенмайера, тоже в МИД, в котором он сообщает, что в Нижнедунайской области можно использовать только полностью работоспособных мужчин, по возможности моложе 40 лет.

Наверное, речь о сооружении крупных противотанковых рвов. Он тут дальше говорит о... об отношении швейцарской и шведской миссий - это дела, которые мне не известны.

Тут сказано: остающиеся в будапештском общем гетто евреи составляют, по новым оценкам, не более 80.000, а в особом гетто для обладателей иностранных паспортов находится примерно 16.000 лиц.

"Отправлены маршрутом в рейх для использования на работах к настоящему времени не более 30.000. Ожидаемый дополнительно контингент оценить затруднительно. После любых новых ударов противника ожидать выполнения ранее поставленной задачи вряд ли...".

Вот это я с самого начала и отрицал - что было 50.000!

ЛЕСС. Мы видели в разных документах все время одно и то же число - 50.000, которые отправлены в октябре пешей колонной, а из этого письма Везенмайера следует, что число 30.000 достигнуто.

ЭЙХМАН. Пожалуйста, я не хочу подвергать сомнению число. Несмотря на это, мне помнится, что пеший марш 10.000 человек был проведен только один раз.

ЛЕСС. Прочтите, что пишет об этом деле Визлицени.

ЭЙХМАН. Он говорит:

"Даже после приказа Гиммлера в октябре 1944 г. Эйхман не успокоился. Так как приказ запрещал только уничтожение евреев, то он взялся за будапештских евреев в качестве рабочей силы для "KZ-ов"..."

Я не знаю, что это такое. "...Для "KZ-ов" и для строительства укреплений под Веной..."

Выглядит опять так, будто я высосал нечто из пальца, чтобы поскорее строить укрепления и пополнять концлагеря. "KZ-ы". "K-Z"? Я не знаю, что это такое!

ЛЕСС. Вероятно, это означает - концлагеря.

ЭЙХМАН. Ах, концлагеря, концлагеря... Я не знаю. Возможно! Будто я их придумал! Неверно!

ЛЕСС. Послушайте, что сказал по этому вопросу штандартенфюрер СС Курт Бехер на допросе 10.7.1947 г.

"Господин Эйхман сделал последнюю попытку обойти приказ Гиммлера - прекратить убийства. Через господина Везенмайера обратились к венгерскому правительству, чтобы вместе со "Скрещенными стрелами" продолжать депортацию евреев маршрутом через Вену.

Эти евреи не могли быть рабочей силой для строительства укреплений, это следует из того, что он брал женщин и детей - и детей 15 и даже 13 лет - и стариков тоже.

Через три дня я поехал к Гиммлеру; я взял с собой господина Винкельмана, старшего начальника СС и полиции в Будапеште.

Я сказал Винкельману, когда мимо нас плелись эти колонны скорби:

"Вы верите, что эти дети, эти матери, тот старик - что они дойдут до Вены"

Я добился у Гиммлера прекращения пешего марша".

ЭЙХМАН. Это говорит Бехер? И он говорит, что я здесь занимался эвакуацией вопреки приказу рейхсфюрера?

ЛЕСС. ...И организовали следующие пешие марши.

ЭЙХМАН. Но это же, это же безумие!

ЛЕСС. И он упоминает также, что там были дети, даже 13-летние.

ЭЙХМАН. Нет, это... я не был при этом, господин капитан. Были изданы директивы, и...

Он проверял, что им было 13 лет?

Уже сам факт, что я действовал против, против, вопреки приказу рейхсфюрера, - это сумасшествие, это ложь, и она характеризует прочие сообщения этого господина.

ЛЕСС. Вот он говорит дальше: "Через три дня я поехал к Гиммлеру, кажется, он был в Восточной Пруссии. Там в присутствии Винкельмана было приказано запретить дальнейшую отправку пешком. Этот приказ направили Эйхману, непосредственно Эйхману через Винкельмана".

ЭЙХМАН. Это вер... это неверно!

Если оттуда он... если пришел приказ рейхсфюрера - остановить, то остановили, прекратили!

Если я получил приказ, то дальше - всё! Значит... значит, я сказал бы венгерской жандармерии: вот приказ рейхсфюрера! Отменяется! Отставить!

ЛЕСС. Затем Бехер говорит: "Стремление господина Эйхмана было - действовать вопреки приказу Гиммлера, который я ему сам показал".

ЭЙХМАН. Ну, все это... это... вообще немыслимо. Это верх, верх любых небылиц за всю мою жизнь! Это вообще немыслимо, вообще немыслимо, что такой человек был штандартенфюрером СС!

ЛЕСС. И далее Бехер говорит:

"Господин Эйхман хотел тогда изгнать из Венгрии последних 150.000 евреев.

Я знаю также, что он сказал мне:

"У меня есть согласие на 50.000, а исполнение - это мое дело!"

ЭЙХМАН. Все это... это все, все это изложение для меня загадка. Больше ничего сказать о нем не могу.

ЛЕСС. Бехер говорит:

"Я сказал Гиммлеру, что не в первый раз убеждаюсь - Эйхман саботирует его приказ. Устроенный им пеший марш был настоящим убийством".

ЭЙХМАН. Мне кажется, что Бехер, который и сам по уши во всей этой истории, еще до конца войны - или уж заведомо сразу после - изо всех сил старался, как он это делает и здесь, хоть как-то умыть руки.

Он же тут ставит вещи с ног на голову. Верно, что сразу после нашей с ним поездки к рейхсфюреру депортации были остановлены.

Но что Бехер был инициатором... Ни в малейшей степени.

ЛЕСС. Под заголовком "Комендант Освенцима против пеших маршей" д-р Кастнер пишет в своей книге следующее:

"16 ноября 44-го по приглашению Беэсера в Будапешт прибыли высокие немецкие гости. Командующий войсками СС генерал-полковник Юттнер в сопровождении Крумая и коменданта Освенцима оберштурмбаннфюрера СС Гёсса.

По дороге из Вены в Будапешт они сами видели эти ужасные пешие колонны. Валяющиеся на дороге трупы, измученные люди - все это произвело на немецких господ крайне тягостное впечатление.

По прибытии в Будапешт они выразили Бехеру свое возмущение виденным. Комендант Освенцима Гёсс был особенно разгневан. Кроме того, он прибыл из ставки Гиммлера, где был поставлен в известность о новой ориентировке рейхсфюрера.

Юттнер дал приказ "еврейскому командованию" в Будапеште немедленно остановить поход. Это происходило 17 ноября. В этот день удалось вернуть в Будапешт примерно 7.500 находившихся в пути евреев.

ЭЙХМАНа в тот момент не было. Еще 13 ноября он изменил отданные приказы так, чтобы депортировать всех детей старше десяти лет.

Как только мы об этом узнали, мы забили тревогу у Бехера.

В моем присутствии он позвонил Эйхману по телефону. Сначала Эйхман ничего не хотел признавать, врал о приказе, говорил, что обвинения в зверствах выдуманы.

В конце концов, Бехер пригрозил, что обратится по телеграфу к Гиммлеру. Эта угроза подействовала. Эйхман отозвал приказ".

ЭЙХМАН. Простите, об этом я ничего не знаю, про эти... про горы трупов, валяющихся на дорогах. И что якобы Бехер сказал мне по телефону, что обратится к рейхс...

Это неправда, потому что я не делал ничего, кроме как выполнял приказы - они ведь поступали от рейхсфюрера, не прямо ко мне, а через Везенмайера и Винкельмана, - приказы самого рейхсфюрера.

Если было так, как говорит здесь Кастнер, если я нарушал приказ рейхсфюрера, то почему Везенмайер тут же не выгнал меня из страны или Винкельман не велел немедленно арестовать меня?

ЛЕСС. Были изменены тогда директивы относительно возраста?

ЭЙХМАН. Это мне не известно, господин капитан.

ЛЕСС. Кастнер пишет далее:

"21 ноября Эйхман вернулся в Будапешт и тут же велел продолжать отправку людей пешком. Характерным для него образом он в то же время стремился опровергнуть мои протесты. Он вызвал меня к себе и заявил: дело не в том, что он будто бы хочет помешать переговорам, которые ведет Бехер.

Но сразу же по возвращении он приказал, чтобы "контингент" продолжали отправлять пешком; он-де полагает, что приказ об отмене издан из-за ошибочных впечатлений "некоторых" господ, у которых не было возможностей определить, можно ли считать трудоспособными людей, находившихся семь или восемь дней в пути. И ему, мол, придется привлечь к ответственности своих сотрудников, которые выполнили приказ об отмене..."

ЭЙХМАН. Согласно этому сообщению, я уезжал из Будапешта несколько раз. Несомненно, я, бывало, ездил в Берлин за новыми... ну, чтобы доложить о делах и получить приказы - как мне действовать дальше.

ЛЕСС. Кастнер рассказывает далее:

"Эйхман продолжал: "Мне нужны 65-70 тысяч венгерских евреев. Пока что на германской границе приняты только 38.000. Мне нужно еще не меньше 20.000 евреев-землекопов на Юго-восточный вал.

В рейхе копают рвы уже немецкие дети и старики!

И вообще, рейх обязался больше не гробить евреев.

И я хочу сказать вам, что Германия уже выбралась из ямы, она победит! Готовится новое оружие, и союзники будут бессильны против него".

ЭЙХМАН. Должен к этому заметить: вот здесь слово "гробить", я его никогда не употреблял.

ЛЕСС. "...Затем он перешел к "злоупотреблениям" иностранными паспортами. Он-де привлечет к ответственности за это свинство швейцарского консула Лютца и Рауля Валленберга, представителя шведского Красного Креста.

Но у него есть предложение: он забудет про обладателей таких паспортов, если наша сторона добровольно представит ему 20.000 евреев-землекопов. А иначе ему придется отправлять всех евреев - без исключения - пешком!

Тогда я заговорил о швейцарских переговорах. Американцы, сказал я, в курсе событий, они знают о пеших маршах. И они вправе считать все предложенные уступки по еврейскому вопросу блефом".

ЭЙХМАН. Эти подробности... Я их уже не помню.

ЛЕСС. Кастнер сообщает, что 26 ноября 1944г. Бехер вернулся из ставки Гиммлера и сообщил ему, что Гиммлер дал телеграфное распоряжение прекратить пешие марши из Будапешта.

На совещании, состоявшемся после 27 ноября, вы высказались, согласно сообщению д-ра Кастнера, следующим образом - я цитирую:

"Эйхман снова взялся за свое.

"Да, - сказал он, - я это все предвидел. Я без конца предупреждал Бехера чтобы он не давал водить себя за нос. Могу вам сказать теперь только одно: телеграфируйте в Швейцарию, чтобы они навели порядок! Если в течение 48 часов у меня не будет положительного ответа от вас, я велю угробить весь еврейской сброд в Будапеште".

ЭЙХМАН. Это опять... опять так театрально! Они там... там что-то про "сброд". Такое слово... Да у меня за все эти годы язык не повернулся ни разу... Ни разу! Это... это сплошная ложь. От начала до конца!

ЛЕТОПИСЕЦ. Навести порядок, считал Эйхман, надо было в торге, который с согласия Гиммлера затеял Бехер со швейцарским посредником "Джойнт" - организации американских евреев по оказанию помощи.

Благодаря ей несколько сот венгерских евреев, отобранных д-ром Кастнером, уже прибыли через концентрационный лагерь Берген-Бельзен в Швейцарию, чтобы уехать оттуда в Палестину.

Однако причитающаяся за это немцам оплата в валюте, о чем была договоренность, не поступила. Поэтому Эйхман и грозит "угробить всех".

Если в конце войны Швейцария, годами соблюдавшая нейтралитет, нередко - слишком старательно, тем не менее не чинила препятствий этому "обмену", то задержки с переводом валюты свидетельствуют, что, в отличие от Эйхмана, в Швейцарии рассчитывали на скорое поражение Гитлера.

Именно поэтому швейцарский консул Шарль Лютц, как и шведский банкир Валленберг, мог раздавать временные паспорта людям, плетущимся пешком из Будапешта в Вену. Но венгерская жандармерия принимала эти документы во внимание далеко не всегда, а немцы вообще не обращали на них внимания. Все же у того, кто имел такой паспорт, оставался шанс попасть в особый лагерь, отдельно от других депортируемых.

А Рауль Валленберг, вероятно, заплатил жизнью за свою гуманитарную деятельность; он остался в Венгрии, чтобы защищать евреев, когда немецкие войска уходили и вступала Красная Армия.

С тех пор он исчез.

Позже появились свидетели, которые якобы видели его в заключении в Советском Союзе.

ЧАСТЬ 6

ЭЙХМАН. Будапешт постепенно превращался во фронтовой город. О работе, тем более об эвакуации евреев нечего было и думать. Надо было готовиться к военным действиям, о чем я мечтал уже долгие годы. Чем ближе подходила линия фронта, чем сильнее становился обстрел, тем мне было спокойней и радостней, я был буквально окрылен. Своих людей я давно отпустил.

Со мной остался только водитель, я уже ничего не делал, только следил за сводками и ждал с нетерпением, когда меня позовут к военному коменданту. А вместо этого появился... В общем, мне снова не повезло. Пока я все это переварил, наступило 24 декабря. После полудня мне пришлось убираться с последней машиной из Будапешта. Таков был приказ.

ЛЕСС. Что вы хотите этим сказать?

ЭЙХМАН. Если бы меня убило, то тогда все равно. Но если я остался жив или был ранен, то должен был действовать. Хотя в то время многое было мне уже безразлично.

Приходилось искать объезды, потому что дорогу обстреливала русская артиллерия, я ночевал где-то в пути, потому что мы продвигались страшно медленно, потому что дорога была забита сгоревшими машинами, мертвыми лошадьми и прочей рухлядью.

Я тогда явился... кажется, это было в... в Оденбурге, на первый или второй день Рождества, в штаб командующего полицией безопасности и СД на новом месте; там считали, что я погиб. И оттуда двинулся в Берлин.

ЛЕСС. На вашу прежнюю службу в гестапо?

ЭЙХМАН. Прибыл я в первые дни января 45-го. Здесь уже тоже вряд ли можно было думать о серьезной работе. Непрерывные бомбежки с воздуха, все новые разрушения. Снова и снова с трудом восстанавливали линии связи, а на следующую ночь связь снова рвалась. Без связи нечего было и думать о нормальной работе.

Я уже вообще не занимался делами гестапо, потому что мной тоже никто уже не интересовался. Находился я больше среди развалин, чем за письменным столом, потому что меня интересовало... как соорудить укрепление, чтобы взять его стоило противнику как можно больше крови.

Только об этом были обуревавшие меня мысли. На развалинах вокруг моей службы на Курфюрстенштрассе я велел ставить противотанковые заграждения из трамвайных рельсов, устраивать гнезда для своих - создать оборону.

ЛЕСС. И кто же должен был держать ее здесь?

ЭЙХМАН. Здание управления гестапо тоже было разрушено. Часть сотрудников перебралась ко мне. На Принц-Альбрехтштрассе, в главное здание гестапо, где сидел Мюллер, тоже попала бомба. Начальники управлений и сам начальник полиции безопасности Кальтенбруннер обедали теперь каждый день в нашем помещении.

Потом ко мне явился армейский комендант, подполковник такой-то, он здесь командовал обороной - это называлось зоной Ландверканал. Он включил мою баррикаду в свою оборону - подобрал меня, попросту говоря. Это было по мне.

Примерно в эти дни в одном из залов на Курфюрстенштрассе происходило совещание, и там я услыхал такое, что считал невозможным.

Там был сотрудник, который занимался только тем, что выписывал фальшивые документы, свидетельства и т.д. - тем сотрудникам IV управления, гестапо, кто хотел как-нибудь изменить фамилию, хотел, чтобы по документам он был во время войны страховым агентом или еще кем-то. И Мюллер спросил меня - а как с вами" Я сказал, что отказываюсь. Ни о чем, кроме моих укреплений, я знать не хотел, и фальшивые документы были мне для этого не нужны.

Потом пришел приказ сжечь всю документацию, в том числе документы с грифом "государственная тайна". Это продолжалось несколько дней. Примерно в это время я сказал однажды подчиненным мне офицерам, которые уныло бродили вокруг как прибитые, что, по-моему, война окончательно проиграна и что я буду рад сражаться в Берлине. Я хотел искать смерти, если она меня сама не найдет. А нелепые фальшивые документы - это вызывало у меня отвращение. Я был готов скорее пустить себе пулю в голову, чем получать при всех фальшивый документ.

ЛЕСС. Что же помешало вам участвовать в последних боях в Берлине?

ЭЙХМАН. Неожиданно меня вдруг вызвали к Гиммлеру. Кажется, его полевая ставка находилась в то время в каком-то замке, восточнее Берлина.

Гиммлер сказал, что он намерен вступить в переговоры с Эйзенхауэром, и желает, чтобы я немедленно переправит из Терезиенштадта в безопасное место в Тироль сто или двести евреев, но только важных, чтобы они были заложниками для этих переговоров.

Надо немедленно ехать в Терезиенштадт, немедленно собрать важных лиц и сразу же - к Хёферу, гауляйтеру Тироля, и с ним договориться об их приеме. Вот так меня отсюда и "уволили". И мне пришлось оставить без присмотра мою баррикаду, и я уже не знал, вернусь ли сюда, потому что фронт стремительно приближался к Берлину.

ЛЕСС. Все же вы таким способом выбрались.

ЭЙХМАН. Во всяком случае, я торопился, чтобы покончить с приказом рейхсфюрера и как можно скорее вернуться в Берлин. Я поехал в Прагу, доложил там командующему полицией безопасности и СД о приказе рейхсфюрера и попросил его, поскольку у меня не было письменных полномочий - мне их тогда в спешке не дали, - чтобы он дал указания в Терезиенштадт.

Дальше я поехал в Австрию, через городок Куфштайн. Я находился в Брикслегге, когда налетела эскадра вражеских самолетов и началась бомбежка.

Я знал, что в Брикслегге был завод по производству тяжелой воды, и, когда первая волна прошла, понял, что это надолго. Кругом разрывы, оставалось только лежать, уткнувшись носом в землю. Потом мы с моим шофером воспользовались паузой между двумя волнами бомбежки. И вот чудо - машина завелась, даже ни одной шины не пробило, и мы проехали.

ЛЕСС. На допросе штандартенфюрера Бехера в июле 47-го ему был задан вопрос: "Когда вы видели Эйхмана в последний раз" - "Пятнадцатого апреля!" - сказал он. Очевидно, он имел в виду 45-й.

ЭЙХМАН. Я только говорю, что бомбежка в Брикслегге была 17 апреля в первой половине дня. Это уже в Тироле, Из Берлина я ехал через Дрезден, через протекторат на Вену, из Вены в Линц, да-да ехал в Линц.

Там в Линце мина упала напротив помещения гестапо, убило многих сотрудников, в том числе моего бывшего начальника д-ра Пифрадера. Я даже не знаю, был ли я вообще в Берлине 15 апреля 1945 г.

ЛЕСС. Помните ли вы, что примерно в это время Бехер поехал с д-ром Кастнером в Берген-Бельзен, чтобы отправить оттуда эшелон с евреями в Швейцарию?

ЭЙХМАН. Нет, я этого не знал. Разрешите, я... Это д-р Кастнер был с Бехером у меня на службе, на Курфюрстенштрассе?

ЛЕСС. Нет, на службе у вас был только Бехер.

ЭЙХМАН. Да, но... Но 15 апреля это ведь... это вообще невозможно.

ЛЕСС. Бехер заявил на допросе тогда еще вот что:

"Отношения с Эйхманом были всегда очень трудными. Думаю, что в жизни своей я не встречал человека, который мог так убедительно лгать, как Эйхман.

Он рассказывал вам какую-то историю, настолько правдивую, что вы и подумать не могли, что это неправда. И еще он любил выпить.

Когда он приходил ко мне, я всегда доставал заранее бутылку коньяка".

ЭЙХМАН. Об этом я могу сказать следующее: если я приходил куда-то и мне предлагали стаканчик, drink, я, разумеется, пил.

И наоборот, если кто-то приходил ко мне, я тоже прежде всего велел подать спиртное. А "трудные отношения"?

Не понимаю тогда, чего он со мной все время так мило беседовал. Я этого не понимаю. Это ложные показания, ложные показания, лживые показания человека, который хочет как-то выпутаться из этого дела.

Это же совершенно ясно. И это его право. Но нельзя делать это таким недопустимым образом. И потому, наверное, что он так нагло врет, что под конец еще выставляет меня главным лжецом, чтобы в его ложь лучше поверили.

ЛЕСС. Значит, вы были сначала в Брикслегге и поехали дальше в Инсбрук?

ЭЙХМАН. Там я хотел увидеть гауляйтера Хёфера и передать ему приказ Гиммлера. Он меня не принял. Он велел передать мне, что у него сейчас голова не тем занята, чтобы еще о евреях заботиться. Вот в это я поверил! Дело поручили какому-то начальнику отдела, и он выделил Гиммлеру две деревни у перевала Бреннер, где были гостиницы; все они в то время стояли пустые.

Затем я поехал в Линц и хотел позвонить в Прагу, но это не получилось, я не мог прозвониться. Тогда я поехал в Прагу и там тоже никого уже не нашел, ни командующего полицией безопасности, никого, ничего.

Я поехал на Градчаны, я думал, что хоть какая-нибудь германская служба должна ведь там быть. И там действительно находился статс-секретарь К.Г.Франк, группенфюрер Франк. Он сказал, что в Берлин я уже не проеду...

Я сказал, что должен доложить группенфюреру Мюллеру. Он сказал, что не знает, в Берлине ли вообще Мюллер, потому что Кальтенбруннер уже в Альт-Аусзее. Мне ничего другого не оставалось, как двинуться туда, чтобы отчитаться.

ЛЕТОПИСЕЦ. Неподалеку от австрийского горного курорта Бад-Аусзее у горы Дахштейн были давно уже подготовлены "на всякий случай" убежища для верхушки СС. Клятвы в верности Гитлеру давно нарушены.

Начальник Главного управления имперской безопасности, полиции безопасности и СД Кальтенбруннер; обергруппенфюрер, старший начальник СС и полиции в Италии Карл Вольф; начальник разведки бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг - все они тайно пытались связаться с западными союзникам. Для того ли, чтобы положить конец войне, или только для того, чтобы спасти собственную шкуру. Завязать такие контакты из Австрии через Швейцарию или Италию было легче всего.

На севере оставался один Гиммлер - он хотел быть поблизости на тот случай, что фюрер уйдет добровольно. И в то же время пытался установить контакты со шведским графом Бернадоттом, а также с эмиссаром Всемирного еврейского конгресса Норбертом Мазуром. Гиммлер предлагал, чтобы после отстранения Гитлера от власти или его смерти власть перешла к нему.

А с Эйхманом никто уже не хотел иметь дела...

ЭЙХМАН. Моя жизнь превратилась в какую-то чертовщину. Что я ни намечал, что я ни делал или только хотел сделать - судьба перечеркивала всё. Я все подготовил в Берлине, но попасть туда, чтобы сражаться, не мог. С моими собственными делами получалось все точно так же, как все эти годы в попытках найти место и землю для евреев. В Альт-Аусзее я обратился к Кальтенбруннеру, но мои дела его уже совершенно не интересовали. Потом я получил приказ укрепить в горах линию обороны и готовиться к партизанской войне. Это было опять настоящее задание, и я усердно принялся за дело.

ЛЕСС. Как попадали в вашу группу в горах другие люди"

ЭЙХМАН. В Альт-Аусзее оказался... оказались очень, очень многие службы СД и гестапо, так что, в конце концов, я получил под свое начало целую кучу - я уже не помню, сто или двести человек, а то и больше двухсот.

Эту... эту оборону в горах я должен был держать с полуи-нвалидами, в том числе даже не проходившими военную подготовку.

Любой другой отказался бы, но я еще с молодости прекрасно знал горы и к тому же понимал возможность существования там, ведь в этих краях масса дичи, а летом и множество скота.

Я верил, что у меня будет время обучить всю эту ораву. Еще мне поручили в Альт-Аусзее заняться румынским правительством Хориа Симы в изгнании.

Я доставил этих господ в пастушьи хижины, а сам с остатком моих людей устроился в горном приюте Реттенбах. Туда является курьер от Кальтенбруннера и сообщает мне: "Приказ рейхсфюрера! Атаковать англичан и американцев запрещается". На том все и кончилось. После этого приказа я бросил обучать своих людей обращению с оружием и решил: теперь можно всех, кто хочет, отправить по домам.

ЛЕСС. Вашему бывшему сотруднику Визлицени на одном из допросов был задан вопрос: "Когда вы видели Эйхмана в последний раз" Он ответил: "Я видел Эйхмана последний раз в конце февраля 1945 г. в Берлине. Он говорил тогда, что, если война будет проиграна, он покончит с собой".

ЭЙХМАН. Но Визлицени писал в своих показаниях обо мне и другое: "Он сам и большая часть его сотрудников во время капитуляции в мае 1945 г. скрылись". Я это подчеркнул в тексте, потому что пытался понять, какой был мотив у него, чтобы...

С Визлицени у меня уже не было никаких дел, кроме того, что он... что его не повышали по службе. Больше ничего, а это было правильно: его нельзя было повышать, потому что он не был женат.

Я задавал себе вопрос, что могло побудить этого человека наговорить столько неправды по существу дела, если я никогда не делал ему ничего плохого.

И у меня появилась идея: может быть, он решил: "Ну-ка, сейчас я ему задам! Я тут сижу в луже и... и... и... один сижу; мне расплачиваться, а он, начальник отдела, теперь скрылся". Но я не скрылся!

ЛЕСС. Но ведь вы исчезли, вас не было до недавнего времени.

ЭЙХМАН. В том смысле исчез, что не звонил все колокола, кто я такой. Я попал в американский плен и пробыл там до января 1946 г.

Так что вовсе я не... как он это, наверное, представлял себе - будто я вместе с большей частью моих сотрудников заранее подготовил прекрасную возможности скрыться, а ему вот не повезло, и он оказался сразу в... в таком неприятном положении.

Только так я это могу понять. У меня была такая возможность, как я уже говорил, а я отказался.

ЛЕТОПИСЕЦ. Подозрение Эйхмана, что его бывший близкий друг (они были на "ты"), какое-то время начальник, а позже подчиненный Дитер Визлицени так беззастенчиво обливает грязью своих, потому что свои же его бросили, небезосновательно.

После войны располневшего и склонного к комфорту штурмбаннфюрера привлекли к судебным процессам военных преступников в качестве свидетеля, а затем выдали чехословацкой юстиции.

Там он стал обвиняемым как бывший уполномоченный по еврейскому вопросу в марионеточном гитлеровском государстве Словакии.

Все его начальники так или иначе избежали преследований за убийства евреев, и возмущение мировой общественности, ненависть уцелевших и юридическая ответственность сконцентрировались на Визлицени.

Этим можно объяснить, что на допросах он пытался заслужить смягчение своей участи, всячески обвиняя нацистский режим и своих ближайших товарищей. Успеха он не добился, был осужден - по месту своих преступлений, в Братиславе, - и повешен.

ЭЙХМАНа возмущает, что Визлицени и другие сотрудники обвиняют его, своего бывшего начальника, хотя сам он тоже неизменно перекладывает ответственность на своих начальников.

ЛЕСС. Я показывал вам копию 22-страничного текста вашего бывшего сотрудника Дитера Визлицени, составленного в Братиславе и датированного 18.11.1946 г. Вы желаете высказаться об этом?

ЭЙХМАН. Конечно. Это отчет о еврейском вопросе в целом с 1936 г. до 45-го.

Я должен сказать, что мне очень трудно выразить мое отношение к нему. Потому что впервые я обязан - скажем так, соответственно охарактеризовать моего бывшего подчиненного, офицера СС. Ведь согласно этому отчету, который исходит... который написан в камере, - меня удивляет, почему же я не был рейхскомиссаром по всем еврейским делам в Европе со всеми соответствующими полномочиями!

Меня удивляет, что я вообще что-то еще писал в другие центральные ведомства и т.д. и т.д. а не просто приказывал.

И что он - говорю это неохотно, но в этом случае должен сказать, - что он, Визлицени, всегда, оказывается, был против!

Но это - позиция, на которую многие пытались встать в 1945 г. после капитуляции.

Я ее не разделяю, потому что такими, позвольте сказать, глупостями не занимаюсь. Раз я там состоял и следовал приказам, то нечего мне говорить, будто я всегда был против.

А его отчет, в общем и в целом, - это смесь из правды и выдумки, собственных взглядов и, конечно, попыток, скажем, доказать, будто автор уже тогда, всегда, был против. По частностям я сделал себе несколько пометок.

ЛЕСС. Пожалуйста, я слушаю.

ЭЙХМАН. Он, в частности, говорит про Мадагаскар как страну для евреев, что это не "изобретение Эйхмана". Я никогда не скрывал, откуда взялась идея о Мадагаскаре.

ЛЕСС. Позвольте, что вы имеете в виду? Разве вы не говорили, что Мадагаскар - это был ваш план?

ЭЙХМАН. Ну, я имею в виду... Он тут говорит: дело не в изобретении Эйхмана. О Мадагаскаре как о стране для эмиграции говорили неоднократно. Упоминался сам основатель сионизма Теодор Герцль... и т.д. и т.д. Так что он изображает, будто я в каком-то смысле... вроде бы... будто это я... как бы представлял дело так, что это мое грандиозное изобретение - предложить такую возможность, Мадагаскар.

Ясно же, что мне было известно: и до меня уже носились с этой мыслью.

Еще он тут пишет... Ну, здесь пока все более или менее верно... Вот: окончательное решение!

У меня еще осталось в памяти, что эти слова "окончательное решение" употреблялись гораздо раньше. Но если он говорит, что "окончательное решение" придумано мной нарочно, чтобы другие инстанции, которые были посвящены... посвящены и т.п. в план переселения... в планы переселения - чтобы ввести их в заблуждение, - то все же это... неверно!

Потому что не я назвал "окончательным решением" физическое уничтожение, а употребили эти слова в первый раз в высших сферах, поэтому они и стали постоянной формулой, штампом.

ЛЕСС. Показываю вам заметки о состоявшемся в Главном управлении имперской безопасности 21 сентября 1939 г. т.е. незадолго до окончания боев в Польше, совещании, озаглавленные:

"Совещание руководителей отделов и оперативных групп".

Желаете об этом высказаться?

ЭЙХМАН. Конечно! Речь идет о докладе Гейдриха. В этом совещании участвовали все руководители отделов и начальники оперативных групп.

В числе прочих назван и я: гауптштурмфюрер СС Эйхман, центр по делам еврейской эмиграции. Гейдрих дает здесь в общем и в целом политический и военный обзор, касающийся территории Польши, обращения с евреями в этих областях и прочих обстоятельств, относящихся к народу.

Так что все это по ведомству СД. И ведь у СД вообще не было исполнительной власти.

ЛЕСС. Однако и на этом совещании, со ссылкой на директиву Гейдриха, упоминалось "окончательное решение".

ЭЙХМАН. Но это, извините... Я не могу вспомнить ни о том, ни о другом. Я просто не знаю. Но во всяком случае, предполагаю следующее: что это... это... был доклад начальника полиции безопасности и СД и отвечавший за него мог получить соответствующие указания. И он привел их здесь уже в форме директивы.

ЛЕСС. Вот здесь, в первой фразе говорится:

"Я напоминаю о состоявшемся сегодня в Берлине совещании и еще раз обращаю внимание на то, что планируемые основные мероприятия, т.е. конечная цель, должны содержаться в строгой тайне".

Тогда это значит, что на этом совещании, в котором вы участвовали, обсуждались планируемые "основные мероприятия, т.е. конечная цель".

ЭЙХМАН. Да-да, конечно. Это вполне возможно. Я ведь никогда не отрицал, что был информирован, но только мне... мне кажется странным, что это происходило так рано.

Потому что я в... Вот что у меня осталось в памяти... Уже после начала германско-русской войны... Только надо сказать следующее: сегодня очень легко установить, что понималось под конечной целью.

А в то время конечную цель следовало понимать, особенно если не работаешь в исполнительных органах... не так, конечно, как, например, ту фразу, которую в известном смысле просто сунули мне под нос, когда вызвали к Гейдриху:

"Фюрер приказал уничтожить еврейство!"

Или когда я должен был отправиться на Восток, чтобы представить ему доклад - как там движется дело у Глобочника.

ЛЕСС. Вернемся все же к тексту, который писал ваш подчиненный Визлицени в тюрьме в Братиславе после войны.

ЭЙХМАН. Если он тут пишет дальше, что Гиммлер, а также Гейдрих и его последователи Мюллер и Эйхман были полны решимости "нанести еврейству удар, от которого оно уже не оправится, как цинично и откровенно выразился в 1944 г. Эйхман", - то я могу сказать об этом, что ни Гиммлер, ни Гейдрих, ни Мюллер, ни я эту фразу не произносили.

А что этот... эту фразу употребил Гитлер в одной из своих речей. Может быть, я использовал эту речь, это могло быть. Но я сам по радио... я узнал о речи Гитлера из радиопередачи. Так же точно притянуто за волосы, что на основании одного из указов Гитлера, в которых приказывалось расстреливать каждого попавшего в плен комиссара Красной Армии, - будто я решил заодно уничтожать и остальных евреев.

Мысль об истреблении исходит не от меня... и не от Гейдриха она исходит. Она исходит от... от самого Гитлера, и ведь довольно ясно, что начальник отдела IV В 4 Эйхман - я не знаю, какое у меня тогда было звание, - не может что-то внушить Гитлеру.

ЛЕСС. По этому пункту даю вам документ 11-го процесса военных преступников в Нюрнберге. Это показания, данные под присягой бывшим руководителем группы Вильгельмом Ванеком; он говорит здесь о ваших функциях в Венгрии. Желаете высказаться об этом?

ЭЙХМАН. В данных под присягой разъяснениях бывшего руководителя группы управления VI, разведки-Главного управления имперской безопасности, в пункте 4 говорится:

"И в заключение я заявляю, что бывший СС... бывший оберштурмфюрер Эйхман со своей группой в Венгрии не был подчинен ни старшему начальнику СС и полиции в Венгрии, ни посланнику в Будапеште д-ру Везенмайеру, а принадлежал формальное Главному управлению имперской безопасности.

Указания он получал, насколько мне известно, из Главного управления имперской безопасности и непосредственно от рейхсфюрера СС Гиммлера".

Так у Ванека. Должен сказать, что частично это верно - в той мере, что Мюллер сообщил мне, что по приказу Гиммлера мне надлежит отправиться в Будапешт.

Я не получал непосредственно от Гиммлера текущих указаний. Это ведь видно уже из всего... из всей переписки.

Но во время пребывания в Венгрии... один раз представлялся Гиммлеру, когда был вызван к нему. Моим начальством было управление IV, Мюллер.

ЛЕСС. Однако же Визлицени утверждает, что в августе 1942 г. вы показывали ему письменный приказ Гиммлера об убийствах.

ЭЙХМАН. Я думаю, что говорил уже: я не могу вспомнить, чтобы у меня был приказ, где за подписью Гиммлера как-либо предписывалось уничтожение. Но если Визлицени здесь пишет:

"Поскольку в приказе Гиммлера главным пунктом было - оставлять работоспособных евреев..."

- это могло быть в письме Гиммлера начальнику полиции безопасности и СД. Ведь не раз бывало, что ему вдруг пришла в голову мысль о чем-то, что касалось "окончательного решения" и т.д. и он тут же пишет...

Так могло... могло так быть.

Значит, в этом смысле, возможно, что у меня... что был соответствующий документ. Но я не помню, чтобы у меня была бумага, подписанная Гиммлером, где было бы сказано: я приказываю... уничтожить евреев... или нечто в этом роде.

Но вот так, косвенно, это, конечно, возможно, я не отрицаю.

ЛЕСС. Визлицени говорит далее, что от мадагаскарского плана отказались зимой 1941/42 года. Это верно?

ЭЙХМАН. Я думал, что от него отказались еще раньше. Он пишет дальше:

"Он - это обо мне - хотел выполнять и другие проекты силами этих рабов, например, создание лесного пояса в Восточной Европе с целью улучшения климата".

Ах, это хотел Гиммлер. Я... у меня таких мыслей... я такими вещами не занимался.

ЛЕСС. Что, Гиммлер об этом высказывался?

ЭЙХМАН. Я не знаю. Я не знаю, верно ли это. Насаждение лесного пояса в Восточной Европе - это звучит для меня маловероятно, потому что в Восточной Европе, несомненно, достаточно лесов, она же вся в лесах. В том числе дремучих.

ЛЕТОПИСЕЦ. Гитлер, Гиммлер и собранные ими в "Наследии предков" ученые действительно занимались подобными прожектами, ожидая от них улучшения климата Западной Европы.

ЭЙХМАН. Визлицени пишет здесь:

"С марта-апреля 1942 г. Эйхман располагал соответствующими приказами - организовать депортацию и уничтожение европейского еврейства.

В качестве мест уничтожения были сооружены Освенцим и несколько лагерей под Люблином. Очередность по странам с Эйхманом особо не согласовывали.

И он не... он не стал торопиться с этой акцией, так как первоочередной задачей полагал уничтожение польского еврейства и депортацию из рейха".

Это просто... просто нелепо описано! Ибо не в моей власти было организовать все это дело, как бы я ни захотел. Я обязан был действовать так, как мне было приказано.

А приказы поступали непрерывно, так что... И изобилие документов, которые мне здесь предъявляют, показывает со всей очевидностью, как сложны и трудны были отдельные вопросы. (246:)

ЛЕСС. Теперь я показываю вам телеграмму германского посланника в Будапеште Везенмайера от 4 апреля 1944 г..

Вы хотите ее прочесть?

ЭЙХМАН. Конечно. Везенмайер сообщает, что работы по устройству гетто в районе Карпат, зона I, а также в Семигорье, зона II, завершены, что доставка туда 310.000 тысяч евреев должна быть начата в середине мая, что предусмотрены ежедневно четыре эшелона по 3.000 евреев и что 4 мая в Вене должно состояться совещание по графику движения эшелонов. Поскольку имеется в виду, что при проведении операции были захвачены также иностранные евреи, то связной германской миссии при оперативной группе, "зондеркоманде" Эйхмана, посетит на следующей неделе Восточную Венгрию, отберет евреев из нейтральных и вражеских государев и распорядится об их отправке в специальные места содержания.

ЛЕСС. Я вижу, что Везенмайер пишет здесь "зондерайнзацкоманда Эйхмана", спецопергруппа. Это было официальное название?

ЭЙХМАН. Собственно говоря, я был начальн... Я был советником командующего полицией безопасности и СД в Венгрии.

Но штандартенфюрер Бехер реквизировал в Будапеште и брал под охрану различную недвижимость для себя, пользуясь этим названием. Просто ставил надпись: "зондерайнзацкоманда Эйхмана", а потом показывал мне - к моему удивлению отчасти.

ЛЕСС. Это название использовалось затем в официальной переписке?

ЭЙХМАН. Было потом официальным, его приняли, да.

ЛЕСС. Где были сконцентрированы евреи после того, как их отовсюду эвакуировали"

ЭЙХМАН. Видите ли, господин капитан, этого я не знаю. Уничтожили все эти сборные лагеря или нет? Столько времени... так много времени прошло.

Но мои сведения не так важны; есть, наверное, какие-нибудь документы венгерской жандармерии или расписание железной дороги. У меня была карта, и на ней все это было нанесено, скажем, как оперативно размечала венгерская жандармерия, с римскими цифрами. У меня был приказ, и приказ гласил, очень просто: все прочесать с Востока на Запад как можно быстрее и эвакуировать венгерских евреев в Терезиен... в Освенцим. Иного в приказе не было.

ЛЕСС. Довольно скорый план.

ЭЙХМАН. Так точно! Теперь вот следующее: по проведению, по времени, скажем так - чисто оперативных дел, я бы сказал - их мы совершенно не касались, это была область исключительно организационного отдела венгерской жандармерии.

По их наметкам составлялся график эшелонов, расписание, ведь ни людей, ни вагоны мы дать не могли. Будапешт надо было обязательно эвакуировать, это, разумеется, совершенно ясно. Ведь в приказе не говорилось, чтобы я исключил Венгрию.

ЛЕСС (поправляет). Будапешт!

ЭЙХМАН. ...Чтобы я исключил Будапешт! Причина, почему на самом деле Будапешт был исключен из плана, заключалась, по моему мнению, в том, что уже нельзя было пользоваться железной дорогой, ведущей на Запад, - ее бомбили.

ЛЕСС. Германские законы военного времени, военные законы о выполнении приказов вам известны?

ЭЙХМАН. О выполнении чего? Простите, чего?

ЛЕСС. Приказов, приказов!

ЭЙХМАН. Вы имеете в виду, господин капитан, Гаагскую конвенцию о ведении войны и тому подобные вещи"

ЛЕСС. Да, такие. И наверняка имелось военное уложение о подсудности.

ЭЙХМАН. Оно к нам не относилось. Мы отвечали перед судом СС и полиции.

ЛЕСС. СС! Ага! А по принадлежности к войскам СС?

ЭЙХМАН. Суду СС и полиции. Наш... верховный судья... верховным судьей был Гиммлер. Конечно, над всеми был фюрер и канцлер - фюрер и рейхсканцлер. Его власть делегировалась Гиммлеру, когда дело касалось СС и полиции.

ЛЕСС. Но вам известны законы, относящиеся к исполнению приказов" Там была статья о незаконных, преступных приказах"

ЭЙХМАН. Незаконные приказы? Нет-нет!

ЛЕСС. Должен преступный приказ быть выполнен или надлежит ему не подчиняться?

ЭЙХМАН. Нет, таких... такие, господин капитан, такие... я бы сказал, такие - не подберу слова - такие различия вообще не упоминались, никогда. Ибо предполагалось: приказ начальника - это приказ!

И он должен быть исполнен, как требует от каждого присяга.

ЛЕСС. Безразлично, какого рода приказ?

ЭЙХМАН. Во всяком случае, во время войны. Пятки вместе, носки врозь - и отвечать: "Так точно!" Другого или третьего просто не существует.

ЛЕСС. Был ли в военных законах пункт об исполнении приказа, если таковой незаконен, преступен?

ЭЙХМАН. Не думаю. Во всяком случае, у нас в СС ничего подобного вообще не было. Толкование приказа не есть задача подчиненного, причем, насколько я знаю, из принципиальных соображений. Поскольку" это мне вовсе не... это... Подчиненный не должен толковать приказ; точно так же, как я уже однажды говорил, приказ не обосновывается.

Ответственность несут приказывающие. Отдающий приказ потому и занимает соответствующую должность.

ЛЕСС. Но если подчиненный выполняет явно незаконный приказ, не несет ли он за это ответственность согласно уставам?

ЭЙХМАН. Подчиненный, господин капитан, никак не может выполнять "незаконный приказ", а во время войны тем более. Он может только одно: повиноваться отдавшему приказ.

Если я не подчинюсь, если кто-то не подчинится, он пойдет под суд - СС это или полиция или под полевой суд... в войсках. Если же он повиновался и исполнил неправильный приказ, то к ответственности должен быть привлечен отдавший приказ. Так было всегда.

ЛЕСС. Теперь я показываю вам телеграмму, переданную из Берлина 14 июня 1944 г. в Будапешт, за подписью фон Таддена из министерства иностранных дел. В ней говорится о бесчинствах, учиненных немцами по отношению к депортируемым из Венгрии евреям, в пути следования... трех эшелонов. Вы хотите прочесть этот документ?

ЭЙХМАН. Конечно. В нем говорится, что словацкая контрразведка довела до сведения немецких офицеров абвера доклад жандармского поста Кизак, район Прешов, согласно которому немецкие сопровождающие трех эшелонов, вывозивших евреев из Венгрии и следовавших, вероятно, в Освенцим, входили в вагоны и, угрожая евреям расстрелом, принуждали их отдать драгоценности и другие ценные вещи и с этой добычей пьянствовали в вокзальном ресторане и пели...

Может быть, да - ведь по дороге евреи бросали из вагонов разные ценные вещи; их потом собирали дети и путевые рабочие.

Вот здесь говорится:

"Этот случай вызвал у словацкой общественности возмущение, что наносит вред немецкой репутации. Можно опасаться политической реакции словацкого правительства применительно к решению еврейского вопроса".

Я цитирую:

"Прошу соответствующего разъяснения и заверения, что повторение подобных инцидентов невозможно. Прошу немедленно выяснить со службой Эйхмана".

Мне об этом ничего не известно, но если такое случилось, то безусловно были приняты соответствующие меры. Удивительно в этом случае, что уже и общественность озаботилась. А дело должно касаться немецких сопровождающих эшелон, команды полицейских, обычно их было человек пятнадцать.

ЛЕСС. Предъявляю вам теперь документ на болгарском языке. Я полагаю, что вы не знаете болгарского. Вот перевод.

Речь идет о соглашении, заключенном в Софии 22 февраля 1943 г. касающемся депортации 20.000 евреев.

ЭЙХМАН. Это соглашение между болгарским комиссаром по еврейским делам Белевым и моим сотрудником гауптштурмфюрером СС Даннекером, он был там у них советником по еврейскому вопросу.

Дело идет о договоренности, согласно которой Болгария, т.е. болгарский Совет Министров, представит 20.000 евреев для депортации, а также спецификацию - из каких районов, из какого района сколько и сколько поездов под погрузку.

Остальное - директивы, согласно которым эта эвакуация проводится, т.е. кого эвакуируют; а по остальным пунктам я... мне сказать нечего.

ЛЕСС. Подобные соглашения о депортации евреев заключались также в других странах между вашими уполномоченными и представителями этих стран?

ЭЙХМАН. Как правило, так и делалось. И здесь тоже высшая германская военная или гражданская власть должна была дать свое согласие. Иначе Даннекер в Болгарии не мог бы договариваться.

Там ведь у них был посланник... ясное дело...

Так что без санкции германского посланника, который должен был все это основательно утрясти... должен был... с Советом Министров, - было нельзя.

Так же, разумеется, происходило и во Франции, в Братиславе точно так же, Румыния тоже. В такой форме... так это делалось.

ЛЕСС. Эти соглашения заключались на основании изданных вами директив"

ЭЙХМАН. Нет, такие соглашения, они... они, конечно, заново, это... новшество. Дело, наверное, в том, что в Болгарии был поставлен, самим болгарским правительством, комиссар по еврейским делам. Кто на этом настоял, я не знаю, потому что в остальных случаях дело решалось путем обмена письмами.

ЛЕСС. В чем же был смысл подобных соглашений? Это был своего рода торговый договор, в котором подлежащие депортации евреи служили предметом торга?

ЭЙХМАН. Да, Даннекер, пожалуй, тут подстраховался. Ведь здесь сказано, что на погрузку могут быть доставлены только евреи. Значит, он побеспокоился, чтобы ему не загрузили кого-нибудь еще, скажем, к примеру, цыган или других неугодных лиц, от которых болгары по такому случаю охотно избавились бы, как это уже бывало. Евреев, живших в смешанных браках, он тоже не разрешил, потому что ему еще... это еще не было ясно.

ЛЕСС. Я читаю здесь, сверху: "Евреев, безразлично какого возраста..."

ЭЙХМАН. "Какого возраста и пола...", это значит...

ЛЕСС. Детишек и стариков - загоняй всех"

ЭЙХМАН. Да, несомненно, несомненно. Кто же это приказал, я не знаю. Потому что после... Это было, конечно, не в интересах рейха. В интересах рейха было получить рабочую силу, но не любого возраста. Это проходит через все... через все документы...

ЛЕСС. Разве не было в интересах рейха очистить Европу от евреев путем физического уничтожения?

ЭЙХМАН. Господин капитан, очистить Европу от евреев путем физического уничтожения - это дело, которое... э... конечно, это был лозунг, как... который никогда нельзя было осуществить на практике. Первым лицом, я так думаю, был Гиммлер, наверное...

Как было... как с Гитлером, я не знаю, ведь я с ним никогда об этом не говорил. Для Гиммлера было на первом месте - получить как можно больше дополнительной рабочей силы.

ЛЕСС. И поэтому пассаж "безразлично какого возраста"?

ЭЙХМАН. Я этого не знаю. Может быть, они... может быть, такое условие поставил болгарский комиссар по еврейским делам. Может быть, это следует из документов. Я не могу... ничего не могу увязать. Извините, у нас бывали более сговорчивые - нет, тут нужно другое слово - я бы сказал, поверхностные начальники. Так будет вернее.

Такие начальники нередко приказывали что-нибудь, а потом имели в тех странах осложнения, неприятности из-за этого. А у меня бывали неприятности только в самых редких случаях, потому что я с самого начала воспитывал в сотрудниках привычку к пунктуальности. Нельзя оформлять ничего, где хоть что-то... хоть как-то не подтверждено черным по белому, документально.

Этим я был известен, и это, вероятно, единственный пункт, по которому мои бывшие подчиненные могут что-то такое сказать обо мне. Потому что в этом я был непримирим до конца.

ЛЕСС. Показываю вам теперь семь страниц документа 11-го Нюрнбергского процесса военных преступников. Это данные под присягой показания Адольфа Гетцингера из германской миссии в Будапеште. Вы хотите высказаться о них"

ЭЙХМАН. Так точно. Лично я Гетцингера не помню, даже если... даже фамилии такой не помню. Он здесь рассказывает, как он с невероятным трудом и т.д. и т.д. - каким-то образом ему удалось под конец спасти евреев... Разумеется, чтобы подчеркнуть свои особые заслуги. Это его законное право. У таких людей методы везде одни и те же, те же самые. Прежде всего, он старается выгородить себя, а затем, и это тоже вполне понятно, - обелить во всей этой истории свое ведомство.

Вот он пишет:

"Так, один из сотрудников Эйхмана рассказывал мне однажды, что он должен был участвовать как советник в разработке венгерских законов о евреях".

Я бы в этом сильно усомнился.

ЛЕСС. А вы участвовали в подготовке этих законов"

ЭЙХМАН. По законодательству о евреях" Вообще нет. Насколько я знаю, венгерское правительство просто скопировало немецкие законы.

ЛЕСС. Вы сначала не разрешали Гетцингеру посетить лагеря, в которые собирали евреев с целью депортации"

ЭЙХМАН. Я этого не помню. Вероятно, я запрашивал об этом Берлин, разрешено ли это мне.

ЛЕСС. Не то ли это, о чем он здесь говорит" Что вы, наверное, обращались за разрешением в Берлга?

ЭЙХМАН. Это возможно. Но не значит, что я или моя служба создавали ему трудности.

ЛЕСС. Вы заявляли Гетцингеру, что венгерских евреев посылают в Освенцим только для использования на работах, а отправляют вместе с семьями, чтобы - как он говорит здесь - чтобы разобщение семей не сказывалось на отношении к труду?

ЭЙХМАН. Не могу вспомнить. Конец апреля, май, июнь - в то время нормы языка... в то время еще говорилось про... Наверное, об Освенциме еще не говорили, а только - вот что возможно: может быть, он участвовал в... в первом совещании по графику отправки эшелонов и там услышал в первый раз слово "Аушвиц", Освенцим.

ЛЕСС. Вы его информировали о том факте, что в Освенциме умерщвляют газом и что мужчин отделяют от женщин?

ЭЙХМАН. Этого я не знаю, господин капитан, я ведь и сам знал только о том, что работоспособные... что все подряд, кто может работать, мужская там работа или... или другая, - всех используют на работах.

ЛЕСС. И никого там не душат газом?

ЭЙХМАН. Ах, конечно, я это слышал. Мне об этом и лагер-фюрер Гёсс сказал, верно...

ЛЕСС. Когда вы говорите о депортации целых семей, то это относятся и к детям, их туда же? Значит, и дети моложе 14 лет?

ЭЙХМАН. Господин капитан, я не знаю. Наверное, я уже говорил об этом - я не знаю, что было в директивах для Венгрии. Директивы издавал сам рейхсфюрер; они были такие разные, что нужное мне приходилось выискивать самому.

ЛЕСС. Если же в Освенцим отправляли только родителей и детей старше 14 лет, как же вы поступали с малыми детьми и младенцами" Вы о них заботились?

ЭЙХМАН. Господин капитан, я этого не знаю. Я уже неоднократно говорил: за это я не отвечал. С прибытием поезда и высадкой людей мои функции заканчивались.

ЛЕСС. Я читаю вам несколько строк из записок освенцимского лагерфюрера Гёсса:

"Рейхсфюрер СС подробно осмотрел во время своего посещения летом 1942 г. весь процесс уничтожения, начиная с высадки и до очистки бункера II. Вскоре после посещения рейхсфюрера приехал штандартенфюрер Блобель из ведомства Эйхмана и привез приказ рейхсфюрера, согласно которому все массовые захоронения надлежало вскрыть и трупы сжечь. Надлежало также устранить пепел таким образом, чтобы в будущие времена невозможно было сделать выводы о числе сожженных. Блобель уже проводил в Кульмбахе опыты по различным способам сжигания. У него было поручение Эйхмана показать мне эту установку".

ЭЙХМАН. Я не знаю, что имеет Гёсс именно против меня, если он все время представляет такие вещи. Выглядит это так, будто между нами существовала вражда, но ее не существовало. Блобель не был мне подчинен. Ни я ему, ни он мне.

ЛЕСС. А что утверждает здесь, в своих показаниях, ваш подчиненный Визлицени"

ЭЙХМАН. Это неверно, что он говорит:

"Кроме того, для устранения следов казней была создана отдельная команда, формально подчиненная Эйхману, "команда 1005" под руководством штандартенфюрера Блобеля".

Штандартенфюрер СС Пауль Блобель был раньше начальником "айнзацкоманды" на Востоке. Он пришел в мой отдел - как сказал Мюллер - "для хозяйственного обеспечения". Он и его люди получили разрешение ночевать, когда они находились в Берлине, в помещениях моего отдела. Блобель имел задание найти все массовые захоронения на Востоке, организовать их вскрытие, сжигание трупов и устранение следов. С этой целью он и двигался перед постепенно отступающим на запад фронтом и делал свое дело.

Долгое время между Блобелем и мной были напряженные отношения. Это был хамоватый человек с грубым голосом, который любил крепко выпить и пытался командовать моими подчиненными, вел себя у меня на службе словно хозяин. Такими правами он ни в малейшей степени облечен не был. Я потребовал от него объяснений.

Возник, естественно, скандал, поскольку он был штандартенфюрер, а я оберштурмбаннфюрер, т.е. на одно звание ниже его. По какому именно поводу я чуть было не схватился за пистолет, я уже не помню. Мюллер тогда энергично вмешался и прекратил ссору. Я слышал потом, когда уже был в Аргентине, что американцы повесили Блобеля в Ландсберге, потому что он служил раньше в расстрельной команде. Но об этом он никогда не рассказывал.

ЛЕТОПИСЕЦ. В "команде 1005" было с полдюжины офицеров СС, они лишь надзирали за работами. Всю грязную работу должны были выполнять заключенные концлагерей, охраняли их "вспомогательные полицейские", взятые, в свою очередь, из лагерей военнопленных. По завершению работ они были обязаны расстрелять заключенных, а затем эсэсовская команда уничтожала самих "полицейских".

ЛЕСС. Вам не казалось, что работа Блобеля предвещает поражение в войне?

ЭЙХМАН. Я высказывался уже в 1941 г. за что Мюллер выговорил мне в присутствии нескольких других начальников отделов. Я всегда говорил моим людям, что если так будет продолжаться дальше, то вместо того, чтобы выиграть войну, мы ее проиграем. С Визлицени я еще раньше вел разговоры и говорил: "Я не верю в тысячелетний рейх.

Я думаю, что, когда Гитлер умрет, рейх развалится.

Ведь империя Александра Великого распалась. Достаточно заглянуть в историю; если где-то возникала обширная империя, то со смертью основателя она, как правило, распадалась. Конфликты, соперничество, общее разложение".

Так я говорил, например, с Визлицени. Однажды в конце войны сказал Гюнтеру, что больше не верю в победу. Но все же должен сказать, что когда я услыхал в первый раз о ракетах, а потом снова и снова о "чудо-оружии", то картина для меня изменилась, и я поверил, что мы в самом деле сможем выиграть войну. И был одним их тех, что верил в "чудо-оружие". Это я должен признать.

ЛЕСС. Тут вы, конечно, были не единственным. Но надежды быстро развеялись.

ЭЙХМАН. В тот момент, когда вера в германское "чудо-оружие", на которое надеялись, наверное, все, улетучилась, а надежд становилось все меньше, они исчезали, - в такое время людям, подобным Бехеру, Визлицени, Крумаю и т.д. нужно было найти и освоить некий защитный набор слов, который помог бы им занять более или менее удобную позицию в случае поражения.

К тому же относится проявившееся позже их отношение ко мне. В этом причина однообразия их показаний. В несколько иной форме это относится и к сотрудникам VI управления Главного управления имперской безопасности, к Хёттлю и Ванеку из заграничной разведки. А также к служащим МИДа фон Таддену, Гетцингеру и Греллю.

Ведь пропаганда о моей персоне, катившаяся со страниц газет и т.д. не осталась, разумеется, неизвестной этим людям, привлеченным к ответственности. Частично они украсили свои показания грубейшей ложью и клеветой на меня. Это делалось с понятным намерением дистанцироваться от меня - все это, разумеется, после 1945 г. Собственно, пропаганда сделала меня фигурой, которой я никогда не был.

ЛЕСС. А вы сами разве не отмежевываетесь от тогдашних событий?

ЭЙХМАН. Видите ли, господин капитан, офицеры, подложившие 20 июля 1944 г. бомбу в ставке Гитлера, - да, эти люди не были в моих глазах, да и в глазах всех до мая 1945 г. - они не были государственными преступниками. Это были самые обыкновенные предатели, нарушившие присягу негодяи.

Теперь же я делю их на совершивших государственную измену и нарушивших присягу по идеалистическим мотивам - и просто изменников, нарушителей присяги. Потому что нельзя во время войны, не важно, кто управ... кто во главе государства...

По многим вещам - касается ли это мировоззрения или непосредственно моих дел, допустим, последнего времени, или материальных обстоятельств, - по многим таким вещам у меня была до 8 мая 1945 г. совершенно иная точка зрения, чем сегодня.

В то время мы жили с совершенно иным, я бы сказал, психологическим настроем по отношению к этим вещам, потому что были в состоянии такой войны - быть или не быть нашему народу. Ни о чем другом мы тогда не думали. Было ли это обусловлено пропагандой, или же чувством долга, или еще чем-то, имеет, вообще-то говоря, второстепенное значение.

В любом случае положение было именно таким. Не я один был таким; это были миллионы, иначе немецкий народ не выстоял бы пять лет против стольких сил и таких держав. Я не собираюсь заносить в протокол какие-то героические размышления - теперь, спустя 15 лет, я от них далек, - но тогда мы были настроены совершенно иначе, чем сегодня.

ЛЕСС. А почему вы сегодня рассуждаете иначе?

ЭЙХМАН. Только потом, после 45-го, я увидел, что не только я пересмотрел свою точку зрения, но что многие, многие другие пересмотрели свою точку зрения. Кто-то сразу же просто отмел все это, выбросил за борт. Мне казалось, что такие люди так же мало... э... так же далеки от моральных устоев, как и те, кто во время войны провозглашал верность долгу, а на самом деле думал другое.

Но были и люди, которые размышляли обо всем этом и не могли - да, я так считаю, - не могли найти ответа. И я тоже. Я должен честно признать: я не мог вот так сразу взять и отбросить все прежнее. Потом я постепенно поднимался к... на другую ступень, и время, которое ушло на то, чтобы прийти к сегодняшним взглядам, было очень долгим. Понадобилось даже... чтобы ракету посадили на Луну. С того времени я... радикальное изменение во мне... Нет, не во мне дело, это происходило само собой при мыслях обо всей той истории, обо всем, что связано с войной, со всем комплексом нации, с национализмом и всем остальным. Так долго это длилось у меня. Это я должен признать. До 8 мая 1945 г. я не признавал ничего, потому что не мог нарушить присягу. Мог только взять и застрелиться.

ЛЕТОПИСЕЦ. Однако же Эйхман постарался пережить Третий рейх. А отрицает, что в конце войны скрылся, только затем, чтобы подчеркнуть, что не чувствовал за собой вины. Разумеется, он знал, что победители возьмутся и за него. Он якобы презирает своих коллег, которые при капитуляции сбежали с фальшивыми документами, однако жил в Германии до весны 1950 г. под чужим именем, с фальшивыми документами. Весной 1945 г.

ЭЙХМАН под именем оберефрейтора военно-воздушных сил Адольфа Барта пробрался сначала из Тироля в Баварию. Американцы его задержали, но, когда начались допросы, он сумел бежать.

Далеко не ушел, и под тем же именем, но уже как "обершарфюрер СС" очутился в американском лагере военнопленных "Вайден" в Верхнем Пфальце. Там превратился в унтерштурмфюрера СС Экмана, который вскоре тоже сбежал и под именем Отто Хенингера нашел приют у крестьянина в Прине, на озере Химзее.

И 20 марта 1946 г. этот "Отто Хенингер, уроженец Бреслау" (т.е. Вроцлава, где, возможно, уже не существовало документов), объявляется в нижнесаксонском селении Эверзен как рабочий лесозаготовок. Он оставался в Эверзене и тогда, когда после денежной реформы его работодатель обанкротился.

Арендовал в Алътензальцкоте неподалеку от города Целле луг, завел кур и производил яйца и битую птицу.

К весне 1950 г. скопил достаточно денег для тщательно спланированной поездки за океан. Уехал через Австрию в Италию, там раздобыл паспорт на имя Рикардо Клемента. И с визой аргентинского консула в Генуе сел 14 июля 1950г. на корабль, идущий в Буэнос-Айрес.

ЛЕСС. Не хотите ли взглянуть вот на это фото? Это ваш снимок?

ЭЙХМАН. Так точно. Он сделан в Аргентине.

ЛЕСС. В каком году?

ЭЙХМАН. Это могло быть... Наверное, в Тукумане, да... Да, пожалуй, судя по костюму, в Тукумане. Значит, примерно... 1951-й или 1952-й. Нет, не 52-й. Да, я думаю, 51-й. Год 1950-й или 1951-й, да. (258:)

ЛЕСС. И что вы здесь надписали" Ваш почерк" "Адольф Эйхман, оберштурмбаннфюрер СС в отставке".

ЭЙХМАН. Так точно! Не могу вспомнить, кому я его дал. Может быть, Геллеру, может быть, он хотел иметь это.

ЛЕСС. Кем был Геллер?

ЭЙХМАН. Геллер, с которым я туда переехал, тоже штандартенфюрер СС. Однако я вспоминаю, что это мог быть и не Геллер. Мог быть кто-то другой, с кем я был тесно связан; это не женщина, а... лицо мужского пола, и я смутно припоминаю, что ему было важно, чтобы я поставил... (Эйхман берет сигарету.) Большое спасибо! Чтобы подписал мое звание...

ЛЕСС. Гм...

ЭЙХМАН. И я не помню, чтобы я вот так... как... чтобы я так надписывал фотографию на манер кинозвезды; я могу себе, скорее, представить, что сделал надпись на обратной стороне. Это ведь снимок, который был нужен для личного дела фирмы "Капри" и т.п. и оригинал был поменьше.

Это были небольшие фото, и я ведь не мог... Может быть, при копировании сфотографировали подпись с обратной стороны и пересняли ее на на лицевую сторону?

ЛЕСС. Но это фото примерно 51-го года, так" -

ЭЙХМАН. 50-го или 51-го, когда я работал в "Капри". Когда я был в Тукумане, там работал.

ЛЕТОПИСЕЦ. Суду была предъявлена еще одна фотография Эйхмана. На ней он в обществе двух мужчин в гражданской одежде на палубе корабля, уносящего их в Южную Америку. Упомянутая им "Капри" - это компания, проводившая по заданию правительства Аргентины изыскания по выбору места для строительства гидроэлектростанций и проектированию.

В ней работали преимущественно немцы, покинувшие Германию после войны. Опытный организатор Рикардо Клемент, обзаведшийся к тому же аргентинским паспортом, руководил вначале отрядом местных неквалифицированных рабочих и быстро продвигался по службе, так что вскоре зарабатывал столько, что смог привезти семью. В конце июня 1952 г. Вера Эйхман, урожденная Либль, проживавшая в Аусзее с сыновьями Клаусом, Дитером и Хорстом, отправилась в путь через Геную и Буэнос-Айрес в Тукуман, где работал в то время Эйхман. Вначале сыновья считали его "дядей Рикардо".

У них осталась прежняя фамилия, а мать жила под своей девичьей фамилией. Это положение сохранилось и после того, как правительственные подряды у компании "Капри" закончились и оставшийся без работы Рикардо Клемент с семьей перебрался в пригород Буэнос-Айреса.

Владелец квартиры, которую они снимали, еврей Франциско Шмидт, отзывался впоследствии о своих квартирантах только с похвалой. Эйхман работал сначала в маленькой прачечной, затем последовательно служащим, руководителем кроличьей фермы, а когда он, в конце концов, устроился в представительство концерна "Даймлер-Бенц", то за несколько месяцев достиг должности руководителя самостоятельного отделения. Вскоре он уже смог купить участок и построить дом.

ЛЕСС. Соответствовало ли ваше последнее звание в СС вашим полномочиям?

ЭЙХМАН. В гестапо начальник отдела имел звание, соответствующее правительственному советнику - это штурмбаннфюрер или старшему правительственному советнику - оберштурмбаннфюрер.

А в самом Главном управлении СД на этой должности можно было получить и следующее звание - при требуемой выслуге лет. Наверное, это был предел. Я, например, просидел в звании оберштурмбаннфюрера, кажется, четыре года.

По всем статьям мне уже полагался, по крайней мере, следующий чин. Группенфюрер Мюллер спросил меня однажды:

"Ну что, Эйхман, как насчет государственной должности""

А я ему сказал:

"Если это не приказ, то я бы просил не считать меня кандидатом, потому что я хочу остаться в своем звании".

Ведь я хотел уйти оттуда, вернуться в строй. Или, если бы это не удалось, перейти в полицей-президенты какого-нибудь города.

ЛЕСС. Ведь то, чем вы занимались, было высшей государственной тайной.

ЭЙХМАН. Поскольку я давно не носитель секретности - ни просто секретных сведений, ни государственных тайн, - то я уже никак, ни в малейшей степени не связан присягой, которую когда-то принял и которой обязан был следовать только до 8 мая 1945 г.

С этого дня я внутренне свободен, даже если должен пострадать за совершенное. У меня не осталось моральных обязательств. И поэтому нет никаких причин отказываться отдачи показаний.

ЛЕСС. И вы ничего не скрываете?

ЭЙХМАН. Можно, конечно, считать, что я охотно рассказываю все то, в чем меня, скажем так, особенно обвинить нельзя, но "забываю" о тех вещах, которые, скажем так, и есть суть дела. Я должен такое отвергнуть по, моральным причинам. Я стою на той точке зрения, что это было бы трусостью.

ЛЕСС. Значит, вы ничего не приукрашиваете?

ЭЙХМАН. Года полтора назад я услышал от одного знакомого, вернувшегося из поездки в Германию, что среди части немецкой молодежи становится заметным определенное чувство ответственности, комплекс вины за все происшедшее.

Этот факт был для меня, я бы сказал, таким же событием, каким стало бы сообщение о первых людях на Луне.

Это было важно для моей внутренней жизни, вокруг этого роилось много мыслей. Именно поэтому я решил не уклоняться от обвинений, когда обнаружил, что за мной следят, что я, можно сказать, окружен.

Я уже знал, что меня опознали, что кольцо вокруг меня все время сжимается.

Во-первых, был приказ израильского премьер-министра Бен-Гуриона искать меня, я прочел об этом в газете.

Во-вторых, мне стало известно, что некие люди интересовались местностью неподалеку от меня - они-де хотят купить участок для фабрики швейных машин.

Но там не было ни электричества, ни пресной воды, и я понял, что они - во всяком случае, судя по их речи - евреи из США. У меня была тогда прекрасная возможность еще раз скрыться.

Я этим не воспользовался, а продолжал свое дело - пусть будет, что будет...

С документами и отзывами, которые у меня были, я мог бы запросто получить место, например, в аргентинской государственной службе, где-нибудь в Патагонии. Я отказался от этого, потому что решил, что теперь не имею права исчезнуть, особенно после того, как разговор о чувстве вины немецкой молодежи произвел на меня такое впечатление.

ЛЕТОПИСЕЦ. Честь обнаружения убежища Эйхмана и тем самым - возможности предать его в руки правосудия оспаривают разные люди. В их числе Симон Визенталъ, называвший себя "охотником за Эйхманом"; в течение многих лет он шел по многим следам и высказал немало догадок, но Аргентиной заинтересовался слишком поздно.

Среди них и журналист Тувия Фридман, подвергшийся нацистским преследованиям и брошенный в концлагерь у себя на родине в Польше.

Факты же таковы: уже в конце 1959 г. агенты израильской разведки начали в Оливос, пригороде Буэнос-Айреса, слежку за служащим по имени Рикардо Клемент. А первым, кто указал своим израильским коллегам на Аргентину, был Фриц Бауэр, генеральный прокурор из Франкфурта-на-Майне.

Только в марте 1960 г. агенты добыли достаточно доказательств того, что Рикардо Клемент - это Адольф Эйхман. Но похищение было спланировано и подготовлено, когда семья Эйхманов переехала в только что построенный собственный дом на краю города.

На этой окраине, вечером 11 мая 1960 г. между автобусной остановкой и своим домом

Эйхман был схвачен, усажен в автомобиль и увезен на подготовленную конспиративную квартиру. Там его спросили:

"Как ваше имя"

И он ответил: "Я Адольф Эйхман. А вы израильтяне"

До 20 мая его держали в этом убежище, большую часть времени под действием снотворных. А вечером последнего дня отвезли в инвалидном кресле в аэропорт, выдав за тяжелобольного богача, пожелавшего окончить свои дни в Земле Обетованной. И погрузили в израильский самолет, прилетевший в Буэнос-Айрес на самом деле специально за Эйхманом.

23 мая в Хайфе ему было зачитано обвинение в том, что

"...за годы с 1938-го по 1945-й он был виновником гибели в Германии и в оккупированных ею областях миллионов евреев".

Эйхману был задан вопрос:

"Вы признаете себя виновным"

Он ответил:

"Мне не в чем признаваться, кроме того факта, что не я ответствен за действия, в которых меня обвиняют. Я докажу это в должное время".

ЛЕСС. Я хочу прочесть вам некоторые места из немецкого журнала "Штерн". В номере от 9 июля 1960 г. вышла статья о вас. Я прочту вам только несколько отрывков. Здесь написано:

"Вот он - это о вас - делает надпись на книге "Атом" д-ра Фрица Кана:

"Я духовно одолел эту книгу и нашел замечательное подтверждение национал-социалистической веры и веры в Бога; а поскольку она находится в дальнем родстве с материализмом коммунистического мировоззрения, т.е. с ленинским материализмом, я предостерегаю моих детей от того, чтобы валить все это в одну кучу.

Ленинско-марксистская доктрина учит материализму. Он холоден и безжизнен.

Напротив, вера в Бога сердечна, естественна, вечно жива. Но, к сожалению, мне приходится опасаться, что трем моим сыновьям, при их невежестве, все это ни к чему - так, из пустого в порожнее".

Вы такое помните?

ЭЙХМАН. Там у меня устроили обыск, после того как меня похитили. Вот что я из этого заключаю. Да, знаю, я это написал, так точно! Потому что мои сыновья демонстрировали такую... скажем, незаинтересованность в своем духовном развитии, что я предостерегал их.

ЛЕСС. В "Штерне" написано дальше:

"Он рассказывал им, в чем он находит и видит для себя оправдания: вашего отца ищут, его обвиняют в ужасных вещах, но это неправда. Он всегда был только прилежным чиновником, которой делал то, что ему приказывали, но никогда не убил ни одного человека".

ЭЙХМАН. И это верно!

ЛЕСС. И дальше:

"Он не скрывает от друзей, кто он такой, ведет нескончаемые разговоры; читает все, что опубликовано после войны и относится к области его компетенции - к "еврейскому вопросу".

Он отчаянно цепляется за последнее, что ему осталось в оправдание его деятельности: за верность присяге, исполнение долга, повиновение. И люто ненавидит каждого, кто в последние часы "тысячелетнего рейха" предпочел человеческие чувства безоговорочному повиновению.

Он читает книгу Герхарда Больдта "Последние дни рейхсканцелярии" и обнаруживает, что автор Больдт не был предан своему фюреру до последнего вздоха. Текст на суперобложке книги начинается так:

"В январе 1945 г. молодой офицер-фронтовик..."

ЭЙХМАН зачеркивает "офицер-фронтовик" и надписывает: "подонок".

И на том стоит: всюду, где на страницах книги появляется Больдт, - приписывает: "подонок", "изменник" или "подлец". А там, где Больдт рассказывает, как в последние дни национал-социалистического рейха высшие чины СС, такие важные и чванливые, стали будто ниже ростом и искали общения, на полях появляется замечание Эйхмана: "Автор - глупейшая ж..."

В другом месте Эйхман пишет:

"Отрубить надо было голову автору, этому подлецу. С такими подонками мы и проиграли войну".

И, наконец, на последней странице книжки - резюме Эйхмана:

"1. Каждый может жить, как он хочет.

2. Но тогда не надо изображать из себя офицера, ибо

3. Офицер = верность долгу согласно присяге!"

Снова все та же соломинка - "верность долгу", за которую он цепляется, со страстью изобретая слова, которых не ведал, когда хладнокровно, со смертельной пунктуальностью помогал "решать еврейский вопрос".

Это ваши заметки на полях"

ЭЙХМАН. Да, мои. Но конечно, это... это подлость - говорить про соломинку, которой я, дескать, раньше не знал. Знал всегда. Для меня это норма.

Я принял за норму императив Канта, притом уже давно.

Я строил мою жизнь в соответствии с этой нормой и следовал ей в заметках для моих сыновей, когда видел, как они распущенны. И пытался суровыми словами призвать их к благоразумию...

Если я читал книгу, то при чтении... если меня охватывал праведный гнев, я хватался за карандаш и записывал - то, что мне в этот момент казалось важным.

ЛЕСС. Вот "Штерн" пишет дальше:

"Знакомые и друзья, которые общались с ним в Аргентине, характеризуют его как человека, внутренне сломленного; он хотя и понимает свою вину, которую не передать никакими словами, но не решается признаться себе в этом и, закусив удила, яростно ищет формальных оправданий, чтобы не быть вынужденным вынести себе самому приговор".

ЭЙХМАН. Это неверно. Это... это... журналистская болтовня!

ЛЕСС. Дальше:

"Совесть Эйхмана... Он записывает:

"Я уже устал жить анонимным странником между мирами. Голос сердца, от которого не уйти ни одному человеку, все время нашептывает мне, подсказывает путь к покою. Я хочу примирения, с моими бывшими противниками - тоже.

Может быть, это в немецком характере. Я был бы последним из тех, кто не готов предстать перед германскими инстанциями, если бы не задумывался над тем, что политические интересы в отношении к подобным делам слишком велики и результат вряд ли будет ясен.

Я далек от того, чтобы хоть в малейшей степени усомниться в справедливости германского суда, но совершенно не представляю себе правового статуса бывшего исполнителя, который обязан был действовать в соответствии со служебной присягой и выполнять полученные приказы и указания, - моего статуса в сегодняшнем правосудии, при вынесении приговора.

Я был всего лишь верным, аккуратным, корректным, прилежным исполнителем. Был вдохновлен чувствами к своей родине, имел честь принадлежать к СС и служить в Главном управлении имперской безопасности. Внутренне я никогда не был ни подлецом, ни изменником.

И, оглядываясь на свое прошлое, я убеждаюсь со всей добросовестностью, что не был ни убийцей, ни организатором массовых убийств. Но чтобы ни на волосок не отклониться от правды, я желаю сам обвинить себя в содействии убийствам, потому что передавал получаемые мною приказы о депортации и потому что, по меньшей мере, часть этих депортированных была убита, хотя и совсем другой службой.

Я сказал, что если стану строго и беспощадно судить себя сам, то должен буду обвинить себя в содействии убийствам.

Но я еще не вижу ясно, имею ли я на это право по отношению к моим непосредственным подчиненным. Так что я все еще нахожусь в состоянии внутреннего конфликта.

Мое субъективное отношение к происходившим событиям определялось моей верой в необходимость тотальной войны, и я был обязан верить лозунгу, постоянно провозглашаемому руководителями тогдашнего германского рейха:

"Победа в этой тотальной войне или закат немецкого народа". На основании этого я с чистой совестью и верой в сердце исполнял приказы и следовал долгу".

ЭЙХМАН. Так точно!

ЛЕСС. Это сделанные вами записи или...

ЭЙХМАН. Я не могу вспомнить, где я их сделал, но это мои слова. Я узнаю слова. Откуда... откуда они, я не могу объяснить.

ЛЕСС. И дальше "Штерн" пишет:

"Но этот Эйхман не был человеком озверевшим или отупевшим. Согласно заслуживающим доверия свидетельствам, он был, скорее, сентиментален. Тем не менее, этот человек, который все видел и знал, подписывал приказы о депортации, означавшие для многих сотен тысяч людей смерть. Он был чиновником смерти, и он знал это, когда был им.

Он не испытывал тогда ни сомнений, ни стремления ссылаться на необходимость подчинения приказу. Ему придется отвечать за это".

ЭЙХМАН. Последнее - это журналистская болтовня. Если моей установкой была верность присяге, то не надо... то нечего тут возиться и толковать превратно... Эти журналисты, они могут... И писатели, сочинители романов, тоже могут.

ЛЕСС. Как вы относитесь к пометкам в ваших книгах"

ЭЙХМАН. Относительно того, что я писал на моих книгах, я придерживаюсь той точки зрения, что это обстоятельство - мои записи на моих личных книгах - не должно интересовать никого, если я не одалживаю кому-либо эти книги. А я их никому не давал.

Господин капитан, разрешите мне высказать под конец личные соображения и сообщить здесь мое личное решение. Я рассказал теперь все, что смог извлечь из памяти, хотя прошло 15 лет. В основном - так я, во всяком случае, полагаю - ничего существенного не осталось.

Но я уверен, что должно быть еще множество деталей и я мог бы их ясно представить себе, если что-то меня подтолкнет.

Я прошу принять во внимание, что в любом случае я готов сообщить о происходившем все, что знаю. Внутренне я давно уже был готов к такому полному признанию, только не знал, куда приведет меня для него судьба.

В январе мне сказали, что еще в этом году я предстану перед судом. Так же точно, как мне сказали, что свой 56-й год я не переживу. Первое уже наступило, второе, я полагаю, неотвратимо. Уже одно это дает мне полную внутреннюю готовность добровольно дать показания обо всем, что я знаю.

Всю свою жизнь я привык повиноваться, с самого детства и вплоть до 8 мая 1945 г. а за годы, проведенные в СС, это превратилось уже в безоговорочное, рабское повиновение.

И что дало бы мне неповиновение? И кому пошло бы оно на пользу? Все главное и определяющее в событиях с 1935-го по 1945 г. никогда не было мне доступно; я находился на слишком низкой ступени как по званию, так и по должности.

Несмотря на все это, я, конечно, знаю, что не могу умыть руки, сложить с себя ответственность, ибо тот факт, что я был всего лишь исполнителем приказов, ничего сегодня не значит. Те, кто планировал, кто решал и приказывал, задешево ушли от ответственности, покончив с собой. Другие из этой компании мертвы или их нет.

Хотя на моих руках нет крови, я буду, конечно, признан виновным в пособничестве убийствам. Но как бы там ни было, я внутренне свободен, чтобы покаяться в ужасном прошлом лично.

Я знаю, что мне предстоит быть осужденным на смерть.

Я и не прошу пощады, мне это не подобает.

И я готов, если это будет означать еще большую меру покаяния, показать устрашающий пример всем антисемитам этого мира - публично повеситься.

Пусть мне разрешат еще написать перед этим книгу об ужасах - как предупреждение и на страх нынешней и будущей молодежи, и пусть тогда завершится моя земная жизнь. Вы позвольте мне, господин капитан, передать вам это заявление - в ваши дела?

ЛЕТОПИСЕЦ. Эйхман хочет перед казнью написать мемуары, как Рудольф Гёсс, комендант лагеря уничтожения Освенцим, и д-р Ганс Франк, генерал-губернатором оккупированной Польши. Оба они оставили письменные воспоминания. От Эйхмана же остались только собственноручные признания, но они скудны, отрывочны, обходят конкретные подробности и задуманы явно как некое оправдание перед своей семьей.

Таким образом, протоколы допросов в Израиле остаются важнейшим и самым подробным документом о характере и деяниях этого человека, чье имя навсегда связано с историей геноцида - с истреблением евреев.

По сути дела, Эйхман был - как и показал судебный процесс - не более чем исполнителем. Побудительной причиной его поступков был не столько антисемитизм, сколько служебное рвение, карьеризм, наслаждение властью над жизнью и смертью. Он был горько разочарован тем, что не поднялся над средним слоем эсэсовской иерархии и его петлицы украшали лишь четыре звездочки и нашивка оберштурмбаннфюрера - подполковника СС. Он никогда не мог понять, что деспоты предпочитают держать палачей - своих подручных - в тени.

Вести допросы по его делу было поручено капитану полиции Авнеру Лессу, бывшему жителю Берлина, хорошо знавшему условия жизни в Германии до 1933 г. и говорившему с Эйхманом на его родном языке.

Он пользуется старой как мир уловкой криминалистов: задавая вопросы, то и дело переходит от одного эпизода к другому, поскольку это сбивает обвиняемого с толку и тот путается в показаниях. Так что изучение 3564 страниц протоколов допроса было нелегким делом.

В книге хватило места лишь для части этих протоколов, Йохен фон Ланг и Клаус Зибилл объединили разбросанные по разным местам факты, относящиеся к отдельным вопросам, и по возможности привели их в определенный порядок - по месту и времени событий. Для историков были важны показания Эйхмана, проливающие свет на масштабы и методы нацистских преступлений и в то же время показывающие, как рядовой человек бюргерского происхождения и нормального воспитания, без криминальных наклонностей, может превратиться в изверга исключительно под влиянием условий - прославления насилия и ослепления "фюрером".

Допросы начались 29 мая I960 г. спустя девять дней после прибытия Эйхмана в Израиль.

До 2 февраля 1961 г. арестованного приводили к капитану полиции Лессу через различные промежутки времени 90 раз. Он провел с Эйхманом на допросах в общей сложности 275 часов. Вопросы и ответы записывались на магнитофон и затем перепечатывались.

Эйхману предъявлялись распечатки, одна за другой, всего 77 кассет. Неровным почерком, каракулями, он исправлял лишь немногое, подтверждая каждый раз, что "этот текст сверен мной с магнитофонной записью и собственноручно исправлен, я подтверждаю точность и правильность записи моей подписью".

Через два месяца после последнего допроса 11 апреля 1961 г. в Иерусалиме начался судебный процесс.

Суд был создан новым законом специально для этого процесса. Многие евреи, которые прежде находились во главе еврейских общин Берлина, Вены, Праги, Будапешта выступили как свидетели обвинения. Эйхман во всем признавался, но ссылался на приказы сверху. Может быть, он втайне надеялся, что будет осужден только за пособничество убийствам и таким образом избежит приговора к смерти.

Но сам масштаб преступлений не позволял квалифицировать их иначе, чем убийства.

В остальном процесс был, насколько позволяли чувства судей по отношению к обвиняемому, безупречен.

Процесс длился семь месяцев, и каждый день заседаний суда напоминал о страданиях и гибели евреев.

Одиннадцатого декабря 1961 года председательствующий объявил приговор: смерть.

Через полгода, 31 мая 1962 г. Адольф Эйхман был повешен.

Труп его был сожжен, пепел высыпан в море

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В первый раз я увидел Адольфа Эйхмана в 16 часов 45 минут 29 мая 1960 года.

В помещении, где должен был начаться допрос, находились мой непосредственный начальник полковник Хофштеттер и я; туда привели Эйхмана. Мы были напряжены, даже прекрасно владеющий собой полковник не мог скрыть, что нервничает. Но когда заключенный, одетый в брюки и рубаху цвета хаки, в открытых сандалиях на босу ногу, предстал перед нами, я был разочарован.

Не могу сказать, чего я ждал - наверное, фашиста, каких мы видели в кино: высокого роста блондина с голубыми глазами и сверлящим взглядом, с надменным, господским выражением лица. Но предо мной стоял самый обыкновенный человек, чуть выше меня ростом, скорее худой, чем стройный, с довольно бедной шевелюрой. Совсем не Франкенштейн и не колченогий дьявол с рогами. Эта "нормальность" только усилила впечатление от его устрашающих признаний, если сравнить их с тем, что я уже знал из документов.

Наши беседы Эйхмана начал с просьбы. В Аргентине он носил очки. Их у него изъяли, но они ему нужны. Я велел отдать ему очки. Потом по соображениям безопасности стекла были заменены линзами из пластика; он хотел делать заметки, готовясь к допросу, и мне пришлось позаботиться о том, чтобы днем он всегда мог пользоваться очками в своей камере. Он много курил, и я приказал увеличить его табачный рацион. Кроме того, он постоянно получал сигареты от меня; тогда я был курящим, и когда закуривал, то давал сигарету и ему. Причин делать ему послабления у меня не было, но с сигаретой он становился разговорчивее и сосредоточивался на показаниях.

Когда он сидел напротив меня в первый раз, это был сплошной комок нервов. Левая сторона его лица дергалась. Руки дрожали, он их прятал под стол. Я чувствовал - он боится, что с ним быстро расправятся. Он ведь знал только гестаповские (270:) методы допроса - свои и своих бывших коллег. Он не мог представить себе, что израильская полиция будет обращаться с ним исключительно корректно.

Поначалу я воспринял сидящего вот так передо мной Эйхмана как птичку, которую держу в руках, - она целиком в моей воле. Но в ходе допросов у меня возникли другие ощущения. Его показания и документы позволяли отчетливо понять, с какой холодной изощренностью и хитростью он планировал и осуществлял истребление евреев.

Это привело к тому, что в какие-то дни мне хотелось избежать любого общения с Эйхманом, и я искал повода, чтобы перенести допрос на другой день, потому что чувствовал себя не в состоянии следить за его отвратительными описаниями или выслушивать его неуклюжую ложь.

И тем не менее допросы велись с начала адо конца в тоне беседы. В первые дни случалось, что в разгар дискуссии мы говорили одновременно или перебивали один другого. Но после того как секретарши, распечатывавшие магнитофонную запись, стали жаловаться на такие перебивки, на неразборчивую запись, мы договорились, что Эйхман замолкает, если я подаю ему знак. Эта система действовала успешно.

Говорил он на ужасающем немецком. Вначале я его с трудом понимал - этот его австрийско-берлинский нацистско-чиновничий немецкий с аршинными фразами, в которых он и сам не раз запутывался. А после первой встречи с адвокатом Эйхман спросил меня:

"Господин капитан, вы знаете, что сказал мне доктор Серватиус? Он недоволен моим немецким, он сказал:

"Сначала вам надо снова научиться говорить по-немецки. И лучшему переводчику не справиться с вашими периодами!"

Особенно бросалось в глаза полное отсутствие у Эйхмана чувства юмора. У него были тонкие губы, и если несколько раз он все же улыбнулся, то глаза его так ни разу и не осветились улыбкой. Он всегда выглядел язвительным и одновременно агрессивным.

Его стратегия защиты была неизменной с самого начала. Я был знаком с ней еще со времени Нюрнбергских процессов; он ей неизменно следовал. Он знал, что речь идет о его голове, и стал "окапываться" с первого же допроса.

До тех пор пока не предъявлялись доказательные документы, он все отрицал (так же точно вел себя в Нюрнберге его бывший шеф Кальтенбруннер). Когда это не помогало, Эйхман изображал себя этаким "малым колесиком" и перекладывал всю вину на вышестоящих и подчиненных. И всегда ссылался на необходимость подчиняться приказам.

Всеми тремя способами он пользовался и во время допросов, и на суде в Иерусалиме. Он явно надеялся избежать виселицы, если ему удастся убедить всех нас в своей незначительности. Только поэтому он так подробно рассказывал мне о массовых убийствах, при которых он - действительно совершенно пассивно - присутствовал. Он ждал, что после его откровенных рассказов о преступлениях, совершенных другими, ему поверят, когда он будет лгать, выгораживая себя.

Я стал для Эйхмана, по существу, единственным человеком, с которым он мог общаться. Мне он мог рассказывать все, лгать и говорить правду. Иногда обвинительный документ так потрясал его, что он в полной растерянности тут же признавался в том, что там вскрывалось. Когда же начинал осознавать масштаб содеянного, то на следующем допросе просил вернуться к тому или иному эпизоду и разрешить ему высказаться еще раз. И на этот раз отрицал все, в чем в прошлый раз непроизвольно признался.

Однажды Эйхман даже сделал мне настоящий комплимент. Предметом допроса был проект письма имперского министерства по делам оккупированных Восточных областей, в котором шла речь об устройствах для удушения газом и содержалась следующая фраза:

"...Следует также иметь в виду, что штурмбаннфюрер Эйхман, ведущий дела по еврейскому вопросу в Главном управлении имперской безопасности, согласен с этим предложением..."

Документ был тяжким обвинением, но он тут же признался, что обсуждал его с автором письма. Когда мы потом проверяли распечатку с пленки, Эйхман заявил, что на следующем допросе хочет сделать некие дополнения. А в ответ на мое замечание, что он может отвечать на допросах так, как считает нужным, пустился в похвалы.

Он, мол, хорошо знает, что я ни разу не пытался ни обещаниями, ни угрозами добиться от него признаний. И поэтому испытывает потребность, заявил он официальным тоном, поблагодарить меня за корректность при допросах. И при этом церемонно поклонился.

Если вначале он был весь словно комок нервов, то уже через неделю более или менее взял себя в руки - допросы явно успокаивали его. Но однажды - это было, наверное, в первой половине июля 1960 г. - все-таки впал в панику, решив, что настал его последний час. В комнату, где шел допрос, вошел офицер охраны и приказал Эйхману следовать с ним - его отведут к судье. В сильном испуге Эйхман поднялся. И когда солдат охраны стал завязывать ему глаза, у него подкосились колени.

"Господин капитан, - умоляюще закричал он мне, - я ведь еще не все рассказал вам!"

Я постарался его успокоить:

"Вас только отведут к судье, чтобы он мог продлить срок содержания под стражей. Затем мы продолжим допрос".

Это привело его в чувство, и он твердой походкой вышел из комнаты, сопровождаемый двумя солдатами. Повязка нужна была только затем, чтобы он не видел дороги.

Самым неприятным были попытки Эйхмана втереться в доверие. Так однажды, указав на эмблему израильской полиции, он сказал мне:

"Когда я вижу этот знак, господин капитан, я понимаю, что мы, собственно говоря, коллеги. Я ведь тоже служил когда-то в полиции".

Я поставил его на место:

"Вы никогда не были полицейским. Вы были в СС и СД".

Смущенно глядя на меня, он смог только сказать:

"Ах да"

И после непродолжительной паузы продолжал:

"Но у меня нет страха перед полицией. Я ведь знаю ее. Суд - это уже другое дело, я никогда не был под судом".

Я воспроизвожу здесь отдельные сцены только для того, чтобы показать человека, который сидел передо мной во время допросов и при правке распечатанных магнитофонных записей. Больше всего меня возмущало, что Эйхман явно не ощущает чудовищности своих преступлений и ни в малейшей степени не испытывает раскаяния. Когда 1 января 1961 г. я упомянул о начале нового года, Эйхман заявил:

"Вы позволите, господин капитан, пожелать вам приятного Нового года"

При этом он поклонился и, сидя, щелкнул под стулом каблуками. Я только сказал, что не смогу ответить ему таким же пожеланием. На это он:

"Конечно, господин капитан, я очень хорошо понимаю, что вы не имеете права". Что у меня и в мыслях не могло быть такого, ему в голову не пришло.

Его бесчувственность стала для меня еще нагляднее, когда однажды он спросил, есть ли у меня братья или сестры, родители. Когда я ответил, что мой отец был депортирован его, Эйхмана, службой - увезен из Берлина в январе 1943 г. в одном из последних эшелонов с евреями, - он широко раскрыл глаза и воскликнул:

"Но ведь это ужасно, господин капитан, просто ужасно!"

Вполне понятно, что я не считал для себя возможным сообщать ему еще что-либо о моей семье. Но читателю сведения о нашей судьбе могут послужить дополнением к протоколам допроса. Я родился в Берлине в 1916 г. на Прагерштрассе.

Родители моего отца были выходцами из Восточной Пруссии, а мать происходила из семьи, многие поколения которой жили в Берлине. Мои родители были добрыми евреями и такими же добрыми немцами. Отец всегда много и честно трудился, пока имел на это право.

Когда в 1914 г. разразилась Первая мировая война, он пошел в армию добровольцем. Вернулся с войны, всегда очень гордился полученным там Железным крестом. Моя мать, "к счастью", скончалась вскоре после прихода Гитлера к власти - в возрасте сорока пяти лет, в Берлине.

За лучшие годы юности я должен быть благодарен лесной школе у станции городской железной дороги Хеерш-трассе. Это была первая в Германии школа совместного обучения, к тому же с продленным днем; там мы обедали, потом у нас был "мертвый час", уроки готовили там же, в школе; много занимались спортом. Дух этой школы сохранился настолько, что ее бывшие ученики до сих пор встречаются каждый год в Берлине.

Когда Гитлер пришел к власти, мне едва минуло шестнадцать лет. Всего через несколько дней СА и гестапо устроили обыск в нашей квартире. А в тот день, когда нам пришлось отвезти мою мать в больницу, из которой она уже не вышла, к нам явился вечером до зубов вооруженный штурмовик. Нас обвинили в том, что мы вынесли из дома "материалы враждебного содержания" - на носилках, на которых несли мать. Когда летом того же года отец пришел к убеждению, что СА особенно интересуется мной, он отправил меня во Францию.

Пятого сентября 1933 г. я приехал в Париж - беженец, не имеющий разрешения на работу. Однажды меня выселили из гостиницы - не было денег, чтобы заплатить за комнату. Хозяин не отдал мое имущество; у меня осталось только то, что было на мне. На ногах - гимнастические туфли, зимой в Париже это не сахар!

Но когда молод, выкручиваешься из любых неприятностей как можешь и все опять устраивается. Париж стал моей второй родиной, но в то же время я хорошо понимал, что мне, еврею, в тогдашней Европе оставаться нельзя. Поэтому я вступил в "Гехалуц" - молодежную сионистскую организацию, обучавшую молодых людей для работы в сельском хозяйстве в Израиле - тогда еще Палестине.

В начале 1935 г. в Париже выступал с докладами Альфред Дёблин. Кто-то из моих друзей, рассказывая мне об этом, вспомнил о присутствовавшей там очаровательной девушке из Германии. Я решил повидать как-нибудь это чудо, пошел туда, увидел ее и страстно влюбился. Друзьям я коротко объявит: "Женюсь на ней я!"

Девушка была из Гамбурга. Когда она сообщила семье, что мы подумываем о свадьбе, разразился такой скандал, что казалось - рушится мир: я ведь был беднее нищего, мне не исполнилось и двадцати, у меня даже не было специальности. Семейство спровадило Веру в Стокгольм, чтобы развести нас подальше, но в шведской столице она выдержала только три месяца - и вернулась в Париж.

Гамбургское семейство признало свое поражение и поставило только одно условие - я должен приобрести специальность. Я пошел на курсы дамских парикмахеров, окончил их и получил красивый диплом; теперь я, значит, мог делать Вере прическу. Седьмого ноября 1936 года мы зарегистрировали брак в мэрии 5-го округа Парижа.

Парижский "Гехалуц" послал нас сначала в учебное хозяйство, кибуц на юге Франции. В конце августа 1938 г. мы получили сертификат для переезда в Палестину и в начале сентября ступили на берег в тель-авивском порту. Работу нашли на апельсиновых плантациях в Гадере, Вера - на сборе и резке плодов, значит, только в сезон, но я получил постоянное место. Правда, хозяин не мог платить зарплату в срок, и от работы ломило спину, но зато мы были теперь как-то устроены.

В октябре 1939 г. на шестом месяце первой беременности Вера заболела, это был спинальный паралич. Сначала она полностью утратила подвижность, воспалившийся нерв вызывал сильные боли, каждое движение причиняло ей мучения. Ни в одну больницу Веру не брали. Нигде не было квалифицированных врачей и необходимого оборудования - дыхательных аппаратов или водяного матраца.

В Гадере у нас была крохотная комнатка с кухней, "удобства" - метров за тридцать в саду. Не было электричества, только керосиновые лампы и керосинка. Мне пришлось уйти с работы, чтобы ухаживать за Верой. Врачи очень старались, но в те годы мало что знали о полиомиелите. Они обсуждали, не лучше ли прервать беременность. К счастью, в конце концов, они от этого отказались; наша дочь, родившаяся в феврале 1940 г. теперь уже сама мать двух очаровательных девочек.

Моя сестра, жившая в Тель-Авиве, оставила работу и взяла ребенка к себе. А я учился делать Вере массаж и в течение двадцати двух месяцев занимался только уходом за ней. Пособия для безработных и по уходу за больным - этого хватало только на то, чтобы не умереть с голоду.

В то время мы жили еще и под впечатлением несчастья с Вериной матерью. Незадолго до начала Второй мировой войны ей удалось уехать из Германии, но в Белграде она застряла и была схвачена нацистами. 30 марта 1942 г. ее убили вместе со многими другими. Она успела отправить нам свои вещи, и спустя долгое время, после множества проволочек, они прибыли. Я продавал их по одной, за гроши.

У Веры была железная воля, она хотела побороть свой недуг. Училась передвигаться по дому, делать какую-то работу. Ей приходилось целый день носить, даже в жаркую погоду, высокий ортопедический корсет. Выходить из дому она могла только с палкой и опираясь на мою руку. Когда я в первый раз вывез ее в инвалидном кресле на улицу, она расплакалась; тут она впервые полностью осознала, что никогда не сможет ходить, как все здоровые люди.

Через девять лет у нас родился еще сын. При родах дело шло о жизни и смерти Веры, но потом - она была горда, что на этот раз может сама пеленать ребенка. Когда здоровье Веры позволило оставлять ее одну, я стал искать место. Английскому правительству подмандатной территории требовались полицейские для охраны военных объектов. Я подал заявление и после месячной волокиты в полиции Хайфы был назначен в охрану тамошнего аэропорта. Дежурил я по ночам, чтобы иметь возможность днем помогать Вере по хозяйству. На этой работе я пробыл четыре с половиной года.

Когда мне представилась возможность перейти в отдел по контролю цен в министерстве экономики, я за нее тут же ухватился. Несравнимо большая зарплата позволила нам впервые жить без постоянных мыслей о деньгах, а благодаря банковскому кредиту в 1946 г. мы смогли даже приобрести в собственность небольшую квартиру. Крохотную, но свою, и она стала для нас раем на Земле - нам не надо было больше снимать жилье. Когда было провозглашено государство Израиль, меня сразу перевели в новый контрольный аппарат, а когда борьба с экономическими преступлениями перешла в ведение полиции, мне присвоили офицерские звание.

В 1954 г. меня командировали на три с половиной года в США, и Вера с детьми поехала со мной. Там ее обследовали врачи-специалисты. Они сказали:

"Госпожа Лесс, вы - медицинское чудо. Собственно говоря, все те движения, которыми вы на самом деле владеете, должны быть вам недоступны! Но вашему организму удалось каким-то образом справиться с перераспределением функций. Нам остается только пожелать вам беречь свои силы".

Наверное, они были правы: в 1968 году состояние Веры стало ухудшаться, с 1974 года она все реже покидала инвалидное кресло, а в 1980-м умерла от кровоизлияния в мозг. За двадцать лет до этого, 23 мая 1960 г. она была, несмотря на болезнь, еще в относительно хорошем состоянии. В тот день вечерние газеты вышли с аршинными заголовками, извещающими об аресте Эйхмана и о выступлении премьера Бен-Гуриона в кнессете; он сообщил, что Эйхман будет отвечать за свои преступления против еврейского народа перед судом, в Израиле. Ни одного гражданина Израиля, ни одного еврея в целом мире не могла оставить равнодушным эта весть. Да и был ли в Израиле дом, в котором не оплакивали погибших"

С одной стороны, я испытывал удовлетворение, с другой - страх при мысли, что едва зажившие раны снова откроются. Сколько ужасов, сколько слез вызовут воспоминания? Снова будут разбужены мысли и чувства, которые долго подавлялись, предавались забвению.

Но имеем ли мы право забыть страшное прошлое, не подвергая опасности будущее наших детей? До поздней ночи мы спорили об этом с Верой и близкими друзьями. На следующий день мой друг Иегуда Кауфман сказал, что он с удовольствием выступил бы на процессе Эйхмана. Мне же, напротив, такое претило - ведь миллионов убитых все равно не вернуть.

А на следующее утро, 25 мая, мне позвонил Шмуль Рот и сказал, что со мной хочет срочно поговорить генерал Зелингер. Он тогда был начальником полиции Хайфы и всего северного округа. В его служебном помещении я увидел полковника Эфраима Хофштеттер-Элорма, начальника

Службы безопасности Тель-Авивского округа. Генерал Зелингер был для меня всегда образцом израильского полицейского, а полковник Хофштеттер-Элорм считался одним из лучших криминалистов страны.

Зелингер сказал:

"Лесс, правительство доверило следствие по делу Эйхмана полиции. Я сейчас формирую группу офицеров, которая смогла бы подготовить процесс. Я решил поручить допросы самого Эйхмана вам. Это не будет легким делом и, по всей вероятности, оно продлится гораздо дольше трех месяцев. Вы согласны"

Первой моей реакцией было - отказаться от такого предложения. Мне были отвратительны следы тех злодеяний, по которым придется идти. Заметив мои колебания, Зелингер сказал:

"Лесс, я убежден, что вы - подходящий человек для допроса".

После того как полковник Хофштеттер тоже насел на меня, я поборол свое нежелание; ведь кто-то же должен был взяться за эту работу.

Зелингер и Хофштеттер решили, что сферу следственных действий необходимо разделить по географическому признаку, то есть по каждой стране, где Эйхман и его аппарат участвовали в истреблении евреев, должен быть назначен следователь, владеющий языком этой страны.

Поскольку Эйхмана предполагалось перевести в тюрьму, расположенную в окрестностях Хайфы, нашему "штабу" тоже пришлось перебраться в Хайфу. В заключение генерал Зелингер строго приказал нам соблюдать полную секретность; говорить о каких бы то ни было подробностях не разрешалось даже дома.

И в тот же вечер, когда я вышел из здания Главного управления полиции, ко мне прямо на улице обратился журналист:

"Капитан, я слышал, что вы состоите в группе, которой поручен допрос Эйхмана. Хотел бы спросить..."

Я был изумлен - ведь я был уверен, что, кроме нескольких посвященных, никто ничего не знает. И ответил:

"Единственное, о чем я готов с вами беседовать, это, пожалуй, погода".

В это время из управления вышел майор. Журналист стал ему жаловаться, что я не соглашаюсь дать ему сведения хотя бы о себе самом.

"

ЛЕСС, - сказал майор, оказавшийся официальным представителем полиции для контактов с прессой, - о себе ты ему можешь кое-что рассказать".

Что я и сделал, хотя и в очень скромных рамках. А когда я вернулся домой, наша дочь в сильном возбуждении рассказала: она слышала по радио, что я войду в группу, которой предстоит вести следствие по делу Эйхмана. Так что кота выпустили из мешка, тайное все равно стало явным уже через час-другой.

Местопребывание Эйхмана тоже стало потом "самым большим секретом" в Израиле - все знали, где он сидит, но никто не произносил ни слова.

Я получил директивы по моей части задания, которые кратко изложу.

Цель. Получить от обвиняемого исчерпывающие показания о его задачах и деятельности за время господства нацистов.

Подготовка. Мне передали все материалы, собранные у заместителя начальника следственной части в "бюро 06" (кодовое название нашей группы). Все сотрудники должны были знакомить меня со всеми документами, информацией, показаниями, которые могли быть полезны при допросе или требовали свидетельства, или подтверждения со стороны обвиняемого. Я должен был готовить заранее письменно все вопросы, которые собирался задать обвиняемому.

Допрос. Он будет записываться на магнитофонную ленту. Я должен фиксировать окончание каждого допроса и надписывать соответствующую ленту. Если я считал целесообразным, чтобы Эйхман дополнил свои добровольные показания письменно, и если он был согласен, я мог предоставить ему бумагу и письменный стол. При предъявлении ему документов я должен предлагать ему высказаться о них.

Он имел право отказаться от этого.

Магнитофонная запись. После каждого допроса я должен сдавать ленту с записью заведующему архивом "бюро 06". Текст распечатают и будут хранить в сейфе, но предварительно он должен быть сверен Эйхманом и мной с магнитофонной записью. Исправления Эйхман должен вносить собственноручно; он должен заверять их и соответствие распечатки магнитофонной записи своей подписью.

Копии зачитываются в присутствии всех следователей с целью анализа и обсуждения. Все доказательные материалы (протоколы допросов, документы, показания свидетелей) должны переводиться на иврит.

Ни один человек в нашей группе не располагал к тому времени точными сведениями о Холокосте. Мы основывались на многочисленных книгах, которые доставал генерал Зелингер, копались в сорока двух томах Нюрнбергского процесса по делу главных военных преступников и в тысячах страниц последующих судебных процессов в Нюрнберге.

Центр документации "Яд вашем" в Иерусалиме, его архив и научные сотрудники были в нашем распоряжении.

Книга Рейтлингера "Окончательное решение" стала для нас чуть ли не Библией, незаменимыми были работы Полякова и "Терезиенштадт" Адлера.

Мы просиживали дни и ночи и читали, читали, читали...

Никто из нас не спал больше трех-четырех часов. Мы были переутомлены, нервничали, иногда раздражались.

То было мучительное время.

Первые важные материалы мы получили от Тувии Фридмана, журналиста, по собственной инициативе основавшего в Хайфе центр документации. Он сам был жертвой нацистов в Польше.

Необычайно ценным помощником оказался для нас бывший американский обвинитель на Нюрнбергских процессах д-р Роберт Кемпнер. Он стал нашим "серым кардиналом", а позже активно помогал израильской прокуратуре. Отовсюду, куда ни обращалось "бюро 06", приходили горы документов. Не получили мы никакой поддержки только из СССР.

Благодаря такой напряженной, иногда просто изнурительной работе наша группа под руководством Зелингера и Хофштеттера стала спаянным коллективом; возник особый esprit de corps, корпоративный дух, объединяющий нас и по сей день.

Если вначале Эйхман, благодаря своему знанию дел, озадачивал нас и ставил в тупик, то вскоре наступил день, когда мы уже знали о его делах больше, чем это могло ему нравиться.

Доказательных материалов становилось все больше, с ними рос и объем обвинения. За 275 часов допросов, запротоколированных на 3564 страницах, я внес в него свою лепту, но это было бы невозможно без расследований, проведенных моими коллегами.

Читающему протоколы допросов надо знать, что следствие по уголовным делам в Израиле существенно отличается от западноевропейского. У нас действует британская процедура: полиция не подчинена прокуратуре и, следовательно, не может быть ее "рукой". Она ведет расследование от начала до конца сама и по собственному усмотрению, в рамках своих полномочий.

Служащий полиции, везущий расследование, не обладает правами судебного следователя. По окончании полицейского расследования все дело передается в прокуратуру, которая со своей стороны проверяет показания и доказательные материалы и, если не остается невыясненных вопросов, письменно возбуждает обвинение перед судом.

В отличие от процедуры в континентальных странах, наш следователь не имеет права подвергать подозреваемого в уголовном преступлении перекрестному допросу. Перед тем как начать собственно допрос, он обязан напомнить обвиняемому его права и обратить внимание на то, что давать показания он может только по доброй воле, без принуждения и что в случае судебного разбирательства их могут использовать.

Следователь даже не имеет права сказать, что

"все, что говорит обвиняемый, может быть использовано против него";

слово "против" может считаться угрозой, средством запугивания обвиняемого. В таких условиях довольно трудно допрашивать подозреваемого в преступлении.

Следователь, стремясь получить дополнения и уточнения, может строить свои вопросы только на основе высказываний обвиняемого. Если обвиняемый, как это было в случае с Эйхманом, просит ставить вопросы, которые помогут ему освежить память, следователь, разумеется, вправе их задавать.

Все время, пока шло полицейское следствие по делу Эйхмана, "бюро 06" поддерживало тесную связь с генеральным прокурором Гидеоном Хаузнером и с Гавриилом Бахом, ныне членом Верховного суда в Иерусалиме. Их следовало как можно быстрее знакомить со всеми материалами дела, так как правительство настаивало на скорейшем проведении судебного процесса, а они должны были подготовить обвинительное заключение.

Чтобы расследовать все обстоятельства дела до конца и охватить все документы, потребовался бы еще год нашей работы. Мы, сотрудники "бюро 06", были крайне огорчены тем, что нам приходится заканчивать расследование в относительно короткие сроки.

Но, с другой стороны, расходы, которые приходилось нести государству в связи с делом Эйхмана, были весьма велики. Он был единственным заключенным большого тюремного комплекса; по соображениям безопасности остальных заключенных оттуда перевели.

Кроме сотрудников "бюро 06" - а нас было тоже больше тридцати человек, - здесь находилось подразделение пограничной полиции, отвечавшее за безопасность.

Из этого же подразделения были надзиратели и охранники. Никто из них не знал немецкого или испанского языка, которыми владел Эйхман. Но от офицеров охраны требовалось знание хотя бы одного из этих языков. Ни у кого из группы охраны не должно было быть родственников, погибших в результате Холокоста; этим исключался мотив личной мести.

Вся территория строжайше охранялась днем и ночью, в том числе из тех соображений, что террористы могли предпринять попытку освободить Эйхмана.

Камера Эйхмана имела размеры приблизительно три на четыре метра. В ней были только узкая кровать, стол и стул. В темное время суток постоянно горел свет.

Эйхман должен был сам ежедневно убирать камеру и находящееся перед ней помещение с душем и уборной. Он это делал старательно и охотно. Круглые сутки в камере находился охранник, за дверью камеры - еще один, наблюдавший через глазок за тем, чтобы между заключенным и сидящим внутри постовым не было никакого контакта. За этим вторым охранником наблюдал третий, сидящий за следующей дверью.

Эти меры предосторожности были направлены не столько на то, чтобы Эйхман не мог напасть на охранника в камере, сколько должны были исключить возможность самоубийство.

Нас пугала сама мысль об этом; если бы такое ему действительно удалось, ни один человек в целом мире не поверил бы, что произошло самоубийство!

И мы берегли его как зеницу ока. Когда в первые недели электрический свет мешал ему спать и он укрывался шерстяным одеялом с головой, охранник должен был каждый раз стягивать одеяло, чтобы убедиться, что заключенный под одеялом не причинил себе никакого вреда. Дважды в день наш полицейский врач обыскивал его с головы до ног.

Помещение для допросов было гораздо больше, чем камера Эйхмана, но тоже весьма скромно меблировано - большой длинный стол из военного имущества, по одному стулу с каждой длинной его стороны и широкий табурет, на котором стоял магнитофон; обслуживал его я. Я сидел лицом к двери, Эйхман напротив меня. Перед каждым стоял на столе микрофон, справа от меня на столе - телефон.

Я никогда не оставался с Эйхманом вдвоем. Все допросы совершались по строго определенному ритуалу. Из здания, где находилось "бюро 06" я входил через ворота во внутреннюю часть тюрьмы. Перед этим руководство охраной сообщало часовому о моем прибытии.

Я предъявлял удостоверение, охранник пропускал меня. Я пересекал внутренний двор, окруженный стеной, и через одноэтажный комплекс тюремных камер проходил в помещение для допросов. Там раскладывал бумаги и документы, ставил магнитофонную ленту и звонил по телефону офицеру охраны, чтобы привели арестанта.

Когда Эйхмана вели на допрос, впереди шел отвечающий за эту процедуру офицер. За ним - два надзирателя, между которыми шел Эйхман. Он становился за своим стулом по стойке "смирно", пока я не предлагал ему сесть. Хотя я в первые же дни сказал ему, что это соблюдение формы мне не нужно, он следовал ему по-прежнему. Может быть, это была привычка, от которой он не мог отделаться, или же он поступал так, чтобы продемонстрировать, что и через 15 лет после капитуляции Германии он хочет, чтобы с ним обращались как с солдатом.

Дежурный офицер приказывал надзирателю занять стул перед окном, еще одни надзиратель садился в проеме открытой двери. Обязанностью охранника у окна было наблюдать за нами двумя, сидящими по обе стороны стола; надзиратель в дверях охранял его самого. Оба они не понимали ни слова из того, что говорили я и Эйхман. Наша беседа начиналась только после того, как дежурный офицер покидал помещение. Через каждые два часа он возвращался, чтобы сменить надзирателей, или приходил по моему телефонному звонку, когда допрос или сверка записи заканчивались.

Со временем я заметил, что когда Эйхман отвечает:

"Нет! Нет! Никогда, господин капитан..."

или

"Этого не было! Никогда!"

- он всегда лжет. И в таких случаях я всегда обращался к коллегам с просьбой о поисках дополнительных материалов по таким нервирующим арестанта пунктам. Нередко удавалось что-то найти, и благодаря настойчивости коллег у меня появлялась возможность предъявить на одном из следующих допросов новые документы.

Когда я зачитывал Эйхману отрывки из книги "Комендант Освенцима", написанной пресловутым начальником концлагеря Гёссом, Эйхман явно нервничал. Он отрицал все обвинения на том основании, что не имел ни малейшего влияния на происходившее в лагерях; с язвительным смешком то и дело пытался принизить суть показаний Гёсса, но дрожащие руки выдавали его страх.

Девятого октября 1960 г. в помещение, где происходил допрос, вошел начальник тюрьмы полковник Оффер и сообщил Эйхману, что сегодня ожидается прибытие из Кельна защитника д-ра Серватиуса. Через два дня при просмотре очередной распечатки протокола Эйхман, возбужденный первым свиданием с адвокатом, рассказал мне, что представлял себе Серватиуса именно таким, как он выглядит.

Что он производит впечатление весьма компетентного человека. Ведь во время Нюрнбергских процессов он должен был набраться большого опыта по таким делам. Это пригодится ему, Эйхману, он ведь понимает серьезность положения и не строит иллюзий. Во всяком случае, его судебный процесс будет историческим событием высшего разряда; не так важна его личность, как "исторические факторы". А сам он ведь только "маленькое колесико" в гигантской гитлеровской машине...

Я возразил, что на самом деле коренным вопросом процесса будет - а не был ли он как раз "маховиком" безжалостной машины уничтожения. Но это вопрос, решить который не может ни он, ни я; на него должен ответить суд.

Спустя примерно месяц я предъявил Эйхману документ, датированный 21 сентября 1939 г. когда в Польше еще шли бои. Речь в нем шла о совещании с его участием, на котором было принято решение о "геттоизации" в Польше всех евреев - как первой стадии "окончательного решения". Именно это Эйхман категорически отрицал ранее.

Необходимость признать, что он уже с сентября 1939 г. знал о плане массового уничтожения евреев, была для него заметным ударом. Документ совершенно лишил его аппетита; в тот день он не притронулся к обеду. Обычно же съедал без остатка.

Когда мы сверяли одну из последних записей в феврале 1961 г. дежурный офицер привел в комнату, где происходил допрос, нашего фотографа Гербера. Когда тот устанавливал свой аппарат, Эйхман вопрошающе смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я сказал:

"Я думаю, нас хотят сфотографировать".

Эйхман застегнул верхнюю пуговицу рубахи, сказал "А, хорошо", вытянулся по струнке на своем стуле и сделал серьезное задумчивое выражение лица. Он был тщеславен и хотел войти в историю с видом значительной личности.

Через два месяца после последнего допроса Эйхман предстал в Иерусалиме перед судьями. Государство Израиль оплатило его защиту. Судебный процесс был поучительно корректен. Ни одной из жертв Эйхмана такого на долю не выпало.