Заметка

Павлюченков С.А. "Орден меченосцев" || Часть первая

Глава 1.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПАРТИИ-ГОСУДАРСТВА

Секрет "необъятной власти"

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть", - продиктовал Ленин в своем знаменитом "Письме к съезду", высказывая опасения по поводу того, сумеет ли Сталин "всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью"1. Известно, что вопреки мнению Ленина Сталин сумел воспользоваться ею и, будучи генеральным секретарем, явил образцы как исключительной осторожности, так и мгновенной политической реакции, постепенно представая в обличье абсолютного диктатора. Сейчас в ленинской фразе более важна характеристика поста генерального секретаря ЦК партии, который уже, как видно, сам по себе предоставлял функционеру, занимающему этот пост, "необъятную власть". Сталин стал первым генсеком в истории партии, но был ли он первым, кому представилась такая уникальная возможность концентрации власти в послеоктябрьской системе государственного управления" Пост генерального секретаря был учрежден 3 апреля 1922 года на первом пленуме ЦК, избранном XI съездом РКП (б), однако к тому времени он уже имел свою весьма прелюбопытную историю.

До лета 1918 года в истории советской государственности был т.н. "партизанский" период, когда государства (чего-то централизованного в национальном масштабе), в сущности, не было. Налет "партизанщины" был на всем, особенно классовой Красной гвардии. Партизанщина исчезла в силу повелительной необходимости для большевиков удержать власть, а, следовательно, организовать государство по "готовым, существующим в природе современного общества схемам"2.

После неудачной попытки использовать механизм Советов в строительстве нового государственного уклада, с середины

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 345.

2 Юренев К. Наши нестроения: К вопросу о преодолении элементов упадка в РКП. Курск, 1920. С. 6.

1918 года большевики встали на путь создания централизованной системы государственной власти, опираясь на провинциальные низовые партийные организации и комитеты бедноты. Вначале центр тяжести находился в ком-бедах и чека, а затем он переносится на парткомы. Осенью и зимой 1918 года партийные комитеты проводят активную политику подмены советских органов управления, водворяют чекистов на их законное место и становятся реальной властью на местах. Парткомы во главе с ЦК стали нервной системой нового государственного устройства, связавшей в единое целое и приводившей в движение все органы и части российского колосса. Зиновьев, рассказывая широкой партийной массе об итогах VIII съезда партии, в 1919 году говорил: "Всем известно, ни для кого не тайна, что фактическим руководителем Советской власти в России является ЦК партии"1. По неписаной конституции все выборы в центральные советские и партийные учреждения производились по спискам, фактически составляемым в Цека2. Одному из участников VIII съезда РКП (б) В. А. Аванесову удалось лапидарно выразить то, о чем тогда думали многие делегаты: "Мы (т.е. партия) стали государством"3.

Высшим руководящим органом этого "государства" формально являлся его съезд. Между съездами руководящую роль на себя принимал избранный съездом Центральный комитет партии, периодически собиравшийся на пленарные заседания. Но и пленум ЦК как учреждение был слишком громоздок и неприспособлен вести повседневную оперативную работу в партии, До революции ею непосредственно занимались все члены ЦК и в первую очередь сам Ленин, но после Октябрьского переворота, когда цекисты в силу потребностей жизнедеятельности нового государственного организма были "растащены" по различным функциональным государственным постам, собственно партийная работа на какой-то период времени оказалась на втором плане

Сложилось так, что в то время, когда основные партийные кадры осваивали роли на должностях в Совнаркоме, комиссариатах, Советах, Красной армии и других местах, где кипела основная работа по созданию и обороне советской республики, практическое руководство партийными делами, Секретариатом и аппаратом ЦК взял на себя Я. М. Свердлов и его ближайший помощник и жена К. Т. Новгородцева. Свердлов выделился в руководящий эшелон

1 Зиновьев Г. Е. Об итогах VIII съезда РКП(б) // Известия ЦК КПСС. 1989. "8. С. 187.

2 Большевистское руководство. Переписка, 1912-1927. М. 1996. С. 111. 8 Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. М. 1959. С. 178.

партии между февралем и октябрем 1917 года, когда он проявил необычайную активность и настойчивость в проведении ленинской линии. До семнадцатого года его мало кто знал в партии, он принадлежал к числу тех, кто с поразительной быстротой выдвинулся во время революции.

Свердлов, кроме отменно зычного голоса, не обладал выдающимися ораторскими способностями, как Троцкий, и не претендовал на роль ведущего теоретика партии, подобно Бухарину, но оказался весьма способным и фантастически работоспособным организатором. Личные его качества были выше всяких похвал. Данишевский вспоминал, что когда 5 июля 1918 года во время вечернего заседания V Всероссийского съезда Советов на одном из ярусов Большого театра у кого-то случайно взорвалась ручная граната, то избежать естественной в таких случаях паники и смертельной давки помогла только абсолютная выдержка председательствующего Свердлова1. При отчаянной близорукости - неплохой спортсмен, хороший товарищ в ссылке, что было редкостью. Он привлекал внимание особенным умением объединять людей, обладал невероятной памятью. В подпольный период помнил имена, фамилии, клички, адреса товарищей по всей России, причем записей никогда не вел. "И столичные и провинциальные товарищи знают, чем был для нашей партии этот исключительный металлический человек с постоянной умной усмешкой, ясным взглядом, железной рукой, голосом трибуна", - так писал партийный публицист Сосновский в отклике на кончину Свердлова2.

С VI и вплоть до VIU съезда РКП (б) вся текущая и в первую очередь организационно-кадровая работа в партии легла на его плечи. О нем толковали, что он смело мог сказать: ЦК - это я3. Во второй половине 1918 года заседания Центрального комитета были столь редки, что на VIII съезде оппозиция обвинила ЦК в том, что с весны, со времени борьбы с левыми коммунистами, и до декабря 18-го он спал "непробудным сном"4. В это время партийная политика определялась двумя людьми - Лениным и Свердловым путем единоличных переговоров друг с другом и с отдельными лицами, которые стояли во главе какой-либо отрасли государственной работы. В новых условиях Ленин как лидер большевиков уже не имел физической возможности вести государственную и одновременно контролировать чисто партийную, повседневную, в значительной степени рутинную

1 РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 527. Л. 13. 8 Там же. Ф. 17. On. 1. Д. 105. Л. 13.

3 Девятая конференция РКП (б). Протоколы. С. 120.

4 Восьмой съезд РКП (б). Протоколы, С. 183.

работу, которую он полностью доверил скромному, не обладавшему громкой дореволюционной славой партийного вождя Свердлову. На X съезде Н. Н. Крестинский в памятной речи о Свердлове говорил, что в партии "политическое руководство почти единолично осуществлял т. Ленин, а организационное - т. Свердлов"1.

Однако в начале 1919 года, в условиях превращения партии в основу, каркас государственного аппарата, организационная, кадровая партийная работа стала приобретать совершенно исключительное значение. Именно она, как оказалось, явилась лучшим инструментом для огранки твердого алмаза партийно-государственной иерархии и превращения его в бриллиант неограниченной власти.

Сам Свердлов прекрасно понимал, какая сила, какие уникальные возможности оказались в его распоряжении и, и ревниво оберегал свои секреты. Когда он умер, с ним умер и целый гигантский архив ЦК, который хранила его феноменальная память. После его смерти остались записные книжки с зашифрованными записями, в которых абсолютно никто не мог разобраться. За время работы в Цека Свердлов сумел поставить дело так, что все нити организационно-кадровой работы оказались у него в руках. Он держал контроль над местными парторганизациями путем личных бесед с их представителями. Его память позволяла ему запоминать все необходимые данные, которыми он руководствовался в партийной работе. "В деле учета партийных сил у т. Свердлова в голове хранились сведения о всех партийных работниках, где бы они ни находились. В любой момент он мог сказать, где каждый находится, он же и перемещал их"2. Подчиненный ему партийный аппарат конструировался так, что подобранные Свердловым люди всегда были у него в руках. Он умел правильно конкретизировать всякую общую директиву, построить для нее аппарат, подобрать, расставить и пустить в дело нужных людей, чьи способности верно распознавал, оценивал и применял. Это было общее мнение об организаторских способностях Свердлова близко знавших его партийцев.

По большому счету он умер не от инфекции, он перегорел от напряжения, загнав себя насмерть, поскольку не умел расслабляться. Не только положение дел в центре и на местах, но и отдельных работников, рассыпанных на пространстве Советской России, Свердлов знал в совершенстве. Все бесчисленные организационные нити сходились в одном узле, которым был мозг Свердлова. Сотни, если не тысячи телеграмм ежедневно поступали на его имя со всех концов республики. Задень его портфель распухал до уродства. По большей

1 Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М. 1963. С. 499.

2 Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. С. 165.

части Свердлов немедленно отдавал соответствующие распоряжения, сам писал ответы, не имея даже личного секретаря. Только перед скоропостижной кончиной он поделился, что, наконец, у него будет хороший секретарь откуда-то с Волги.

Если прибавить сюда еще такой же объем обязанностей, которые он выполнял в качестве председателя ВЦИК, занимаясь подбором советских кадров, и организацией советского аппарата, то станет вполне ясным его реальное положение в партийно-государственном руководстве. Как председатель ВЦИК, он выполнял невероятно сложную, разностороннюю работу по созданию нового государственного аппарата. Все искания новых форм государственных учреждений и регулирование их отношений - все это проходило большей частью при неизменном руководстве Свердлова.

Свердлов, конечно, не мог соперничать с Лениным, чей авторитет и лидерство были непоколебимы (когда тот находился в добром здравии), но при случае Яков Михайлович весьма рельефно проявлял свои недюжинные способности. В сентябре 1918 года, после покушения на Ленина, Свердлов уверенно взял кормило власти в свои руки. Под его председательством ВЦИК и Совнарком принимают решение о беспощадном красном терроре в ответ на убийство Урицкого в Петрограде и ранение Ленина в Москве. Так что впоследствии у крестьян террор ассоциировался с ранением Ленина, и они в 1919 году радовались: "Как хорошо, что товарищ Ленин благополучно здравствует, теперь будет гораздо лучше"1.

24 января 1919 года Оргбюро ЦК во главе со Свердловым приняло не менее известное циркулярное письмо об отношении к казакам, в котором в частности говорилось: "Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью"8. За короткое время политическая и деловая физиономия Свердлова определилась достаточно ясно. Это был человек с железной волей, большим трудолюбием, способный, быстро схватывающий суть дела и весьма склонный к решительным и беспощадным действиям.

Будучи вынужденным сделать на VIII съезде РКП(б) доклад по оргработе вместо умершего Свердлова, Ленин честно признался: "Я не в состоянии даже на сотую долю заменить его, потому что в этой работе мы были вынуждены всецело полагаться и имели полное основание полагаться на тов. Свердлова, который сплошь и рядом еди-

1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 7. Л. 150.

2 Известия ЦК КПСС. 1989. - 6. С. 177.

нолично выносил решения"1. Такое положение вещей, такая огромная власть, сосредоточившаяся в руках одного человека, и полная возможность единоличного произвола вызывала беспокойство и подземный гул в слое партийных функционеров. Перед VIII съездом партии "по отношению к нему у некоторых товарищей появилось известное недовольство"2.

Среди этих "товарищей", недовольных Свердловым, был и сам Ленин. Опытный партийный функционер, он хорошо осознавал всю опасность существования в партии двух сильных центров. По свидетельству Н. Осинского, Ленин в январе 1919 года уже серьезно забеспокоился и поставил в ЦК вопрос о недопустимом развитии в аппарате ЦК личной политики - "цсттель виртшафт", хозяйства путем записок, системы единоличного ведения дел9. Постановка такого вопроса напрямую обращалась против Свердлова, но противоречие не успело развиться вполне. В канун VIII съезда по дороге из Харькова в Москву Свердлов заболел и 16 марта скоропостижно скончался. В то время и позднее в его адрес было произнесено немало пышных слов, которые, думается, подтверждают безжалостную молву о том, что для политика важно выбрать момент, чтобы умереть.

Тогда все свои речи памяти покойного Ленин непременно увенчивал указанием на то, что теперь руководство советским и партийным аппаратом не будет сконцентрировано в руках одного человека, а будет осуществляться коллегиально: "Такого человека, который выработал в себе этот исключительный организаторский талант, нам не заменить никогда, если под заменой понимать возможность найти одно лицо, одного товарища, совмещающего в себе такие способности... Та работа, которую делал он один в области организации, выбора людей, назначения их на ответственные посты по всем разнообразным специальностям, - эта работа будет теперь под силу нам лишь в том случае, если на каждую из крупных отраслей, которыми единолично ведал тов. Свердлов, вы выдвинете целые группы, которые, идя по его стопам, сумели бы приблизиться к тому, что делал один человек"4.

Итак, Ленин твердо решил раздробить ключевые посты в партийной и советской системе на коллегии, чтобы в дальнейшем не возникало возможности опасного соперничества. 16 марта, на экстренном вечернем заседании ЦК, было вынесено постановление о

1 Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. С. 23.

'Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С. 499.

8 Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. С. 187.

4 Ленин ВЖ Полн. собр. соч. Т. 38. С. 78-79.

том, что Свердлова "везде придется заменить... коллективной работой"1.

VIII съезд РКП(б), состоявшийся в конце марта - начале апреля 1919 года, произвел значительные преобразования в структуре ЦК для укрепления его в новой роли главного органа власти в республике. Были учреждены постоянно работающие коллегии из членов Цека: Политбюро, призванное принимать решения по вопросам государственной политики, не терпящим отлагательства, и Оргбюро, "направляющее всю организационную работу партии". Ответственным секретарем ЦК 25 марта пленум ЦК утвердил Е. Д. Стасову.

Однако в течение года жизнь внесла в эту идеальную формулу растворения аппаратной власти в коллегиальной жидкости существенные коррективы. В 1919 году между кругом вопросов, решаемых на Политбюро и Оргбюро, еще не имелось заметной разницы. Оргбюро, заменившее Свердлова, наряду с организационно-кадровыми вопросами постоянно занималось другими, самого разного рода делами. Например, под его непосредственным контролем и руководством находилась работа такой организации, как ВЧК. Большинство вопросов, связанных с проведением красного террора и работой судебно-следственных органов, проходило именно через Оргбюро. В промежуток между VIII и DC съездами РКП (б) состоялось 10 пленарных заседаний ЦК, 53 заседания Политбюро, 19 совместных заседаний Политбюро и Оргбюро и 132 заседания Оргбюро2. Таким образом, Оргбюро являлось наиболее рабочим и оперативным органом Центрального комитета. В отчете к IX партийному съезду указывалось, что "поскольку пленум не мог часто собираться, постольку Оргбюро приходилось решать вопросы, которые при других обстоятельствах оно не брало бы на себя"5.

Но гражданская война, формирование и функционирование новой государственной власти в центре и на местах ставили перед ЦК и его коллегиями столько вопросов, что даже их регулярные и частые заседания не могли в достаточной степени оперативно и надлежащим образом реагировать на нахлынувший поток больших и малых проблем, Жизнь требовала постоянного непосредственного вмешательства Секретариата ЦК, личного вмешательства ответственного секретаря в текущие дела.

Надо сказать, что Стасова оказалась малоподходящим в этом смысле человеком. Она была преимущественно техническим работником, и сама признавалась, что "считала себя недостаточно ком-

1 Известия ЦК КПСС. 1989. - 8. С. 165.

2 Девятый съезд РКП(б). Протоколы. М. 1960. С. 507-508.

3 Там же. С. 38.

петентной в политических вопросах"1. В качестве ответственного секретаря был необходим властный и сильный человек, способный взять на себя огромную долю личной ответственности в решении вопросов. Таковым в составе Оргбюро в течение 1919 года выделился Н. Н. Крестинский. Официально ответственным секретарем ЦК он был избран пленумом только 29 ноября, но уже до этого давно фактически руководил Секретариатом и играл ведущую роль в Оргбюро.

За 1919 год состав Оргбюро постоянно изменялся, его членами были Сталин, Раковский, Серебряков, Крестинский, Стасова, Белобородов, Муранов, Каменев, Дзержинский, Троцкий. Текучесть состава Оргбюро отражалась на качестве его работы - иногда выносились неодинаковые решения по одним и тем же вопросам и часто отменялись принятые ранее. Постоянные разъезды и назначения основной массы членов бюро приводили к тому, что регулярную работу вело лишь несколько человек и в первую очередь Крестинский, одновременно занимавший пост наркома финансов. В партийных кулуарах распад Оргбюро не был секретом, и все признавали, что к осени 1919 года из всех задействованных там членов ЦК, обладающих организационными способностями, работает только Крестинский.

Касаясь личности Крестинского, нужно заметить, что это был уникальный в своем роде руководитель финансового ведомства, наверное, единственный в своем роде во всей всемирной истории, который свою задачу как наркомфина видел в аннулировании денежной системы вообще. Среди плеяды большевистских руководителей Крестинский выделялся последовательной военно-коммунистической государственно-централистской позицией. Как признавал нарком продовольствия Цюрупа, он являлся наиболее верным и надежным сторонником продовольственной диктатуры в Цека и Совнаркоме2. Будучи человеком властным и принципиальным, Крестинский даже не видел особой необходимости в сохранении советской ширмы для большевистской диктатуры и откровенно высказывался за упразднение Советов в уездах и некоторых губернских городах Советской России3. Благодаря тому, что в 1919-20 годах позиция Крестинского как нельзя лучше соответствовала общему направлению государственной политики, его карьера переживала взлет.

Однако после опыта со Свердловым Ленин опасался всецело предоставлять аппарат ЦК одной сильной личности, поэтому он с интересом

1 Стасова Е. Д. Воспоминания. М. 1969. С. 161. 'РГАСПИ. Ф. 158. Оп. 1. Д. 1. Л. 11. 3 Известия ЦК КПСС. 1990. - 7. с. 160.

прислушался к советам Осинского. Осинский, несмотря на свою демонстративную оппозиционность Кремлю, частенько одолевал Ленина приватными (и, надо отдать должное, весьма дельными) письмами. В очередном письме Ленину от 16 октября 19-го года он предложил в целях преодоления организационного разлада "учредить организационную диктатуру из трех членов ЦК, наиболее известных в качестве организаторов"1. В качестве таковых Осинский рекомендовал Сталина, Серебрякова и Крестинского (с заменой одного Дзержинским) и почти что угадал. После IX партсъезда пленум ЦК учредил Секретариат из коллегии трех членов Цека, Крестинского, Преображенского и Серебрякова, они же составили и костяк нового Оргбюро. Несмотря на формальное равенство трех секретарей, лидером по-прежнему оставался Крестинский. Он был единственным РГАСПИ. Ф. 5. On. 1. Д. 1253. Л. 6. Отношения Ленина и дециста Осинского всегда были непростыми. Н. Осинский (В. В. Оболенский) принадлежал к числу "неудобных" работников. В 1918 году он, будучи первым председателем Президиума ВСНХ, не ужился в Смольном, входил в левую оппозицию по вопросу о Брестском мире; в 1919 году стал организатором и одним из лидеров внутрипартийной группировки демократического централизма, которая в весьма жестких выражениях подвергала критике как Цека, так и самого Ленина. Являясь чрезвычайно инициативной личностью, Осинский постоянно входил в оппозицию, постоянно к чему-то призывал, раскачивал устоявшееся и расшатывал авторитеты. В то же время этим-то он и был ценен: выступая с критикой, загадывая вперед, он брал на себя нелегкий и неблагодарный труд первопроходца во многих делах. После 1918 года Ленин не подпускал Осинского к высшим партийно-государственным должностям, держал на отдалении, в провинции, но всегда внимательно выслушивал, точнее - прочитывал, его соображения, поскольку личные беседы у них, как правило, не получались и Осинский предпочитал обращаться к Ленину посредством бумаги и чернил. Благодаря сохранившимся в архивах листочкам записок и писем Осинского выясняется, что он находился у истоков самых фундаментальных и важных мероприятий военного коммунизма. Этот лидер группировки именно "демократического" централизма и борец против бюрократии с трибуны VIII съезда партии настаивал на создании таких явно "демократических" партийных учреждений, как постоянные бюро ЦК Он был инициатором образованных в 1919 году и эффективно зарекомендовавших себя губернских продовольственных совещаний, органов, усовершенствовавших репрессивную политику продовольственной диктатуры. Его записка периода декабря 19-го года содержала идеи по обоснованию введения милитаризации промышленного труда (Так же. Ф. 2. On. 1. Д. 11935. Л. 3). Наконец, во второй половине 20-го года Осинский выступил в качестве инициатора и разработчика эпохального военно-коммунистического проекта по применению государственного принуждения в крестьянском хозяйстве. И этот "синодик" охватывает только основные заслуги Осинского по проектированию и проведению политики военного коммунизма.

из секретарской троицы, который одновременно входил в Оргбюро и Политбюро ЦК. Между прочим, именно Крестинского впервые начали называть генеральным секретарем1, хотя формально этот пост еще и не был учрежден (впоследствии Троцкий в книге "Сталин" по праву назовет первым генсеком Свердлова).

Помимо секретарей, членами Оргбюро являлись Рыков и Сталин, но это были наименее активные участники "оргий", как в то время иронически называли многочасовые бдения Оргбюро. Сталин регулярно находился в отлучке, по заданию Ленина подставляя "дружеское" плечо Троцкому в армии. Рыков же, обремененный заботами по спасению гибнущей промышленности, по большей части присутствовал на бюро, если требовалось решить вопрос, связанный с интересами его ведомства. Посему Организационное бюро превратилось в секретарскую вотчину, где секретари вершили дела и вместе и порознь. Нередко заседания вел один секретарь, чаще Крестинский, который и принимал "коллегиальные" решения.

Но никакое бюро физически не было в состоянии разрешить все вопросы, выдвигаемые жизнедеятельностью сверхцентрализованной партийно-государственной системы в условиях постоянно расширяющейся территории Советской России, несмотря на то, что иной раз количество вопросов, вносимых в повестку заседания, переваливало за сотню. Сплошь и рядом секретарям приходилось выносить самостоятельные решения по важнейшим делам. Секретариат ЦК и его отделы проводили огромную работу по ревизии, инструктированию местных парторганизаций, разрешению конфликтов, занимались массовыми перебросками десятков тысяч коммунистов из губернии в губернию, из тыла на фронт, с фронта в тыл, на транспорт и т.д. Судьба и карьера каждого ответственного партийного ли, советского ли, военного или хозяйственного работника напрямую зависела от Оргбюро и Секретариата ЦК. Работа их была безапелляционной, т.е. решения являлись истиной в последней инстанции. Такие полномочия были предоставлены Секретариату и Оргбюро для того, чтобы, по выражению Осинского, "прекратить всякие перекрестные влияния, закулисные ходы всего того человеческого балласта, который обременяет ответственные посты"2. В архивах Секретариата и Оргбюро нередко можно встретить смиренные письма самых отъявленных партийных бузотеров, в которых те преклоняли голову перед всемогущим учреждением и просили сделать какое-либо распоряжение относительно их персоны.

Важнейшие политические вопросы, внешняя политика, экономическая стратегия не входили в компетенцию Оргбюро, но оно распоряжалось "ногами" ответственных работников, чьи стопы одним мановением направляло с места на место, вверх и вниз по служебной лестнице. И при случае власть над "ногами", подбор и расстановка кадров, запросто могла распространиться и на "руки" партийных функционеров, делегатов очередного партийного форума. Подобная ситуация позднее получила выражение в крылатом изречении генсека Сталина: "Кадры решают все".

Короче говоря, несмотря на усилия Ленина не допустить опасного раздела партийной власти, логика кадровой работы привела к появлению наряду с Политбюро, руководимого Лениным, второго могущественного центра власти - Оргбюро во главе с Секретариатом ЦК. Сформировалось коренное, неустранимое противоречие между государственным функционализмом и системой кадровой власти, которое отныне и до конца являлось источником дуализма в политической структуре, созданной коммунистической партией. На протяжении всего советского периода это внутреннее противоречие неоднократно обострялось и его первое серьезное осложнение связано с окончанием гражданской войны и переходом к мирному строительству. В 1920 году сложилась потенциальная угроза противостояния Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), которое в случае серьезных разногласий в руководстве партии могло превратиться в реальность.

Дискуссия о профсоюзах

Это и произошло во время так называемой "дискуссии о профсоюзах", развернувшейся в партии в конце 1920 - начале 1921 года. Несмотря на весь размах и гласность, с которой проходила эта дискуссия, она до сих пор остается наиболее загадочным и непонятным явлением в истории первых лет Советской власти. Этот крепкий орешек иногда пытались расколоть, используя инструментарий, оставленный одной из спорящих сторон, но думается, что к дискуссии о профсоюзах более всего подходящ известный афоризм о том, что язык дан человеку, чтобы скрывать свои мысли.

В самом деле, непостижимо, чтобы довольно частный вопрос о роли и задачах профсоюзов буквально расколол руководство и потряс всю партию до основания. Вопросы такого рода регулярно, более или менее успешно, но все же решались в рабочем порядке на пленумах Цека, в крайнем случае, на съездах партии. Нередко допускались ошибки, которые, однако, быстро исправлялись таким же порядком, без выноса на широкое всепартийное обсуждение,

Ленин говорил, что дискуссия была навязана Троцким, и неоднократно подчеркивал, что, "допустив такую дискуссию, мы, несомненно, сделали ошибку"1. Сам Троцкий впоследствии писал, что "дискуссия была совершенно не на тему"2, она "выросла из хозяйственной безысходности на основании продразверстки и главкократии"8. Как у того, так и у другого были все основания недоговаривать.

В ходе дискуссии многие ее участники высказывали соображения о том, что бурное обсуждение профсоюзного вопроса стало одной из форм проявления глубинного общественного кризиса на рубеже войны и мира. На X съезде партии Зиновьев заявил: "Если есть кризис, то этот кризис общий, а не особый кризис профессиональных союзов. Теперь, как ни трудно сознаться в этом, мы переживаем некий кризис революции"4. Несомненно, это так. Наряду с крестьянскими восстаниями, волнениями рабочих в Москве, Петрограде, Саратове, других городах, ростом недовольства в Красной армии, наконец, Кронштадтским мятежом, дискуссия о профсоюзах стала специфическим проявлением объективного всеобщего кризиса в рядах господствующей партии. Как писал Ленин в январе 1921-го года: "Партия больна, партию треплет лихорадка"5.

Однако осталась непонятной сама механика, подоплека спора, ввергнувшего партию в тяжелый кризис. Нельзя же серьезно предполагать, что собственно те лозунги и словечки, брошенные Троцким, а также другими участниками дискуссии о "закручивании гаек", о "производственной демократии", о "школе коммунизма" и т.д. и т.п. и смогли явиться самостоятельной, настоящей причиной раскола, споров до хрипоты и посинения, физического преследования соперников. Как это было, например, в Екатеринбурге, где сторонники Ленина вынуждены были действовать чуть ли не в подполье и почти нелегально издавать свою литературу.

Вопрос о роли и задачах профессиональных союзов в новом общественном укладе возник задолго до самой дискуссии, точнее, он находился в перманентном дискуссионном состоянии, поскольку существовала необходимость управления социально-экономической жизнью страны и существовали профсоюзы и хозяйственные ведомства, руководство которых занималось взаимным перетягиванием

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 43. С. 15.

2 ТроцкийЛ. Д. Моя жизнь. М. 1991. С. 442.

3 Он же. К истории русской революции. М. 1990. С. 196.

4 Десятый съезд РКП (б). Стенографический отчет. С. 346.

5 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 234.

каната под наблюдением и окриками Цека партии. Профсоюзный вопрос обсуждался накануне и во время DC съезда РКП(б), который принял специальную резолюцию о профессиональных союзах и их организации. После этого он в очередной раз обострился осенью 1920 года, когда ввиду близкого окончания войны ВЦСПС усилил свои претензии на пересмотр роли профессиональных работников в управлении промышленностью и транспортом.

Начиная с 1918 года, по мере укрепления военно-коммунистического централизма, положение складывалось не в пользу профессиональных союзов. Сфера их компетенции и влияния в промышленном производстве неуклонно сужалась. Профсоюзный демократизм, коллегиальность, выборность вытеснялись назначенством, единоначалием, принудительными методами. Особенно чувствительно эта тенденция проявилась на самом ответственном и уязвимом участке хозяйства - на транспорте, где еще давно происходило интенсивное уничтожение всяких профсоюзных вольностей. В феврале 19-го был образован так называемый Главполитпуть (Главный политический отдел Народного комиссариата путей сообщения) в качестве временного политического органа, работающего под непосредственным контролем ЦК РКП(б). В январе 1920-го года он был реорганизован в Главное политуправление НКПС. Целью создания Главполитпути было проведение чрезвычайных мер, направленных на предотвращение полного развала транспорта. Управление и его отделы имели широкие полномочия, устанавливал военную дисциплину на железных дорогах. Подобный Главполитвод был в апреле образован и для водного транспорта.

Особенность ситуации заключалась в том, что в 1920-м году состав центральных профсоюзов железнодорожников и водников практически полностью совпадал с составом руководства Главполитпути и Главполитвода. Такая же личная уния постепенно происходила и в низших звеньях политуправлений и профсоюзов. Это означало, что руководители транспортных союзов уже фактически не выбирались рабочими и служащими, а непосредственно назначались Оргбюро ЦК по представлению наркома путей сообщения.

В результате решения Оргбюро о слиянии Всероссийского союза работников железнодорожного транспорта и Всероссийского союза работников водного транспорта, в сентябре 1920 года образовался единый Союз транспортных рабочих. Во главе этого самого крупного в Советской России профсоюза, объединившего 1250 ООО железнодорожников и 250 ООО водников, стоял Центральный комитет союза транспортных рабочих (Цектран), состоявший по назначению из функционеров Главполитпути и Главполитвода. Произошло

сращивание" профсоюзной и государственной структур, и внутри этого грандиозного аппарата царили порядки и люди транспортного диктатора, наркома путей сообщения Троцкого. Здесь не было и речи о демократических профсоюзных началах, господствовали назначенство, милитаризация и суровые наказания.

Троцкий планировал через несколько месяцев после окончательного "сращивания" аппаратов упразднить главные политические управления и вручить всю власть Цектрану. На первый взгляд в этой схеме было непонятно: что же все-таки ликвидируется - главные политические управления или Цектран" Судя по названию, это был план передачи полномочий профсоюзу, но по сути - профсоюз превращался в обычный государственный орган, и аппаратчики Главполитпути и Главполитвода приказом Троцкого переселились бы в цектрановские кабинеты. Свой план Троцкий называл "сращиванием" и почему-то передачей управления профессиональным союзам.

В Цектране Всероссийский центральный совет профессиональных союзов дальше порога не пускали, и ВЦСПС предпринимал активные попытки восстановить свое влияние в промышленности и на транспорте под предлогом критики "бюрократических методов и приказов сверху", а также обоснованием необходимости изменения организации и управления производством путем внесения туда более демократических профсоюзных методов работы. В августе Томский безрезультатно обращался в Политбюро с просьбой пересмотреть постановление Оргбюро об объединении ЦК профсоюзов водников и железнодорожников1. Профессионалисты провозглашали, что должны дать отпор ложным представлениям о том, что трудовую дисциплину и народное хозяйство можно организовать, опираясь на принуждение.

Учитывая неизменно исключительное значение путей сообщения для государственного централизма в таком цивилизационном пространстве, как Россия, не удивительно, что органы путей сообщения в условиях гражданской войны и нестабильной государственной структуры объективно стали выходить за рамки управления собственно транспортом. В 1920 году дорполиты (политотделы дорог), опираясь на авторитет Троцкого, военного ведомства и при поддержке Секретариата ЦК, начали посягать на руководство губкомами и укомами тех губерний, через которые проходили важнейшие железнодорожные и водные пути - напрямую командовать местными органами власти. Наметившаяся транспортная вертикаль государственности, угрожающая поглотить все остальные структуры, вызвала тревогу в центре государственного функционализма - Политбюро.

1 См.: В. ИЛеиин. Биохроника. Т. 9. М. 1978. С. 215.

Впоследствии ленинская вертикаль ГОЭЛРО появилась, в том числе как противопоставление, как хозяйственная альтернатива путейским амбициям Троцкого - превратить транспорт в основу экономической жизни страны и таким образом гарантировать соответствующее значение в ее руководстве главы транспортного ведомства.

Итоги сентябрьской IX конференции РКП(б), прошедшей под флагом борьбы с бюрократизмом и развития демократических принципов в партии, подействовали на профессионалистов как призыв к наступлению на хозяйственную бюрократию ВСНХ и НКПС. Сразу же после конференции на пленуме ЦК РКП(б) был поставлен вопрос о применении решений конференции к работе профсоюзов. Цека партии постановил, ввиду заметного улучшения работы транспорта, начать работу по "растворению" Главполитпути и Главполитвода в профсоюзном аппарате с тем, чтобы затем объединенный союз железнодорожников и водников вошел в общую систему профсоюзных организаций, возглавляемую ВЦСПС1. Если в своей первой части постановление Цека соответствовало политике Троцкого, то во второй шло абсолютно вразрез с его интересами и подрывало его неограниченную власть на транспорте. В воздухе запахло грозой. Стало понятно, что не миновать крупного столкновения Троцкого с руководством ВЦСПС, в котором могущественный вождь Красной армии постарается стереть противников в порошок.

Силы пришли в соприкосновение 3 ноября 1920 года, на 5-й Всероссийской конференции профсоюзов. Я. Э. Рудзутак от имени Президиума ВЦСПС начал критикой хозяйственников: "Очень симптоматичным является заявление некоторых товарищей из ВСНХ, которое было сделано недавно, о том, что ставка хозяйственных органов на профессиональные союзы потерпела поражение, и что в настоящий момент необходимо делать ставку на губисполкомы". И далее без указания конкретных имен следовала атака на лагерь более серьезного противника из военного ведомства: "Предположение, что мы можем совершить наше строительство, опираясь на применение принудительных мер, является чистейшим вздором, чиновничьим вымыслом людей, которые не понимают, что творится вокруг них"2. Со своей стороны Троцкий в выступлении на заседании коммунистической фракции конференции предложил взять Цсктран, руководимый главными политическими управлениями, в качестве образца

1 Девятая конференция РКП (б). Протоколы. С. 323.

2 Пятая Всероссийская конференция профессиональных союзов (3-7 ноября 1920 г.). Стенографический отчет. М. 1921. С. 67.

для работы профсоюзов. В военной среде Троцкий набрался военного духа и приобрел привычку говорить откровенно и прямо то, что другие прикрывали тактичными оборотами. Он выдвинул лозунги "завинчивания гаек военного коммунизма", "сращивания" профсоюзов с государственными органами и, главное, "перетряхивания" руководства профсоюзов. "Перетряхивание" решило все. Это уже была не просто идея, предмет для теоретического спора, а конкретная заявка на устранение руководства профсоюзов. Тотчас после этого, по свидетельству Ленина, в Политбюро явился "неслыханно возбужденный т. Томский и, при полной поддержке уравновешенного т. Рудзутака, стал рассказывать о том, как т. Троцкий говорил на этой конференции о "перетряхивании" профсоюзов.

Троцкий выступил против директивы Цека, кроме того, Ленин не мог потерпеть чьих-либо претензий на перестановки в высшем партийно-государственном эшелоне, который он сам всегда тщательно подбирал и держал под своим личным контролем. Поэтому на очередном пленуме ЦК 8 ноября, при достаточно сдержанной позиции большинства цекистов, Ленин усиленно поддерживает председателя Президиума ВЦСПС Томского против Троцкого. "При этом в споре некоторые, явно преувеличенные и потому ошибочные, "выпады допускает Ленин"2. На защиту Троцкого становятся Рыков, функционер Цектрана Андреев и, что очень важно отметить, секретарь ЦК Крестинский. Остальные двое секретарей ЦК - Преображенский и Серебряков - вместе с большинством членов Цека пока еще с недоумением смотрят на разворачивающийся конфликт и безуспешно стараются смягчить позиции спорщиков.

В этой стадии конфликт еще не приобрел ясно выраженного личностного характера. Тезисы Троцкого отклонены, ему предлагают "усилить и развить нормальные методы пролетарской демократии" внутри Цектрана и ввести его в состав ВЦСПС на одинаковых правах с другими профсоюзами5. Троцкому также предлагают принять участие в работе комиссии вместе с Зиновьевым, который еще занимал нейтральную позицию, и Томским для выработки принципов политики в отношении профсоюзов. Троцкий без видимых причин отказывается войти в комиссию, требуя "не келейного" решения вопроса. С этого момента разногласия начинают стремительно приобретать принципиально личностный характер.

Невхождение Троцкого в комиссию стало демонстративным жестом и выпадом в адрес лично Ленина. Троцкий очевидно "сорвался".

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 270. Там же. С. 235.

* Девятая конференция РКП(б). Протоколы. С. 323.

В течение всего 1920 года он чувствовал на себе жесткий прессинг Ленина, который эксплуатировал его, одновременно не давая вырваться со вторых ролей на первый план. Поднимать транспорт - это Троцкий, "щупать" под ребра белую Польшу, чтобы в ней "получилась" советская власть, громить Врангеля - тоже Троцкий, но в то же время одна задругой, при активном участии Ленина, отвергаются его инициативы по коренным вопросам политики партии. Как, например, мартовское предложение о замене продналогом. Ему также пришлось держать отчет за коллективную (в основном ленинскую) авантюру Цека с "маршем на Варшаву".

Война подходила к концу, и Троцкий не мог не задумываться над тем, какую роль он, вождь победоносной Красной армии, станет играть в послевоенном устройстве. Армия отходила на второй план, но сам Троцкий не хотел сдавать завоеванные ею для него популярность и значение в руководстве страны. В период мирной передышки в начале 1920-го года он усиленно проводил идею по созданию трудовых армий на базе боевых соединений, с помощью которых надеялся занять прочные позиции в экономике. Тогда военная цензура по всей Ресефесере составляла обширные коллекции выдержек из писем с ругательствами по адресу власти и жалобами на голод и холод, но в переписке из Екатеринбурга - расположения частей 1-й Трудармии, доминировали хвалебные отзывы красноармейцев о самом Троцком и удовлетворение своим житьем: "Живем очень хорошо, хлеба - 2 фунта, сахару - 5 кусков, мяса - 3/4 фунта в день... мыла... табаку... жалованье 800 руб. в месяц. Выдали обмундирование: рубашку, брюки, шинель, ботинки, шапку". Чего еще солдату нужно" Поэтому. "Пусть буржуазия всего мира видит, как рабочий и крестьянин, не выпуская из рук винтовки, строит себе мирную счастливую жизнь"1.

Однако московские наркоматы тогда увидели в идее трудовых армий покушение на свою монополию в отраслях хозяйства и объявили ее подрывом принципа централизации. План Троцкого был холодно встречен в Совнаркоме и не был осуществлен в той мере, как рассчитывал его автор. И вот опять осенью 1920 года - новый удар по позициям Троцкого, уже в Наркомате путей сообщения.

Если бы в то время у, так сказать, среднестатистического мужика, рабочего, красноармейца спросили: кто управляет страной" То он не вспомнил бы ни Советы, ни Цека большевиков, он ответил бы: Ленин и Троцкий. Имя Троцкого, как и Ленина, тогда у всех было на слуху, и, как бесспорный герой гражданской войны он, очевидно, не отказался бы и от "триумфальной арки" по древнеримскому обычаю. Трудно сказать, насколько далеко простиралось его честолюбие, но, во вся-

1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 452. Л. 36.

ком случае, все из старой гвардии хорошо помнили, что долгое время до революции, он пытался на равных разговаривать с Лениным в социал-демократическом движении. Несомненно, что Троцкий был на голову выше всего остального состава ЦК и только он при случае мог отважиться публично сказать Ленину, что тот "хулиган",

Под свое выступление против ВЦСПС и Ленина Троцкий поспешил подвести теоретический фундамент. 9, 10 и 11 ноября на страницах газеты "Экономическая жизнь", любезно предоставленных ему сочувствующим Рыковым, Троцкий опубликовал большую статью "Путь к единому хозяйственному плану (К У1П съезду Советов)", в которой атаковал постановление 5-й профсоюзной конференции, осудившее бюрократические, приказные методы управления производством и отрыв руководства производством от профсоюзов. Троцкий признал пороки советской главкократии, ее бюрократизм, безжизненную формалистику, невнимание к существу дела, волокиту и проч. Вместе с тем он призвал прежде всего не забывать, что из неуклюжих комиссариатов и главков "мы создали и создаем не нечто случайное и вредное, а нечто необходимое, именно административно-хозяйственную советскую бюрократию, без которой не может существовать государство, доколе оно остается государством"2.

Здесь к политической биографии будущего трибуна партийной демократии уместно вспомнить то, о чем он предпочитал писать в 1920 году, а предпочитал Троцкий буквально следующее: "Бюрократия имеет не только отрицательные, но и положительные черты, более специальное знакомство с определенными отраслями управления и хозяйства, точную иерархию взаимоотношений, определенные, выработанные долгой практикой приемы работы и т.д. Такого рода аппарат советской бюрократии (партийной и непартийной) приходит на смену самодельщине, кустарничеству, нашему первобытному хаосу и потому является необходимым этапом в нашем государственном развитии"3.

На 5-й профконференции профессионалист и участник "рабочей оппозиции" Ю. Х. Лутовииов4 выдвигал Наркомат рабоче-крестьянской инспекции как панацею от всех бед, приносимых несовершенным аппаратным управлением народным хозяйством5. Естественно,

2 Экономическая жизнь. 1920.9 нояб.

6 Пятая Всероссийская конференция профессиональных союзов... Стенографический отчет. С. 93-100.

что Троцкий агрессивно возражал против РКИ, возглавляемой Сталиным. Троцкий писал, что РКИ оказалась бессильной бороться с бюрократическими недостатками системы. Ее методы оказались недействительными, ибо речь идет не об изобличениях и пресечении, а о строительстве нового хозяйственного аппарата. РКИ не может бороться с недостатками ведомственной бюрократической системы в принципе, ибо все важнейшие нарушения законности этой системой - в целях дела и вызваны внешними обстоятельствами1. "Приставленные к ведомству контролеры убеждались, что волокита вытекала из внешних затруднений (недостаток материальных благ и несогласованность организации), а обход декретов в большинстве случаев вызывался необходимостью достигнуть практического результата и совершался без ущерба для каких-либо более высоких интересов"2.

Защита Троцким принципа назначенства и административно-командных методов - всему этому очень сочувствовали в Секретариате ЦК РКП (б). Сближение Троцкого с Крестинским в начале дискуссии о профсоюзах не было случайным. Крестинский был горячим сторонником насаждения политотделов. Крестинский происходил из екатеринбургской команды, пришедшей со Свердловым и выделявшейся своим крайним радикализмом даже в большевистском правительстве. Крестинский как секретарь ЦК являлся, пожалуй, единственным из видных руководителей, кто искренне поддерживал Троцкого по вопросу о создании на Урале 1-й Трудармии. Троцкий весь 1920 год очень тесно сотрудничал с Оргбюро и Секретариатом ЦК по самым разнообразным вопросам. Ему импонировал стиль работы Оргбюро - оперативное принятие важнейших решений, предназначенных к быстрому и беспрекословному исполнению. Это было очень близко по духу председателю РВСР. Кроме того, имело значение еще одно важное обстоятельство. В Оргбюро не было Ленина, который строго держал всех вождей революции в "коротких штанишках", и, что бы ни писал впоследствии Троцкий о своем почтении к Ленину после Октября, их отношения были вовсе не безоблачными. Он заметно тяготился под властью и неусыпным контролем Ленина.

Кампания, поднятая против Троцкого и Цектрана, больно задела Крестинского и весь Секретариат ЦК. Назначенство было методом работы Оргбюро, для чего оно, собственно, и создавалось. Главные политические управления на транспорте были его любимым детищем. В январе-феврале 1920-го года Оргбюро и учетно-распределительный аппарат ЦК провели колоссальную работу, перебросили на транспорт

1 Экономическая жизнь. 1920.11 нояб.

2 Там же. 10 нояб.

тысячи и тысячи коммунистов. Главполитвод и Главполитпуть в своей работе были подотчетны непосредственно ЦК РКП (б). Про самого Крестинского говорили, что он боится "пришествия Хама" в партийно-государственный аппарат через митинговые популистские и местнические каналы, поэтому он принципиально стоял за перевод всей партийной кадровой политики с принципа выборности на принцип назначенства. Принятая ГХ партийной конференцией резолюция по партийному строительству в связи с вопросом о "низах" и "верхах" в партии, в которой Цека было предложено "при распределении работников вообще заменить назначения рекомендациями"1, и последовавшая затем травля политуправлений болезненно отозвались в Секретариате ЦК.

Ленин, вместо запланированного на ноябрь-декабрь отпуска, получил мороку с Троцким. Наметившийся союз Троцкого с могущественными Оргбюро и Секретариатом ЦК чрезвычайно обеспокоил Ленина, не допускавшего каких-либо коалиций за своей спиной. Поэтому, как и встарь, в эмигрантские времена, он начинает планировать комбинацию и проводить фракционную интригу через проверенного в таких делах Зиновьева.

Новый импульс развитию конфликта дало Всероссийское совещание Цектрана в начале декабря 1920-го года, на котором меньшинство, представители водного транспорта, обвинили Цектран в том, что он не проводит в жизнь постановлений IX партийной конференции и пленума ЦК о переходе от специфических методов работы на транспорте к методам, сближающим его с другими профсоюзами. Кроме этого, водники потребовали смены руководства Цектрана во главе с Троцким. Известная зиновьевская комиссия Цека постаралась усилить раскол среди транспортников, поддержав требования водников на пленуме ЦК 7 декабря. В тот же день произошло решительное размежевание членов Центрального комитета, которое, в сущности, уже неотвратимо предопределило дальнейшее развитие событий.

На этом пленуме большинство чекистов, не одобрявшее немедленной расправы с Троцким, проголосовали за "буферную" резолюцию Бухарина, которая предлагала немедленно упразднить Главполитвод и Главполитпуть, но отвергала требование немедленного пересмотра руководства Цектрана. Ленин это решение воспринял однозначно, что "декабрьский пленум был против нас за Троцкого"2. Однако, например, Рыков, у которого, надо сказать, всегда было изумительно развито чутье и инстинкт самосохранения, понимая, что дело идет уже не о профсоюзах, а кое о чем посерьезнее, забывает свои разно-

1 Девятая конференция РКП (б). Протоколы. С. 279. 8 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 247.

Происхождение партии-государства

4

гласил с ВЦСПС и переходит на сторону Ленина. Перебежка Рыкова явилась верным признаком приближения грозы. Ленин в своем Цека потерпел поражение в принципиальнейшем противостоянии с Троцким, и его реакция обещала быть исключительно жесткой. Впоследствии Ленин писал Иоффе: "Старый Цека (1919-1920) побил меня по одному из гигантски важных вопросов, что Вы знаете из дискуссии"1.

В ходе профдискуссии Ленин вновь подтвердил себя непревзойденным тактиком фракционной борьбы. Понимая, что никакая популярность Троцкого не спасет его бюрократические лозунги в духе "закручивания гаек" от поражения в широкой партийной аудитории, среди рядовых коммунистов, Ленин решает обострить ситуацию и через Зиновьева делает Троцкому предложение опубликовать свои тезисы, поскольку будто бы "дискуссия прет со всех сторон и дальше ее удерживать нет возможности"2. По инициативе группы Ленина решением Цека созыв X съезда был отсрочен. Вынося дискуссию на предварительное общепартийное обсуждение, Ленин отводил угрозу со стороны партбюрократии, которая могла бы поддержать его противников на съезде, отчасти из-за боязни перед Оргбюро, отчасти из-за симпатий к авторитарным методам управления, исповедуемым Троцким и Секретариатом ЦК, в противовес профсоюзной коллегиальной дряблости. Широкая дискуссия должна была отсечь и нейтрализовать часть ненадежного партийно-государственного чиновничества.

Честолюбивый Троцкий, "трехнедельный удалец" в профдвижении, как его язвительно окрестил Д. Б. Рязанов, попался на эту удочку и опубликовал брошюру "Роль и задачи профессиональных союзов". 24 декабря пленум ЦК разрешил свободу дискуссии, и 30 декабря на фракции РКП(б) VIII Всероссийского съезда Советов перед сотнями ответственных партийных и советских работников со всей России начинается всепартийный этап дискуссии, этап, когда, по выражению одного из участников, дискуссия приняла "разнузданные формы"3.

Выступления Ленина и Зиновьева 30 декабря приоткрывают завесу над действительной подоплекой конфликта в партийной верхушке. Рязанов на X съезде заметил, что 30 декабря Зиновьев "поднял знамя восстания против Оргбюро", провозгласив: "Мы не позволим какому-нибудь Оргбюро распоряжаться партией"4. Судя по стенограмме заседания фракции, Зиновьев высказался несколько

'Там же. Т. 52. С. 100.

2 Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С. 393. 'Там же. С. 367. 4 Там же. С. 88.

дипломатичнее, он сказал: "Мы не допустим, чтобы над профессиональным движением, которое объединяет 7 миллионов рабочих, чтобы над ними производилась кухонная стряпня из почтенного учреждения, которое именуется Оргбюро ЦК"1. Тем не менее, Рязанов точно уловил истинный смысл и направленность зиновьевского выпада. Группа Ленина наносила прицельный удар в первую очередь по могущественным и ставшим опасными Организационному бюро и Секретариату ЦК, которые солидаризировались с Троцким. "Троцкий и Крестинский будут подбирать "руководящий персонал" профсоюзов!" - давал сигнал сам Ленин. "Вот вам настоящий бюрократизм!"2

VIII Всероссийский съезд Советов своими решениями в духе военного коммунизма показал, что никто из основных спорщиков не был принципиально против "закручивания гаек". Спор завелся вокруг того, в чьей руке окажется гаечный ключ. Зиновьев еще на IX партконференции многозначительно намекнул: "Партия еще ищет настоящий ЦК"9.

В оболочке дискуссии о профсоюзах вызрело то, чего Ленин постоянно опасался, - возникло противостояние Политбюро и Оргбюро ЦК. Вокруг последнего стали консолидироваться недовольные функционеры и опальные руководители. В декабре большинство членов ЦК "взбунтовалось" против самого Ленина. Несомненно, мотивы у каждого из них были разные, что обусловило как их большинство на первом этапе дискуссии, так вместе с тем и непрочность этой группировки, что продемонстрировал переход струсившего Каменева в лагерь ленинцев в январе 1921-го года.

Наряду с расколом в Цека отчуждение "верхов" и "низов" в партии, отрыв высшего руководства от тех и других породили в партийных рядах массу противоречий. Рядовые коммунисты, низший и даже средний состав партийных функционеров страдали в условиях быстро таявших возможностей влиять на содержание партийно-государственной политики, которая в 1920 году все более отдалялась от реальных потребностей общества. Закономерно, что профсоюзная дискуссия выплеснула на поверхность множество других группировок со своими идеями и лозунгами.

1РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 2. Д. 20. Л. 139.

2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 225.

8 Девятая конференция РКП(б). Протоколы. С. 176-177.

Децизм

Дух соперничества, обуявший вождей в конце 1920-го года, возможно, был бы не столь вреден для советских государственных устоев, если бы между ними и партийной массой сохранялась надежная рутинная прослойка из твердокаменных функционеров средней руки. Однако и средний уровень парт- и совруководства, даже еще раньше, оказался пораженным червоточиной сомнений, взрыхлен исканиями честолюбие, расшатан бесконечными притираниями партийных и советских органов и заматерел, участвуя в аппаратных междоусобицах. Повелось это еще с тех пор, когда в 1918 году московский центр приступил к "собиранию Руси" под красным флагом и созданию необходимого для этого централизованной бюрократической системы.

1919 год Советская власть встретила уже в довольно упорядоченном состоянии, одновременно в столичной прессе появились публикации, противоречиво и порой противоположно оценивавшие результаты работы компартии по восстановлению государственного централизма. Если Бухарин в своей статье в центральном печатном органе партии с удовлетворением отмечал изживание анархии в государственном строительстве и приветствовал создание единой централизованной системы власти, то на страницах той же "Правды" он, как ее главный редактор, открывал подшивку 1919 года публикацией статьи И. В. Бардина (Мгеладзе) "Понять и сказать", в которой предлагалось "смотреть правде прямо в глаза". А правда, по мнению автора, заключалась в том, что "советская власть внутренне больна, на ее теле появились язвы, вскочили отравленные ядом пузыри"1. "Болезнь власти" - таков был диагноз, поставленный в статье состоянию коммунистической партии на начало пятнадцатого месяца ее пребывания у власти. Превратившись в чиновников, рассеявшись по комиссариатам и центрам, "коммунисты начинают отрываться от массы", предупреждал автор.

Через две недели газета возобновила обсуждение этой темы. В статье "Новые задачи строительства Республики" Н. Осинский констатировал "кризис советского аппарата"2, который коренится в его бюрократизации. Установление весной и летом 1918 года единоличных, авторитарных иерархических форм управления было необходимо, соглашался автор, но теперь следует обратить внимание на их негативные последствия. В борьбе с ними расстрелы следует

1 Правда. 1919.1 янв.

2 Там же. 15 янв.

заменять гласностью, подчинить ЧК судебной власти и допустить свободу печати, ограничив ее лишь рамками, исключающими призыв к прямому свержению Советской власти.

Подобные рассуждения уже изрядно поизносились в критическом арсенале большевистских оппонентов из социалистического лагеря. Осуждение методов террора, требование свободы печати - все это было не ново. Ново было то, что эти мысли появились на страницах центрального органа партии большевиков и принадлежали ее видным работникам. Январские публикации в "Правде" стали зримым проявлением происходившего в эти дни процесса образования внутрипартийной, оппозиционной руководству ЦК РКП (б) коалиции, получившей название группировки "демократического централизма". Мы зовем не к буржуазной демократии, а к развернутой форме рабоче-крестьянской демократии - провозглашали ее лидеры1.

В эти же дни еженедельное приложение к "Правде" в статье под знаменательным заголовком ""Верхи" и "низы" сообщало своим читателям, что за последнее время в районах сильно дебатировался вопрос об отношении "центров" к районам, о "верхах" и "низах". Какой бы вопрос ни стоял в порядке дня, эта проблема поднималась обязательно. Центры оторвались от мест, "верхи" стали генералами - шумели на районных партконференциях2.

18 января в Москве была созвана общегородская конференция РКП(б). В фокусе ее внимания оказались те же вопросы о взаимоотношении центров и районов, партийных комитетов с комфрак-циями в Советах. Представители децистов Е. Игнатов, Н. Лисицын выступили с проектом резолюции, предполагавшим необходимость коренного пересмотра положений Конституции 1918 года и в частности - ликвидацию фактически независимого Совнаркома с передачей его функций Президиуму ВЦИК, подотчетному съезду Советов. Докладчики децистов выразили недовольство тем положением, когда центральная власть принимает решения без учета мнения местных органов. Официальный проект резолюции московского комитета РКП (б), составленный в нейтральном духе, спасло от провала лишь энергичное выступление предсовнаркома Ленина который назвал проект децистов отдающим "тиной местничества" и, напротив, подчеркнул, что по его мнению, разруху можно уничтожить "только централизацией, при отказе от чисто местнических интересов"3.

1 Нам же.

2 Правда. Еженедельное приложение. 1919.26 янв. 5 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 37. С. 428.

Но уже 2 марта 1919 года московская губернская партконференция, пользуясь тем, что внимание руководства Цека было полностью поглощено открывшимся I конгрессом Коммунистического интернационала, заняла особую позицию в вопросе партийно-государственного строительства, поддержав проект резолюции децистов с критикой политики Цека и требованием пересмотра советской Конституции, и для проведения своей точки зрения избрала в число делегатов на предстоящий VIII съезд РКП(б) представителей группировки "демократического централизма".

На съезде, открывшемся 18 марта, течение децистов впервые получило возможность в самой подходящей аудитории заявить о себе и выразить недовольство политикой кремлевской верхушки, накопившееся на средних этажах руководящего аппарата. Однако выступление их основного докладчика Осинского оказалось более скромным по сравнению с его правдинскими публикациями. Опуская вопросы о терроре и свободе слова, он сосредоточил внимание на болезненной для местных властей безответственности уполномоченных центральных ведомств. Военная обстановка заставляла сосредотачивать исполнительные и законодательные функции в руках небольших коллегий и просто отдельных лиц. "Это должно было привести к укреплению того бюрократизма, который с другого конца начинает сейчас к нам протекать в лице старых чиновников", - говорил Осинский1.

В тезисах, предложенных им съезду от московской губернской и уральской делегаций, доминировала одна идея: путем слияния Президиума ВЦИК и Совнаркома поставить Совнарком и вообще центральную власть под контроль ВЦИКа и съезда Советов, в которых, как известно, основную роль играли советские "губернаторы" и "городничие", т.е. местная власть. Этим-де будет решен вопрос о непонятном параллелизме центральных советских органов и ликвидирован бюрократизм кремлевских чиновников. Для себя, как для местных чиновников и бюрократов, децисты, напротив, выговаривали "широкое право местного самоуправления"2.

Второе русло критической кампании децистов, как "истинных" демократов, задрапированных в тоги из зеленого сукна губернско-уездного покроя, было направлено против "спецов". Вполне обоснованно опасаясь их соперничества на предмет деловых качеств и знаний, ораторы из лагеря "демократических централистов" всячески подчеркивали ту опасность заражения бациллами бюрократизма, которую несет с собой практика привлечения в советский аппарат

1 Восьмой съезд РКП (б). Протоколы. С. 189.

2 Там же. С. 196.

чиновников и специалистов старого режима. У партийных деятелей вызывало большую тревогу то обстоятельство, что "спецы" имеют возможность "крутить" комиссарами, а также то, что сплошь и рядом назначение и смещение партработников совершалось именно под влиянием "спецов". На этом направлении децисты быстро нашли общий язык со сложившейся к VIII съезду т.н. "военной оппозицией", которая выступила против широкого использования старых военных специалистов на командных должностях в Красной армии. Дело даже вылилось в недопустимый инцидент, когда на заседании военной секции съезда троцкист Сокольников "съездил" по физиономии дециста Осинского (будто бы за подтасовки при подсчете голосов и оскорбительные выпады).

Судьба оппозиционеров на VIII партсъезде была одинакова. Восторжествовала тенденция к развитию государственного централизма и строительству профессионального регулярного аппарата государственной власти. "Партия находится в таком положении, когда строжайший централизм и самая суровая дисциплина являются абсолютной необходимостью", - указывалось в решениях съезда1. Впоследствии видный децист К. К. Юренев писал: "На 8-м съезде партия, как мы ее привыкли знать - капитулировала перед государством". Переход партии к государственному строительству и "есть начало ее болезни: государство, даже самое "советизированное, имеет свою логику и соприкосновение с ним, а тем более строительство его не может пройти для партии бесследно"2.

Децисты, или сапроновцы; как их еще стали называть по имени наиболее непримиримого лидера, председателя московского губернского исполнительного комитета Т. В. Сапронова, не представляли собой организационно оформленной, постоянно действующей фракции. Наиболее активный период их деятельности приходится на 1919 год - время массированного наступления центральной власти на провинциальную анархию и существенного урезание самовластия местных начальников, доставшихся советской республике в наследство от 1918 года - пика государственного полураспада России.

Выражая интересы большой прослойки средних партийных и советских функционеров, недовольных существенным ограничением своей власти на местах со стороны московских ведомств, децисты были весьма сдержанны в выборе своих средств. Раскачивание социально-политической ситуации в стране, даже в целях борьбы с самодержавием Кремля, было отнюдь не в интересах провинциальной бюрократии. Поэтому, избегая искушения вынести свои разногласия

Там же. С. 426. 8 ЮреневК. Указ. соч. С. 7,19.

на суд широкой рабоче-крестьянской массы, главной ареной своей деятельности децисты избирали камерные аудитории из работников и активистов губернского и городского уровня, подготавливая генеральные выступления к съездам и конференциям всероссийского масштаба.

Ленин всегда отдавал должное способностям представителей оппозиционного течения, наличие которых, собственно, и заставляло их шумно протестовать против связывания им рук центральными ведомствами. Лидеров децистов Сапронова и Осинского Ленин называл "высокоценными" работниками, которые, тем не менее, "перед каждым партсъездом ("кажинный раз на эфтом самом месте") впадают в какой-то лихорадочный пароксизм, стараются крикнуть обязательно громче всех ("фракция громче всех крикунов") и торжественно садятся в калошу"1.

Здесь в полемическом задоре Ленин отчасти пошел против истины. Не всегда Сапронов и К° садились в калошу. Потерпев поражение на VIII партсъезде, децисты в конце 1919-го и начале 1920-го года, опираясь на усилившееся недовольство политикой центра, повели наступление и выиграли кампанию против Цека.

На VIH партийной конференции, состоявшейся в декабре 19 года, Сапронов выступил от имени московской губернской партконференции с платформой "демократического централизма" против официальной платформы Цека. Он утверждал, что отношения с периферией - есть самый важный и злободневный вопрос. "Нет двойной зависимости, есть сплошной диктат центра"2. Делегаты с мест в подавляющем большинстве выступали против утвердившейся сверхцентрализованной системы управления. В прениях по докладам отмечалась атрофия Советов и их исполнительных органов, начиная с сельсоветов и кончая Президиумом ВЦИК. Одобренная большинством конференции, платформа Сапронова предусматривала частичное возвращение советским органам реальной власти на местах и ограничение произвола московских ведомств.

Несколько дней спустя точка зрения децистов одержала победу и на VII Всероссйском съезде Советов, где развернулась основная борьба против "бюрократического централизма" за "демократический централизм". В ходе прений по проектам постановления, после того как совершенно ясно определилась позиция большинства съезда, проект, одобренный ЦК партии, был снят представлявшим его замнаркома внутренних дел Владимирским еще до самого голосования.

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 243.

2 Восьмая конференция РКП(б). Протоколы. М. 1961. С. 66.

Однако, несмотря на формальную победу, одержанную оппозици-ей, трудно было рассчитывать, что в сложившейся системе власти, при фактической диктатуре Цека партии, решения какого-то съезда Советов будут реально проводиться в жизнь. Это отметил Сапронов уже в конце марта 1921-го года, в выступлении на ГХ съезде РКП(б). Он возмущался тем, что "постановлениями VII съезда Советов играли и совершенно с ними не считались". "По-прежнему отдельные наркомы, на что они не имеют никакого права, продолжали угрожать, - иногда и приводить в исполнение, - арестами целых губернских исполкомов"1. Сам Совнарком абсолютно игнорировал постановление ВЦИК о том, что вся хозяйственная работа ведется при участии местных совнархозов, а местные совнархозы должны подчиняться местным исполкомам Советов. В полемическом запале Сапронов своими резкими словами не раз вызывал немалое изумление делегатов съезда. "Сколько бы ни говорили об избирательном праве, о диктатуре пролетариата, о стремлении ЦК к диктатуре партии, - гневно бросал он в зашумевший зал, - на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества"3.

С точки зрения децистов IX съезд партии стал несомненным шагом назад даже по сравнению с предыдущим VIII съездом. Узаконив и расширив практику назначения политотделов вместо выборных партийных комитетов в армии и ударных отраслях экономики, ГХ съезд, по их выражению, дошел до "геркулесовых столпов бюрократизации". Процесс бюрократизации был закреплен в официальных документах партии на высшем уровне.

Провал всяческих усилий и безрезультативность внешних успехов в борьбе против руководства Цека партии заставили децистов замахнуться на "непогрешимость" вождей и заговорить о "маленькой кучке партийной олигархии"9. В 1920 году их ведущие теоретики перешли от бесконечных комплиментов в адрес главного вождя пролетарской революции к обострению критического анализа сложившейся системы власти в республике и роли самого Ленина в "наметившемся процессе перерождения партии в бездушный, механически действующий иерархический аппарат"4.

В кулуарах Кремля и Воздвиженки накануне ГХ сентябрьской конференции РКП (б) ходил документ децистов, с полным основанием приписывавшийся Осинскому. В этих "Тезисах по вопросу об очередных задачах партии"5 сложившаяся система государственной

1 Девятый съезд РКП(б). Протоколы. С. 51. 1 Там же. С. 64. Там же.

4 Юренев К. Указ. соч. С. 31.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 134. Л. 113-120.

власти была охарактеризована по форме как "пролетарское единодержавие". Говорилось, что обычным следствием развития единодержавных форм и системы крайней вертикальной централизации является бюрократическое перерождение верхушки правящего аппарата. В свою очередь на почве бюрократической централизации происходит оседание вокруг партийных и советских центров особой категории людей из "деловых" работников, опытных в интригах, примкнувших к партии в годы успеха, которые сформировали особый контингент так называемых "кремлевских коммунистов", чуждых духу идейно-пролетарской среды. И в этом процессе большую роль играют личные свойства вождей.

Далее следовали откровенные нападки на Ленина: "Личность общепризнанного, бессменного и неоценимого руководителя российской и мировой революции тов. Ленина, - звучало в тезисах, - не может не играть здесь роли. У вождя пролетарской диктатуры политические интересы и способности подавляюще господствуют над организационными. Забота об обеспечении политически преданными и послушными людьми, чисто "деловыми фигурами" руководящих мест, господствовала у тов. Ленина еще в эмигрантскую эпоху и особенно проступила за последние годы". Поэтому происходит подбор людей, связанных эмигрантскими и кружковыми связями, а также безыдейных, легко подчиняющихся работников. В такой среде возникает не только разложение нравов верхушки, но, главное, начинается "омертвление центрального советского и партийного аппарата".

В каком же монастыре автор советует искать спасение партийной коммунистической души" Спасение от бюрократизма верхушек правящего аппарата следует искать в "духе и методе самоуправляющейся периферии"1, то есть в них, в "стоящих на почве партийно-пролетарской психологии, проникнутых привычками общественных деятелей последовательных сторонниках демократического централизма"2, И, следовательно, необходимо влить в состав руководящих органов и Цека массу работников с мест, дабы "парализовать" индивидуальные слабости двух главных вождей революции3. Децисты убедились, что все победы на конституционных советских фронтах практически не имеют значения, если в ЦК партии их совершенно игнорируют, еще на IX съезде сапроновцы яростно боролись за состав Цека - это был главный вопрос для них.

В сентябре 1920-го года своеобразным ответом Москвы на эти усиливающиеся притязания "совершенно преданных партийному делу

1 Там же. Л. 114.

2 Там же. Л. 119. 5 Там же. Л. 120.

и связанных с низами и периферией" децистов явилось специальное письмо ЦК РКП (б) "Всем партийным организациям, всем членам партии". В письме отмечались тревожные симптомы разложения партийных рядов на "верхи" и "низы", то есть обострение угрожающего противоречия между средним звеном ответственных работников и рядовой массой партийцев. Поводом для издания столь откровенного циркуляра послужило июньское обращение в Центральный комитет партии секретаря ЦК Е. А. Преображенского, в котором указывалось, что на целом ряде губернских конференций, до и после DC съезда партии, "обнаружилась резкая борьба т.н. низов партии с вехами". Борьба проходила под лозунгами: "Долой обуржуазившихся лжекоммунистов, генералов, шкурников, долой привилегированную касту коммунистической верхушки!" "Можно смело утверждать, что последние лозунги встречают сочувствие у большей части рядовых членов нашей партии и разложение наших рядов по этой линии увеличивается с каждым днем", - писал Преображенский1. Как он утверждал, в его секретарском портфеле накопилось около 500 дел подобного характера, но наиболее сильные конфликты отмечались в Самарской, Северо-Двинской, Уфимской, Рязанской, Донской, Оренбургской, Брянской, Орловской и Тульской губерниях2.

Конференции РКП (б) являлись собраниями высшей партийно-государственной бюрократии. Парадоксально, что вопрос о "верхах" и "низах" в партии обострился не где-нибудь, а в сонмище нового чиновничества. Это оказалось возможным потому, что проблема "верхов" и "низов" стала оружием Секретариата ЦК против бюрократии средней руки на местах.

Рабочая оппозиция"

Примечательно, что в некоторых случаях события были связаны с рождением нового оппозиционного течения в партии, предъявлявшего свои претензии уже не только и не столько к кремлевской верхушке, а именно к рекламировавшему себя в качестве истинно "демократического" среднему слою партийно-советских функционеров. В ноябре 1920 года Оргбюро вынуждено было обратить особое внимание на конфликт, разгоревшийся в Тульском губкоме РКП (б). Обстоятельства конфликта оказались тесно связанными с борьбой группировки децистов с новым течением, активно про-

1 Там же. Ф. 17. Оп. 86. Д. 203. Л. 3.

2 Там же.

явившим себя в тульской губернской парторганизации и получившим приобретшее впоследствии всероссийскую известность, название "рабочей оппозиции". Специальная комиссия Цека во главе с Артемом, направленная для разбирательства тульского скандала, в своем отчете указывала, что конфликт имеет давнюю историю. "Ни в одной из наших парторганизаций во всей стране не было таких длительных и глубоких конфликтов, которые протекали в тульской организации"1.

Немаловажно то, что все время гражданской войны положение губкома РКП (б) в рабочей Туле было весьма непрочным. На выборах в городской Совет большинство оружейников Тулы; постоянно охваченных стачечным настроением, упорно отдавало предпочтение меньшевикам. Коммунистическая власть удерживала свое положение в городе и на предприятиях лишь за счет методов Чрезвычайной комиссии и разного рода уполномоченных центра, назначенцев и особых троек.

Не доверяя даже рабочим-коммунистам, полностью игнорируя внутрипартийную демократию, тульский губком не назначал своих перевыборов с самой осени 1918 по февраль 1920 года, когда только и был созван 2-й губернский партийный съезд. На этом съезде руководству губкома был поставлен в вину полный автократизм в партийной и советской работе, полное отсутствие связи с широкими рабочими массами, утверждение системы ставленничества, покровительства угодным лицам и тому подобное. Как отмечалось в докладе комиссии, съезд избрал новый состав губкома в большинстве из "так называемой рабочей оппозиции, возглавлявшейся тов. Копыловым"8.

Однако "рабочая оппозиция" не имела необходимых сил с достаточной теоретической подготовкой и административных навыков для того, чтобы провести в жизнь свою программу. Наиболее опытные, старые члены губкома ушли в глухую оппозицию по отношению к сторонникам Копылова. Отныне их деятельность была направлена только на доказательство того, что "рабочая оппозиция" не в состоянии справиться с делом, а также на подготовку провала своих противников на очередной губпартконференции. Всех несогласных со своей линией группа Осинского (а именно децист Осинский в качестве председателя губисполкома долгое время до того утверждал свои "демократические" принципы в Туле) шельмовала как "махаевцев" и "шляпниковцев" - "термин, до сих пор совершенно неизвестный в нашей партии", подчеркивалось в до-

1 Там же. On. 112. Д. 93. Л. 64.

2 Там же.

кладе комиссии Артема1. Внутри организации создались фракции, внутри же фракций велась конспиративная работа, которая была уже совершенно скрыта от внимания партийной организации.

Группировка "рабочей оппозиции", не сумевшая оказать достойного отпора децистам во фракционной борьбе, потерпела поражение на 3-й губпартконференции в конце мая 1920 года. После этого сторонники Осинского получили полную возможность действовать в соответствии с заявленными децистами принципами опоры на массы, свободы критики и рабоче-крестьянской демократии. Но, как гласит доклад комиссии, после 3-й партконференции началась расправа над инакомыслящими, в ходе которой "вырабатывались навыки безответственности, протежирования... создавалась диктатура вождей... все стало основываться на доверии и личном подборе"2. Это фактически развалило партийную организацию. Между маем и ноябрем 1920-го года ее численность сократилась в два раза и, главным образом, за счет выхода рабочих.

После возвращения децистов, оружпатронные заводы Тулы в июне потрясла невиданная по масштабам забастовка, которую удалось погасить только арестом свыше 3500 рабочих. Сами тульские децисты впоследствии объясняли Ленину причины забастовки именно периодом организационной и идеологической расслабленности в коммунистической организации Тулы во время триумфа "рабочей оппозиции", указывали на ее политику "коммунистической керенщины"5.

Таким образом, рождение нового, более глубинного течения "рабочей оппозиции" в компартии децисты первыми встретили с нескрываемой враждебностью. Юренев в известной брошюре в октябре 1920 года утверждал: "Линия на механическое "орабочение", если бы она начала проводиться в массах, должна была бы встретить со стороны партии самый жестокий отпор, ибо ни к чему другому, как к сугубейшему развалу партии и жесточайшим склокам, она не привела бы"4. В борьбе против "рабочей оппозиции" за власть в Туле представители децистов проявили совершенно те же качества, за которые они привыкли гневно бичевать с московских трибун центральную власть. Сверх того, представители среднего звена руководства оказались еще более нетерпимыми по отношению к идущим снизу критике и покушениям на их власть.

В течение 1920 года "рабочая оппозиция" вызревала по всей московской периферии и к осени оформилась в столице из группиров-

1 Там же. Л. 66.

2 Там же. Л. 67.

3 Там же. Ф. 5. Оп. 2. Д. 132. Л. 9.

4 Юренев К. Указ. соч. С. 31.

ки, в которую вошли в основном руководители профессиональных союзов: председатели ЦК отраслевых профсоюзов А. Г. Шляпников, А. С. Киселев, Н. А. Кубяк, И. И. Кутузов, ответственные профработники С. П. Медведев, Ю. Х. Лутовинов и другие видные представители столичного политического света, в том числе и А. М. Коллонтай. Эта группировка впервые выступила под названием "рабочей оппозиции" в сентябре, на ГХ партконференции, обсуждавшей поставленный письмом о "верхах" и "низах" острый вопрос о злоупотреблениях и неравенстве в партии.

Однако было бы неверным ставить знак равенства между низовыми партийными течениями, получившими название рабочей оппозиции, и этой группировкой "рабочей оппозиции", возникшей в центре. Само понятие "рабочая оппозиция" появилось уже давно, рабочей оппозицией называли и то брожение в фабрично-заводской среде Урала и Поволжья в 1918 году, которое тогда помогло прийти к власти в Самаре Комитету членов Учредительного собрания. Широкое движение коммунистов-рабочих, недовольных общим положением в партии, осенью 1920-го года подхватило и стало представлять в Москве руководство профессиональных союзов, сузив понятие "рабочей оппозиции" и вложив в него специфический профессионалистский смысл. Профсоюзное руководство, недовольное отстранением от управления промышленностью, критиковало политику Цека партии и настаивало на передаче управления экономикой профсоюзам. На ГХ партконференции резко прозвучало выступление Лутовинова по вопросам рабочей демократии, чистки партии, с критикой назначенства и взаимоотношений советских и профессиональных учреждений с ЦК РКП (б).

Для Секретариата и аппарата ЦК профсоюзы в то время уже превратились в некий вид ссылки или отстойника, куда отправляли проштрафившихся руководителей или не вписавшихся в послушные ряды московской номенклатуры. В ноябре 1920 года в тезисах, выдвинутых ответственными работниками аппарата Цека в ответ на непомерные притязания "рабочей оппозиции", заведующий Учетно-распределительным отделом ЦК А. Альский и его соавтор Ж. Меерзон со всей прямотой дали свою характеристику лидеров оппозиции: "Переутомившаяся, отброшенная по своей непригодности силой событий от кормила революции, часть "верхов", наиболее пораженная в силу этого упадочными настроениями, является руководителем этого течения"1. Однако, пытаясь полностью обелить себя, цековские аппаратчики совершенно огульно подошли к основной массе "рабочей оппозиции". Дескать, ""непереваренные" слои мещанства, наименее

1 РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 5. Л. 3.

развитая, недавно пробужденная к активности часть пролетарских масс партии, составляет социальную базу "рабочей оппозиции"1. Стоит только ознакомиться с теми письмами и обращениями от этих "мещанских", "неразвитых" слоев, во множестве сохранившихся в архивах Цека партии, чтобы понять, насколько неверна и оскорбительна эта оценка. Аппаратчики ЦК считали основной формой проявления болезни партии движение т.н. "низов", в то время как эти "низы" полагали себя чистильщиками рядов от всяческого разложения и заразы распространяемой именно партийными "верхами".

Партийные массы очень болезненно переживали естественный процесс перерождения партии, ее неприкрытое расслоение на низы и привилегированные верхи. По этому поводу в Цека писали партийцы со стажем и заслугами, фронтовики. Вот отрывок из неизвестного письма замначпоарма 9-й армии Д. Фурманова от 4 ноября 1920-го года под красноречивым заголовком "Довольно!": "Российская коммунистическая партия засаривается у нас на глазах. Все мы, члены партии, отлично видим, что она по качеству своих членов далеко не та и значительно ниже, чем в Октябрьские или дооктябрьские дни 1917 года... Я говорю о шкурниках и карьеристах, которые, несмотря на все препоны, прорываются в ряды РКП... Необходимо немедленно положить предел вступлению в нашу партию непролетарским элементам" и т.п.2

Вопрос о "верхах" и "низах" в партии, поднятый на IX конференции, вызвал чрезвычайный интерес в партии. Из центра по организациям всей страны долго катилась волна обсуждений и горячих дискуссий, которая достигла самых медвежьих углов. В них проявилась растерянность партии перед острыми внутренними противоречиями. Еще бы: стремились к обществу равенства, а получили неравенство в самой партии. Выстраивались по линейке имущественного равенства, но все равно и в этой шеренге обнаружились правофланговые. В трафаретных фразах отчетов "работа налаживается", "принимаются меры" тонули зловещие признаки разложения.

Протоколы собраний низовых организаций сохранили замечательные образцы наивного и грубого революционного утопизма, который являлся важным компонентом того состава энергии, который двигал революцию вперед. Комячейка 265 этапа Кавфронта в Царицыне на заседании от 18 октября 1920 года пришла к выводу, что "верхи" и "низы" существуют отчасти потому, что долгое пребывание коммунистов-карьеристов на ответственных постах отрывает их от масс. Поэтому постановили всем молодыми товарищам

1 Там же.

2 Там же. Ф. 17. Оп. 65. Д. 228. Л. 176.

посвящать свободное время "учению работ по строительству Советской власти", а ответработников - тех, кому учение уже не впрок, как можно чаще переводить с одной работы на другую, лучше в массы1.

На заседании покровского укома РКП (б) 1 февраля 1921 года обсуждение вопроса пошло по колее субботников - нужны ли они" Сам предукома Васильев выразил сомнение по поводу целесообразности такого единения в труде. Субботники не дали ничего ни с агитационной, ни с какой другой стороны, но напротив "они положили в основу верхи и низы партии". Субботники нужны только тогда, когда они крайне нужны, логически заключил он. Покровские "верхи", похоже, согласились с силлогистикой своего вождя и постановили считать систематические субботники "уже отмирающим методом". "Низы", надо думать, тоже горячо поддержали уком, а значит еще оставались вопросы, по которым отступало незаконное разделение и торжествовало покровское партийное единство2.

На 9-й аткарской уездной партконференции 21-24 февраля 1921 года содокладчик Снятсков в порядке критики деятельности уездкома за отчетный период заявил, что бюрократизации уездного парткома способствовала организация различных боевых штабов по борьбе с бандитизмом. Она разъединила партийную массу на "верхи" и "низы", внесла в ряды полное разложение и отрыв от масс: "Это - смерть". Другой трибун низов Василюк, обвиняя уком в неработоспособности, по-свойски обличал оторвавшиеся уездные "верхи" (кажется уездвоенкомиссара): "Я знаю, что Федоров на Рождество был пьян и что он спекулирует на базаре валенками"3.

Трибуны партийного плебса запамятовали старинную истину о том, что если зерно не умрет, нового колоса не будет. Смерть партийного равенства должна была дать жизнь новому общественному расслоению, призванному вывести страну из исторического коллапса. Но самим "верхам" эта тема и ее обсуждение были крайне неприятны, и они нередко пытались закрывать глаза на проблему, суживать ее значение. Так, в Вятке на 10-й губпартконференции в июле 1921 года секретарь губкома Костерин заявлял, что "мы не имели вопроса о верхах и низах", вопрос стоит о "верхушках" - т.е. трениях и склоках в руководстве уездных парторганизаций и, следовательно, необходимости их чистки и перебросок4.

1 Там же. Оп. 13. Д. 1312. Л. 2.

2 Там же. Д. 883. Л. 2 об.

3 Там же. Д. 874. Л. 1-2 об. Там же. Д. 223. Л. 2.

Играя на проблеме "верхов" и "низов", столичная группировка "рабочей оппозиции" сумела осенью 1920 года привлечь к себе симпатии и добиться ощутимой поддержки в среде рабочих-коммунистов. В ноябре на московской губпартконференции "рабочую оппозицию" поддержало до 20% делегатов, которые даже провели свое сепаратное совещание, где активно голосовали против линии МК и ЦКРКП(б).

Дискуссия о профсоюзах в начале 1921 года стала периодом наивысшего подъемагруппировки "рабочей оппозиции". Эксплуатируя одно из утопических положений партийной программы, принятой VIII съездом РКП (б), где говорилось о том, что "профессиональные союзы должны прийти к фактическому сосредоточению в своих руках всего управления народным хозяйством как единым хозяйственным целым", Шляпников и его единомышленники нападали на ЦК партии за "военные" методы в работе с профсоюзами. Источник партийного кризиса, как и общего кризиса в советской республике, шляпниковцы усматривали в бюрократизации аппарата государственной власти.

Со своими тезисами относительно роли профессиональных союзов "рабочая оппозиция" выступила 25 января 1921 года. Шляпников, Владимиров, Толоконцев и другие предложили передать организацию управления народным хозяйством некоему "Всероссийскому съезду производителей, объединенных в профессиональные производственные союзы, который избирает центральный орган, управляющий всем народным хозяйством Республики"1. На местах же соответствующие съезды профсоюзов должны учреждать областные, районные и другие местные хозяйственные органы, чтобы предприятиями и хозяйственными учреждениями управляли рабочие комитеты, выбранные рабочими и служащими, и работающие под контролем и руководством соответствующего профсоюза как его первичная организационная ячейка2. Короче говоря, захиревшего и загрустившего на профсоюзном табурете Шляпникова надо было понимать так: не хочу быть дворянкой столбовой, а хочу быть вольною царицей!

Аналогично событиям в тульской партийной организации архивы сохранили примеры захвата власти представителями "рабочей оппозиции" и в других провинциальных центрах России. Так случилось в Самаре в 1920-21 годах. Самарский пролетариат в период гражданской войны не раз открыто демонстрировал свое неоднозначное отношение к советской и коммунистической власти. В 1918-м при поддержке рабочих в городе утвердился известный Комитет членов Учредительного собрания. Пребывание в Самаре в 1920-м году штаба Туркестанского фронта, насаждавшего в учреждениях города дух бюрократизма и военщины, внесло огромное неравенство между рабочими и всякого рода военным и гражданским чиновничеством. Это вызвало усиление оппозиционных настроений среди рабочих-коммунистов, что и привело к руководству губпарторганизацией сторонников "рабочей оппозиции". В резолюциях самарских партийных собраний и конференций стали господствовать мотивы необходимости "нового курса", поскольку, по мнению "рабочей оппозиции", до сих пор общая линия партии была неправильно ориентирована на "попутчиков", мелкую буржуазию и крестьянство1.

Сложилась парадоксальная ситуация, когда получившие большинство в руководстве губкома и сами прошедшие в "верхи" оппозиционеры сосредоточили свои усилия на травле и дискредитировании ответственных работников, когда в их выступлениях на все лады варьировалась скандальная тема "верхов и низов". В декабре 1920 года самарские санкюлоты пытались сколотить блок из нескольких губернских делегаций на предстоящие VHI Всероссийский съезд Советов и X съезд РКП (б). На 7-м губернском съезде Советов в Саратове специальный посланец самарского губкома делал доклад о борьбе с бюрократизмом, в котором содержалась попытка дать характеристику основ бюрократической системы, критика идеологии бюрократизма и выдвигались методы его изживания: "Чиновник-бюрократ, обеспеченный государством, не заинтересован в развитии производительных сил страны... VIII съезд Советов обязан произнести смертный приговор бюрократизму", - прокламировалось в докладе самарского губкома2. Меры, призванные искоренить бюрократическую систему, в исполнении самарской группировки воспроизводили стиль утопического мышления, родившегося еще в европейских рабочих казармах начала ХГХ века. Предполагалась широкая выборность в управлении, коллективизация сельского труда, общественное бесплатное жилье и питание для городов и деревень, добровольный бесплатный труд по образцу коммунистических субботников и тому подобное3.

В Саратове эта платформа не приобрела популярности, там предпочли поддержать официальные тезисы ГХ партконференции, однако в Самаре эксперимент по пребыванию у власти "рабочей оппозиции" продолжался. В итоге, как жаловались в Цека партии урне-

1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 199. Л. 3.

2 Там же. Оп. 12. Д. 466. Л. 56-57. 5 Там же. Л. 58 об.

темные самарские ответработники, при милоновской группировке "рабочей оппозиции" бюрократизм исполнительных органов стал бюрократизмом в кубе, сверх того проводился форменный террор в отношении инакомыслящих. Пресловутый эксперимент "орабочи-вания" органов власти в Самаре фактически привел к полному развалу партийной и советской работы1. Как открывали для себя и окружающих все оппозиционные Кремлю группировки, власть, борьба за власть, везде, на любом уровне диктовали единые правила игры, превращая самых ревностных демократов в заядлых бюрократов и ревностных гонителей своих оппонентов.

Требование децистов и рабочей оппозиции развития либерализма и демократии во внутрипартийной жизни вовсе не означало распространение таковых на государственную политику в отношении всего общества. В отношении к крестьянству эти группировки были еще более жестки и нетерпимы, чем кремлевские политики. Напротив, либерализм в отношении к крестьянству и мирным обывателям был более характерен для части бюрократических центральных хозяйственных аппаратов и военного ведомства. Как оказалось, централизм госаппарата в борьбе с группировками явился предпосылкой к поповской либерализации во всем обществе. Ленин в 1920 году хранил единство партии, нацеливаясь на продолжение политики "завинчивания гаек" военного коммунизма, но жизнь повернула так, что сохраненное единство и централизм пришлись как нельзя кстати для перехода к нэпу.

Несмотря на то, что наиболее активный период деятельности "рабочей оппозиции" пришелся на время дискуссии о профсоюзах, Шляпников и его единомышленники не являлись ее главными действующими лицами. Тон и ход дискуссии задавали куда более серьезные политические силы.

В это время по Москве ходила молва, что Троцкий и Бухарин вот-вот свалят Ленина. Но Ленин в дискуссии сделал верную ставку на острую неприязнь партийных "низов" к своим "верхам", навязанным им из аппарата и Оргбюро Цека. В широкой партийной аудитории Троцкий и его союзники потерпели сокрушительное поражение, несмотря на то, что в течение двух месяцев дискуссии он выдвинул пять платформ, в которых последовательно отказался от лозунгов в духе "закручивания гаек", "перетряхивания" и перешел к активной поддержке идеи рабочей демократии.

Группировка Ленина и Зиновьева искусно воспользовалась антипатией партийных масс к аппаратно-бюрократической верхушке в партии, откуда Троцкий и Оргбюро в основном и черпали свои силы

"Там же. Оп. 84. Д. 199. Л. 8.

и разбила их наголову. Сам Зиновьев разъезжал по провинции и вытаскивал дело сторонников "десятки" из безнадежных ситуаций'. К примеру, в Петрограде и Кронштадте зиновьевцы при полной поддержке комячеек Балтийского флота буквально раздавили командование и политорганы флота, Раскольникова и Батиса, стоявших за Троцкого, что в свою очередь усилило оппозиционные и анархические настроения среди матросов, приведшие впоследствии к знаменитому мятежу. Сторонники Троцкого обвиняли сторонников "десятки" в Кронштадте в возрождении "комитетчины" на флоте. Кронштадтская парторганизация выразила поддержку петроградскому комитету РКП (б) в дискуссии2.

Потом в докладе следственной комиссии ВЧК по делу о Кронштадтском мятеже особо подчеркивалось, что "одной из основных причин этого движения несомненно являлась страстная полемика в

1 В пограничной с мятежным Екатеринбургом Вятке типичного кризиса партперхушки не ощущалось, однако по вопросу о профсоюзах в местном губкоме выявилось, что за тезисы "десяти" - 3 члена губкома, а за тезисы Троцкого - 4. Как сообщал в Москву секретарь губкома Костерин: "Подобное положение при поддержке громадным большинством вятской организации платформы группы 10 поставили губком перед необходимостью созвать губпартконференцию", вопреки тому, что таковая созывалась совсем недавно

и уже успела избрать делегацию на X съезд. (Из обзора Цека о деятельности Вятского губкома за февраль-март 1921 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 224. Л. 2). Приезжал Зиновьев, которому удалось переломить ситуацию. На внеочередной губернской партконференции 18 февраля за тезисы Троцкого голосовало 18 человек, остальные из 72 делегатов были верны Ленину (Там же. Д. 225. Л. 138).

Симбирский губком в 1920 году был разделен на группировки "меньшинства" и "большинства", чья вражда поглотила все творческие силы и сковала работу. 26 января 21 года на 6-й внеочередной конференции симбирской губорганизации секретарь губкома Каучуковский сделал гуттаперчевый доклад. После него "меньшинство" образно объяснило, что их оппозиция "большинству" губкома вызвана тем, что "оно (большинство) возглавлялось "мальчиками", которые с ногами залезали на стол и пачкали его чернилами". (Там же. Д. 916. Л. 1об.) Однако судьба симбирских "большевиков" в начале 1921 года сложилась иначе, нежели у их знаменитых тезок в 1903 году. Главным образом потому, что симбирское "большинство" в дискуссии о профсоюзах, пытаясь балансировать на "буферной" платформе Бухарина, явно тяготело в сторону Троцкого. Пресловутых мальчиков, испачкавшихся в чернилах, сняли с губко-мовского стола и "высекли". При поддержке эмиссара "десятки" Стона в новых выборах в губком победили сторонники "меньшинства". (Там же. Л. 5.)

Смирнов сообщал Крести некому из Омска 26 января 1921 года, что Сиббюро разделилось поровну по вопросу о профсоюзах (Там же. Оп. 84. Д. 200. Л. 4).

2 Там же. Оп. 65. Д. 639. Л. 156-157.

рядах РКП, ослабление внутрипартийной спайки и падение партийной дисциплины в широких кругах членов партии". Большую роль в развитии событий "сыграла невиданная растерянность руководителей кронштадтской [партийной] организации и комиссарского состава Балтфлота и Кронкрепости"1. Не будет преувеличением, если сказать, что Зиновьев своими руками выстроил "Кронштадт". Известный партийный оппозиционер Г. И. Мясников назвал тогда Кронштадтский мятеж повторением "финской истории" в более широком масштабе2.

Но в расчетах Ленина и его группировки все возможные негативные последствия общепартийной дискуссии отступали на второй план перед необходимостью одержать фракционную победу на X партсъезде. Ленин заранее сделал заявку на сценарий съезда: "Если надо кого хорошенько обругать и перетрясти, то уж скорее не ВЦСПС, а ЦК РКП"5. Главной задачей являлась чистка состава Цека партии, с тем, чтобы он вновь стал аппаратом послушным Ленину.

Для того, чтобы на съезде наверняка продиктовать свой список состава центральных партийных органов, ленинская "десятка" через того же Зиновьева, через ту же петроградскую партийную организацию, выдвинула предложение о выборах на съезд по платформам, которое и было принято на заседании ЦК 21 января 1921 года. "Там, где местная организация найдет это необходимым и полезным, - говорилось в постановлении, - допускать выборы на съезд по платформам (тезисам)"4.

Тактика ленинской "платформы десяти" оказалась верной, на выборах делегатов ее сторонники одержали решительную победу, благодаря чему на съезде Ленин получил возможность изменить и обновить состав Центрального комитета. Численность ЦК была увеличена с 19 до 25 человек, из которых подавляющее большинство являлось бесспорными сторонниками "десятки". 16 марта на пленуме нового Цека был избран новый состав Политбюро и Оргбюро, а также, в чем и заключалось главное содержание кадровых изменений, был полностью обновлен Секретариат ЦК. Никто из старой севре-

1 Там же. Д. 229. Л. 2-3.

2 Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 41. Оп. 2. Д. 418. Л. 84. (Под "финской историей" Мясников имеет в виду кровавое событие в Петрограде в августе 1920 года, когда молодые члены финской компартии, обвинив свое руководство в злоупотреблениях и разложении, совершили террористический акт, расстреляв несколько человек из ЦК партии.)

я Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 238.

4 Дискуссия о профсоюзах: Материалы и документы, 1920-1921 гг М Л 1927. С. 119.

Происхождение партии-государства

терской троицы не остался в составе высших партийных органов вообще. Вместо них были выдвинуты новые лица из среднего руководящего звена - В. М. Молотов, Е. М. Ярославский и В. М. Михайлов, фигуры мало известные во всероссийском масштабе, не имевшие особенного авторитета и связей, что также было отнюдь не случайным.

X съезд РКП(б) формально поставил точку в военно-коммунистической эпопее большевизма, но возникшая в этот период "необъятная власть" Секретариата и аппарата ЦК продолжала укрепляться.

Глава 2.

ПОРАЖЕНИЕ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Война на внутреннем фронте

Победа в войне имеет свою оборотную сторону для победителей-скверное свойство консервировать общественный уклад и продлевать жизнь порядкам, пригодным во время войны, но подлежащим упразднению в мирное время. Такого рода противоречие таит в себе катастрофические последствия для общества и власти. Дело лишь в интервале времени, через который потребность в обновлении неотвратимо предъявит растущий счет укладу, давно заслужившему почетную отставку. Несчастье истории обрушилось на большевиков почти сразу после их триумфа в гражданской войне, отпустив чуть больше месяца на оптимистические проекты по "непосредственному переходу" к социализму, оставившие след в решениях VIII Всероссийского съезда Советов и декретах СНК.

На X съезде РКП(б) Бухарин откровеннее, чем все остальные партийные вожди, охарактеризовал обстановку в стране, в условиях которой руководство большевиков оказалось вынужденным отказаться от идеи непосредственного перехода к социализму и провозгласить новую экономическую политику. Было сказано: "Мы вступаем в новый период с большими противоречиями. С одной стороны, он характеризуется тем, что мы закончили полосу необычайно интенсивных войн, которые мы вели со всем капиталистическим миром, с другой стороны, он характеризуется тем, что у нас выступает война на внутреннем фронте - иногда в форме настоящей войны, иногда в форме чрезвычайно близкой к этой войне"1.

Вопреки своему обычаю, здесь Бухарин оказался точен в определениях. Переход к нэпу осуществлялся партией большевиков в условиях настоящей "войны после войны", которая с начала 1921 года стала разгораться в стане победителей белой контрреволюции. Эта война после войны не приобрела, не успела приобрести настоящего

'Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С. 229.

фронтового масштаба, но из количества населения, вовлеченного в различные очаговые формы борьбы с властью, вполне можно было составить несколько регулярных армий. По конфиденциальным правительственным данным количество сибирских крестьян-повстанцев в целом превосходило численность всех советских войск, расположенных между Уральским хребтом и Байкалом - т.е. более 200 тыс. человек1. В тамбовское антоновское восстание было вовлечено около 60 тыс. крестьян, а общее количество рассеянных по стране крестьянских повстанческих отрядов, т.н. "банд", просто не поддается какому-либо количественному определению. Но оно было огромно и, несмотря на свою раздробленность, сыграло важную роль в принуждении ленинского руководства к смене политической стратегии.

Отношения власти, воплощающей и олицетворяющей, по ее мнению, "диктатуру пролетариата" с реальным рабочим классом, были еще запутаннее. Тот же Бухарин на X съезде фактически признал, что даже не партии, а "партийному авангарду" противостоит остальная пятимиллионная (по официальной и весьма завышенной статистике) рабочая масса со значительной частью рядовых партийцев. "Что это значит" - вопрошал партийных товарищей большевистский оппозиционер Г. Мясников после Кронштадтского мятежа. - Несколько сот коммунистов дерутся против нас!"2

Весь предшествующий период военного коммунизма в важнейших промышленных центрах отношения рабочих с большевистской властью носили весьма напряженный характер, а в начале 1921 года они приобрели особенную остроту. Причин тому было достаточно. Как тогда, выражая мнение тысяч и тысяч рабочих по всей стране, писал на имя Ленина один из простых и еще сочувствовавших власти донецких шахтеров: "Я вместе со своими товарищами-углекопами Донбасса ушел в ряды Красной армии, чтобы бить врагов... И теперь мы возвратились в тыл, чтобы дружными усилиями возродить наше революционное хозяйство. Что же увидели мы здесь в тылу" Мы увидели, что в то время, когда мы на фронте несли все лишения, разутые, без одежды, порою даже голодные, разрушая старый чиновный порядок, здесь в тылу за нашими спинами создавался новый бюрократизм". Шахтер возмущался, что в то время, когда семьи рабочих голодают и мерзнут, не имеют самого необходимого, советские бюрократы

1 Предсибревкома И. Н. Смирнов в начале 1921 года оценивал советские вооруженные силы в Сибири и на Дальнем Востоке в количестве около 400000 человек. (Доклад В. И. Ленину от 1 января 1921 года // РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 16768. Л. 4.)

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 418. Л. 84.

хорошо и тепло одеты, имеют "шикарные желтые сапоги", "галифе шириною в Черное море", сытно едят и не хотят обращать ни малейшего внимания на тех голодных, по милости которых они все это имеют. "Где же те идеалы, к которым звали нас" Где же то равенство, которое обещали нам" Его нет. Нет даже малейшего намека на него"1.

Этот шахтер еще помнил об идеалах, о возвышенных целях революции, в то время как внимание его менее развитых собратьев по классу уже давно было полностью поглощено будничными проблемами о топливе, бесконечными требованиями по поводу пайка, озлобленной критикой властей за милитаризацию труда и запрет самостоятельно добывать пропитание.

На исходе 1920 года государственная воля стремилась выжать из системы военного коммунизма максимальное ускорение и помыслы большевистской власти были устремлены далеко вперед. Многочисленные факты, свидетельствующие о стремительном росте социальной напряженности, с удивительной беспечностью игнорировались даже самыми серьезными московскими политиками. Позже, в сентябре 1921 года Ленин сформулирует некий закон революционной борьбы, требующий от революции продвинуться дальше, чем она может осилить, - для закрепления ее менее значительных результатов. Он неоднократно говаривал в своем кругу, что чем дальше мы загнем влево, тем ближе к нам пройдет равнодействующая истории.

Внешнее благополучие было самым резким образом нарушено со вступлением страны в 1921 год. Буквально с Новым годом кризис перешагнул через грань своего подспудного созревания в открытую фазу, и первый его удар пришелся по стальным артериям республики -железнодорожному транспорту, который начал катастрофически снижать объем перевозок из-за недостатка топлива. Проблема топлива оказалась напрямую связанной с отношениями с крестьянством и продовольственной политикой. Заготовка дров методом хозяйственного подряда, ввиду его "капиталистического" характера, была упразднена осенью 1920-го. Принудительное привлечение крестьян к лесозаготовкам давало весьма незначительный эффект - около 30 процентов от задания8. Донецкие шахтеры, которые только и видели, что хвосты редких хлебных маршрутов, проносящихся с Северного Кавказа в Центр, не работали и разворовывали остатки угля для обмена на продовольствие.

1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 646. Л. 77.

2 Ленин В. И, Поли. собр. соч. Т. 53. С. 206. 1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 198. Л. 2.

В первых числах января стали ощущаться перебои с хлебом в Москве и Петрограде. Выяснение причин показало, что все резервы продовольствия в разоренной Европейской России исчерпаны и надежда остается только на подвоз с отдаленных окраин - Сибири и Северного Кавказа. В это же время помимо нехватки топлива развитию перевозок начало препятствовать еще одно, более грозное обстоятельство. На Тамбовщине, в Поволжье, Сибири и других местах ширилось повстанческое движение крестьян, несогласных с продовольственной политикой государства. Крестьяне роптали, что при старой власти даже каторжные так не мучились, как крестьяне при власти советской1. На секретном заседании Сиббюро ЦК РКП (б) 11 февраля 1921 года было признано, что в декабре 1920 и январе 1921 года хозяйства разорены конфискациями, в действиях продкомиссаров отмечались многочисленные факты пыток, издевательств и расстрелов. Крестьян сажали в холодные амбары, обливали водой при 30-градусном морозе и т.п.2

Запутавшаяся власть вела неуклюжую пропаганду в зоне крестьянских восстаний. Дескать, восстания против Советской власти - это происки белогвардейцев, издевательства над населением- дело рук бандитов, а посему населению предписывалось под угрозой смерти сдать все оружие, вплоть до последней гильзы3. Отряды восставших целенаправленно разрушали железнодорожные пути, затрудняя и без того обессилевшее транспортное сообщение. Волна крестьянских восстаний в течение января нарастала стремительно, намечался очередной изнурительный этап гражданской войны. По воспоминаниям секретаря Сиббюро ЦК РКП(б) Данишевского, полтора месяца связь Сибири с Москвой была только по радио. На X съезд партии сибирская делегация ехала вооруженной "до зубов", готовая к прорыву с боем4. В Сибири остро ощущалась нехватка партийных работников. Как следует из письма члена Сибревкома В. М. Кесарева Е. Ярославскому от 21 марта - за последнее восстание было убито свыше 30 ООО партийных и советских работников6.

Сами по себе плохо вооруженные крестьянские отряды не представляли собой особенной угрозы государству. Оно намеревалось поступить с ними так же, как и со многими сотнями разрозненных выступлений, случавшимися и раньше. Но после разгрома Врангеля крестьянство стало обретать себе мощного союзника в лице Красной

1 Сибирская Вандея, 1920-1921. Мм 2001. Т. 2. С. 66.

2 Там же. С. 150. "Там же. С. 208.

4 РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 527. Л. 38.

5 Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 200. Л. 18.

армии, которая почти полностью рекрутировалась из того же крестьянства и на ее состоянии непосредственным образом сказывалось брожение умов в деревне. Победоносная Красная армия была ненадежным орудием в борьбе против новой волны повстанческого движения. С наступлением зимы настроение в воинских частях приобрело очень беспокойный характер. Из охваченной восстанием Сибири в Москву летели просьбы отозвать "разложившиеся" местные дивизии и прислать верные воинские части из голодных, губерний, не связанные с сибирским крестьянством1.

Одновременно с этим проходила демобилизация Красной армии. При проведении продразверстки демобилизуемым красноармейцам не оставляли хлеба, возвращаясь на родину они находили свои деревни в полной нищете и отчаянии и прямиком направлялись в отряды восставших. В Сибири с самого начала отмечали, что во главе восстаний встают демобилизованные красноармейцы2. Потом, с первых чисел марта повстанцы стали формировать из пленных красноармейцев отряды и отправлять на фронты боевых действий с правительственными войсками. Бои показали карательным частям, что с повстанцами нужно считаться как с силой8. На X съезде партии Ленин признал, что демобилизация Красной армии дала повстанческий элемент в "невероятном" количестве.

1 марта 1921 года московские газеты внезапно аршинными заголовками заверещали о подъеме на борьбу с какой-то "новой" контрреволюцией. Слово "Кронштадт" появилось с 3-го числа. Восстание гарнизона морской крепости Кронштадт и экипажей части кораблей Балтийского флота, по заключению следственной комиссии ВЧК, "явилось непосредственным логическим развитием волнений и забастовок на некоторых заводах и фабриках Петербурга, вспыхнувших в 1920-х числах февраля"4. В конце 1920 года, в период правительственных иллюзий относительно экономического роста, в Петроград в порядке трудовой повинности было возвращено большое количество рабочих, бежавших ранее из-за голода в деревню. Трудмобилизованные принесли с собой из деревни настроения крестьян, взбешенных системой разверстки, запрещением свободной торговли и действиями заградительных отрядов. И когда, в результате топливного кризиса, началось внезапное закрытие большинства только что пущенных в ход предприятий и резкое сокращение

1 Сибирская Вандея... Т. 2. С. 115. 'Там же. С. 649.

А РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 229. Л. 1.

пайка, это вызвало особенное недовольство петроградских рабочих. Город охватила почти что всеобщая забастовка. Среди забастовщиков ходили откровенно антибольшевистские листовки с требованиями коренного изменения политики, освобождения арестованных социалистов и рабочих, созыва Учредительного собрания. В петроградском гарнизоне также сложилось критическое положение, голодные обмороки солдат приняли массовый характер. "Очень часто красноармейцы просят милостыню по дворам", - сообщал 11 февраля в РВСР и ЦК партии секретарь губкома Зорин'. Движение не приняло организованного характера в значительной степени благодаря быстрой реакции петроградской ЧК, немедленно арестовавшей деятельных членов организаций меньшевиков, эсеров, левых эсеров и анархистов, что сразу лишило рабочих возможности организованного действия. Но события перекинулись в Кронштадт и отозвались в Москве, где сложились аналогичные условия.

В Москве волна недовольства рабочих, возбужденных продовольственным кризисом и агитацией оппозиционных партий, началась в первых числах февраля стачками металлистов и почти не прекращалась три недели. Новый импульс стачечное движение приобрело 23 февраля. В ходе его выявилось определенно отрицательное отношение рабочих масс не только к власти, но и к своим товарищам-коммунистам, поскольку в комячейках на предприятиях они уже привыкли видеть ее агентов, как тогда презрительно говорили рабочие - "комищеек". Профессионалист Шляпников жаловался с трибуны партсъезда, что в массах сложилось убеждение, что ячейка, заводской профсоюзный комитет - это враги рабочих и "сейчас коммунистов из заводских комитетов вышибают. Основа наших союзов - фабрично-заводские комитеты становятся беспартийными"2.

Кронштадтское восстание представляло собой самую серьезную опасность. Оно могло сыграть роль детонатора к тому взрывному материалу, который представляла из себя Россия к весне 1921-го. Многочисленные корреспонденты сообщали в то время в ЦК из разных мест, что обстановка поразительно похожа на ситуацию весной 1918 года, перед самым началом чехословацкого мятежа. Сохранилось сведения о том, что как только просочились слухи о событиях в Кронштадте, во многих местах стал наблюдаться массовый отъезд чиновной партийно-советской бюрократии. Очевидец из Екатеринославе вспоминал, что публика произносила слова "Кронштадт восстал!", созвучно "Христос воскресе!". Базарные спекулянты стали дерзко разговаривать с милицией, а большевики начали откуда-то доставать хлеб и распределять среди рабочих наиболее опасных заводов1.*

Петроградские и московские волнения докатились до Поволжья. В Саратове по инициативе оживших меньшевиков и эсеров рабочие заводов и железнодорожных мастерских стали проводить митинги, на которых обсуждалась и одобрялась переданная им резолюция собрания рабочих и служащих московского участка Рязано-Уральской железной дороги, в которой содержался призыв к всеобщей политической стачке за замену большевистской власти коалиционным правительством и последующим созывом Учредительного собрания1. В Башкирии из секретных источников ЧК стало известно, что местные националисты во главе с башкирским наркомом по военным делам Муртазином после сообщений о Кронштадте приготовились к выступлению и ждут сигнала из Москвы. "План адский - предварительно вырезать группу ответственных работников"3.

Однако политический кризис в стране в начале 1921 года не приобрел достаточной силы, способной свалить партию большевиков. Почти за месяц до Кронштадта, в первых числах февраля, ленинское руководство сумело стряхнуть с себя гипноз военно-коммунистических установок и осознало необходимость радикального изменения политики. К февралю же относятся первые практические мероприятия по свертыванию продовольственной диктатуры и отмене продразверстки, которые вскоре получат свое официальное подтверждение в резолюции X съезда РКП (б) от 15 марта "О замене разверстки натуральным налогом", ознаменовавшей переход общества от военного коммунизма к новой экономической политике.

6 марта 1921 года московская газета "Коммунистический труд" после нескольких номеров с крупными заголовками о подъеме на борьбу с "новой контрреволюцией" поместила скромную, всего в одну строчку, заметку о том, что Президиум Моссовета постановил снять в Московской губернии заградительные отряды. Несколькими днями ранее это уже было сделано в Петрограде и совершалось повсеместно, без санкции центральной власти и Наркомпрода. Продовольственная диктатура, столп военного коммунизма, разрушилась еще до принятия X съездом известной резолюции о замене продразверстки натуральным налогом.

В Петрограде, ввиду Кронштадта, были вынуждены пойти еще дальше. Экономические мероприятия на какое-то время были дополнены политическими свободами - собраний и слова. Петроградский

1 Архив Русской революции. Т. 12. М. 1991. С. 128.

2 РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 50. Л. 107. 5 Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 184. Л. 3.

губсовет профсоюзов стал проводить политику сродни "зубатовщине", пытаясь организовать и направить в относительно безопасное русло накопившееся недовольство рабочих. В отпечатанных массовыми тиражами листовках говорилось о чем угодно: о бюрократизме власти, о здоровой критике в Советах и прессе, об избрании в органы власти рабочих "от станка", о проведении свободного товарообмена рабочих с крестьянами и т.п. Все это разрешалось и даже поощрялось, не рекомендовалось только прибегать к забастовкам как к средству решения вопросов1.

Кронштадтский мятеж, несмотря на свою локальность, стал концентрированным физическим воплощением враждебного отношения масс Советской республики к ее политическому режиму и конкретно к политике военного коммунизма. В Кронштадте единым фронтом выступили беспартийные солдаты, матросы и рабочие вместе практически со всей коммунистической партийной организацией крепости. В мятеже проявились те болезненные процессы в Красной армии, которые начались в ней давно, с мобилизацией в ее ряды больших масс крестьянства. Красная армия страдала противоречиями, поскольку будучи на 95% из крестьян, она в то же время была призвана защищать режим, проводящий антикрестьянскую политику. Это подрывало ее боеспособность и выплескивалось в неоднократные мятежи и волнения красноармейских частей в Гомеле, Красной Горке, Верном, Нижнем Новгороде и других местах. К началу 1921 года настроения в Красной армии слились в единое целое с настроениями крестьянского населения страны. На какое-то время армия оказалась потерянной для большевиков, и в этот период исключительное значение в сохранении большевистской власти приобрели краснокомандирские курсы и разного рода части особого назначения. ЦК партии был информирован о настроении красноармейцев, которые в массе заявляли, что воевать с империалистами - одно дело, а в борьбе между коммунистами и прочими социалистическими течениями, а в особенности с крестьянством - "наше дело сторона"2.

Когда крестьянская стихия стала входить в берега, в Сибири начали проверять красноармейские части. Получились совершенно обескураживающие результаты. В мае 1921 года после проверки состояния 5-й армии из политуправления Сибирского военного округа телеграфировали в Москву: в штабе 5-й армии из-за переводов кадров в ДВР остались только "белые" (60%). "За благонадежность можно ручаться, но работы нет. Необходимо провести перегруппировку

'Там же. Д. 198. Л. 60. 2 Там же. Д. 230. Л. 37.

белых в тыл, так как большинство из них местные". При обследовании 26 дивизии оказалось, что красноармейцы 288 полка находятся "в самом ужасном состоянии". В полку обнаружено: 50% личного состава - совершенно голые, 20% - только в изношенном нательном белье, остальные 30% имеют рваную верхнюю одежду. Назначение красноармейцев в наряд происходило с переодеванием - с одного снимали одежду, другого одевали. 227 полк в точно таком же состоянии, среди красноармейцев развито попрошайничество на улицах, батрачество на обывателей1.

Новый курс и идейная смута в партии

После мятежа в Кронштадте был ликвидирован местный Совет, на Балтфлоте состоялся массовый, почти поголовный арест командного состава2. Кронштадтский мятеж показал всем, что гражданская война еще не закончилась. И после падения мятежной крепости во многих местах республики комиссары продолжали обостренно вслушиваться в ночную тишину. Например, в Ярославле, где еще кровоточила память о мятеже 1918 года, воцарилось тревожное настроение и было введено осадное положение. 27 марта ярославский горпартком вынес решение переселить всех коммунистов города в квартиры на двух улицах и создать там своего рода укрепленный пункт на случай возможного выступления местных заговорщиков. Постановление гласило: "Все члены партии, покидающие организацию из шкурнических соображений, лишаются всех гражданских и политических прав и заносятся на черную доску до окончания гражданской войны". Они берутся на особый учет в чека и "при первой попытке к противосоветским действиям рассматриваются как контрреволюционеры"8.

В кризисе начала 1921 года Ленин сумел вовремя сменить политические ориентиры и перехватить инициативу у стихии, сумел не допустить полной дестабилизации общественной системы и государственного развала в результате отрицания массами потерявшей авторитет власти, как это случилось с его предшественниками в 1917 году. Также имело большое значение отсутствие реальных политических альтернатив большевизму, уничтоженных и раздавленных в Телеграмма в ПУР, РВСР, ЦК РКП(б) от 31 мая 1921 г. из политуправления Сибирского военного округа // Там же. Д. 200. Л. 25-26. 2 Там же. Д. 198. Л. 2; Д. 150. Л. 137. 8 Там же. Оп. 13. Д. 1312. Л. 24.

ходе гражданской войны. Наблюдатели из партаппарата, вращаясь в рабочей массе, делали вывод о том, что "рабочие массы в своем большинстве - за Советскую власть, поскольку они не видят заместителя этой власти и боятся возврата к царизму"1.

Заметное политическое уныние в рабочем классе, испытывавшем четвертый год подряд разочарование в результатах революции, окрашивало в нигилистические тона его массовое поведение. Среди рабочих весьма стали популярны разговоры в том духе, что "нам теперь уже все равно, кто бы ни стоял у власти, но ясно одно, что коммунисты не справились с возложенной на них задачей и справиться не сумеют, а терпеть мы больше не в состоянии, выхода не видим"2. Наиболее активная часть рабочих пыталась искать этот выход в анархических течениях, которые в 1921 году заметно увеличили свое влияние в рабочей среде, но которые в силу принципа критики всяческой власти не могли предложить организационной альтернативы большевизму.

Помимо тяги к анархизму, ВЧК уже с 1920 года особо отмечала появление в рабочей среде необычайного всплеска религиозных настроений. На Пасху 1921 года церкви в Москве, да и других городах, были переполнены рабочим людом4. Разочарование в коммунистических посулах, утрата ясных политических ориентиров заставляли возвеличенного "гегемона" революции сконцентрироваться исключительно на своей частной жизни. После объявления новой экономической политики среди представителей передового индустриального пролетариата прогрессировало т.н. "шкурничество", распространялись обывательские устремления к удовлетворению личных интересов, решению бытовых проблем и обогащению любыми способами. Тот принципиальный вывод, уже прочно утвердившийся под промасленными кепками, что власть - не рабочая, поворачивал их обладателей на проторенную дорожку привычек и ухваток наемного работника в "чужом" хозяйстве. Расцветало извечное отношение к "казенному" имуществу. Иностранцы, прибывавшие в страну Советов через южные и северные морские границы, с изумлением отмечали потрясающий вандализм русских рабочих. Сначала портовые грузчики, затем транспортники и прочие превращали по пути к месту назначения паровозы и другие дорогостоящие машины, закупленные на золото, в железный хлам, снимая кожаные сидения, приглянувшиеся механизмы и особенно детали из цветного металла.

Характерным симптомом, проявившим демонстративное отчуж-

1 Там же. Оп. 84. Д. 230. Л. 37.

2 Там же.

3 ОкуневН. П. Дневник москвича, 1920-1924. Т. 2. М. 1997. С. 137.

пение рабочих от власти, явились выборы в Моссовет в 1921 и 1922 годах, которые проходили в условиях бойкота со стороны рабочих Повсеместным явлением в среде рабочего актива стали деморализация и разложение. Каменев в откровенной беседе с английским визитером, известным философом Б. Расселом, признавался, что основной мотив отзыва рабочих депутатов из Совета - это пьянство1. ■

Партийная оппозиция указывала на ситуацию в Советах как на свидетельство ощутимого разрыва между пролетариатом и партией. Однако разрыв был скорее не с партией, а с ее руководством и партаппаратом, и подтверждением этому является то обстоятельство, что сами партийные массы переживали в начале нэпа тяжелый идейный разброд и организационный разлад. Партия в то время уже являлась весьма сложным организмом и была неоднородна как по составу, по происхождению, так и по положению партийцев. Это не могло не обуславливать различное отношение к явлениям. Идейное брожение в РКП (б) началось вовсе не со смены партийной стратегии, не с введения нэпа, а еще с формирования различного, порой противоположного, отношения в партийных рядах к политике военного коммунизма.

Децист Юренев писал, что коммунист-рабочий на производстве зачастую является не чем иным, как делегацией не вполне сознательных масс в коммунистическую партию. Ему не раз приходилось наблюдать этому подтверждение в рабочих коллективах. Например, на общем собрании рабочих решается вопрос: продолжать забастовку или приступить к работам. Долгие дебаты. Наконец, красноречие иссякло и наступает голосование. В итоге - подавляющее большинство за стачку, а против - кучка, среди которой ни одного коммуниста. Нередко во главе рабочих, предъявлявших власти явно невыполнимые требования, становились коммунисты. "Коммунист-массовик не дорожит партией, легко разрывает с ней", - заключал Юренев2.

Авторитет московской власти заметно ослабел. Тверской губком в начале 1921 года уже демонстративно игнорировал ЦК партии, не поддерживал связь и не информировал о делах. Один партиец, ехавший в Кронштадт мимо Твери, рассказывал, что во время кронштадтских событий в партийном органе тверского губкома печатались статьи "почти меньшевистского характера"8.

После X съезда разноголосица и смятение в партии еще более усилились. Например, владимирский губком обратился в апреле 1921 года в ЦК РКП(б) с письмом, в котором подчеркивалось что

1 Рассел Б. Практика и теория большевизма. М. 1991. С. 43.

8 Юренев К. Указ. соч. С. 13.

5 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 65. Л. 21.

члены губернской парторганизации, возвратившиеся с подавления Кронштадтского мятежа, "вынесли из этой истории весьма тяжелое впечатление", которое отразилось на всей организации в форме всеобщей апатии к работе и растерянности. В первую очередь, коммунистов, использованных для подавления кроимятежников, поразила массовость восстания и участие в нем не только всех рабочих, но и значительной части коммунистов. Далее, отмечалось в письме, поразило отсутствие связи кронштадтцев с белогвардейским Западом и даже факт отказа от предложенной Финляндией помощи войсками и продовольствием. И что окончательно потрясло коммунистов, так это "массовые расстрелы рабочих и матросов-кронштадтцев, потерявшие смысл необходимого, может быть, террора в силу уже того, что они проводились негласно"1.

Кроме подобных выдающихся случаев, на атмосфере в партии сказывались застарелые разногласия между "верхами" и "низами". К примеру, в далекой глубинке, в Порт-Петровске (Махачкала) местный уком на заседании 7 мая 1921 года обсуждал вопрос о "полном разложении низов по поводу недовольства к верхам... и совершенном падении дисциплины среди РКП"2. Правда, комично то, что укомовцы обсуждали "разложение" низов, поскольку речь шла как раз наоборот о том, что рядовые партийцы выдвигали претензии к своему руководству относительно роскошных квартир и других привилегий, которые присвоили себе "верхи".

С откровенными злоупотреблениями аппарата было проще, сложнее было с другим. Несмотря на бюрократизацию власти, коррумпированность и разложение, проникавшие в виде многочисленных проходимцев через бесчисленные прорехи в быстро растущий, неупорядоченный партаппарат, множество рядовых и ответственных коммунистов в годы войны честно и с самоотвержением служили одухотворяющим идеям строительства нового общества. Начиная работу в своем учреждении в восемь часов утра и заканчивая в восемь вечера, они были нередко обязаны после этого еще идти выполнять, иногда с риском для жизни, поручения партийной организации. Нервное и физическое истощение были заурядными явлениями среди членов РКП(б), отдавались все силы. Однако, в результате резкой смены партийного курса, утраты четких политических ориентиров, "предательства" верхушки, оказалось, что и сами идеалы сомнительны. Вместо заслуженного поощрения и чувства удовлетворения за нечеловеческое напряжение военных лет, они терпели крушение идеалов и личных надежд, нищету. Их изгоняли с постов в Советах, в кооперации и

1 Там же. Оп. 65. Д. 564. Л. 40. 'Там же. Оп. 13. Д. 286. Л. 52.

при этом зачастую слышалось: "Было вам время - прокомбедилисьи отьячейкились". Так писал в газету "Беднота" секретарь Жуковского волкомпарта Пензенской губернии И. Пиреев: "А там без коммунистов - воровство"1. Доверие к вождям и убежденность в идеологической правоте сменились тяжелыми раздумьями в целесообразности потраченных сил и лучших лет жизни. I

Об этом состоянии партийных умов красочно рассказал Валентинов в изложении одной беседе с коммунистом - "середняком" П. Муравьевым, который говорил: "Во время военного коммунизма жилось тяжко, мучил голод, даже мороженый картофель считался редким экзотическим фруктом. Но самый остов, самый костяк существовавшего в 1918-1920 гг. строя был прекрасным, был действительно коммунистическим. Все было национализировано, частная собственность вытравлена, частный капитал уничтожен, значение денег сведено к нулю, а вместо торговли по капиталистическому образцу - в принципе равное для всех распределение, получение материальных благ. Мы осуществили строй, намеченный Марксом... Нужно было только влить в него материальное довольство, и все стало бы сказочно прекрасным. (Но в том то и дело, что в такой строй материальное довольство "влить" было невозможно. - СП.). Словно молотом по голове ударило, когда услышали, что нужно нефть в Баку и Грозном отдать заграничным капиталистам в концессию, что им нужно отдать в концессию леса на Севере, в Западной Сибири и множество других предприятий. В тот момент, когда появилась такая мысль, здание Октябрьской революции треснуло, пошатнулось. Это означало поворот к капитализму. Ну, а когда к этому добавилась НЭП, денационализация многих частных предприятий, свобода торговли, реставрация экономических отношений прошлого, многие из нас это восприняли, и не могли не воспринять как измену коммунизму, явное и открытое отступление от всего, за что боролась Октябрьская революция. Она была побежденной..."2

В первый год новой экономической политики необычайно быстро подняли голову буржуазные элементы. Каково было борцам революции видеть или узнавать из газет, как кутит и празднует та публика, против которой они шли в годы гражданской войны. Например, в новогоднюю ночь за столики в ресторанах платили по 5 млн рублей. Только за столики. За кушанье и прочее, что помогает его проглатывать, - сверх того. Магазины продавали плохое шампанское

1 Там же. Оп. 65. Д. 596. Л. 164.

2 Валентинов Н. (Вольский Н.). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М. 1991. С. 64.

по полтора миллиона рублей. На спектаклях в Музыкальной драме и концерте Собинова в Большом театре появилось "избранное" общество, которого не было видно уже четыре года. Откормленные мужчины в крахмальном белье и смокингах, выхоленные дамы с обнаженной верхней частью тела. "В фойе во время антрактов гуляли полураздетые самки и отдыхающие от грабежа ближнего своего люди - мужчины, содержащие этих самок"1.

25 апреля секретарь ЦК Молотов направил шифротелеграмму всем губкомам РКП (б), в которой весьма примечательно говорилось, что "правильная коммунистическая политика" осложняется "серьезными изменениями в продполитике", что отражается в колебаниях и неустойчивости членов партии, в наблюдающихся местами частных или групповых выходах из партии. Губкомам предлагалось поставить выходы из партии под особое внимательное изучение и своевременно информировать Цека партии2.

Информация с мест свидетельствовала, что опыт военного коммунизма и переход к нэпу вызвали критику партийного курса с двух крайних флангов: одни спрашивали, почему отказались от верной политики, другие высказывали сомнения в реалистичности идеи коммунизма в принципе. Любопытно, что до основательной критики коммунистического Credo возвышались не только матерые ревизионисты, но и сознательные партийки. В Цека партии для сведения поступило заявление делопроизводителя правления симбирского патронного завода Екатерины Нечволодовой о выходе из РКП (б). Заявительница обещала по возможности везде политически поддерживать компартию и Соввласть, но в партийных рядах оставаться не хотела: "Убедилась, что на практике коммунизм неприменим, потому что создает апатию и халатность к делу, уничтожая всякую личную заинтересованность, убивает инициативу, создает казенщину, чиновничество и рутину в государственном масштабе, создает огромную толпу, действующую всегда только по чьему то распоряжению, т.е. государственную машину, совершенно обезличивающую человека"5.

Через месяц, на X партконференции, Молотов поспешил успокоить представительную аудиторию, заявляя, что хотя выходы из партии иногда принимают заметный характер, широкого движения из партии не наблюдается и страхи в этом отношении несомненно преувеличены4. Но в течение летнего периода в условиях голода, ох-

1 Овсянников Н. О торжествующей свинье Коммунистический труд. 1922.14янв.

2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 538. Ч. 1. Л. 235.

3 Там же. Оп. 13. Д. 942. Л. 61.

4 Там же. Ф. 46. On. 1. Д. 3. Л. 184.

ватившсго десятки губерний страны, развал местных парторганизаций принял массовый характер. Нередко от уездных, тем более от волостных организаций оставалось только название да несколько особо стойких функционеров, которые и не помышляли о соблюдении инструкций ЦК и регистрации всех оставивших партию.

Общая для всех рядовых членов партии и массы низовых активистов проблема отражена в рапорте сотрудника политсекретариата 3-го конного корпуса Т. Гречишкина от 23 июня 1921 года. Он описывает бедственное положение своей голодающей семьи и, прилагая партбилет, заявляет, что "оставаться в рядах партии я дальше не могу, т.к. работать как-нибудь не умею, а работать открыто, честно нет возможности, и я предпочитаю честно заявить о выходе из партии". Пересылая это заявление в Политуправление РВС, военный комиссар 3 кавкорпуса подчеркивал, что явление усталости, отразившееся в рапорте, "носит далеко не единичный характер" и за последнее время преступления среди коммунистов, совершающиеся на этой почве, начинают принимать "угрожающий характер". В июне на основании аналогичных мотивов в корпусе уже были исключены из партии двое ответработников за преступления, совершенные с целью выйти таким способом из партии и уволиться из армии, а также еще двое коммунистов покончили жизнь самоубийством.

Однако, как свидетельствуют секретные документы ВЧК, определенная часть краскомов вместо малодушных самоубийств помышляла совершенно об ином. Летом 1921 года особым отделом ЧК в Красной армии была установлена заговорщицкая организация под названием Донская повстанческая армия, которая подразделялась на девять т.н. "полков", объединенных штабом ДПА во главе с командующим, скрывавшемся под именем Орленок. Орленок оказался слушателем Академии Генштаба, коммунистом с 1918 года, старым боевым командиром Красной армии, служившим в момент ареста начальником штаба 14-й кавалерийской дивизии армии Буденного.

Как показало расследование чекистов, в заговор был вовлечен целый ряд командиров Красной армии, в большинстве своем молодых коммунистов, которые после ликвидации фронтов стали переживать "сильные внутренние политические колебания" в связи с переменой курса РКП (б). Особенно резко эти колебания проявились среди слушателей Академии Генштаба, в стенах которой после X партсъезда возникла тайная группа оппозиционно настроенных по отношению к политике и руководству партии. На ее собраниях обсуждалось внутреннее положение страны, политика и, как свидетельствуют материалы дела, в своих выводах конспираторы были

'Там же. Ф. 17. Оп. 65. Д. 449. Л. 236, 237.

близки к тем взглядам, которые выражала известная оппозиционная группировка В. Л. Панюшкина.

Впоследствии, один из руководителей группы показал, что в призывах Панюшкина они услышали тот честный голос, который решился открыто выступить против неправильной политики руководства РКП(б) и за которым следует идти1. Вскоре кружок военных открыто примкнул к Панюшкину, который в свое время пытался из своих сторонников организовать новую Рабоче-крестьянскую социалистическую партию, печатал обращения к рабочим, призывающие отколоться от обюрократившейся РКП(б). Слушатели академии Абрамов и Шемполонский предложили Панюшкину повести более широкую работу в армии, организовать на Дону "вооруженную демонстрацию" против Соввласти, дабы заставить правительство вернуться на путь революционной политики. Однако, тогда сам Панюшкин признал преждевременным образование боевых ячеек при РКСП, хотя сама идея "своей" армии ему понравилась.

Тогда военные заговорщики стали действовать на свой страх и риск. В апреле 1921 года Абрамов во время пасхальных каникул отправился на Дон, имея целью установить контакт с поднявшим мятеж против Соввласти бывшим комбригом у Буденного Маслаковым. Поездка Абрамовн на Дон еще более убедила военных в верности своего замысла, началась деятельная работа по созданию конспиративной военной организации на Дону. За основу организации были взяты старые кадры участников добровольческих казачьих отрядов, сражавшихся в 1918 году на стороне Красной армии.

Заговорщики не успели в полной мере приступить к реализации своих планов, однако некоторые документы и свидетельства, оказавшиеся в руках чекистов показывают, что "тихий Дон", как это и бывало всегда, отнес энтузиастов в свою, весьма специфическую сторону, далекую от "истинного" коммунизма Панюшкина. Так, в приказе - 1 по ДПА от 5 октября 1921 года говорилось, что вскоре настанет момент наибольшей разрухи и неудовольствия существующей, никем не избранной "расточительной и безумной" властью и

1 14 марта 1921 года, во время работы X съезда РКП(б), известный коммунистический радикал В. Л. Панюшкин (прославившийся в годы гражданской войны своими решительными, подсудными трибуналу, экспедиционными операциями) подал заявление о выходе из партии: "Не соглашаясь с общей тактикой и политикой РКП, не желая оставаться в рядах партии, которая перестала быть защитницей интересов, положенных в основу Октябрьской революции и пролетариатом; не имея возможности бороться с творящейся внутри партии вакханалией... не желая нести ответственность за деяния, чинимые партией, оставаясь идейно тем же коммунистом, каким был в продолжении 16 лет..." (Там же. Оп. 86. Д. 8. Л. 18.)

содержался призыв к формированию новых повстанческих частей1. В распространенном воззвании ДПА еще громче объявлялось, что настал час мщения за "угнетательство и позор русского народа" и звучал призыв "сбросить с себя ненавистное иго коммунистов, евреев и прочей своры"2. После ареста идейного вождя Панюшкина и разгрома его группы, военные заговорщики практически всецело съехали на эсеровские лозунги.

Для более устойчивого в своем "коммунизме" среднего уровня руководящих партийных и советских функционеров были характерны другие проблемы: не "как жить", а "как руководить". Замнаркома земледелия Н. Осинский после двухнедельной поездки по губерниям черноземного Центра в мае 1921 года возбудил в ЦК вопрос о необходимости провести очередную конференцию, которая конкретизировала и разъяснила бы губернским коммунистам общие установки нового партийного курса, в понимании которого на местах наблюдался большой разброд. "Одни полагают, что мы становимся на путь возвращения к буржуазным отношениям, другие, наоборот, думают, что предпринимается показной политический ход"3.

Не было ничего странного в том, что за годы военного коммунизма на местах привыкли к сезонным колебаниям крестьянской политики Москвы. Когда весна и пора сеять - галантерейное обхождение с крестьянином, когда осень и урожай снят - можно не церемониться. Так, в Ельце, в укоме Осинского с улыбочкой спрашивали: "Будет ли осенью вновь восстановлена разверстка"

Однако, ни свежая ленинская брошюра "О продналоге", ни материалы состоявшейся 26-28 мая X партконференции, на которой прозвучала фраза: "Всерьез и надолго"4, не смогли внести окончательную ясность в умы партийных функционеров и советско-хозяйственного актива, как, впрочем, не было ее и на высшем руководящем уровне. Коммунистические принципы мировоззрения Ленина не были поколеблены, а меру нэповского отступления, считал он, укажет практика. Эту меру он постоянно пытался определить, "прощупывая" деловых работников.

В 1920-1921 годах своими успехами на продовольственном фронте выдвинулся довольно известный функционер губернского масштаба Н. А. Милютин. Ленин, как это всегда бывало у него с дельными людьми, завел с ним "роман" и много беседовал. В неопубликованных

1 Там же. Ф. 5. Оп. 2. Д. 50. Л. 26. * Там же.

s Там же. Д. 244. Л. 1.

4 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 43. С. 329.

воспоминаниях Милютина сохранился интересный эпизод, относящийся к весне 1921 года, периоду разработки первых нэповских декретов. Он пишет, как во время одной из бесед Ленин вдруг сказал: "А ведь с мужиком нам придется повозиться, пожалуй, лет шесты". При этих словах, вспоминал Милютин, Владимир Ильич "как-то впился в меня глазами и даже перегнулся через стол". Милютин предположил, что, пожалуй, и все десять лет "провозимся". На это Ленин вздохнул: "Кто его знает, там видно будет"1. Как всегда, и в этой мере Ленин оказался более радикальным, нежели другие, Милютин или Осинский, который указывал на 25 лет, или даже сам Сталин, "провозившийся" с мужиком до 1929 года.

Идеология и политика нэпа находились в становлении, и разрабатывали их не только московские теоретики и кремлевские вожди, но и вся партийная масса, посылая наверх свои более чем нервные импульсы. Весь 1921 год в Центре и на местах происходили острые дискуссии и столкновения по вопросам новой партийной линии. Такие вещи, как брошюра "О продналоге", вместо того, чтобы укрепить у партмассы "стояние в вере", наоборот, иногда вызывала настоящее смущение умов, как резюмировал по впечатлениям с Юго-Востока России и Северного Кавказа Донской облвоенкомиссар Батулин в письме секретарю ЦК Ярославскому в июне 1921-го. "Одни товарищи усматривают в этой брошюре чуть ли не подготовку к полной капитуляции и измену коммунизму, другие ее "приемлют" полностью и т.п."2 Наблюдалось очевидное возрастное разделение. Положения Ленина находили более всего поддержки среди молодой партийной публики в земледельческих и национальных районах, а "старые" партийцы в одних случаях проявляли отрицательное отношение, в других - выжидательно-настороженное.

Последнее было еще хорошо. Совсем иное настроение господствовало в столичной организации. Здесь о "болоте" и выжидательном настроении среди активных партийцев не было и речи. Привилегированная ранее в системе военно-коммунистического снабжения столица волновалась. На общих собраниях членов партии по московским районам резко проявлялась оппозиционность по отношению к новому курсу. Нэповское освобождение свободной торговли в марте-апреле внесло лишь временное успокоение и облегчение продовольственного кризиса. Затем ситуация в промышленных центрах при развале старой военно-коммунистической системы распределения резко ухудшилась. В порядке классового снабжения столичный рабочий получал 1 фунт хлеба и 10 ООО рублей в месяц. Если

1 РГАСПИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 1334. Л. 47. 2Там же. Ф. 17. Оп. 65. Д. 571. Л. 40.

он работал из всех сил, то зарабатывал еще 10 ООО рублей, т.е. 3 фунта хлеба. Эти условия не могли удовлетворить столичных жителей. С мая 1921 года гордость пролетариата - металлисты становились с каждым днем все враждебнее новому курсу, что и демонстрировали выборы в Московский совет. Беспартийные конференции в столице были отменены, поскольку на этих собраниях коммунистов едва ли не стаскивали за ноги с трибун.

Благодаря нэпу усугубилось межеумочное, двусмысленное положение партийных комитетов. Как партия, они должны были следовать классовому принципу своей партийной доктрины, отстаивая интересы рабочего класса, но как аппарат власти, были обязаны обеспечивать государственную политику, затрагивающую интересы того же рабочего класса. Так, по докладу секретаря донецкого губкома Э. И. Квиринга летом 1922 года везде и всюду в Донбассе единственным требованием рабочих, шахтеров являлась ликвидация задолженности и выплата текущего заработка. Юзовский уперт-ком несколько раз ставил вопрос перед губкомом: нужно ли дальше сдерживать настроение рабочих" Губком давал указания сдерживать и лавировать, но чем дальше, тем труднее становилось это лавирование1.

Недовольство рабочих нэпом непосредственным образом отражалось и на партии, расшатывало и раскалывало ее и без того не очень сплоченные ряды. Секретарь МК П. Заславский информировал в июле 1921 года Молотова о том, что члены партии из среды массовиков, середняков и очень часто даже ответственных работников берут совершенно недопустимый тон по отношению к декретам нэпа. "Политика слишком круто изменена": принцип платности, допустимости сдачи предприятий в аренду старым владельцам, крах плана создания базы для крупной промышленности (план ГОЭЛРО), создание всероссийского комитета с представителями буржуазии' (Помгол), "целая туча декретов". "Все это создает сумятицу, которую усиливает голод, - писал Заславский, - на рабочих собраниях крепнет настроение оппозиционности. Оно сходно с настроением "рабочей оппозиции", но опасней, ибо прет из низов. Здесь дипломатии нет..."2

Дипломатия растворилась в кризисе. На заседании Оргбюро ЦК 15 августа возник вопрос о характере публикаций Агитроста. Дело в том, что редактор Агитроста тов. Меньшов 12 августа в" 16 поместил свой материал под названием "Бей, губи их злодеев проклятых", который весь состоял из заклинаний: "С этими господами

1 Там же. On. 11. Д. 86. Л. 248.

2 Там же. Ф. 5. Оп. 2. Д. 66. Л. 46.

нельзя ограничиваться концентрационным лагерем. Тут уже нужны не суровые и энергичные, а жестокие меры. Да, жестокие! Самые что ни на есть жестокие. Расстрел на месте, без суда и следствия. Смерть на месте. Полное уничтожение. Полное и окончательное истребление. Нельзя останавливаться перед самыми крайними, самыми кровопролитными мерами. Жалость ни на минуту не должна закрасться в вашу душу. Массовое убийство! Массовое истребление! Десятками, сотнями, тысячами! Истреблять, уничтожать, бить, губить, резать!... Каждый день устраивайте на них облавы. Хватайте и тут же на месте казните. Не зовите милицию или чеку - убивайте сами. Не бойтесь: вам ничего за это, кроме благодарности и награды не будет..."

Что вызвало у ответственного работника печати такой всплеск ярости и ностальгии по массовому террору" Кто эти несчастные, приговоренные к мучительной смерти безжалостным пером журналиста" "Они- проклятые злодеи, изверги, чудовища. Да, они изверги и чудовища, эти тихие, безобидные, невинные создания. Они разносят по всей Руси Советской заразу. Они разносят холеру. Я говорю о мухах. О самых обыкновенных комнатных мухах". Речь, конечно, шла не о насекомых. Красный Эзоп сравнил с мухами тех, кто злоречит по поводу власти, отравляет общественную атмосферу, разносит антисоветскую заразу. Правда, неясно, к кому обращал свои призывы новоявленный "друг народа", поскольку причин для злоречия было предостаточно у всех. Где был социальный адрес "мушиного" рассадника" Терпели бедствие все (возможно кроме делегатов III конгресса Коминтерна). Именно в это время начали умирать и даже не тысячами, а миллионами поволжские крестьяне. В таких условиях Оргбюро распорядилось по-своему. Выпуск Агитроста был временно приостановлен, а лишившийся душевного равновесия редактор был уволен с должности1.

Деятельность аппарата Цека партии в этот период была отмечена серией циркуляров за подписью секретарей ЦК, гласивших о том, что новый курс еще не усвоен партийными кадрами и основы новой экономической политики не разъяснены партийным массам. Однако на местах философски смотрели на этот продукт жизнедеятельности центрального партийного аппарата, поскольку усваивать и разъяснять пока что было нечего. Политика партии находилась в фазе становления, точнее отступления. "Разъясняли" в мае, "усваивали" в августе, а в октябре вновь состоялась кардинальная корректировка курса, еще один шаг к отступлению. И вновь в партийных организациях от столицы до глухой провинции разгорались дискуссии.

1 Там же. Ф. 17. Оп. 112. Д. 199. Л. 3, 38.

Как явствует из письма на имя Ленина от комиссара одного из санаториев Северного Кавказа, осенью 1921 года партийцам, поправлявшим расшатанное здоровье на горных курортах, было не до своего туберкулеза. Комиссар сообщал о бурных дискуссиях среди отдыхающих, представлявших собою почти всю географию республики, и о своем весьма резком публичном разговоре с одним авторитетным партийцем со стажем с 1905 года, который заявлял, что товарищ Ленин "очень поправел", но истинные коммунисты должны проводить идею коммунизма как они ее понимают, а "не то что нам будет писать тов. Ленин". Дескать, скоро будет партийная чистка и всех поправевших ленинцев следует вычистить из партии и на вопрос из зала: "А Ленина тоже вычистите" - партиец со стажем вызывающе ответил: "А что же"1

Этот сюжет с письмом имел продолжение. Чрезмерно идейными курортниками заинтересовались в Секретариате. По его заданию специальная комиссия просеяла контингент в кисловодской здравнице и пришла к выводу, что 71% отдыхающих - из буржуазной интеллигенции и только 29% - из рабочих, крестьян и так называемой "интеллигенции пролетарской"2. В результате появилось постановление ЦК о введении института политкомиссаров и организации политического контроля и политработы в лечебно-санаторных учреждениях Наркомздрава3.

Что тут говорить о записных крикунах. В Контрольную комиссию Цека с жалобой обратился коммунист Баранов, командированный для работы среди глухонемых Самарской губернии. Его плохо встретили в губкоме и отказали в утверждении на должность полит-комиссара глухонемых Самары. Между тем, сообщал Баранов, в работе глухонемых членов партии "раздоры и несогласия" и большое непонимание ими программы РКП(б)'1. Можно представить, какими энергичными были жесты глухонемых, какой ветер поднимался этими спорщиками на своих безмолвных собраниях при обсуждении положения в партии и последних постановлений руководства.

Со стороны было заметно, что сам Ленин в этот острый период избегал говорить собственно о партии. На ГХ съезде Советов в записках вождю значилось: "Страшно бросается в глаза, что Вы так мало говорите о партии"5. Его речи были насыщены размышлениями о том, что промышленность разрушена и пролетариат размыт, что задача состоит в том, чтобы восстановить экономику через "государственный капитализм", что рост капитализма приводит к росту и самосознанию пролетариата и т.п. Выслушивая подобное теоретизирование и вспоминая пережитое, рабочие на предприятиях задавали пропагандистам ленинских речей вопрос: "Зачем же вы, большевики, четыре года портили" Им было трудно понять, что главным содержанием минувших четырех лет являлась борьба за власть, борьба за передел власти в обществе между политическими силами и борьба за меру власти над обществом с самим обществом, в том числе и с рабочими.

В первые годы нэпа в рабочей среде, уставшей от бесконечной приспособляемости большевиков, проявлялась заметная тенденция к созданию некоей третьей силы - против комбюрократии и против буржуазии и контрреволюции. Эта борьба протекала как в стихийных, так и достаточно организованных формах. Так, в Сибири, где были еще весьма живучи традиции партизанщины и имелась таежная привычка к прямолинейному решению проблем, ВЧК стала выявлять специфические тайные союзы среди рабочих. Весной 1921 года на Анжеро-Судженских копях среди рабочих-коммунистов чекистами была раскрыта своеобразная организация, чем-то напоминавшая средневековые германские тайные судилища, ставившая своей целью ни много ни мало - физическое уничтожение ответственных работников, проявивших себя бюрократами и волокитчиками, а также тех "спецов", которые при Колчане зарекомендовали себя явными контрреволюционерами. В центре организации находилось ядро старых партийцев: народный судья с партстажем с 1905 года, председатель комячейки рудника - в партии с 1912 года, член советского исполкома. Большая организация около 150 человек, преимущественно бывших партизан, была разбита на ячейки, которые вели учет лиц, подлежащих уничтожению во время акции, запланированной руководителями организации на 1 мая1.

Проведенные в Анжеро-Судженске аресты среди заговорщиков не могли принципиально устранить проблему. В августе того же года очередной информационный документ ВЧК повторял, что наиболее острой формой партийная оппозиция нэпу отличается в Сибири, где она приняла характер "положительно опасный", возник т.н. "красный бандитизм". Теперь уже на Кузнецких рудниках была раскрыта конспиративная организация рабочих-коммунистов, поставившая себе целью истреблять ответственных работников. Где-то в Восточной Сибири также было вынесено постановление о том, что часть ответственных работников подлежит истреблению. Положение еще более осложнилось в 1922 году, когда советское правительство на фоне всеобщей нужды решилось в интересах восстановления производства пойти на заметное увеличение материального вознаграждения специалистов. В этом случае от рабочих можно было ожидать чего угодно. Поэтому Сиббюро ЦК в сентябре 1922 года приняло специальное постановление о необходимости бережного отношения к ответработникам-спецам и борьбы всеми мерами с тем массовым настроением по отношению к спецам, которое господствовало в угольных регионах1.

Склонность к экзекуционному водворению понятий о справедливости и порядке проявлялась не только в пролетарско-коммунистической среде. В Уральском регионе за этим делом были замечены и деревенские коммунисты, "не желавшие примириться с новым курсом", которые истребляли кулаков "вопреки директивам губернских органов"2. В Сибири еще долго имели место быть "неприятные явления" в деревне. В 1923 году нередко случались жалобы крестьян на безобразное поведение коммунистов. Серьезная картина выяснилась в Кузнецком уезде, где обследованием в большинстве волостей обнаружено совершенно нетерпимое положение. Коммунисты, целые ячейки, буквально терроризировали крестьян. Драки, избиения, издевательства, грабеж во многих ячейках- повседневное явление. Царила партизанщина самого худшего сорта, партийной работы и дисциплины никакой. Отношение крестьян к коммунистам крайне враждебное, поэтому коммунисты даже на волконференции являлись с винтовками. Пленум губкома решил перерегистрировать организацию и под благовидным предлогом постепенно отобрать у коммунистов винтовки3.

В Донбассе также оказались чрезвычайно сильны традиции красного бандитизма. Из закрытого доклада секретаря донецкого губкома Квиринга за июль 1922 года следует, что враждебное отношение рабочих к спецам доходит до случаев прямого террора. Устроен подрыв инженера в Должанском районе, в других местах специалистам присылались угрожающие письма с подписью "коммунисты-террористы". Квиринг пытался утверждать, что все это есть провокации белогвардейцев с целью натравить спецов на рабочую массу, однако имелся доказанный случай убийства штейгера двумя коммунистами. Это дело проходило через ревтрибунал, причем виновные были отпущены на свободу до суда. На практике получалось так, что власть обеспечивая безнаказанность гегемону революции, провоцировала нападения рабочих на спецов4.

У масс могут быть, и массы очень часто демонстрировали истории самые благородные и даже идеалистические устремления. Революции вовлекают их в свой водоворот в некоем братском порыве, чувством единения в борьбе с общепризнанным злом и пороками, движут массами своим призывом к светлому и возвышенному над несправедливой и давно опостылевшей жизнью. Однако, эти порывы, как и всякое другое воодушевление, носят кратковременный характер. По пути от отрицания старого порядка к утверждению нового, к общественному творчеству, масса по своей природе в состоянии исторгнуть из себя только два крайних типа общественного устройства - либо анархическую охлократию, либо авторитарную диктатуру. Точнее, масса всегда обреченно идет через непосредственную анархическую форму к авторитаризму, поскольку анархизма как формы не существует, так как он сам по себе есть последовательное отрицание всякой формы. Как конечная станция необузданного движения масс остается авторитаризм в своих разнообразных конкретно-исторических проявлениях - вождь, батька, народный монарх, диктатор. После кратковременного периода анархической неопределенности, когда большевики делали ставку на охлократию в политической борьбе и разрушении старого порядка, в советской республике стала активно формироваться авторитарная власть новой бюрократии во главе с признанным вождем. Состоялся закономерный переход большевизма от анархо-охлократической формы в бюрократическую.

Эту закономерность, присущую и русской революции, как всякому движению огромных масс крестьянства и пролетариата, сумели разглядеть за внешними формами большевистской диктатуры ее наиболее вдумчивые и проницательные современники. Философ Л. Карсавин писал в 1922 году, в год своей высылки за пределы родины, что не народ навязывает свою волю большевикам и не большевики навязывают ему свою волю. Но народная воля индивидуализируется в большевиках, в них осуществляются некоторые особенно существенные ее мотивы: жажда социального переустройства и даже социальной правды, инстинкты государственности и велико-держания. Еще более глобальное отражение эта проблема нашла в творчестве испанского философа Ортеги-и-1ассета, который в книге "Восстание масс" подчеркнул, что, несмотря на всю внешнюю недемократичность и деспотизм, политические режимы, подобные русскому большевизму и итальянскому фашизму, являются не чем иным, как политическим диктатом масс1.

Однако генетическое родство народных масс с авторитаризмом и диктатурой не означает, что в конкретных условиях порожденная массой власть полностью следует в русле интересов этой массы. Раз возникшее явление, согласно универсальному закону отчуждения явлений, вступает в противоречие с породившей его субстанцией. Авторитарная власть, вступая в фазу самоопределения и отчуждения, неизбежно должна вступить и в противоречие со своей социальной первоосновой. Делает это она очень бесцеремонно и грубо, ровно настолько, насколько груба и примитивна породившая ее субстанция, и тогда в массе вновь начинается брожение. Природные вожаки массы вновь зовут ее в бой, к новым социальным подвигам. Революционная масса России отвергла власть буржуазии и помещиков в ходе гражданской войны, но, обнаружив свои противоречия с новой бюрократией, приступила к поискам некоего "третьего пути" - не капитал, не бюрократия, а нечто иное. Эти поиски "третьего пути", "третьей силы" красной нитью проходят через крестьянскую и пролетарскую историю периода военного коммунизма и нэпа в самых разнообразных вариантах. Как правило, результаты этих поисков оказывались эфемерными. С одной стороны, всякого рода "демократические контрреволюции" поглощались контрреволюцией настоящей, реставрационного толка, или рассеивались за кордоном, как отзвуки махновской и прочих вольниц. С другой стороны, соответствующие оппозиционные течения в самом большевизме либо сводились к бесплодному критиканству и безрезультатному воспроизводству охлократических идей, уже отторгнутых действительным течением вещей, либо сами скатывались на путь того же бюрократизма, да еще усугубленного малокультурностью и неискушенностью вожаков оппозиции. Об этом свидетельствовал скандальный опыт пребывания у власти представителей течений "демократического централизма" и "рабочей оппозиции" в Туле и в Самаре в 1920-1921 годах.

Кризис в партии, кризис в обществе, отчетливо выразившиеся в событиях начала 1921 года, вопреки всем запретительным резолюциям, всколыхнули множество активных коммунистов из низовых структур партии. После X съезда в различных районах страны отмечалось появление разрозненных, немногочисленных по составу, зачастую конспиративных групп, которые в форме листовок, устной агитации смело и резко выступали с критикой военно-коммунистического курса партии и его наследия, либо, наоборот, выражали неприятие новой экономической политики. Наиболее заметным стало выступление Г. И. Мясникова, члена партии с 1906 года, занимавшего ранее ответственные посты в партийном и советском аппарате Пермской губернии. В мае 1921-го Мясников направил в ЦК докладную записку, в которой подчеркивал усиливающийся разрыв между партией и рабочим классом. С целью борьбы с бюрократизмом и повышения авторитета компартии среди рабочих и крестьян он считал необходимым "после того, как мы подавили сопротивление эксплуататоров и конституировались как единственная власть в стране, мы должны... отменить смертную казнь, провозгласить свободу слова, которую в мире не видел еще никто от монархистов до анархистов включительно. Этой мерой мы закрепили бы за нами влияние в массах города и деревни, а равно и во всемирном масштабе"1.

Благодаря прошлым заслугам и положению Мясникова его настойчивые попытки достучаться до ЦК не утонули в архивной пыли, а неожиданно получили громкий резонанс. 28 июля Оргбюро поручило специально созданной комиссии разобраться с делом Мясникова. Предложения, выдвинутые им, были столь принципиальны и столь не ясны по возможным последствиям в обстановке выработки нового партийного курса, что комиссия не рискнула взять на себя ответственность самостоятельного решения. 1 августа Бухарин передал документы Мясникова Ленину и тот счел нужным составить подробный ответ, в котором громко прозвучала фраза, ставшая крылатой: "Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем". Ленин согласился с утверждением о необходимости "гражданского мира", но категорически отверг главный тезис Мясникова о свободе печати, ибо свобода печати есть свобода политической организации и дать такое оружие буржуазии "значит облегчать дело врагу, помогать классовому врагу"2.

Широко распубликованный ответ Ленина был предназначен не только для Мясникова. В первый год новой экономической политики, когда происходило ее противоречивое становление, многие основания нового курса большевиков еще были совершенно неясны для самой партии и, тем более, туманны для окружающего мира. Наряду с известными "сменовеховскими" иллюзиями за рубежом, в самой партийно-государственной среде нередко звучали предложения решиться вслед за хозяйственной и на политическую либерализацию системы.

Весной и летом 1921 года Цека партии был осажден обращениями от своих партийцев и от деятелей социалистического толка с призывом дать обществу те или иные политические свободы. Например, 11 апреля подобное письмо о расширении легальных условий деятельности меньшевиков и эсеров было направлено в партийные инстанции известным "пенистом" И. Вардиным (Мгеладзе). Он искренне полагал, что в связи с советскими выборами политическим противникам РКП(б), чуждым вооруженного активизме, следует предоставить некоторую свободу действий. "В Советах нам необходима оппозиция. Когда беспартийный рабочий протестует против партийной диктатуры, он имеет в виду отсутствие в Советах тех партий, которые часто отражают не классовые, а его профессиональные и бытовые интересы и нужды". "Свободные выборы", "конституция" - это усилит коммунистические позиции, это уменьшит шансы нового Кронштадта, доказывал партийной верхушке уполномоченный-референт ВЧК Вардин-Мгеладзе! Несколько позже, в январе и марте 1922 года Ленин был вынужден растрачивать свое быстро тающее здоровье на воспитательные мероприятия в отношении Чичерина и Радека, которые предложили, первый-изменить параграфы Конституции в пользу политической оппозиции а второй - разрешить меньшевикам издавать свою газету.

Вопросы политических свобод в партии и обществе волновали всю активную партийную массу. Характерно заявление Елены Виноградовой, слушательницы популярного отделения комуниверситета им. Свердлова в партийный суд при университете от 27 апреля 1921 года. Заявление показательно в плане того, при какой общеобразовательной подготовке красному студенчеству приходилось вникать в сложные проблемы власти и общества. Орфография документа сохранена. Слушательница пишет: "Обращаясь к суде разобрать дело, которое случайно возникло при кружковом занятии по истории запада. Вопрос о свободе печати, свободе слова и открылся горячий спор дискуссий, т.е. товарищи, которые были за свободу слова и печати т.к. их было большинство, то они чувствовали себя сильнее и бросали упреки нам, но эти упреки являются как для нас, но вообще это упрек является партии, т.к. мы защищаем партию". (Руководитель кружка присоединился к большинству, которое стояло за свободу слова. - СП.). "А как товарищ Бутяков являются руководителем кружка и как партийный член и он - не является как член партии, а ввиду того, когда тт. высказывали чисто меньшевистские взгляды, то как он является председателем он мог бы чем-нибудь доказать как член партии, а он сам не говорил как член партии"... "Т.к. наша партия сейчас разделяется на две партии и большинство присоединилось к Рязанову как он идет за свободу слова и печати". Это сказал Бутяков, и ему аплодировали. Несознательные молодые товарищи высказывались так что "еще 1 мая 1917 года был дан лозунг свободы слова, а где же она хотя идет уже 4-й год после этого"2.

Ответ Ленина Мясникову был принципиален в смысле определения партийно-государственной стратегии и прямо или косвенно обращен ко всем заинтересованным политическим силам. Однако, что касается самого Мясникова, то мнение даже такого партийного авторитета, как Ленин, не смогло поколебать его устремлений. Вообще же, по воспоминаниям знавших его партийцев, единственное уважение среди коммунистической верхушки он питал к Ленину и определенно считал себя вторым после него человеком в партии. Безусловно, амбициозности Мясникову было не занимать, он отличался той маргинальной психопатичностью, благодаря которой и возникают на политической сцене отдельные лидеры. Из тех же воспоминаний известно, что его отличительной чертой была настойчивость и, будучи уверен в своей правоте, он всегда "бил напролом", независимо от возможных результатов. Мясников был хорошо политически развит, обладал ораторскими способностями, умел своим гортанным голосом произносить речи с большим подъемом и увлекать аудиторию. Не мудрено, что особенной популярностью он пользовался у молодежи Перми и Мотовилихи, выглядел в их глазах "маленьким божком". В Пермском губкоме комсомола большинство состояло из сторонников Мясникова. Взгляды Мясникова, сложившиеся к 1921 году, базировались на критике бюрократизма, закостенелости партийно-государственного аппарата и отстранения рабоче-крестьянской массы от участия в управлении обществом как главных источников экономического и социального кризиса в Советской России.

В первую очередь, полагал Мясников, необходимо организовать "наилучшим образом" ячейки государственной власти путем восстановления утраченной роли пролетариата в организации производства и распределения. Такими ячейками он представлял Советы рабочих депутатов, которые потеряли первоначальное значение выразителей интересов рабочего класса и из производственной, руководящей организации превратились в территориальную. По мысли Мясникова, Советы рабочих депутатов, кроме чисто производственных задач - составление программ и руководство по их выполнению, могли бы взять на себя заботу о снабжении рабочих, разгрузив и разбюрократизировав снабженческие организации. "Советы управляют, (профессиональные) союзы контролируют: вот сущность взаимоотношений между завкомом и советом, между ВЦСПС и ВСНХ, между ВЦСПС и ВЦИК и Совнаркомом"1.

Для управления мелкокрестьянским сельскохозяйственным производством и жизнью деревни Мясников отстаивал необходимость разрешения крестьянской самоорганизации. В артели, коммуны и прочие коллективы большинство крестьян не идет, указывал он. Да это и есть "надевание хомута с хвоста". "То, что должно явиться результатом развития производительных сил, хотят сделать предпосылкой". Формой организации деревни должен быть союз, к кото- I рому существует стихийное влечение крестьянства. В своих идеях крестьянского союза Мясников почти полностью отразил преследуемые большевистской властью требования крестьянских вожаков по участию крестьянства в экономической политике Советской власти. В задачу крестьянского союза должно было входить интенсификация сельского хозяйства, контроль за выполнением повинностей и налогов, участие в выработке цен на хлеб и изделия промышленности и т.п.1

Первостепенное значение Мясников придавал борьбе с бюрократизмом и критике нового общественного неравенства, складывающегося в условиях большевистской власти. Выступления Мясникова имели сильный налет махаевщины - враждебности к интеллигенции, которая по мысли "чистых" идеологов пролетариата при новом строе превращается в очередных эксплуататоров рабочего класса. Для рабочего класса - убеждение, а для интеллигенции одно лекарство - мордобитие, провозглашал Мясников2.

Понятная каждому рабочему критика экономической политики государства, агитация против забюрократившейся привилегированной советско-партийной верхушки создали Мясникову в Перми ре-нутацию непримиримого борца за интересы рабочего класса и обеспечили поддержку и сочувствие, как большинства беспартийных рабочих, так и членов партийной организации Мотовилихи.

В 1921-22 годах царила послевоенная разруха, свирепствовал голод. Настроение мотовилихинских рабочих было весьма беспокойным, они очень болезненно реагировали на все трудности, что, как обычно, все выливалось в возмущение против непосредственного руководства, олицетворявшего в глазах рабочего пороки и бессилие власти. В подобной ситуации стоило любому записному оратору сказать что-нибудь против ответственного работника, за ним немедленно шли рабочие. Социальную базу мясниковщины составляли практически все рабочие Мотовилихи, в том числе коммунисты и даже левые эсеры. Объявляя себя представителем "чистой" пролетарской демократии, Мясников занимал совершенно непримиримую позицию в отношении других социалистических партий: победа в гражданской войне была одержана благодаря тому, что большевики дрались как с белогвардейской контрреволюцией, так и с меньшевиками и эсерами. Следовательно, не единый фронт с II и II 1/ Интернационалами, а война с ними - вот лозунг, под которым будет происходить социальная революция во всем мире, провозглашали сторонники Мясникова1.

В марте 1922-го Мясников был исключен из РКП (б) и арестован за разложение партийных рядов. После 12-дневной голодовки он был выпущен на поруки, но деятельность свою не прекратил. Из выразивших ему сочувствие рабочих-коммунистов Перми и Мотовилихи Мясников создал небольшую тайную организацию под названием "Рабочая группа". Группа продолжала придерживаться осуждения тактики Коминтерна, в частности тактики единого фронта, тяготея к анархо-синдикалистскому уклону типа оппозиции Унитарной конфедерации труда во Франции или Коммунистической рабочей партии Германии. В одном из своих воззваний "К пролетарской части РКП (б)" группа указывала на опасность, угрожающую завоеваниям Октябрьской революции 1917 года в результате политики "господствующей в РКП (б) группы", приведшей к "абсолютному бесправию рабочего класса". "Рабочий класс России и в первую голову его коммунистическая часть должна найти в себе силы отстоять свою партию от этой зарвавшейся кучки интеллигентов", - призывали мяс-никовцы2.

Рабочая группа" выступала против нэпа, расшифровывая его аббревиатуру как "новая эксплуатация пролетариата". Чтобы не дать окончательно себя закабалить, пролетариат, по мнению группы, должен организоваться в "государственный класс", принимающий участие в управлении обществом. Насыщенное митинговым красноречием нелегальное литературное творчество "Рабочей группы" стержнем пронизывает высокомерие и недоверие к интеллигентным верхам партии и "интеллигентщине" вообще. Отсюда неприкрытая вражда мясниковцев к другой нелегальной партийной группе под названием "Рабочая правда", которая образовалась из небольшого числа коммунистов-интеллигентов и, по отзывам VIIV, явно тяготела к меньшевизму. "Рабочая правда" на деле никакой массовой работы среди рабочих, будучи от них совершенно оторвана, не вела, ограничиваясь вербовкой сторонников среди учащейся молодежи, связанной с РКП(б).

Воззвание группы "Рабочая правда" "к революционному пролетариату России и всем революционным элементам, оставшимся верным борющемуся рабочему классу" за декабрь 1922 года гласило:

В тяжелые месяцы идейной растерянности и разброда в партии и апатии среди рабочего класса, мы, группа коммунистов, ставим своей задачей борьбу за выявление классовой пролетарской позиции" - под таким лозунгом самоопределилась и оформилась осенью 1921 года наша группа в журнале "Рабочая правда". Пора приступить к собиранию сил для отпора наглеющему капиталу. Компартия неустанно повторяет рабочим, что они в стране "диктатуры пролетариата", но жизнь убеждает их, что они в стране произвола и эксплуатации1.

Рабочеправдинцы полагали, что большое прогрессивное значение Октябрьской революции заключалось в том, что в результате ее "перед Россией открылись широкие перспективы быстрого превращения в страну передового капитализма". Политическую близость группы к меньшевизму характеризовало ее обращение к международному пролетариату и, в частности, революционным организациям П Интернационала, которые "Рабочая правда" считала наиболее близкими себе. Характерным для группы было и то, что некоторые ее члены, являясь по своим убеждениям последовательными меньшевиками, в то же время считали необходимым оставаться в рядах РКП(б).

Образования, подобные "Рабочей группе" и "Рабочей правде", были обязаны своим возникновением существованию объективных противоречий внутри партии, постоянно воспроизводивших проблему "верхов" и "низов", и, кроме того, относительной воздержанностью органов VIIV, еще не нацеленных в то время на хирургическое удаление всех шероховатостей с облика партии. Загнанные в подполье группировки, которые в лучшие свои дни насчитывали не более чем по 50 человек, были лишены какого-либо заметного влияния на партийные дела и даже в малой степени не являлись серьезными участниками борьбы за передел партийно-государственной власти.

Организационный разлад

Как гласили сводки информационного аппарата ЦК РКП (б), до X съезда партии многие организации находились в состоянии полной расхлябанности и в атмосфере склок, как правило, узко-личного характера. Из крупных областных объединений особенно плохо была поставлена работа Урал бюро, Сиббюро ЦК, в Крыму и на Украине. Весьма слабо работали парторганизации Псковской, Курской, Пермской, Нижегородской, Пензенской, Костромской, Архангельской губерний, Вотской и Чувашской областей. Особенно плохо дело было поставлено на Украине. Целый ряд украинских губернских партконференций вынес резко отрицательные резолюции о деятельности своих губкомов и переизбрал их целиком1.

Но вопреки оптимизму партийных обозревателей X съезд не стал поворотным пунктом в жизни местных партийных организаций в смысле их оздоровления. Наоборот, смутный и противоречивый год перемен привнес в партийные ряды невероятный, немыслимый еще совсем недавно разлад и разложение. Решения X съезда и X конференции размыли старые политические ориентиры, и закоснелые конфликты личного и группового характера оказались в питательной среде идеологического разброда.

Принципиальные моменты отмечались в костромском губ-коме, где происходили трения на почве различного отношения работников к новой экономической политике. В Самарской, Екатеринбургской, Пензенской губерниях- по вопросу о роли профсоюзов, в Саратовской губернии вражда поделила партийных работников на "старых" и "молодых". В Екатеринбургской - вспыхнула обостренная борьба "низов" с "верхами", в Николаевской - сражения с "рабочей оппозицией", в Сибири, Крыму и Дон области местные кадры повели борьбу с "назначенцами" и вообще приезжими и командированными из Центра работниками. В Башкирии давно не утихала ожесточенная борьба среди руководящих работников на национальной почве. Личные склоки, борьба за власть, неупорядоченные отношения между аппаратами превратились в столкновения между губкомами, губисполкомами и губчека (в частности на Украине), причем виновниками столкновения являлись представители чека.

Особенно тяжелые случаи поражения партийных рядов и органов власти являлись следствием надклассовых и надпартийных пристрастий. Так, пьянство и кутежи ответработников послужили причиной временной ликвидациии Советской власти в Воронеже, где в начале 1921 года имело место исключение из партии 17 виднейших руководителей. В результате оказались целиком сняты с работы президиум губсовнархоза, президиум губпрофсовета и обескровлен гу-бисполком2. По ходу расследования выяснилось, что среди воронежских гедонистов даже было в обычае, что молодые коммунисточки и комсомолочки использовались партийными товарищами по своему тендерному предназначению. Это, наверное, считалось по-революционному, против предрассудков и в духе времени.

Чем дальше на юг распространялось партийное обозрение, тем колоритное выглядели провинциальные нравы. В бумагах Цека за май 1921 года сохранился весьма эмоциональный отчет инструктора Н. Горловой о ее поездке в Ставропольскую губернию: в губернии 2495 членов и 4121 кандидатов РКП (б). Впечатления самые безотрадные. В уездах найдется максимум 2-3 работника более или менее разбирающихся в партийной работе, имеющих хоть какое-нибудь представление об уставе и программе партии. Остальные члены партии - "это сплошная темная масса, решительно не имеющая никакого понятия о том, что такое партия и каковы ее задачи". Нет ни одного уезда, где бы не имелось дел, заведенных на ответственных работников по поводу пьянства, злоупотреблений властью, истязаний крестьян во время продразверстки. Самым "отвязным" считался Святокестовский уезд, сплошь покрытый виноградниками. Сюда съезжалось со всей губернии для веселого времяпровождения так называемое начальство. Это что касается уездных городов, в сельских же ячейках вскрывались самые невероятные вещи. Их заполняла сырая необработанная масса неофитов, большинство комячеек состояли из одних кандидатов, случалось даже так, что ячейками руководили беспартийные. Исполнение коммунистами религиозных обрядов носило повсеместный характер1.

Характерная особенность ставропольской организации заключалась в том, что в ней сосуществовали коммунисты двух видов: просто коммунисты и коммунисты-буденновцы. "Просто коммунисты" хотя и беспокоили Цека традиционными склоками между враждебными группировками местных и приезжих, но они протекали почти рутинно, на уровне первичных аппаратных рефлексов, и меркли перед подвигами орденоносных буденновцев. "Эти последние - коммунисты особой породы, партизаны, не признающие авторитета партий4 ной организации, - писала Горлова, - Они привыкли действовать и действуют на свой страх и риск". Довольно любопытная стихия, порожденная гражданской войной. Буденновцы пользовались авторитетом и уважением среди населения, их охотнее всего выбирали в советские исполкомы. В то время как часть из них служила власти, другие взбаламучивали северокавказские степи в зеленых отрядах известного Г. Маслакова под знаменем "Дети разоренных отцов". Один из бывших сослуживцев Маслакова с любопытной фамилией Книга даже выпустил воззвание к товарищам по оружию, примкнувшим к зеленым, с призывом идти под его, Книги, начало. Цель была вполне благая - вырвать буденновцев из-под влияния мятежника Маслакова. Однако в ставропольском губкоме засомневались по поводу того, в какую сторону могут направиться встретившиеся однополчане, и задержали атаманское воззвание.

В уездах Ставрополья почти все парткомы и исполкомы состояли из буденновцев, военных коммунистов, действовавших по-военному. Плеть и мордобой прочно вошли в методы их руководства. Местные коммунисты уже успели врасти в домашнюю обстановку, обзавестись хозяйством, перекумиться со всеми соседями и представляли собой негодный элемент для проведения партийной политики. Любая директива тонула в этой трясине. Ставропольская губерния, как и весь Кавказ, после белогвардейщины в 1921 году продолжала переживать советскую анархию образца 1918 года. Все, что было связано с партийной дисциплиной и советским порядком, находилось в начальной стадии, царила ожесточенная борьба партийного и советского аппаратов. Организация переживала тяжелый кризис. "Крайняя распущенность членов партии, пьянство, разврат, грубое отношение к населению доходило до того, что приходилось исключать из партии ответственных работников целыми пачками. Склоки привели к открытой войне между центральными органами, губкомом и губревкомом". В марте 1921 года безобразия партработников, попойки получили настолько широкую огласку, что уладить все внутрипартийным путем уже не представлялось возможным. Губком на основании доклада следственной комиссии исключил из партии целый ряд работником во главе с председателем губревкома. Это исключение несколько примирило массы с губернским руководством.

Но корни южнорусской анархии истребить было не так-то просто, и осенью 1921 года информация аппарата ЦК о ставропольской парторганизации оставалась по-прежнему безрадостной1. После короткого затишья, в апреле в Ставрополе уже между новыми секретарем губкома и председателем губисполкома опять вспыхнула ожесточенная борьба. Организация раскололась на два лагеря. После скандального августовского пленума Юговостбюро ЦК распустило губком и ввело временное управлениие. Разруха продолжалась вплоть до чистки, в ходе которой еще целая когорта ответственных товарищей во главе со свежеиспеченными партийными, советскими и прочими руководителями вылетела из партии. Всего было исключено до 50% всей организации.

Нравственное разложение в партии имело и свои положительные моменты, как в поговорке: не было счастья, да несчастье помогло. Безнравственное поведение верхов шло на пользу укрепления централизма путем наказания непокорных партийной власти председателей советских исполкомов. Законным порядком урезонить темпераментные натуры южнорусских исполкомовских князьков было очень трудно, Конституция обеспечивала им почти безмятежное существование. Однако изгнание из партийных рядов автоматически влекло за собою и утрату властных полномочий. I

Большевистская идеология нэпа, которая от начала нового курса и вплоть до его окончательного свертывания в 1929 году находилась в состоянии непрерывного становления, в первое время особенно переживала серьезные трудности и противоречия. Теоретики партии должны были прежде всего сами уяснить себе и четко сформулировать партийной массе ответы на одолевавшие ее вопросы: зачем нужна новая экономическая политика" каковы ее допустимые границы" Каково место партии и отдельного коммуниста в системе нэпа"

Не сразу, а постепенно, по мере втягивания в новые условия, в партийной доктрине укреплялось понятие о том, что нэп - это безусловно временное отступление от генеральной линии партии, вынужденное неподготовленностью общества к переходу на коммунистические отношения, которое в принципе не должно влиять ни на организационные основы партии, ни на ее этические критерии, ни на ее идеологию в целом. Партийные ряды должны были быть очищены от чуждого элемента и еще более сплочены перед лицом ожившей и торжествующей буржуазной стихии.

До самой осени 1921 года в Цека партии отмечали "абсолютное незнание до сих пор постановлений X съезда" в наиболее отдаленных регионах страны1. Из более информированных мест в Москву поступали запросы по поводу правильного отношения партийных комитетов к участию членов партии в новой партийной полита* ке. В конце концов, всех интересовало, могут ли коммунисты быть частными предпринимателями - нэпманами2. Симбирский губком запретил своим коммунистам вплоть до решения вопроса в ЦК участвовать даже в артелях и промысловых предприятиях9.

Наконец, 11 сентября 1921 года ЦК РКП(б) разослал циркулярное письмо всем губкомам, в котором говорилось, что декреты об аренде госпредприятий, организации артелей и прочие постановления Советской власти о различных формах частного и коллективного предпринимательства вызывают на местах сомнения и недоразумения и прежде всего по поводу об отношении и месте коммунистов в системе частного предпринимательства. До Цека доходили сведения о том, что некоторые парткомы настойчиво рекомендовали членам своей организации брать в аренду предприятия, участвовать в артелях. Циркуляр гласил, что руководствоваться нужно следующим: "Во всех частно-хозяйственных организациях, безразлично единоличных или коллективных, применяющих наемную силу, участие коммуниста в качестве владельца предприятия или арендатора безусловно недопустимо". Также категорически воспрещалось коммунистам участвовать в каких бы то ни было частных торговых организациях, "безразлично, применяется ли в этих предприятиях наемная рабочая сила или нет". Допускалось лишь участие в некоторых предприятиях коллективного характера (артелях) и при том условии, что они не применяют наемной рабочей силы и не преследуют "специальных целей обогащения"1.

Что последнее означало, не вполне ясно, особенно сейчас, поскольку трудно представить какую-либо хозяйственную организацию, следующую куда-либо мимо "целей обогащения" и равнодушную к прибыли. Но таковы были противоречия, характерные для большевизма, угодившего в условия своей новой политики. Более того, эти противоречия все более усугублялись, проводить политику и одновременно стоять вне ее сферы оказалось задачей не из легких. Возможно это было под силу только искушенным столичным теоретикам. На местах же, в провинции происходило большое смущение умов. Так, секретарь бугурусланского укома писал в самарский губком о том, что, мол, хороша брошюра Ленина "О продналоге" и статья Бухарина в "Правде", но все же это теория, а партийная масса нуждается в конкретных практических указаниях, как эту теорию воплощать в жизнь. До циркуляра от 11 сентября в Бугуруслане существовало течение за то, что коммунисты могут быть арендаторами предприятий, дескать, если он хороший хозяйственник, то может восстановить предприятие и принести государству пользу2.

Но указания ЦК не положили конца бесконечным сомнениям, сопровождавшим парторганизации на каждом шагу новой политики. Например, в начале 1923 года в некоторых уездах Тамбовской губернии, как следует из письма секретаря губком а, оживленно дебатировался вопрос, может ли коммунист покупать имущество иалогонеп-лателыциков, продаваемое с торгов. "Лебедянский уком высказывается против этого. Мы решили иначе", - писал секретарь*.

Очередное сильное смятение в умиротворенные было псковскими разъяснениями умы партийцев внесла очередная ленинская корректировка хозяйственной политики в октябре 1921 года, выразившаяся в крылатом призыве к коммунистам: "Учиться торговать!" Как торговать" Где торговать" Какое отношение к этому имеют госпредприятия" Ведь сам лозунг был вызван провалом политики организованного государственного товарообмена с крестьянством, в ходе которого ясно обнаружилась немочь государственных организаций в свободной торговой конкуренции с частником. Тем более, что в это время главный специалист в правительстве по товарообмену, член коллегии Наркомпрода М. И. Фрумкин, на памяти которого с 1918 года это был уже четвертый провал попыток наладить государственный товарообмен с деревней, вынес окончательный приговор, что государству нет места в вольной торговле. Негибкий государственный аппарат не способен и не приспособлен к свободной торговле, на этом поле государство всегда будет бито. У государства есть свое, только ему присущее орудие - государственная монополия. Его усилия должны быть направлены не в сторону торговли, а в сторону государственных заготовок путем обложения и частичной монополии1.

Благодаря невнятности и противоречивости руководящихустано-вок, по ходу жизни партийная масса, во всяком случае, в некоторой своей части, привыкала или "припадала" к нэпу, как было сказано в одной из псковских сводок по материалам с мест за конец 1922 -начало 1923 года. Секретарь донецкого губкома сетовал на то, что "наши коммунисты в деревне не могут по-коммунистически жить". Индивидуальное хозяйство заедает их не меньше, если не больше, рядового крестьянина. "Причин здесь много, а главное - "мужичок" оказался крепче нашего коммуниста, рожденного в вихре революции, не он, а его "перерабатывают" и через короткий промежуток времени "обросший" коммунист отличается от середняка, а иногда и кулачка только партбилетом в кармане"8.

Хозяйственное "обрастание" глубже затронуло массу рядовых сельских коммунистов, которые, к обеспокоенности и неудовольствию вышестоящих комитетов, стремились обзавестись "домком", инвентарем, арендовать мельницы, базарные площади и тем самым вознаградить себя за прошлые лишения*. Нэп внес специфическое

1 Германов Л. (Фрумкин М.). Товарообмен, кооперация и торговля // Четыре года продовольственной работы. М. 1922. С. 97. | РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 60. Д. 442. Л. 82.

5 Информационная сводка ЦК РКП(б) по Тамбовской губернии за 1922 год // Там же. On. 11. Д. 110. Л. 162.

расслоение в саму коммунистическую среду со всеми вытекающими социально-политическими последствиями. Бкатеринославский секретарь губкома Симонов сообщал в Цека, что в троицкой комячейке Верхнеднепровского уезда возникла борьба между "здоровым ядром коммунистов-незаможников и группой коммунистов-кулаков"1.

Наиболее стойкие члены партии, не затронутые "обрастанием", продолжали терпеть всяческую нужду. Так, в Кирсановском уезде Тамбовской губернии некоторые секретари волостных ячеек вынуждены были для поездки в город за инструкциями занимать одежду и обувь у товарищей2. Случаи найма коммунистов в батраки к кулакам стали обычным явлением. В таких условиях говорить о влиянии партии и авторитете коммунистов среди хозяйственных мужиков было просто невозможно. Деревня придерживалась исконной иерархии ценностей. В 1923 году из Саратова поступали сведения, что деревенские коммунисты в деревнях и на уездных слетах открыто говорят о необходимости хозяйственного укрепления - "обрастания" коммунистов, поскольку "голытьбу никто слушать не хочет"3.

Проявилась коварная сущность нэпа для самих коммунистов - преданные приверженцы господствующей партии не имели права пожинать материальные плоды ее политики. Этим противоречием изначально определялся недолговечный характер нэпа: рано или поздно либо нэп должен был взорвать партию, либо партия будет вынуждена отказаться от социальных компромиссов.

Особенно возмутительные перемены в поведении партийцев происходили в городских условиях, на глазах у руководящих парткомов. Повсеместно конфиденциальные партийные материалы свидетельствовали о разложении партийных рядов при неизбежном соприкосновении коммунистов на ответработе с нэпманской буржуазией, их связях с дельцами, дамами легкого поведения и т.п. публикой. Особенно подобное "припадание" к нэпу - тяга к роскоши, выездам, лакеям, бриллиантам, получило распространение среди хозяйственных руководителей. Отсюда неизбежно следовало перенесение на работу предприятий и отношение к рабочим приемов буржуазного хозяина, вплоть до обмана рабочих при подписании договоров, игнорирование профсоюзов и прочее.

Наряду с хозяйственниками, особенное влияние разлагающей среды сказывалось на работниках милиции, чье пьянство и взяточничество стали "притчей во языцех". О внесении во внутрипартийную жизнь характерных нравов свидетельствовали такие факты, как решение одного из уездных комитетов на Урале о признании банкетов в честь ответственных советских руководителей средством сближения партии с беспартийными1.

Метастазы соблазнов нэпа сумели пронизать партию снизу до самого кремлевского верха. Новой политике потребовалось не так много времени, чтобы участились случаи выступления ответственных и даже очень видных коммунистов из правительства в качестве учредителей акционерных обществ. Внести свою долю уставного капитала АО из личных средств они, разумеется, были не в состоянии, но могли быть полезны реальным дельцам своими кремлевскими связями. По заключению встревоженного Рыкова, Секретариат ЦК 29 марта 1923 года постановил ограничить участие членов партии в качестве учредителей АО только представительством государственных органов и хозпредприятий, делая исключения только с ведома и разрешения губкомов и Цека2.

Чистка партийных рядов

После войны в 1920 году начпоарм девятой армии Д. Фурманов со всей страстностью своего писательского дара выступил перед товарищами по вопросу о приеме в партию. Главная мысль его тезисов была такова: все что было подлинно революционного и прогрессивного в непролетарской среде давно по ходу революции слилось с пролетарской массой и РКП. Остались только шкурники. Следует немедленно прекратить им доступ в партию8.

Обсуждение тезисов в армейских коллективах оставило любопытные свидетельства настроений низов армейской массы. Так, резолюция комячейки легкого артдивизиона 14 дивизии по вопросу о "верхах" и "низах" и обсуждению тезисов Фурманова о прекращении доступа в партию непролетарским элементам гласила, что механическое закрытие партии непролетарским элементам не решает проблему внутренней чистоты партии4. Необходимо дифференцировать непролетарский элемент на две части: во-первых, интеллигенция и, во-вторых, "прочий непролетарский элемент". Ясно, что в отношении интеллигенции требуется полное прекращение доступа в партию. Но примечательно

3 Там же. Оп. 11. Д. 53. Л. 31.

то, что в категории прочего непролетарского элемента оказались не только кулаки и примыкающие к ним деревенские середняки, но и "наиболее обеспеченные группы рабочих". По существенной поправке адептов Фурманова из легкого артдивизиона к марксизму-ленинизму, в рядах рабочей партии не должно быть места для наиболее развитой, квалифицированной верхушки рабочего класса.

Артиллеристы повели свою пристрелку намного дальше ориентиров Фурманова, выдвинув требование поравнения всех членов партии в материальном отношении, "применяясь к минимальным ставкам" тарифной оплаты труда. Проектируемый результат должен быть таков: шкурники бросятся искать прибыльные места и должности беспартийных спецов, хорошо обставленных в материальном отношении. В то же время материальное уравнение коммунистов поднимет на громадную высоту авторитет партии в глазах пролетариата и привлечет в ее ряды лучшую и наиболее сознательную часть. (1921 год проверил на практике тезисы армейских левеллеров, так уравняв по минимуму рядовых коммунистов и так подняв авторитет партии, что от ее ячеек кое-где не осталось и следа).

Коммунисты артдивизиона примерно начали с себя - установили для всех равные ставки по минимуму в 1200 рублей в месяц. Все остальное постановили отчислять на культурно-просветительные цели. Узнав об этом, товарищи из политотдела 14 дивизии забеспокоились и в особом циркуляре по дивизии осудили резолюцию артиллеристов, охарактеризовав ее идеи как "утопийственные" и вредные с точки зрения тактики партии, которая делает ставку не на уравнительность, а на ударность, как в труде, так и в снабжении1.

Настроения к чистке своих рядов существовали в господствующей партии почти всегда. Низы партии были недовольны политикой закомиссарившихся верхов, верхи подозрительно смотрели на мутную волну новобранцев, захлестывающую ряды партии правящей и побеждающей в гражданской войне. Еще во время войны в РКП(б) масштабно и локально, планово или по случаю происходили мини-чистки под предлогом смены партбилетов, перерегистрации коммунистов. Но это не могло остановить бурный рост ее численности. Закон перехода количества в качество здесь выразился в том, что партия потеряла в идеологической стойкости и дисциплине. 1921 год обнаружил, что партия насчитывает в своих рядах уже 600 тысяч членов, однако ненадежна перед лицом кризиса и переживает паралич в управлении. К признакам разложения, приобретенным партией в период военного коммунизма, нэп добавил свои, сделав ношу пороков и заблуждений своих членов непосильной для партии. Так, на Алтае в начале лета 1921 года выяснилось, что крестьяне на подпольных совещаниях принимают резолюции о массовом вступлении в РКП (б), рассчитывая на понижение продовольственного налога на членов партии1.

Наряду с кампанией по сокращению госаппарата в 1921 году была предпринята первая широкомасштабная всереспубликанская чистка партийных рядов. Ее начало было обусловлено несколькими, достаточно понятными причинами. В чистке воплощалась линия IX партконференции на оздоровление внутрипартийной жизни и борьбу со злоупотреблениями коммунистов на ответственных должностях. В чистке также можно было уловить отзвук минувшей дискуссии о профсоюзах, которая помимо прочего обнаружила, что в РКП(б) имеется заметное количество партийцев, не вполне околдованных харизмой и не до конца подавленных авторитетом ее общепризнанного вождя Ленина. Сюда же вмешивались мотивы предохранения власти от инцидентов, подобных кронштадтскому, когда большая часть парторганизации оказалась в стане мятежников.

Проведение чистки партийных рядов было заложено в решениях X съезда и получило развитие на X конференции. В это время над ее руководством стала довлеть необходимость жесткими мерами прекратить разброд в партии, связанный с изменением экономической политики, а также стремление придать видимый организованный характер стихийному процессу таяния парторганизаций в результате добровольного выхода и панического бегства коммунистов из районов голодной катастрофы 1921 года.

Непосредственная разработка стратегии чистки началась в июне 1921 года решениями Цека и Политбюро. Образовалась комиссия, подобранная из людей, представлявших, как говорили, "совесть партии"1. Комиссия родила подкомиссию, в недрах которой партийная совесть рукою Пазалуцкого начертала чрезвычайно свирепый документ о принципах чистки. Проект, принятый организационной подкомиссией по чистке РКП (б) 15 июня 1921 года, гласил: 1) Начать чистку партии с верхов, независимо от занимаемого положения. 2) Произвести чистку советских учреждений от пассивного элемента. 3) Произвести чистку парторганизаций фабрик и заводов от элемента непролетарского. 4) Произвести чистку в деревне от элемента кулацкого8.

2 Центральная комиссия по пересмотру и очистке партии была утверждена в составе: Залуцкий, Шляпников, Челышев, Сольц, Шкирятов; кандидаты' Молотов, Преображенский, Лебедев, Медведев, Антипов. (РГАСПИ ф 17 Оп. 86. Д. 8. Л. 5.)

3 Там же. Л. 2.

В выработке директив по предстоящей кампании самую жесткую позицию в руководстве Цека занял сам Ленин. На заседании Политбюро 21 июня он диктовал самые строгие условия чистки, требуя, чтобы главные чистильщики набирались из надежной когорты старых членов партии с дореволюционным стажем и обязательно рабочих. Понятно, что таковых нашлось бы не так уж и много, поскольку пролетарии с дореволюционным партстажем давно украсили своими былыми "цепями" стены своих ответственных кабинетов. Но запросы Ленина и без требуемых рабочих уже взвинчивали критерии чистки до труднодоступной многим высоты. По его настоянию Политбюро приняло драконовскую директиву о том, что "из партии должны быть удалены сколько-нибудь сомнительные, ненадежные, не доказавшие устойчивости члены РКП"1. В эту категорию автоматически попадали различные многочисленные "выходцы", "запятнавшие", "с прошлым" и т.п.

30 июня в "Правде" и "Известиях" было широко объявлено о сроках чистки - с 1 августа по 1 октября 1921 года. Позже начало кампании было перенесено на 15 августа, до которого на места продолжали поступать циркуляры раз от раза все строже: отсеять кулацко-собственнические и мещанские элементы, которые "заболачивают" наши организации, "принося с собой гниль и разложение". "Особо строги" комиссии должны быть к служилому элементу, выходцам из буржуазной интеллигенции. "Особая категория" (все особо) - пришельцы из других партий, которые вносят в нашу среду мелкобуржуазные настроения2.

Наконец действо началось. Местная пресса помещала информацию такого рода: например, по Екатеринбургу исключены... 22) Максимов - за пьянство, езду на автомобиле в пьяном виде, бюрократизм, полнейшую оторванность от масс. 23) Гербек - за пьянство, использование служебного положения в личных интересах, бюрократизм и чванство, полнейшую оторванность от масс3.

Российская глубинка стала заваливать взыскательную аппаратную Москву примерами неистощимой выдумки и низового творчества в самом серьезном деле. В Архангельской губернии, где искони в нелегких трудах жили и только начинали знакомиться с азбукой коммунизма неторопливые поморы, Шенкурский уком выдумал анкету с провокационными вопросами о вероисповедании опрашиваемого, о том, кто является председателем ЦК РКП(б), и т.п.4

В Костромской губернии в начале чистки образовалась группировка из середняков-партийцев, в большинстве бывших рабочих, с целью контроля за чисткой советской и партийной верхушки. Они активно раскапывали старые материалы, предавали гласности разные компрометирующие сведения, и нередко сводили личные счеты. В результате пострадали многие губернские авторитеты и уездные начальники. Например, в Галичском уезде из партии вылетел завземотделом "за пользование коровой, принадлежавшей совхозу, и ложное отрицание этого"1. Для Костромы, как и для всех крестьянских губерний, было характерно обезлюживание сельских парторганизаций. Из 221 волости Костромской губернии только в 89 волостях (то есть в 40%) сохранились комячейки, из которых 57 ячеек насчитывало в своем составе менее 6 человек. При всем при том в ячейках царило склочничество. Как можно умудриться склочничать при средней плотности партийного населения примерно 0,1 коммуниста на 1 деревню, отделенную от остального мира сусанинскими болотами" Понятно, что здесь пересилили не законы природы, а обычаи партийной жизни2.

Времена чистки могли предложить сюжеты на любой художественный вкус и литературный размер. Как гласят протоколы Орского уездного комитета Оренбургской губернии, 18 августа 1921 года на заседании бюро укома присутствовали трое - тт. Туриков, Красное и ответственный секретарь укома некто тов. Негодяев. (Активнейший, надо заметить, был секретарь, судя по протоколам и другим бумагам уездной власти.) Пунктом вторым заседания двое слушали третьего. А именно: заявление тов. Негодяева об изменении фамилии на основании выписки райподотдела актов гражданского состояния. Как можно было чистить товарищей коммунистов и вообще функционировать у власти с такой заметной фамилией" Посему постановили: принять к сведению и сообщить в надлежащие учреждения об изменении секретарской фамилии Негодяев на фамилию Березовский8.

Парадоксальным, на первый взгляд, явилось обязательное привлечение беспартийной массы к сугубо внутрипартийному и деликатному делу - чистке. Это явилось ярчайшим признаком орденского статуса партии в обществе. Партия конструировалась снизу как квинтэссенция пассионарных сил революционной страны, как представительство всех признанных слоев советского общества. Кроме этого верховная власть кампанией чистки открыла клапан для выхода оппозиционного настроения в обществе, по существу отдав на

8 Там же. Д. 453. Л. 36.

растерзание массам своих активистов и низовых аппаратчиков, связанных с общегосударственной политикой военного коммунизма. Обывателям представилась прекрасная возможность рассчитаться с властью хотя бы в местных масштабах за былые притеснения. Какое море чувств и эмоций на потаенном личном и коллективном, вполне сознательном, уровне всколыхнула кампания по очищению рядов. Так, в непростой Кубано-Черноморской области осенью сразу дало о себе знать улучшение в настроениях рабочих Краснодара в связи с чисткой партии, которая взбудоражила рабочие массы и вызвала у них интерес к партии. Беспартийные охотно посещали заседания комячеек1.

Доклад саратовской губкомиссии по чистке рядов РКП(б) за декабрь 1921 года отмечал, что первоначально ни население, ни сами партийцы не придали чистке серьезного значения. В ней видели одну из многих, привычных за прошлые сумбурные годы, рутинных кампаний. Интерес к чистке пробудился тогда, когда партийное руководство стало привлекать к чистке беспартийные массы. Доклад отмечает небывалые по численности собрания беспартийных, как в городе, так и в деревне по вопросам чистки. В Новоузенске такое собрание привлекло около 6000 человек2. Руководство вело себя как совершенно посторонняя сила, и сами методы чистки были похожи на травлю коммунистов. Главным образом новаторство проявилось в привлечении к внутрипартийному делу разнообразных беспартийных масс. Приглашения беспартийных на собрания, личные беседы членов комиссии с коммунистами и беспартийными, устройство специальных ящиков для заявлений на коммунистов. Сколько посланий видели эти ящики от доброжелателей компартии кулацкого и буржуйского роду звания, обиженных на комиссаров, проводивших жесткую политику в годы войны.

Итого по городу Саратову: из 4419 человек через горнило чистки не смогли пройти 712 человек, в том числе 265 ответственных работников, 225 человек после перенесенного унижения ушли добровольно. По губернии в среднем исключено до 20%. Мотивы исключения из партии все те же: на первом месте пьянство, на втором и десятом: злоупотребления служебным положением, карьеризм, недисциплинированность, уголовное прошлое, пассивность. Наверняка имели значение и такие физические изъяны, как недостаточно гибкий позвоночник и т.п. но об этом отчет только дышит и загадочно молчит. Оптимистично утверждается, что чистка оздоровила организацию "как никогда", заставила каждого члена партии усвоить обязанности, этику, дисциплину, товарищество1. Впоследствии, когда стали обостряться противоречия, характерные для новой политики, в 1923 году в Саратовской губернии рабочие сами выносили пожелания о восстановлении на их предприятиях комячеек, ликвидированных в ходе укрупнения парторганизаций после чистки2.

Чистка, которая в качестве инструмента использовала коренное противоречие общества и власти, разрушительно отразилась на состоянии представительных организаций и аппарата власти, причем в переходное время, когда как никогда требовалась его безупречное функционирование. Поощряемые массы, обласканные доверием вождей, азартно выбили из партии огромное количество несимпатичных, но неординарных и ловких людей со связями, не говоря уже просто о сведущих в деле людях, уникальных специалистов по управлению в условиях разваленного хозяйства. Особенно это коснулось кадров продовольственного ведомства, в год голода, осенью во время сбора налога. Всепартийной чисткой Цека фактически поставил губкомы в замысловатое положение как угодно "выкручиваться" из необходимости элементарно сохранить нужные кадры и одновременно не создавать у "пролетарских масс" безнадежного впечатления, что широковещательная чистка оказалась лишь пустой формальностью.

Информационные каналы Цека оперативно отразили новое обстоятельство. В обзоре положения парторганизаций РСФСР по 39 губерниям за сентябрь-октябрь 1921 года отмечается развал партийных организаций: "Характерное явление - для весьма многих организаций на местах чистка явилась источником глубокого организационного кризиса, часто почти совершенно парализовавшего работу". Потеря большого процента работников уездного масштаба. Брянский губком даже выдвинул лозунг "Немедленное укрепление партаппарата"8. Рабочие губернии довольно быстро изживали кризис. Крестьянские нет - ячейки зачастую оказывались неспособными к существованию по причине массового исключения членов.

Цека был вынужден немедленно вносить коррективы по ходу кампании. 14 октября на Оргбюро обсуждался вопрос об использовании на советской и хозяйственной работе исключенных во время чистки. Возникла первая комиссия4. За месяц эта проблема приобрела еще большую остроту. 17 ноября уже на Политбюро слушали доклад Залуцкого о ходе чистки партии. В результате Оргбюро поручили

3 Там же. On. 11. Д. 45. Л. 55,52.

разработать предметно вопрос о создании из исключенных "не по бесчестным" мотивам особой категории испытуемых, которым предоставить право через известный срок возбудить ходатайство об обратном вступлении в партию1.

Для раздумий над порученным делом Оргбюро 25 ноября создало себе дополнительный участок мозга в виде комиссии из представителей ЦК и его аппарата, МК, комфракции ВЦСПС и Пуфа. Еще одна комиссия под руководством председателя ЦКК ААСольца была назначена по вопросу о создании из исключенных из партии категории испытуемых2. В этой комиссии родился циркуляр ЦК об использовании на административных должностях исключенных из партии в ходе чистки, который предписывал следующее.

Ввиду поступающих с мест запросов губкомов, принимая во внимание, что среди исключенных есть большой процент имеющих большой стаж советской, хозяйственной, продовольственной и военной работы и "во многих случаях не имеется возможности на местах всех исключенных снять и заменить их проверенными членами партии", ЦК партии предлагает всем губкомам руководствоваться следующим: исключенные из партии за уголовные преступления, преступления по должности, разнузданность, злоупотребления, шкурничество (злостное), связь с другими партиями или бандитизмом, систематическое дискредитирование Советской власти - эти вообще не могут быть использованы для какой бы то ни было ответственной советской работы. Исключенные в качестве посторонних, обывательских элементов, за религиозные предрассудки и т.п, и не уличенные ни в чем злостном вышеперечисленном - по особому решению губкома могут быть использованы на административно-хозяйственных должностях, продовольственной и другой ответственной работе вплоть до командных должностей в Красной армииз.

Еще до чистки в организациях широко распространилась практика перевода из членов партии в кандидаты в качестве меры взыскания. Это поневоле формировало отношение к категории кандидатов в члены партии как о "штрафной" или "исправительной роте" и, естественно, отталкивало беспартийных от поступления в это обязательное уставное чистилище перед партийным эдемом4. Поэтому 5 декабря Оргбюро по докладу комиссии Сольца признало возможным создать особую категорию испытуемых из исключенных за не-

3 Там же. Оп. 84. Д. 148. Л. 33; Оп. 112. Д. 248. Л. 54.

которые провинности, но доказавших свою преданность и нужность революции.

1921 год прошелся по центру России бандитизмом, голодом и, наконец, чисткой. В Области немцев Поволжья весной-летом во время вспышки бандитизма погибло 189 коммунистов. В ходе чистки исключено 133 человека. Чистое сальдо парторганизации - 392 человека1.

Сохранился подробный отчет проверочной комиссии об итогах чистки по Царицынской губернии, не самой благополучной, Учетные дела в Царицыне находились в страшной запущенности, комиссии пришлось потрудиться, устанавливая общую численность партийной паствы в губернии. Из ее доклада следует, что до чистки в царицынской губернской организации РКП(б) состояло 7280 человек, исключено 2454 человека. Комиссия нашла организацию "нездоровой", "разложившейся", с укоренившимся пьянством ответственных работников, группировками, склоками, при наличии в организации "чуждого, темного и даже преступного", особенно в органах ЧК, элемента. Губпроверком исключил из партии 8 членов царицынского губкома, в том числе обоих секретарей. В составе сотрудников царицынского уездного политбюро VIIV обнаружили большой процент царских полицейских, белогвардейцев и тому подобного элемента. В самом плачевном состоянии в губернии находилась хоперская организация, где население было затерроризировано и запугано "коммунистами-бандитами". Мирному обывателю просто невозможно было пройти мимо здания уездного комитета партии без риска быть подвергнутым какому-нибудь насилию. Там из партии было вычищено 44% от всего состава организации: бандитов, бывших жандармов, полицейских, белогвардейцев2. Показательна статистика итогов чистки партийных рядов по Царицынской губернии, как она представлена в докладе проверкома:

1. Проникшие в партию с контрреволюционной целью - 45.

2. Бывшие полицейские - 44.

3. Взяточничество, поборы - 151.

4. Вымогательство, шантаж - 42.

5. Злоупотребления властью - 107.

6. Темный элемент и вооруженный грабеж - 115.

7. Уклонение от воинской повинности - 28.

8. Уклонение от трудовой повинности - 7.

9. Карьеризм, шкурничество и примазавшиеся - 478.

1 Там же. Д. 594. Л. 164.

2 Там же. Оп. 112. Д. 295. Л. 15, 17.

10. Пьянство, бесчинство, грубое обращение - 478.

11. Буржуазный образ жизни - 24.

12. Исполнение религиозных обрядов - 85.

13. Национализм, шовинизм, юдофобство - 11.

14. Отказ от выполнения партдиректив - 237.

15. Пассивное членство - 272.

16. Добровольно ушедшие и автоматически выбывшие - 411.

17. Невыясненные -124.

Кроме этого, в качестве наказания из членов партии в кандидаты было переведено 124 человека.

Семнадцать пунктов партийной чистки это больше, чем семь смертных грехов из Ветхого Завета. Все намного основательнее. Исключенные в основном происходили из крестьян и служащих, пролетариат старались беречь, вычищенных рабочих оказалось 457 человек, т.е. 19% от общей численности изгнанных из партии1.

В северных землях с государственной, в том числе партийной дисциплиной всегда было сложно, севернорусские крестьяне никогда не были крепостными, следовательно, никогда в полной мере не знали облагораживающего воздействия кнута. В Северодвинской губернии чистка вызвала организационный развал. В Никольском уезде, единственном хлебопроизводящем, прозванном за свою зажиточность "Америкой", из партии оказалось исключенным 98% партийного состава2.

В Витебской губернии, знававшей вольности и разруху Речи Посполитой, после чистки создалось такое положение, когда пришлось рассылать работников губкома для воссоздания партийного и советского аппарата в уездах (Лепель, Полоцк, Се-беж, Дрисса, Сено), которые полностью развалились в ходе чистки, а руководители были исключены3.

На почве чистки во всех национально-автономных образованиях усилились трения между русскими и коммунистами-националами. В Марийской области на последней областной конференции в обком вошли одни марийцы, русские везде бросили работу, заявляя о национальном засильи. В Башкирской республике острая национальная вражда довела до открытых вооруженных столкновений башкирских коммунистов с русскими. В Татреспублике отмечалось активное участие кулаков в кампании чистки, которые старались компрометировать местные ячейки4.

Но главное было даже не в феноменальном проценте исключеных из организаций, а в истощении и дезорганизации партийных и прочих органов власти на местах. Чистка нанесла сокрушительный удар по партии в 1921 году. Если бы это случилось в 1919-м, то, возможно, добровольцам Деникина Москва досталось бы даром. В памятке Информотдела ЦК по Пензенской губернии за октябрь 1921 года отмечалось, что в среднем по губернии исключено 25%, в том числе 5 членов губисполкома, председатель губсовнархоза и др, ответработники. В конце октября губконференция констатировала развал городской организации. Губком не согласился с предложениями ЦК о ликвидации горкома. Член президиума губкома Кутузов резко нападал на Цека, обвиняя его в развале работы. Часть выступавших посчитала, что парторганизацию разложила т.н. кампания "коммунистического быта"1.

Информационный бюллетень терской губчека с 15 августа по 1 сентября сообщал, что комиссия по проверке и чистке оставила в партийных рядах 40%. Исключена часть членов президиума губисполкома, в губчека исключено до 56% всего состава коммунистов2. Вычищенные коммунисты шипят из-за угла: мы, мол, исключены, а менее надежные пропущены, и засыпают комиссию доносами на оставшихся в партии, разоблачая их непартийные проступки. В архивах ЦК сохранились репрезентативные данные по некоторым губерниям3.

Воспаряя на статистических крыльях над полем после битвы, информаторы с Воздвиженки не знали, какому чувству отдаться. С одной стороны, 1921 год стал, по корректному выражению из цековской сводки, годом "кризиса секретарей губкомов"1. С другой, отыскивались обнадеживающие результаты. В частности, болезнь склочничества, которой так страдали губкомы до и после X съезда, можно было считать изжитой для подавляющего большинства губернских комитетов. На декабрьских партконференциях произошло заметное обновление их состава.

Организованной оппозиции на конференциях не было замечено, однако отмечались неединичные случаи выступлений вычищенных из партии, особенно на уездном уровне. Так, на советском съезде в Быховском уезде Гомельской губернии исключенные образовали сплоченную группу, которой удалось подчинить себе большую массу беспартийных делегатов-крестьян и в результате вначале в президиум съезда не прошел ни один коммунист2.

Этот род оппозиции еще довольно долго будет повсеместно доставлять хлопоты. Вычищенные функционеры, опытные и сохранившие старые связи, стали занозой новому руководству на местах и поводом для беспокойства в центре. 26 мая 1922 года Цека направил секретный запрос всем губкомам о том, чем занимаются исключенные из партии во время чистки и нет ли случаев их перехода в контрреволюционный лагерь, в нэпманы и т.п.3

Оказалось, что такие случаи имеются и сохраняют свою актуальность. Через год 8 мая 1923 года, сразу после XII съезда, из стен Цека вновь вышел секретный циркуляр, гласивший: "По имеющимся в ЦК материалам за последнее время выявились группы из бывших членов партии (исключенных и добровольно вышедших) враждебно относящихся к РКП и Соввласти. В большинстве случаев в состав этих групп входят карьеристские или анархические элементы, из которых некоторые занимали раньше ответственные посты. Ныне, находясь вне партии и будучи снятыми с прежних постов, они вносят деморализацию не только в беспартийную массу, но иногда и в ряды отсталых членов РКП, с которыми у них сохраняются старые связи. При этом, как показывают факты, они нередко выдвигают "левые" лозунги (борьба с Нэпом, необходимость "рабочей революции" и т.п.) прямо или косвенно борятся против политики РКП, блокируются с меньшевиками и эсерами и являются в большинстве случаев зачинщиками и организаторами разных "волынок" на фабриках и заводах. ЦК предлагает повести беспощадную борьбу с этими группами, перешедшими в лагерь врагов пролетарской революции, приравнивая их ко всем антисоветским группировкам. Там, где эле* менты, принадлежащие к указанным группам, еще занимают ответственные должности, следует немедленно снять их с ответственной работы"... о мероприятиях сообщить.

Как позже станет яснее, кампания 1921 года должна была стать только началом в некоем обширном плане по преобразованию партии, задуманном Лениным. Результаты осенней кампании совершенно не удовлетворили его, и он продолжал нагнетать ситуацию. Среди большевистских олигархов Ленин был более всех потрясен тем, что случилось с партией и ее политикой в этом году. Как тогда могло показаться, на глазах рушится то, к чему шли поколения, то, что создавалось невероятными усилиями и жертвами миллионов людей. Победа была так близка, непосредственный переход к социализму так ощутим - уже закрыта вещевая Сухаревка, вот-вот доберутся до "сухаревки" в душе у обывателя и - вдруг полный обвал: смена экономической политики, возврат к капиталистическому рынку, смертельный голод в стране, разложение рядов и т.д.

По мере отступления государственной политики от принципов военного коммунизма, Ленин толкал саму партию на радикальный революционный путь. Когда осенью 1921 года он еще не видел пределов уступок капитализму, в его сознании окреп замысел превращения партии вновь в небольшую сплоченную группу профессиональных революционеров, действующих в экстремальных условиях разрухи и "возрождающегося" капитализма. Ленин не был одинок в своих настроениях, тогда действительно некоторые старые партийцы левого толка втайне не исключали перспектив последовательной утраты власти компартией в связи с наступающим нэпом2.

Это была своего рода паника и, как ни странно, в этой обстановке ближайшее окружение Ленина оказалось хладнокровнее вождя и выступило в качестве стабилизирующей силы. Например, такой партийный либерал и прагматик, как Л. Б. Красин, направил письмо из Лондона с возражениями на послышавшиеся ему в речи Ленина 29 октября на 7-й московской губпартконференции намеки на полную свободу частнокапиталистических отношений в России3. Все сильнее раздавались голоса в самой Москве против чрезмерно жестких критериев кадровой политики, намеченных на ближайшее будушее. Вопрос о чистке партии в условиях перехода к нэпу был возобновлен на XI партконференции в декабре 1921 года. Ленин атаковал Оргбюро ЦК новыми предложениями о переводе всех служащих-членов РКП(б) в кандидаты и резком увеличении кандидатского срока до двух, трех лет и тому подобное1.

Ему возражали многие. Необычайно мудро писал М. И. Калинин - о том, что "каждый коммунист невольно является хранителем государственности повсюду, где он есть" и что многолетний стаж не служит прочной гарантией отбора лучших рабочих и красноармейцев. "Нет основания наглухо запирать ворота входа" в партию2.0 том же писал и руководитель ЦКК, "совесть партии" Сольц\ И. Н. Смирнов указывал, что на заводах Петрограда всего 2-3% партийных рабочих и ограничивать приток рабочих в РКП(б) дополнительными барьерами нет никакого смысла4.

Общество стало быстрее выходить из кризиса, чем партия, чем власть. В декабре 1921 года по всей республике прокатилась лавина всевозможных съездов и конференций. От волостей до губерний и Москвы включительно. К 1 января 1922 года эта полоса форумов отгремела и отит/мела, достаточно откровенно продемонстрировав истинное отношение трудящихся города и деревни к партии и Сов власти в целом. Несмотря на отдельные гримасы и исконный кукиш в кармане, которому русский мужик или мастеровой был навечно приучен даже в самых любезных обстоятельствах с любой властью, выяснилась общая картина сочувственного отношения к новой экономической политике. Так, сообщает информационная сводка, на смоленском уездном съезде в прениях определился настолько бесспорный перелом настроения крестьян в пользу коммунистической партии и "настолько зрелое понимание ими задач советской власти", что делегаты коммунисты не сочли нужным образовывать отдельную фракцию. "Нечто подобное имело место в громадном большинстве губерний", - подчеркивает обозреватель из Цека5.

Когда обстановка в стране начала стабилизироваться и Ленин получил возможность возвестить с трибуны XI партсъезда, что "отступление закончено", то необходимость взвинчивания настроений в партии отпала как-то сама собой. Тем более, что вскоре главного чистильщика рядов - Ленина настигла тяжелая болезнь. Однако решения XI съезда по кадровой политике не канули в Лету. Они как нельзя кстати пришлись на руку Сталину, который, вооружа резолюцией "Об укреплении и новых задачах партии" и ленинским лозунгом, что сейчас гвоздь положения в организации пополнения и подборе людей, начал глубоко продуманную работу

подбору и выдвижению преданных и полезных лично ему Стадии кадров. Сталин проделал гигантскую работу по изживанию последствий чистки.

Донецкий секретарь Квиринг в октябре 1922 года писал, что партактив важнейшего пролетарского Донбасса высказывается за проведение новой чистки партии, так как за один год нэпа обнаружилась засоренность партии вредными элементами больше, чей за все предыдущие годы. Помимо этого юзовский актив ставит вопрос о проникновении партии в семейные отношения коммунистов, ибо здесь чаще всего коренится начало обмещанивания, барства, отрыва от работы и т.п. не говоря уже о домостроевских нравах, существующих во многих семьях. "Если вопрос о новой чистке является несвоевременным, принимая во внимание, что работа контрольных комиссий окрепла и, что за 9 месяцев с 1 января по 1 октября 1922 года по донецкой организации исключено из партии 480 человек, т.е. 5%, то вопрос о проникновении в семейные отношения коммунистов является, пожалуй, своевременным"1.

Потребность в обновлении партии осталась, она превратилась в хроническую проблему, но Сталин стал заниматься кадрами по-другому, чем Ленин. Со временем были отправлены в отставку импульсивные дезорганизующие кампании, приносившие партии вреда едва ли не больше, чем пользы. Партийное строительство было поставлено на регулярные основания бюрократического интереса.

Глава 3.

ОТСТУПЛЕНИЕ ЗАКОНЧЕНО

Укрепление политической монополии

Весь 1921 год ленинское руководство провело в поэтапном отступлении с рубежей военного коммунизма и концентрации немногочисленных организованных сил. Все это происходило в обстановке томительного ожидания прихода какой-нибудь определенности. К началу 1922 года процесс развала партийно-государственных структур на местах прошел критический рубеж, стабилизировался голод в провинции. Очень важное моральное значение в изживании неопределенности и уныния имело сделанное советскому правительству в январе предложение Антанты принять участие в международной конференции в Генуе. Державы пожелали познакомиться с поповскими большевиками. В Кремле торжествовали, еще недавно в Европе со страхом относились к самому мелкому большевику, подозревая, что те излучают незримые волны, способные нарушить равновесие буржуазного мира.

Запад, как это водится, переоценил степень кардинальности свершающихся в России перемен. Ллойд-Джордж надменно высказался в том духе, что московское правительство, перейдя к нэпу, отказалось от коммунизма. Это являлось преувеличением. Да если бы это было и так. Можно было бы найти утешение в крахе большевистского режима, если бы он строил свою работу только на злоупотреблении насилием и пренебрежении демократией. Он пустил в ход машину сыска и террора и до тех пор, пока он достигал своих целей подобными методами, он оправдывал утверждение всякого деспотизма, что люди в массе своей трусы и малодушны. Такова была его реалистическая сторона, но с идеалистической стороны он базировал свою работу на совершенно иной предпосылке. Большевизм полагал, что главным стимулом в человеческой натуре является социальный инстинкт и сознание прекрасно выполненной работы, радость творческого созидания и сознание того, что все могущество государственного аппарата используется для общественного блага. Опыт показал, что такие стимулы оказались недостаточными для создания упорядоченного производящего общества. Но если это так, то нечему радоваться. Это урок, который надо принять как напоминание о человеческой слабости. "Эта радость по поводу того, что идеалистический эксперимент потерпел неудачу, и что только любовь к наживе заставляет двигаться колесо истории, напоминает довольный смех светского человека при известии о том, что аскет предался разврату"1.

Изменения в отношении западных держав к Советской России усилили в стране общую заинтересованность в закреплении основных принципов нэпа. После признания необходимости торговли, взоры обратились на очередную твердыню коммунистической экономики- монополию внешней торговли. Внутри правительства шли ожесточенные дискуссии. Торговый представитель РСФСР в Германии Б. С. Стомоняков писал Ленину в феврале, что в капиталистическом мире "ожидают" конца нашего отступления, чтобы всерьез и надолго определить масштаб и методы своей работы в России и, следовательно, твердые позиции являются крайней политической и экономической необходимостью2. Поэтому лейтмотивом проходившего 27 марта - 2 апреля XV съезда РКП (б) стал лозунг, озвученный; Лениным и другими делегатами съезда на все лады: "Отступление закончено!" I

Через неделю после партсъезда, 10 апреля, открылась Генуэзская конференция, которая получилась заметной победой большевиков, несмотря на кампанию травли, поднятую за границей меньшевиками и прочими силами политической эмиграции. Они впервые вошли равноправными представителями на международную встречу, вошли как сила, с которой считаются и признают. Здесь еще был и элемент сенсации. Большевики явились на конференцию не в своем газетно-стереотипном образе пугала в кожаной тужурке, а в безукоризненных фраках, без наганов, без бомб. Никого не "экспроприировали" и не посадили с собой за стол ресторанного пролетария, а дали ему щедрые чаевые и даже соблюдали требования этикета. Все это произвело чрезвычайно благоприятное впечатление, там подумали, что с большевиками можно разговаривать. Результаты Генуэзской конференции произвели весьма ободряющее впечатление и в РСФСР. Растерянность и уныние 1921 года сменились активной внутриполитической деятельностью по закреплению основ нового курса.

Сущность и главное противоречие большевистского нэпа, можно сказать, лежат на поверхности. Их уяснение заключается в буквальном понимании названия этого периода, а именно: новая, экономическая, политика. Либерализация, раскрепощение общественных отношений от военно-коммунистического централизма затронула лишь их экономическую сторону и только в малой степени повлияла на социально-политическую организацию, сложившуюся в годы военного коммунизма. Напротив, как только наметились признаки стабилизации политической ситуации после кризиса 1921 года, ленинское руководство постаралось максимально компенсировать сделанные уступки в экономике последовательными шагами по дальнейшей централизации власти, укреплением системы монопартийности и моноидеологии, совершенствованием системы политического сыска и репрессий.

Экономический либерализм в пределах политического монополизма - вот классическая схема выхода власти из общественного кризиса, оставленная истории большевистским нэпом, которую невозможно принципиально изменить, не изменяя самой власти. Партийные дискуссии 1920-х годов, несмотря на свою ожесточенность, не затронули глубоко и не ослабили политическую систему, которая приобрела еще более упорядоченные, более последовательные авторитарные формы по сравнению с периодом военного коммунизма. Да и, по сути, борьба группировок стала в этот период необходимым закономерным этапом на пути политической централизации. Еще в годы военного коммунизма партийная олигархия постоянно балансировала на грани окончательного раскола, от которого ее до поры удерживал авторитет и политическое мастерство Ленина, а также условия военного времени. Борьба группировок в 1920-е годы явилась выражением последовательного стремления системы власти в своему логическому завершению - к усилению централизма и установлению единоличной диктатуры, к Сталину.

Снимая государственные оковы с экономических отношений, допуская развитие рынка и соответствующих ему социальных элементов, большевистское руководство ясно представляло себе и те политические проблемы, которые неизбежно возникнут с возрождением самостоятельного зажиточного крестьянства, легальным появлением частного торговца, промышленного предпринимателя. Однако если с последними особых церемоний никогда и не предполагалось, то вопрос о гибкой линии в отношении крестьянства всегда был на особом контроле у большевиков. Кремлевское руководство пошло на нэп под мощным военно-политическим и экономическим давлением крестьянства и до известного времени не могло не считаться с его стихийной силой и поэтому было вынуждено проводить политику лавирования. Цека большевиков нащупывал свою линию поведения между необходимостью развития сельского хозяйства и сохранением своей партийной социальной базы в деревне. Здесь он был вынужден не только преследовать и разоблачать заговоры рьяных поборников военного коммунизма, но и периодически отводил от себя соблазн сорваться в задабривание мелкой сельской буржуазии. Известны такие проекты, поступавшие от видных представителей течения демократического централизма. В декабре 1921 года Т. В. Сапронов приватно рекомендовал Ленину затеять в своем роде игру для отвода глаз, посадив во ВЦИК десятка три "бородатых мужичков", а также по паре-тройке "бородачей" в губисполкомы1.28 декабря того же года пленум ЦК отклонил проект о создании крестьянского союза, внесенный другим столпом децизма - Н. Осинским.

В условиях нэпа единоличная деревня начала расти экономически, в связи с этим представлялся неизбежным и ее политический рост, что отчетливо обнаружилось уже на старте третьего года новой экономической политики, когда сельское хозяйство в основном оправилось от голодной катастрофы 1921-1922 годов. Партийные информаторы, чутко реагировавшие на изменение политической конъюнктуры в крестьянской массе, еще в начале 1922 года начали отмечать, что в деревне заметно выдвинулся новый тип крестьянина хозяйственника-предпринимателя, вступившего в борьбу с беднейшей частью крестьянства2. А через год они уже уверенно заговорили о проявлении политического настроения зажиточного, самостоятельного крестьянства как об общем, повсеместном факте. Так, в Тюменской губернии был отмечен "процесс восстановления прежнего кулака и даже создание нового "советского"", развивались арендные сделки и наем рабочей силы3. В Кременчугском уезде Полтавской губернии на одной из беспартийных конференций "кулаки выступали с требованием предоставления им активного и пассивного избирательного права", мотивируя это тем, что они являются такими же исправными гражданами, как и прочие4.

В условиях ограничения политических прав деятельность активного крестьянского элемента пошла в русле небезуспешных попыток поставить под контроль доступные им советские хозяйственные и кооперативные организации. Она направлялась также в сторону нелегальщины, и особенно настойчивые попытки воссоздания конспиративных организаций были заметны в менее пострадавшей от социальной чистки зажиточной Сибири. В письме секретаря Сибирского бюро ЦК РКП (б) от 6 декабря 1922 года сообщалось, что VIIV была раскрыта и ликвидирована организация, раскинувшая свою сеть по всей Сибири. В организации состояло большое количество крестьян - нечто вроде "крестьянской радикальной демократической партии", действующей против Советской власти1. Иногда эта деятельность выражалась в случаях прямого террора против коммунистов. В Капском уезде Енисейской губернии в ноябре 1922 года стали известны два убийства ответственных работников-коммунистов2.

С началом нового продовольственного года, когда в связи с неплохим урожаем и экономическим оживлением деревни замаячила опасность политической активизации крестьянина, в Цека большевиков забегали с директивами о правильном конструировании партийной политики на селе. Аппарат стал сдувать пыль со старых циркуляров периода военного коммунизма. Основной линией была признана организация и поддержка пролетарских и полупролетарских элементов, которые по идее должны были явиться опорой партии для воздействия на середняка и в борьбе против нарастающего влияния кулачества.

Переход к нэпу и голод нанесли страшный удар по партийной структуре на селе. Если на сентябрь 1920 года по учтенным 15 губерниям в деревенских организациях числилось 88 705 коммунистов, то по данным переписи 1922 года - всего 24343 человека, причем из них только 11116 собственно крестьян3. Катастрофическое сокращение и распад ячеек привели к организационному перерождению партструктуры на селе. Не стало деревенских ячеек и волкомов, партия существовала в виде волячеек, номинально объединявших всех разрозненных на десятки верст коммунистов волости.

Секретная телеграмма ЦК от 14 сентября 1922 года всем губкомам и обкомам отмечала по поводу кампании перевыборов в деревенские Советы, что "последнее время при отсутствии достаточного сопротивления партии происходит укрепление в деревенских соворганах кулацких элементов". Однако в связи с этим Цека мог только указать на необходимость обратить внимание на подбор кандидатов из коммунистов на должность председателей волисполкомов. Ниже партийное влияние не простиралось, там хлопотал оживающий мужичок.

В подобных условиях весьма ограниченных возможностей чисто политического влияния на население возрастала нагрузка на репрессивный чекистский аппарат. Провозглашенное отступление большевиков от форсированного строительства социализма, их лавирование между социальными группами и классами сопровождалось негласной концентрацией сил, совершенствованием и укреплением охранных и карательных органов, как государственных, так и партийных. Вынужденный переход к новой экономической политике происходил в условиях заметной активизации сил, оппозиционных военно-коммунистическому режиму и большевистской власти вообще, поэтому едва успел завершиться исторический X съезд РКП (б), как Оргбюро ЦК на заседании 17 марта вынесло постановление об укреплении органов ЧК. Усиление карательных учреждений было признано как "наиболее спешная задача". Специальными секретными циркулярами от 4 и 22 апреля 1921 года ЦК партии предписал всем губернским и областным комитетам партии вернуть для работы в органах ЧК бывших и не скомпрометированных ранее чекистов1, а также выделить для войск ВЧК и частей железнодорожной и водной милиции достаточное количество партийных работников. Примечательно, что при этом особо подчеркивалось, что в эти части не следует привлекать демобилизованных красноармейцев и всячески заботиться об улучшении качественного состава политработников2.

Численность центрального аппарата ВЧК с января по сентябрь 1921 года выросла в 1,6 раза - с 1648 до 2645 человек, а на 1 января 1922-го насчитывалось уже 2735 сотрудников. В 1922 году общий штат VIIV составлял 119 тыс. человек, включая 30 тыс. осведомителей8. Наряду с этим ЦК партии и местные комитеты уделяли много внимания реорганизации появившихся во время гражданской войны иррегулярных коммунистических отрядов особого назначения. В эти отряды, предназначенные для выполнения охранных и карательных функций, согласно положению, утвержденному Оргбюро 24 марта 1921 года, подлежали зачислению все члены РКП(б) и РКСМ обоего пола от 17 до 60 лет (женщины для нестроевой службы). Через несколько месяцев решением того же Оргбюро от 10 августа отряды особого назначения были преобразованы в части особого назначения и усовершенствована система их управления.

Польза от ЧОН для Советской власти и партии в разных местах была неодинакова. Если столичные чоновцы изредка, без особой

3 Леонов СВ. Рождение советской империи: государство и идеология 1917-1922 гг. М. 1997. С. 298-300.

практической необходимости проводили учения по уличным боям в Москве, то их товарищи в неспокойных, мятежных губерниях оказывали реальную помощь регулярным войскам Красной армии. В 1921-1922 годах 20 309 коммунистов в составе ЧОН непосредственно участвовали в боевых действиях; 13207 - постоянно находились в боевой готовности. Чоновцы Сибири своими силами ликвидировали банды Кайгородова, Чегуракова, Штаникова, Пьянкова и др. В Поволжском военном округе совместно с частями Красной армии были уничтожены отряды Серова, Горсва, Шанова. В ходе боевых действий убито 2500 бандитов, захвачено 2264 пленных. Чоновцы принимали участие в продработе, охране складов и других объектов, мероприятиях по борьбе со стихией и проч.'

Части особого назначения продолжали линию преемственности ударных охранных формирований- красногвардейских отрядов 1917 года, рабочих полков 1918 года и отрядов особого назначения 1919-1920 годов. Согласно воле X съезда партии, Политбюро в мае 1921 года предложило РВСР уделить часть сил на более основательную постановку военного дела в отрядах особого назначения. В июне 1921-го собрание военных партработников под председательством Троцкого высказалось за выделение отрядов из Всевобуча. В августе Цека партии утвердил Положение о ЧОН, затем Положение о советах и командовании частями. В течение года части вполне оформились в организацию партсил с повсеместной дислокацией в РСФСР и союзных республиках. В начале 1920-х годов ЧОН приобрели серьезное значение в охране режима. На Красную армию, уже малочисленную, нельзя было полностью положиться в деликатном деле по подавлению крестьянского движения, а милиционные подразделения ЧОН, разбросанные повсеместно, не требовали больших затрат на содержание и являлись кузницей резерва комсостава армии2. В ноябре 1922 года ЦК одобрил деятельность частей и санкционировал курс на полный охват организацией ЧОН всех членов парторганизаций,

Приказ частям особого назначения от 13 сентября 1922 года за подписью зампреда VIIV Ягоды и замкомчонресп Кангелари требовал организации коммунистов-чоновцев для осведомительной работы в городах на предприятиях, в деревнях среди крестьянства. Дело предполагалось поставить на общественных началах, без оплаты, под руководством органов VIIV. Это распоряжение не вызвало прилива энтузиазма у парткомов. Саратовский губком мотивировал свой протест в Цека тем, что в подобной организации нет необходимости, поскольку особые отделы имеют своих осведомителей среди коммунистов в армии. Кроме этого, циркуляр ЦК от 24 апреля 1922 года о создании бюро содействия органам VIIV при всех хозяйственных, кооперативных и прочих учреждениях уже проведен в жизнь. В конце концов, нужно было учитывать и то, что репутация осведомителей может создать в деревне и на предприятиях атмосферу, невыгодную для коммунистов, и прекратит распространение партийного влияния на массы1. Впоследствии в условиях нэповского компромисса и умиротворения части особого назначения постепенно утрачивали свою необходимость и стали восприниматься коммунистами как ненужная обуза, утомительная повинность. В результате после поэтапного сокращения части были ликвидированы в мае-июне 1924 года.

По мере дальнейшего отступления партии по пути либерализации социально-экономических отношений и развития нэпа, секретные службы приобретали все больший удельный вес в системе партийного контроля над обществом. Круг обязанностей органов ВЧК-ГПУ существенно расширился, по инициативе Ленина они стали универсальным источником государственной информации по всем важнейшим сторонам общественной жизнедеятельности, а также стали приобретать даже некоторые экономические функции. В сентябре 1921 года в составе каждой ЧК был образован экономический отдел, перед которым была поставлена задача выработки и проведения новых методов "борьбы с капиталом и его представителями в области экономической жизни". В циркулярном письме президиума коллегии ВЧК по вопросам деятельности в условиях нэпа всем губчека, наряду с предупреждением "против излишних увлечений наших товарищей борьбой с буржуазией как с классом", в девяти развернутых пунктах описывались их новые, весьма обширные обязанности. В том числе: помощь государству в сборе продналога, хранения и правильного расходования товарного фонда, помощь государственным предприятиям в борьбе с конкуренцией частного капитала, наблюдение за порядком сдачи в аренду предприятий, за правильным снабжением сырьем мелкой, средней и кустарной промышленности, слежка за внешнеторговыми операциями. И это все, не говоря уже о традиционной борьбе с хищениями, "царящей" бесхозяйственностью, безалаберностью и бюрократизмом. Особо обширные задачи утверждались в области сельского хозяйства - выявление всего того, что может способствовать или препятствовать сельскохозяйственным кампаниям. Семена удобрения, сроки, хранение, качество, раздача - "все это должно быть объектом внимания ЧК", подчеркивалось в циркуляре1.

Аналогичные задачи ставились и перед аппаратом революционных трибуналов. В секретной инструкции от 4 марта 1922 года ударной задачей трибуналов признавалась строгая кара уличенных в экономическом шпионаже в пользу заграничного капитала и госслужащих за услуги частному капиталу в ущерб государственным интересам, преследование злоупотреблений, халатности, растрат и т.п. Поскольку "букет" подобных явлений был огромен, вводилась упрощенная процедура - ревизионные доклады Рабоче-крестьянской инспекции могли признаваться в качестве следственных актов2.

В 1921 году в бумагах многих губернских парткомов отразилась очередная сомнительная попытка мобилизовать членов партии на помощь компетентным органам. Еще в 1920 году Цека партии уступил требованиям чекистов и обязал всех коммунистов на службе быть осведомителями чека3, но тогда это не принесло должного результата. Те, кто имел призвание к делу, доносил и без директив сверху, а тех, кто от рождения не имел божьей искры, понуждать было бесполезно. Например, в мае 1921 года в Иваново-Вознесенской губернии, куда на перевоспитание к местным ткачихам массами присылали недобитых белых офицеров и тамбовских мятежников, губком счел благоразумным "в целях наилучшего наблюдения и уничтожения разгильдяйства, наблюдающегося среди белогвардейских офицеров" перевести их с частных квартир на казарменное положение. Установить наблюдение в госучреждениях, где офицеры подрабатывали совслужами. "Ввиду выясняющегося индифферентного отношения членов партии к предложениям чека (поддерживаемым губкомом) об обязательном сотрудничестве каждого коммуниста с органами, обратиться по этому поводу секретно с циркулярным письмом от имени губкома через райкомы и укомы партии". Как видно, индифферентное отношение и на этот раз не удалось переломить, поскольку Ивановский губком еще не раз в течение года обращался к подобным вопросам*1. Симбирский горком партии в декабре 1921 года по докладу предгубчека постановил взять на учет всех коммунистов, работающих в хозяйственных органах, разработать порядок их использования на чекистской работе и обязать к сотрудничеству с чека по точной инструкции5.

4 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. 353. Л. 34,68.

Бедственное положение Советской России, проявившееся с начала 1921 года, летом после окончательного выяснения беспрецедентных масштабов голода, поразившего десятки губерний страны, погрузило кремлевское руководство в тревожное ожидание реакции населения на этот скорбный финал политики военного коммунизма. Ожидание социального взрыва масс, обреченных на голодную смерть, заставило большевиков всерьез обеспокоиться самочувствием остатков оппозиционных политических партий, еще сохранившихся на советской территории и за рубежом. Цека большевиков были известны конфиденциальные документы меньшевистского и эсеровского комитетов, в которых не исключалась возможность заставить большевиков вослед экономической либерализации начать отступление и на политическом фронте, признать банкротство своей политики и принудить отказаться от системы партийной диктатуры.

В воззвании петроградского комитета РСДРП по поводу голода говорилось, что усилия советского правительства не могут принести больших результатов. Необходима широкая общественная помощь, для чего нужно бороться за свободные комитеты помощи, свободу слова, собраний, освобождения политзаключенных и т.п.1 ВЧК информировала Кремль о том, что 9 сентября совещание меньшевиков постановило войти в правительственную комиссию помощи голодающим и "работать не за страх, а за совесть" под своим меньшевистским именем, чтобы вновь приобрести влияние в массах2. В свою очередь руководители комсомола в начале 1922 года заметно обеспокоились по поводу оживления деятельности некоммунистических организаций среди молодежи. В частности, Цека меньшевиков в одном из циркуляров рекомендовал своим организациям усилить работу среди молодежи, которая "анархична" и "революционна" по своей природе8.

В 1921 году перед ВЧК были поставлена задача "вести работу на совершенное уничтожение и ликвидацию" партий эсеров и меньшевиков4. В июне руководство ВЧК, выполняя поручение Ленина, представило на его рассмотрение крупномасштабный план ликвидации политической оппозиции в лице партий и движений. Предлагалось продолжить систематическую работу по разрушению аппарата партий, а также осуществить массовые операции против них в государс-

'Там же. Д. 148. Л. 165.

М. 2004. С. 465.

твенном масштабе. Осенью партаппарат стал постепенно выходить из шокового состояния, в которое он был ввергнут сменой курса, а затем разразившейся голодной катастрофой. Растерянность и неуверенность сменились кампанией новых репрессий по отношению к обнадежившимся и оживившимся политическим оппонентам большевизма. Сентябрь 1921-го ознаменовался началом массовых преследований анархистов. Как говорилось в воззвании анархистов, нелегально переданном на волю из Бутырской тюрьмы и опубликованном в шведской печати: "Преследование революционных элементов в России нисколько не уменьшилось в связи с переменой экономической политики большевиков. Наоборот, оно стало более интенсивным, более постоянным". Чека не знает ни законов, ни ответственности, происходит заполнение советских тюрем инакомыслящими и т.п.1

Однако Политбюро ЦК, будучи пока стесненным необходимостью искать международной поддержки в борьбе с голодом, в конце 1921 - начале 1922 года было вынуждено проявлять сдержанность и избегать огласки фактов преследований своих политических оппонентов, а с другой стороны вести самую "беспощадную борьбу" с ними. Как формулировал сам Ленин, - придерживаться самого "максимального недоверия" к ним "как к опаснейшим фактическим пособникам белогвардейщины"2. 2 февраля 1922 года Политбюро предписало VIIV продолжать и далее содержать в заключении меньшевиков, эсеров и анархистов, а также принять скорейшие меры к переводу в специально приспособленные места заключения в провинции наиболее активных и крупных представителей антисоветских партий, приняв также меры к тому, "чтобы как этот перевод, так и условия заключения, не вызывали новых осложнений в местах заключения"5.

В большевистском Политбюро можно было обнаружить довольно широкий спектр мнений по поводу дальнейшей судьбы потерпевших политическое фиаско руководителей и рядовых членов бывших социалистических партий. Несомненно, что, например, точка зрения Каменева в этом случае заметно отличалась бы от позиции Троцкого, а у последнего - от Сталина. Однако определяющим в политике последовательного преследования бывших союзников по борьбе с царизмом и контрреволюцией являлось, безусловно, мнение самого Ленина. Во всей дореволюционной политической биографии Ленина выделяется тот факт, что он гораздо больше сил и времени уделял на вражду со своими социалистическими и либеральными союзниками-конкурентами, нежели против самого самодержавия. Эту особенность своего политического менталитета Ленин сохранил и после революции. И. Белостоцкий, один из ленинских слушателей в Лонжюмо, в своих воспоминаниях привел интересный эпизод, когда Ленин устроил в школе дискуссию, доказывая, что в революции меньшевики не могут быть союзниками, что они будут только мешать руководить движением. Дискуссия была столь горяча, что рассерженный Белостоцкий вышел из помещения и уселся на лавочке под каштанами. После занятий к нему подкатил на велосипеде Ленин и примирительно пошутил. Белостоцкий посетовал: "Уж очень Вы, Владимир Ильич, свирепо относитесь к меньшевикам". Тогда Ленин наклонился к нему, сидящему на лавочке, и сказал: "Если Вы схватили меньшевика за горло, так душите". "А дальше что" Ленин наклонился еще ниже и ответил: "А дальше послушайте, если дышит, душите, пока не перестанет дышать". Сказавши это, он сел на велосипед и уехал1.

В плане окончательной дискредитации в глазах широких масс и последовательного "удушения" своих социалистических соперников ленинское Политбюро дало указание VIIV подготовить и провести показательный судебный процесс над видными членами партии правых эсеров, с тем, чтобы он стал судом над всей партией вообще и ее идеологией, сохранявшей былую привлекательность для крестьянства. Суду Верховного революционного трибунала, проходившему с 8 июня по 7 августа 1922 года, были преданы 34 человека. Процесс был широко распропагандирован, привлек внимание европейской социалистической общественности и, можно сказать, цель, поставленная перед ним Политбюро, была достигнута. Во всяком случае) если во внутренней жизни страны он и не принес большевикам особых политических дивидендов, то и вреда тоже не было. В постановлении Президиума ВЦИК от 8 августа по приговору Верховного трибунала звучало довольно убедительное обвинение эсеров во враждебных действиях по отношению к "блокированной империализмом рабоче-крестьянской стране".

В последнем утверждении и заключался весь пафос и все содержание процесса. На безапелляционном, но казавшемся тогда большинству бесспорным, утверждении, что страна и правительство "рабоче-крестьянское", против которых всякая борьба преступна, и была подвешена как идеология, так и во многом политика нового режима. Без этого положения, воспринимавшегося бездоказательно как аксиома, рушилось не только 117-страничное обвинительное заключение против эсеров, но и все нравственное оправдание большевизма. Однако в подобных случаях единственным средством против аксиом является время. В соответствии идеи (авторитета) уровню развития масс и заключается ее (его) жизненность и сила. С исчезновением этого соответствия авторитет уподобляется бессмысленному идолу, дальнейшее существование которого возможно только при поддержке насилия.

Милюков по этому поводу писал, что необходимо серьезнейшим образом относиться к идеологии большевиков. "В день, когда эта идеология будет потеряна, большевиков вообще больше не будет. Будет простая шайка бандитов, - какими часто и считают большевиков их нерассуждающие враги. Но простая шайка бандитов не владеет секретом гипнотизировать массы. Что в конце концов потеря большевистской идеологии неизбежна и что большевики к этому фатально идут - это совсем другой вопрос!"1 К. Леонтьев в свое время также замечал, что для всенародной морали необходима мистическая опора. Твердость видимой этики зиждется прочно на вере в невидимое.

В 1922 году после урока с эсерами оппозиционные политические элементы внутри страны уже утратили сменовеховские иллюзии относительно возможности трансформации советской политической системы. Меньшевики активно готовили свой переход на нелегальное положение и разрабатывали новую тактику борьбы с режимом. В VIIV поступала информация о том, что в октябре 1922 года состоялось совещание РСДРП, которое постановило законспирировать все главные отрасли партийной работы и наиболее ценных работников. Легально существовавший ЦК партии был объявлен распущенным, а вместо него создана новая конспиративная Коллегия ЦК. То же самое было рекомендовано и местным организациям. По директиве ЦК РСДРП из ссылки бежало несколько видных меньшевиков, которые перешли на нелегальное положение и занялись исключительно партийной работой, организацией рабочих кружков, печатной агитацией, организацией бойкота выборов в Советы. Буквально через год после того, как Мартов в сентябре 1921-го заявил о необходимости "сбросить маску" беспартийных, активистам партии было вновь разрешено на допросах скрывать свою партийную принадлежность. Меньшевики преувеличивали буржуазно-капиталистическую опасность в связи с нэпом. Тезисы РСДРП, встревожившие ЦК РКП(б), гласили: "РСДРП ставит своей задачей организацию широких масс рабочего класса для всесторонней борьбы против господствующего режима"2. Режим этот они определяли как "господство деклассированной олигархии".

Изменение тактики меньшевиков и наметившееся стремление к союзу с правыми эсерами послужило сигналом к усилению репрессий VIIV. Зампред VIIV И. С. Уншлихт в докладе Политбюро от 7 декабря 1922 года предложил ряд мероприятий, в том числе: усилить судебные преследования за меньшевистскую литературу и агитацию-всех активных меньшевиков заключить в концлагерь, если нет данных для предания их суду; удалить всех меньшевиков из госаппарата; объявить РСДРП нелегальной партией1. Последнее превращалось в весьма символическое событие. Запрещая партию, носившую название РСДРП, большевики подводили некую незримую черту под своим революционным прошлым и разоблачали свою новую суть. На XI съезде РКП (б) член Политбюро Томский с иронией заметил, дескать, большевиков упрекают за границей, что они установили режим одной партии. Это неверно, у нас много партий. Но в отличие от заграницы, у нас одна партия у власти, а остальные в тюрьме.

29 марта 1923 года Политбюро назначило комиссию для разработки мер борьбы против меньшевиков в составе Молотова, Бухарина и Уншлихта. 4 июня Оргбюро приняло циркуляр и предложения комиссии по борьбе с меньшевиками с поправками, соответственными происшедшим изменениям в международном и русском меньшевизме за последние недели (шел процесс объединения всех меньшевистских групп). В циркуляре речь идет об усилении кампании в печати против II и IIY2 Интернационалов. Необходимо провести систематическую устную и печатную кампанию против меньшевиков в тех районах, где отмечена наиболее активная деятельность меньшевистских организаций, - Питер, Москва, Одесса, Киев, Дальний Восток, "используя для этого печатные издания меньшевиков (как подпольные в России, так и заграничные)". Критику вести в уничижительно-презрительном тоне, трактуя меньшевиков как ничтожную группу, и с таким расчетом, чтобы не допустить их популяризации.

Оргбюро одобрило решения комиссии о борьбе с меньшевиками по линии VIIV. Предложения в смягченном варианте получились такие: провести в государственном масштабе предварительную операцию по меньшевикам, Бунду, Поалей-Цион. Определить местом ссылки для зрелых меньшевиков - Нарымский край, для молодежи - Печерский край и для особо больных - Туркестан на кашгар-ской границе. VIIV поставить задачей систематическую работу по изъятию меньшевиков, принимающих активное участие в политической жизни, или формально принадлежащих к меньшевистской партии в наркоматах, хозорганах, профсоюзах, кооперации и вузах. Руководителям учреждений предписывалось оказывать содействие

ОГПУ по изъятию меньшевиков, партийцам информировать органы о фактах деятельности меньшевиков, бундовцев и поалей-ционис-тов1. Однако наряду с преследованием оппозиционных политических сил, большевистское руководство было вынуждено чутко прислушиваться к колебаниям настроений городских и деревенских масс.

B условиях социально-политического кризиса 1921 года, когда у власти была утрачена поддержка не только среди рабочих, крестьянства, армии, но также в значительной части партийной массы, когда перед ней обнаружился огромный, но беспомощный в своей неорганизованности общественный фронт, Ленин повторил испытанный политический маневр августа-сентября 1918 года. Начало нэпа, как и начало гражданской войны, ознаменовалось не только репрессиями в отношении политической оппозиции, но и существенными уступками социальным низам - рабочим и крестьянству. 1 мая 1921 года ЦК РКП (б) решил превратить в день демонстративного единения власти с пролетарской массой, пойдя на неслыханные идеологические уступки. В разосланной и распубликованной радиограмме ЦК дал установку губкомам к тому, чтобы 1 мая стал массовым праздником, закрепляющим связь между рабочим классом и трудовыми элементами деревни. "Трудовые элементы деревни" здесь были, в общем-то, не при чем, Цека беспокоило то, что в этот год Первомай совпал с первым днем христианской Пасхи, и в радиограмме особо подчеркивалось, что в этот день необходимо "старательно избегать" всего, что способно отдалить от партии широкие рулевые массы и ни в ноем случае не допускать каких-либо выступлений, "оскорбляющих религиозное чувство массы населения"2. В день праздничного Первомая губкомам, укомам, комфракциям и профсоюзам была разослана еще одна знаменательная инструкция, которая в ущерб партийному самолюбию была вынуждена признать, что "рабочая масса чувствует себя беспартийной" и в качестве таковой усиливает свою политическую активность. Поэтому, наряду с предостережением от устройства традиционных беспартийных конференций, партийным комитетам, советским и профсоюзным заправилам рекомендовался петроградский опыт проведения многоступенчатых выборов, в результате которых неугодные делегаты отсеивались, а на подмостки беспартийных конференций допускались бы только лояльные элементы, т.е. с меньшим запасом бранных слов по адресу власти1.

На умиротворение масс была рассчитана и череда амнистий в отношении тех представителей социальных низов, которые в разное время принимали участие в борьбе против большевиков. В беспокойной Сибири, где политическое положение вызывало наибольшую тревогу властей, Сиббюро ЦК к 1 мая 1921 года постановило амнистировать некоторые группы рабочих и крестьян, принимавших участие в контрреволюционном перевороте 1918 года и затем в антисоветской борьбе на стороне Колчака2. К 4-й годовщине Октября Президиум ВЦИК принял постановление об общей амнистии всех бывших солдат белых армий, воевавших против Советской власти. В то же время, по инициативе петроградского губкома, началось амнистирование и освобождение недавних кронштадтских мятежников, приговоренных к принудительным работам в Петроградской, Вологодской, Архангельской и Мурманской губерниях. 14 ноября 1921 года председатель петрогубчека С. А. Мессинг докладывал Уншлихту о том, что на днях освобождаются кроимятежники, находящиеся в Петрограде, а также разослана телеграмма в Вологду и Архангельск с распоряжением об освобождении мятежников, препровожденных при списке 30 июля8. Подлежащие демобилизации отправлялись на родину, остальные - в трудовые армии, без права ношения оружия. 9 января 1922 года состоялось решение ВЦИК об освобождении из лагерей принудительных работ некоторых категорий заключенных, в т.ч. детей до 16 лет, женщин с детьми до 12 лет, а также мужчин старше 55 и женщин старше 50 лет, утративших трудоспособность по болезни.

Более того, учитывая возросшую религиозность среди рабочих, перед Рождеством 1922 года большевики выпустили из тюрем и лагерей много духовных лиц, но этот жест в отношении духовенства стал как бы наивысшей точкой в развитии политических уступок большевистской власти недовольным массам. Совершенно иная политика предпринималась властью по отношению к старой интеллигенции, в лояльности которой компартия имела все основания сомневаться, и в принципе, чьи права на место в будущем общественном устройстве были очень подозрительны с точки зрения научного коммунизма. Отношения с интеллигенцией всегда являлись ахиллесовой пятой

* Там же. Оп. 84. Д. 229. Л. 31.

социальной политики коммунистического руководства, и со временем эта "пята" становилась только болезненней и беспокойней для официальной советской идеологии и пропаганды. Верховный рев-воентрибунал в циркуляре от 2 марта 1922 года указывал, что применяемая трибуналами высшая мера наказания за прошлую связь с зелеными и участие в бандах к тем из крестьян, которые, "осознав свои заблуждения", вернулись к своему труду, - эта мера является "абсолютно нецелесообразной". То же самое относится к крестьянам и рабочим, впервые привлекающимся к суду за преступления уголовного характера, совершенные в силу тяжелого материального положения. Другое дело лица буржуазного происхождения: бывшие торговцы, офицеры, интеллигенты и члены враждебных Соввласти партий1.

Интеллигенцию, в общем-то, только по крайней необходимости терпели в государстве диктатуры пролетариата. Советская коммунистическая идеология до гроба носила родовые пятна пролетарской и бюрократической враждебности к классу умственного труда. Как ни пыталась Советская власть в зрелом возрасте маскировать эти пятна и комбинировать символы серпа и молота с эмблемами умственного труда, подобное сочетание никогда не получалось художественно удовлетворительным.

Утверждение моноидеологии

Сами вожди большевизма являлись преимущественно выходцами из интеллигентной или полуинтеллигентной среды старой России. Их фамильные корни уходили в глубинные пласты социальных низов девятнадцатого века, откуда главным образом и вела свою родословную революционная интеллигенция века двадцатого. Нахватавшиеся верхов, усвоив внешние признаки образованности, но совершенно не переварившие их глубоко и органически, они не поняли той мощной культуры, к которой прикоснулись, и остались глубоко чужды ей, если она не содержала близких им социально-политических идей. Они направили полученное образование и разум на разрушение ненавистной им, как выходцам из низов, "барской" культуры и просто цивилизованной жизни. Культурные ценности, созданные совокупными усилиями всего русского общества и воплощенные в творчестве его наиболее блестящих и талантливых представителей, остались для образованных, но внутренне малокультурных большевистских вождей предметами роскоши господствовавших классов и отделены непроходимой границей. Французские куплеты, исполнявшиеся шансонье в парижских рабочих кварталах и примитивно обличавшие жадного буржуа, были Ленину намного ближе и родней, чем любая из русских опер. Таков был уровень восприятия культуры у наиболее развитых представителей большевистской элиты. Поэтому не удивительно, что их политика в отношении "нереволюционной" интеллигенции нередко отличалась бесцеремонностью и невежеством. Просто было абсолютно глухое непонимание того, например, с каким сокровищем в лице больного Александра Блока они имеют дело. Для "пролетарской" власти это был прежде всего подозрительный субъект, от которого можно было лишь ожидать контрреволюционных заявлений за границей.

28 июня 1921 года из иностранного отдела ВЧК в ЦК РКП(б) поступило отношение, в котором сообщалось, что в отделе имеются заявления от ряда литераторов с просьбой о выезде за границу. Далее говорилось, что ВЧК не считает возможным удовлетворять подобные ходатайства, поскольку уехавшие за границу литераторы ведут самую активную кампанию против Советской России и что некоторые из них, такие, как Бальмонт, Куприн, Бунин, "не останавливаются перед самыми гнусными измышлениями". В доказательство приводилось письмо В. В. Воровского начальнику особого отдела ВЧК В. Р. Менжинскому, в котором тот сообщал о "злостном контрреволюционере и ненавистнике большевизма" Рахманинове, семья которого выпущена за границу, а также вообще о том, что неразумно выпускать за границу совслужащих с семьями, поскольку возникает "стремление остаться за границей"1.

Летом 1921 года большевистское руководство было настолько удручено последствиями военнокоммунистической политики в Поволжье, что некоторое время не могло определить твердую линию поведения в отношении к интеллигенции. Здесь же сказывались и надежды на иностранную помощь Советам. Только этим объяснялся тот факт, что летом советское правительство пошло на переговоры с представителями интеллигенции по образованию комитета помощи голодающим. 20 июля состоялось предварительное заседание Всероссийского комитета помощи голодающим, на котором присутствовали наиболее расположенные к интеллигенции члены советского правительства (Л. Б. Каменев, Л. Б. Красин, А. ВЛуначарский, Г. И. Теодорович и др.), а также представители "общественности" (С. Н. Прокопович М. И. Щепкин, Е. Д. Кускове, М. Н. Кишкин, В. Н. Фигнер и прочие известные лица). В ответ на декларацию, зачитанную Кишкиным, Каменев от имени правительства заявил, что правительство подчеркивает аполитический характер начинания и не связывает себя обязательствами. Деловая работа не встретит препятствий со стороны властей, пообещал Каменев и далее произнес загадочную фразу: "Мы создали диктатуру пролетариата и это определяет характер тех гарантий, которые может дать правительство". В интервью московской газете "Коммунистический труд" Каменев пояснил читателям, что разрешение создания комитета вызвано тем, что русская эмиграция выступает за то, чтобы представить помощь Советской России на условиях изменения политического строя в стране и здесь очень важно выступление ряда бывших деятелей кадетской и других буржуазных и мелкобуржуазных партий с готовностью работать под руководством советских властей без всяких политических условий. Это, по мнению Каменева, явилось прямым вызовом заграничному "охвостью" белых организаций русской буржуазии1.

В циркуляре ЦК РКП(б) от 10 августа секретным образом разъяснялся этот шаг навстречу буржуазной интеллигенции секретарям губкомов и председателям исполкомов. Во-первых, чисто деловыми соображениями, не позволяющими отказываться от какой-либо помощи, и расчетом получить через комитет некоторые средства от буржуазных и правительственных кругов за границей. Во-вторых, намерениями внести таким образом раскол в среду русской эмиграции, чьи лидеры, Милюков и Чернов, выдвигают идею помощи Советам при условии политических реформ и выступают с этим перед иностранными правительствами. Пояснялось: комитет будет использован для раскола в русской буржуазии "так же, как была использована брусиловская комиссия во время польской войны"2.

Однако отношения с либеральной интеллигенцией длились недолго. Аппарат оправился от первоначального шока и заработал в привычном режиме. Невзирая на негативную реакцию за рубежом комитет, получивший за глаза название "Прокукиш", был распущен, и это ознаменовало начало нового этапа политических репрессий в отношении старой интеллигенции, которая в силу своей природной рефлексивности и плохой управляемости была не нужна в стране победившего пролетариата, культивировавшей примитивизацию своей социальной структуры.

Представители интеллигенции по привычке пытались отыскать свое место в новом обществе в русле старой традиции "служения народу". Группы учителей стремились образовать негосударственные общества народного просвещения, помощи, журналы и т.п. но любая частная инициатива неизбежно входила в противоречие с системой государственного абсолютизма. Совершенно неприемлемыми для новой системы явились архаичные попытки старой профессуры и преподавателей вузов к восстановлению академических свобод, которые имели место в начале нэпа.

До поры борьба партийно-государственного аппарата с интеллигенцией не носила планового характера, а лишь ограничивалась реакцией по частным случаям. Политика в отношении интеллигенции начала превращаться в кампанию массовой чистки и репрессий летом 1922 года, когда для нэповских большевиков отпала острая необходимость приспосабливаться к европейским политическим стереотипам. Инициатива в этом деле, как и во многих подобных важнейших мероприятиях власти, принадлежала самому Ленину.

Ленин являет собой классический образец того продукта интеллигентной среды, который на литературном языке XIX века именовался "отщепенцы". Он, несомненно, был интеллектуалом, но орудие мысли, данное ему человеческим разумом, он обратил против принципиальных основ его развития, утверждая квазиматериалистическую идеологию. Не будучи сколько-нибудь оригинальным философом, Ульянов все же обладал способностями угадать свое весьма скромное место в философской иерархии. Понимание этого особенно обострилось после выхода книги "Материализм и эмпириокритицизм", которая не принесла творческих лавров ее автору, а лишь, напротив, обнажила свойственную для эпигонов примитивизацию известных материалистических идей, вопиющую на фоне той яркой полемики, которую в то время вели Богданов, Плеханов, Деборин и другие участники философской дискуссии.

Парадоксально, что философия А. А. Богданова, с ее "психофизическими" элементами, обосновывавшая и оправдывавшая крайний волюнтаризм в политике и как нельзя лучше соответствовавшая характеру и образу действий лидера большевиков, стала для него объектом нападок и разоблачений. Но получилось нечто объемное и невыразительное по содержанию, своего рода "полицейский материализм". Плеханов, которого во всей социал-демократии ценили очень высоко как философа, в своем духе жестоко пошутил по поводу ленинской книги: "Ленин-де первоклассный философ в том смысле, что по философии он только-де в первом классе". Сам Богданов потом с иронией отзывался в адрес красных профессоров, "цитирующих с благоговением детскую книгу". Луначарский не оправдал надежд в борьбе против Богданова, так как сам скатился к богоискательству и Ленин взялся не за свое дело. Однако у него голова была устроена иначе, да и философия как таковая ему была неинтересна.

Поэтому он так непринужденно скатывался на ругательства по адресу враждебных ему философий. Если бы Ленин был философом, то не смог бы стать практическим революционером.

После этого опыта, Ленин потерял вкус к выступлениям на равных в философском кругу, а его любимая, непритязательная "пролетарская" аудитория идеально соответствовала тем упрощенческим формулировкам, из которых строилась логика и язык четвертого официально признанного (после Троцкого, Зиновьева и Бухарина) оратора партии. Но ревность к чужой творческой мысли у интеллектуала остается всегда, особенно если она тесно граничит с политической борьбой.

К слову сказать, известный коминтерновский политвояжер Радек, который разъезжал по послевоенной Европе с поручениями от большевистского Цека, как-то посетовал на слабую культурность русского пролетариата и указал на непосредственное влияние этого факта на российскую компартию, вплоть до ее руководящих кругов. По его мнению, и Ленин в том числе, со всеми своими сильными сторонами ума, характера и выдержки, не мог бы никогда играть в Германии ту роль, какую он сыграл в России1.

Идея массовой высылки оппозиционной или просто либеральствующей интеллигенции за пределы Совдепии возникла задолго до ее осуществления и прошла все стадии тщательной подготовки, начиная от секретной переписки и заканчивая формированием общественного мнения с высоких партийных трибун. Идея эта была навеяна не только информацией чекистов, но и оживившейся в условиях нэпа деятельностью частных издательств. Нэп создал определенные возможности для консолидации оппозиционной интеллигенции под предлогом создания частных обществ, издательств, различных союзов. Напротив, в рядах большевистской партии в связи с нэпом распространилось конформистское, "ликвидаторское" настроение. Появившийся в марте 1922 года сборник статей Бердяева, Букшпана, Степуна, Франка "Освальд Шпенглер и закат Европы" побудил Ленина обратиться к главному в то время "мыслителю" VIIV ^шлихту по поводу этого "литературного прикрытия белогвардейской организации"2. Тогда же в мартовском номере нового журнала "Под знаменем марксизма" он заключил свою статью намеком на то, что "рабочему классу" следовало бы "вежливенько" препроводить в страны буржуазной "демократии" подобных ученых.

28 марта в заключительном слове по политотчету ЦК на XI съезде РКП(б) Ленин солидаризировался с Троцким в том, что основное дело сейчас - это воспитание молодого поколения, а воспитывать не на чем. Это позор, что молодежь учится общественным наукам "на старом буржуазном хламе". "И это тогда, когда у нас сотни марксистских литераторов"

Конечно, у партии не было этих сотен и даже десятков литераторов, которые были бы в состоянии без помощи VIIV интеллектуально конкурировать с русской философией и культурой. Поэтому Ленин вел дело к обычной полицейской развязке. Вскоре последовал ряд указаний с его стороны Наркомюсту, чтобы в процессе разработки нового Уголовного кодекса подвести под расстрельную статью (с заменой высылкой за рубеж) пропаганду или агитацию, "объективно" содействующую международной буржуазии2.

Следующим, весьма характерным для Ленина этапом, стало предложение в письме к Дзержинскому от 19 мая обязать членов Политбюро уделять из своего времени по 2-3 часа в неделю на за- щ нятие элементарной цензорской работой, причем "проверяя" ее Щ и "требуя" от них непременно письменных отзывов3. Угадывается стремление Ленина связать все Политбюро участием в этом двусмысленном деле и заставить разделить ответственность в задуман-:4 ной им операции. I

Организация практической стороны дела была поручена "толковому, образованному и аккуратному человеку" из VIIV Я. С.Агранову, незадолго возглавлявшему следствие по делу о Кронштадтском мятеже. В июне среди высшего политического руководства получил распространение доклад Агранова на имя председателя VIIV I Дзержинского об антисоветских группировках среди интеллигенции. По поручению Сталина материалы Агранова были разосланы всем членам Политбюро к заседанию 8 июня по пункту повестки "О директиве в связи с Всероссийским съездом врачей".

Известный чекист указывал на "тревожный симптом" - рост числа независимых общественных союзов (научных, экономических, религиозных) и частных издательств, которые наряду с вузами, ведомственными съездами, театром, кооперацией и трестами в последнее время антисоветская интеллигенция избрала главной ареной борьбы с властью. Борьба студенчества и профессуры за автономию высшей школы, за улучшение материального положения профес-суры является замаскированной борьбой против власти, вокруг издательств концентрируются члены бывших буржуазных партий, I работа таких обществ, как, например Пироговское, служит объединению антисоветской интеллигенции. Предпринимаются попытки использовать съезд сельскохозяйственной кооперации для созыва X съезда партии социалистов-революционеров. Подобные тенденции наблюдались на всероссийских съездах врачей, земотделов, кооперации. Последнее тем опаснее, подчеркивал Агранов, что дает возможность сближения контрреволюционеров с широкими массами. В VIIV имелись сведения, что московская профессура, руководимая Объединенным советом профессоров, готовит новую забастовку на экономической почве, рассчитывая начать ее в день открытия процесса над эсерами. В качестве застрельщика выступала профессура ВТУ.

Все вышеизложенное указывает на то, что в процессе развития нэпа происходит определенная кристаллизация и сплочение противосоветских групп и организаций, оформляющие политические стремления нарождающейся буржуазии. В недалеком будущем при современном темпе развития эти группировки могут сложиться в опасную силу, противостоящую Советской власти. Общее положение республики выдвигает необходимость решительного проведения ряда мероприятий, могущих предотвратить возможные политические осложнения", - заключалось в докладе1.

Президиум коллегии VIIV внес в Цека проект постановления, которое намечало методику перевоспитания русской интеллигенции и искоренения ее традиций. Предусматривались такие меры, как "фильтрация" студентов к началу учебного года, строгое ограничение приема студентов "непролетарского" происхождения, введение "свидетельств политической благонадежности" для студентов, не имеющих рекомендаций профсоюзных и партийных организаций, введения ограничений на собрания студентов и профессуры. Предложенные мероприятия были без особых возражений приняты на заседании Политбюро 8 июля2.

8 июля 1922 года стало настоящим Судным днем для русской интеллигенции. По предложению VIIV Политбюро вынесло постановление, в котором "в целях обеспечения порядка" в высших учебных заведениях предусматривалось образовать комиссию из представителей Главпрофобра и VIIV для разработки мероприятий по "фильтрации" студентов к началу нового учебного года; строгого ограничения приема студентов непролетарского происхождения; введению свидетельств политической благонадежности для студентов, не командированных профессиональными и партийными организациями и не освобожденных от уплаты за обучение. Предполагалось также ввести ограничительные правила в отношении собраний студентов и профессуры, урезав автономию вузов1.

Политбюро одобрило в целом проект постановления "Об антисоветских группировках среди интеллигенции", предложенный VIIV. Смысл его заключался в том, чтобы максимально ограничить возможности самоорганизации интеллигенции. Постановление гласило, что ни один съезд или всероссийское совещание спецов (врачей, инженеров, агрономов, адвокатов и проч.) не может созываться без разрешения НКВД; местные съезды - только с разрешения губисполкомов по заключению органов VIIV. VIIV также бралось провести через аппарат НКВД перерегистрацию (т.е. чистку) имеющихся обществ и союзов интеллигенции с несоветским душком и впредь подвергать тщательной проверке вновь образующиеся. Были там и другие пункты, касающиеся секций советских профсоюзов, - все сводилось к контролю VIIV.

Госполитуправление получило право административной ссылки до трех лет на территории РСФСР. Вместе с тем началась подготовка к одной из самых известных акций идеологической истории советского коммунизма - высылке за пределы страны лиц, пребывание которых на ее территории "представляется опасным для революционного порядка". Едва оправившись от первого удара своей болезни, Ленин проявил первоочередной интерес к подготовке задуманной акции в отношении нелояльных "властителей дум" и просто лично неприятных ему людей из прошлого. В письме Сталину от 17 июля 1922 года он набросал списочек некоторых кандидатов на высылку, здесь и известные философы, ученые, здесь и близкие когда-то ему люди, спутники юности, а также поторопил со сроками - к концу процесса эсеров, "не позже". "Очистим Россию надолго"2.

ГПУ вело дело, а подготовку общественного мнения обеспечивал Зиновьев, традиционно выполнявший самые "деликатные" поручения Ленина, связанные с интеллектуальной нагрузкой. XII партконференция, проходившая с 4 по 7 августа, заслушала доклад Зиновьева и приняла резолюцию об антисоветских партиях и течениях, в которых открыто говорилось о предстоящих репрессиях по отношению к "политиканствующим верхушкам мнимо-беспартийной, буржуазно-демократической интеллигенции".

В 1921 году Политбюро по известным мотивам не выпускало творческую и научную интеллигенцию за границу. В архивах Цека сохранились неоднократные, но безрезультатные обращения разных знаменитостей, однако в 1922 году линия резко поменялась. Не исключено, что решение о высылке интеллигенции возникло у Ленина в связи с успехами в Генуе, которые показали, что антисоветские кампании эмиграции не в состоянии кардинально влиять на политику держав, если тем представляются выгодными прагматичные отношения с Советской Россией.

Процесс эсеров завершился 7 августа, а в ночь с 16 на 17 августа VIIV произвело первые массовые аресты в городах России и Украины. Помимо Москвы и Петрограда, операцией были затронуты Харьков, Киев, Казань, Нижний Новгород, Одесса, Ялта. Центральным мероприятием акции стали два т.н. "философских парохода", которые в сентябре и ноябре 1922 года перевезли из Петрограда в Штеттин наиболее крупные партии высланных. Но высылались не только философы, здесь можно было составить полноценную Академию наук. В 1922-23 годах подобным образом за границей оказались представители практически всех отраслей знания: философы, историки, социологи, правоведы, экономисты, литераторы, медики, агрономы, кооператоры, профессора технических и естественных наук. Всего, вместе с членами семей - около 200 человек.

Как-то стало правилом патетически изображать эту высылку русской интеллигенции в качестве одного из самых одиозных мероприятий советского режима. Однако, как раз в этом случае следует сделать исключение, поскольку ясно, что только благодаря подобному обороту дела не были потеряны десятки талантов и обязано своим рождением не одно научное явление. "Философские пароходы" - это акт гуманизма со стороны Ленина, хотя в контексте периода высылка стала весьма символичным и закономерным событием в создании целостной системы нэпа, где подобное "усекновение главы" глупой либеральной интеллигенции имело важное значение.

Высланные за границу стали жить другими заботами, а для оставшихся в советских пределах продолжали сказываться последствия июльских решений Политбюро. Обострения в отношениях власти и интеллигенции обычно было связано с началом нового учебного года, когда после летних каникул приходила в движение академическая жизнь. В ноябре 1922 года секретарь екатеринославского горкома сообщал в ЦК о том, что "громадная" часть профессуры горного института и медакадемии ведет работу за автономию высшей школы. "Реакционная часть студенчества" (не из пролетариев) за последнее время "сбросила с себя маску лояльности к советской власти и открыто поддерживает контрреволюционную профессуру"1. С другого края советского континента секретарь новониколаевского губкома тогда же подтверждал: "Буржуазный элемент, главным образом "ученый мир", принял новую линию, весьма опасную, борьбы идеологической через посредство литературы, что в условиях нэпа может иметь некоторые успехи"1.

Пришибленные революцией" - такое выражение по адресу интеллигенции звучит в письме на Воздвиженку секретаря екатеринославского губкома Симонова в октябре 1922 года2. Высшая школа оказалась почти не затронутой революцией и пронесла через годы гражданской войны академические традиции, сохранила старые уставы и старых профессоров. Профессура почти поголовно отрицательно отнеслась к реформам, которые пытался проводить советский Главпрофобр. Большевики, отвлеченные военными и хозяйственными фронтами, до поры не имели возможности полноценно заняться вопросами, связанными с высшей школой. После войны вузы начали свою работу по-старому, тем более что и состав студентов в 1920/21 учебном году не мог быть новым. Рабочие были не готовы к университетским аудиториям, а коммунистам, погруженным в политические дискуссии и организационные проблемы своей партии, было не до занятий.

Студенчество, выброшенное из аудиторий Октябрьской революцией, оказалось разбитым на две непримиримые партии: большинство пошло с белыми, незначительное меньшинство пошло на сотрудничество с новой властью. После победы красных студенты вернулись в университетские стены, но соотношение почти не изменилось- громадное большинство, "старые студенты", остались активными или пассивными противниками Советской власти и компартии, с другой стороны, имелись малочисленные комячейки и фактически изолированные от вузов рабфаки.

Сложилась уникальная ситуация. Одержало верх враждебное отношение нового, "красного студенчества" ко всей той среде, в которой они оказались и куда пришли за знаниями, что привело к неестественному порядку, который стал называться "диктатурой ячейки" и к ее фактическому управлению вузом. Это вызвало обострение борьбы между комячейкой и рабфаком, с одной стороны, и профессурой и студенчеством - с другой. Новый 1921/22 учебный год ознаменовался вливанием в студенческие ряды "пролетариев", окончивших рабфаки, следовательно, усилением комячеек и позиций Главпрофобра в системе высшего образования. В изменившихся условиях партия повела наступление на старые кадры. Была поставлена задача революционизирования высшей школы, нейтрализации и "перевоспитания" студенчества из буржуазной среды, "превращения их в действительно преданных Советской власти высококвалифицированных работников", как говорилось в резолюции одного совещания комячеек вузов1. Естественно, все попытки деликатного революционизирования были не более чем утопия. Рано или поздно во внутривузовские отношения должны были вмешаться чекисты.

Оживление интеллигенции вызывало ответную реакцию органов. 23 ноября VIIV издало циркуляр своим органам по работе в вузах с тем, чтобы на каждого профессора и политически активного студента составлялась личная картотека, формуляр, куда бы систематически заносился осведомительский материал. Далее предписывалось усиление наличной или создание новой осведомительской сети (из беспартийных) в литературно-издательской среде. При заведении дел литературно-издательский мир следовало разбить на ряд групп: беллетристов, публицистов, экономистов, которые в свою очередь необходимо разбить на подгруппы. Особое внимание предлагалось уделить врачам, агрономам, юристам, союзу учителей. Осведомители должны были внедряться в верхушки обществ и союзов, пробираясь на съезды, выборные должности и т.п.

Слежка за инакомыслящей интеллигенцией дело, конечно, нужное и полезное, но окончательно овладеть высшей школой можно было только заменив старых специалистов новыми прокоммунистическими кадрами. Любой полиции здесь не справиться. Этой важной задаче была посвящена подготовка парторганов к 1923/24 учебному году. В мае 1923 года всем губкомам и областномам поступило указание ЦК, где напоминалось о необходимости создания нового преподавательского кадра вузов, способного на деле осуществить полную реорганизацию высшей школы, согласно духу и потребностям советской республики. В этом отношении первым шагом является подбор в младшую группу научных сотрудников вузов наибольшего числа коммунистов, а также беспартийных, способных активно сотрудничать с коммунистами по преобразованию высшей школы2. В инструкции к циркуляру парткомам предписывалось образовать специальные комиссии для подбора и проведения подходящих кандидатур в научные сотрудники. Отсюда же ведет свое начало практика советских времен по составлению характеристик на научных работников не только с академической, но и с общественно-политической точки зрения3.

В апреле 1924 года вышло постановление Совнаркома СССР о сокращении числа студентов вузов на 30 тысяч человек. Но указанная цифра не была достигнута, в конечном счете число исключенных студентов составило около 20 тысяч. Проверка, то есть чистка, была приурочена к концу учебного года и существенно изменила социальный состав высшей школы. Как отмечалось в докладе комиссии по чистке вузов, проверка была крайне болезненной, и в дальнейшем она будет проводиться в порядке нормальной академической работы1. В результате в вузах осталось студенчество ("классово ценное"), по своему положению могущее быть безусловно отнесенным к трудовым слоям и политически близкое к Соввласти. В последние годы прием в вузы производился по классовому признаку по рекомендациям авторитетных организаций. Это во многом определяло не только слабость общеобразовательной подготовки поступающих, но также вопиющую политическую безграмотность и низкую общественную активность большинства. Беспокоило крайне бедственное положение огромной массы студенчества, распространение болезней и перегрузка вузов учащимися. Заработная плата профессорско-преподавательского состава оценивалась в 8-10 раз ниже довоенной. Поскольку старая профессура не скрывала враждебного отношения к Советской власти, обострялось противоречие между новым студенчеством и старым преподавательским составом. Кафедры общественных дисциплин пустовали и если были отчасти заполнены, то элементами совершенно не марксистскими. Характерная перегруженность партийных студентов и комсомольцев общественной работой мешала учебе. Появился типаж "вечного студента" из партийных. При этом со стороны партячеек по отношению к остальной студенческой массе доминировало ком-чванство. Ячейки все еще продолжали присваивать себе административные функции в вузах и фактически, во многих случаях, управление вузами находилось в их руках.

Выводы комиссии, одобренные Оргбюро в июле 1924 года, содержали рекомендации в первую очередь усилить материальное положение вузов и обеспечить их кадрами преподавателей-коммунистов. Внедрять новые методы преподавания и укреплять связь вузов с производством. Пересмотреть студенческие организации/ сократить количество и упростить их структуру. Считать, что участие студенчества в строительстве вузов не должно носить характера администрирования2.

После недюжинных усилий по овладению вузами, как одной из командных высот на идеологическом фронте, успех просто не мог, не имел права не придти к епископам советского высшего образования. К началу 1924/25 учебного года состав студенчества уже заметно стал

пролетарским", в части наиболее важных вузов уже имелись или коммунистические, или лояльные к Советской власти правления. В этом сказалась немалая роль партийных ячеек вузов, которые часто действовали помимо официальных органов управления высшей школой и нередко просто захватывали в свои руки управление вузами. В декабре 1924 года ЦК РКП (б) счел, что пришла пора изменить воцарившиеся в вузовских стенах взаимоотношения между органами управления и студенческими коммунистическими организациями. "Партия и Советская власть могут уже в большей мере, чем прежде доверять органам академического управления", - говорилось в циркулярном письме Цека от 11 декабря 1924 года. Отныне "все студенческие (в том числе и партийные) организации должны твердо усвоить взгляд, что Правление является единственным полномочным органом, несущим всю ответственность за положение и работу в вузах". Политическое руководство работой правлений должно осуществляться партийными органами и Наркомпросом через партийную часть правления1.

В 1925/26 году наметился очередной этап смягчения вузовской политики ЦК. Оргбюро дало установку при приеме в вузы проявлять внимание не только к наиболее ценным в классовом отношении, но и к наиболее подготовленным в образовательном отношении. Сохранялась зеленая улица выпускникам рабфаков, но уменьшилась доля парт- и профорганизаций и увеличивалась доля ГубО НО на места остающиеся после рабфаковцев. Нашлось определенное количество вакансий и для детей "трудовой интеллигенции"2.

Эта невинная, на первый взгляд, формулировка, справедливо вспомнившая детей "трудовой интеллигенции", явилась прикрытием капитальнейшего факта социальной истории советского периода и стала объектом острых нападок тех блюстителей классовой чистоты высшего образования, у которых не было детей или они еще не достигли студенческого возраста. Здесь пролетарская идеология была основательно потеснена жизненной потребностью новой элиты в передаче по наследству своего высокого социального статуса, приобретенного в результате революции. В следующем 1926/27 учебном году произошла еще большая либерализация приема. Появилась возможность поступления без всяких командировок и направлений, однако по-прежнему перед экзаменационными испытаниями все поступающие должны были пройти круг классового чистилища3.

1924 год стал годом общего перелома на интеллектуальном фронте. В июле 1924 года секретный циркуляр ЦК отмечал накануне съезда врачебной секции союза Медикосантруд, что в среде врачей в настоящее время наблюдаются иные настроения, чем те, которые выявились два года назад на 2-м съезде врачей. После этого съезда, на котором задавали тон враждебно настроенные к власти и партии верхи врачебных кругов, в среде молодых рядовых врачей наметилась реакция против врачебной верхушки и началось идейное расслоение. Развернувшаяся борьба "пролетарских врачей" (не без помощи специалистов иного профиля) против прежних руководи толей в ряде мест привела к обновлению состава бюро секций и переходу руководства в руки врачей-коммунистов. От губкомов теперь только требовалось, чтобы на предстоящем съезде получилось полное выражение указанного настроения рядовых врачей1.

Отчасти проблема со специалистами высшего уровня была решена за счет форсированного создания категории т.н. "красных специалистов". Для этого потребовалось несколько лет после окончания войны. "Красное студенчество" и "красная профессура" - суррогатная интеллигенция 1920-х годов, оставившая много поводов для естественнонаучных раздумий. Клетки знания, привитые на грубый организм, непереработанный первичной культурой, принесли курьезные плоды. Рекрутированные из маргиналов старого и базовых слоев послереволюционного общества, типичные неофиты, для которых характерной чертой являлась абсолютизация наскоро усвоенного, отсутствие рефлексии и как следствие - возвеличивание авторитетов и воспевание вождей. Настоящие комфункционеры сами много терпели от их некомпетентности и задиристости, граничащих с невежеством и нахальством. Опытных спецов потешал низкий уровень профессиональной подготовки "красных специалистов", предприятия со страхом зачисляли их в свой штат. Один толковый советский чиновник из старых московских большевиков-подпольщиков с досадой отзывался о появившейся популяции "красных профессоров", дескать, это не новая социальная "прослойка", а "прислойка" - гибрид бывшего студента с будущим журналистом.

Нэп тем и интересен, что сам по себе являлся необычным гибридом, сочетанием противоположностей, старого и нового, фонтанирующего в своей агонии отживающего и, порой до нелепости, вызывающей новизны. Поэтому не случайно он стая неиссякаемым источником сюжетов для гениальной сатирической литературы, родившейся на бытовой основе этой парадоксальной и переломной эпохи.

Поклонники всего нового из журналистской братии находили замечательным, что новые общественные отношения начинал

ют проникать в идеологию и обычаи народных масс. Московский "Коммунистический труд" оптимистически писал, что решительное отделение церкви от государства и борьба коммунистов с религиозными суевериями сказываются на самом быте и жизни населения, по крайней мере, городского. В то время как интеллигенция и мелкая буржуазия переполняют церкви, трудовая толща городов отходит от религии. "В Москве половина всех браков зарегистрирована только в гражданском порядке, одна треть всех рождающихся младенцев остается некрещеными. Нарождается новое поколение чуждое духовного рабства и фарисейства. Это само по себе уже огромное завоевание; если же принять во внимание, что огромное большинство детей и юношей, обучающихся в школах, избавлены от религиозного одурманивания мозгов, то можно быть уверенным, что через десять лет последние религиозные предрассудки в городских пролетарских массах будут изжиты". Провинция пошла еще дальше Москвы. Кое-где рабочие правильно рассудили, что если нет надобности крестить младенца, то еще менее смысла награждать его на всю жизнь чуждым, большей частью иностранным (греческим, латинским, еврейским) ничего не выражающим христианским именем. И вот на свет божий начали появляться различные Комитеты, Революции, Советы, Коммунары, Интернационалы, Либкнехты и Марксы. Очень популярными стали имена Владимир, Карл и Роза. В Смоленске народился один Радек. Имеется и Пролетарий Семенович, говорят где-то есть Цюрупа и Чека Ивановна, "Движение начинается снизу в самих массах. Коммунистам следует, безусловно, вмешаться и его поддержать. Парочка забияк Советов и одна хотя бы плаксивая Революция - недурное агитационное средство против поповской монополии на имена и души. Жаль только, что наши дубоватые учреждения порой ставят препятствия новому обычаю, по невежеству недоумевая как им регистрировать какого-нибудь новорожденного Буденного или Коминтерна"1.

Газетчики, как всегда, постарались раздуть масштабы бедствия. Население в массе не повелось на энтузиазм прессы, да и учреждения остались традиционно "дубоватыми". Новорожденным Революциям и Коммунарам также повезло, что в те времена смена имен не представляла больших проблем. Как говорил Полиграф Полиграфович Шариков: "Пропечатал в газете, и шабаш". Даже подумать неловко, как чувствовал бы себя тот же новокрещеный Радек ближе к 1937 году или позже человек с таким замечательным отчеством, как Комитетович, и какая-нибудь несчастная Интернационаловна.

Победители белых, как и все, задумывались об устройстве личной жизни. Но, вернувшись домой другими, они обнаружили своих благовоспитанных невест и их родителей в тех же старорежимных привычках и предрассудках, которые оказались покрепче врангелевских твердынь. Вятский губком в ответ на чистосердечное заявление коммуниста Чебакова о разрешении ему вступить в брак с некоей девицей по религиозному обряду постановил "вызвать в губком тов. Чебакова и сделать ему внушение"1. В мае 1921 года царицынский губком особо отметил, что за последнее время участились случаи исполнения рели гиозных обрядов членами партии, в связи с чем необходимо усилить соответствующую пропаганду и принять меры дисциплинарного воз действия. В частности, "в отношении к ответственным работникам членам партии, исполняющим религиозные обряды, провести линию репрессий вплоть до исключения из партии"2.

На пленуме Иваново-Вознесенского губкома 22 апреля 1921 года секретарь тов. Короткое говорил: если во время гражданской войны религиозному вопросу уделялось мало внимания, то теперь в условиях развития мелкобуржуазности к нему должно быть привлечено сугубое внимание. Религия становится идеологией мелкой буржуазии. При борьбе клерикализма с коммунизмом для партии становятся обязательным непримиримое отношение к ее членам, допускающим исполнение каких бы то ни было религиозных обрядов. Губком постановил, что все члены партии, прибегающие к религиозным обрядам, должны исключаться из партии (в крайних случаях переводиться в кандидаты), а также "вменить в обязанность всем членам использовать данное советским законодательством право договора о воспитании потомства"9.

До этого, во время войны, в ответ на запросы с мест из Цека как-то миролюбиво пытались внушать ретивым секретарям, что за заключение церковного брака из партии не исключают4. После войны церковная политика партии довольно резко изменилась. Постановление пленума ЦК РКП (б) в 1921 году по вопросу о нарушении пункта "13" партийной программы и о постановке антирелигиозной пропаганды гласило: 1. Не принимать в партию, даже в кандидаты тех, кто выполняет какие-либо обязанности священнослужителей любого из культов... Перед членами партии, исполняющими такие обязанности в настоящее время, поставить ультимативное требование прекратить связь с церковью какого бы то ни было вероисповедания и исключить их из партии, если они этой связи не пре-

3 Там же. Д. 353. Л. 22.

Д. 65. Л. 2,59.

вращают, 2. "Не принимать в партию интеллигентных выходцев из буржуазной среды, если они не выразят полного согласия с пунктом 13 программы". <...> 7. "По вопросу об антирелигиозной агитации дать директивы всем партийным организациям и всем органам печати не выпячивать этого вопроса на первое место". Согласовывать действия партийных организаций с нэпом.

Но церковные традиции сломать было трудно, девки сами, тем более вопреки родительской воле, не желали вступать в отношения, не освященные церковью. Тут и раскинулось поле битвы, на котором решалось: кто сильнее, Маркс-Ленин или Зигмунд Фрейд. Закрытый доклад секретаря донецкого губкома за ноябрь 1922 года приводит выдержку из сообщения секретаря луганского укома Ляпина: "Ребят в деревню слабых посылать совсем нельзя. Они не только не способны что-либо сделать с нашим "святым мужичком", но наоборот залазят в тину, запутываются и гибнут. Пропадают довольно славные хлопцы. Например, молодые ребята за недостаточностью коммунисток женятся на крестьянках и, конечно, на дочках кулаков, половых и прочей чуждой коммунизму среде, обмещаниваются, теряют голову и идут венчаться в церковь. Недавно женился секретарь волпарткома, молодой, хороший парень, недавно прибывший из Красной армии. Повенчался в церкви на широкую ногу (с коврами, певчими, люстрой), а предволисполкома читал Апостола, член волпарткома пел: "Исайя, ликуй". Анафемский сын забыл провозгласить: Упартком, ликуй". Это было в Новосветловской волости, но такая же точно история была и на Веселой горе"1.

Воспользовавшись голодом, большевики обрушили сокрушительный удар на Русскую православную церковь, еще сохранявшую идеологическую и организационную независимость от режима. Хотя церковь помогала голодающим и даже согласилась пожертвовать для этого частью церковных "неосвященных" предметов, большевистское руководство в марте 1922 года приняло решение об изъятии церковных ценностей. В основном этот процесс протекал мирно. Но после столкновения верующих с красноармейцами в городе Шуя, Ленин счел, что настал "не только исключительно благоприятный, но и вообще единственно возможный момент" (из-за "отчаянного голода"), чтобы расправиться с церковью. "Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забывали этого в течение нескольких десятилетий, - писал вождь, "...чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше"1. Входе развернувшегося антицерковного террора примерно 20 тыс. священников и прихожан были репрессированы - арестованы, сосланы или расстреляны. Внутри Русской православной церкви при активной поддержке VIIV возродилось так называемое "обновленческое" течение, лояльное новой власти, которое на волне временного успеха летом 1922-го сумело подчинить себе половину архиереев церкви - 87 из 742.

Однако в это же время органы VIIV стали отмечать роковые признаки неудачи раскольников. Информационная сводка VIIV за июль 1922 года констатировала, что раскол среди духовенства, охвативший своим движением почти всю Россию, стал замедляться. Это объяснялось тем, что "обновленцы" "исчерпали весь запас попов, которые благодаря расколу пошли за реформаторами. Надо сказать, - признавали чекисты, - что контингент вербованных состоит из большого количества пьяниц, обиженных и недовольных князьями церкви... Сейчас приток прекратился, ибо более степенные, истинные ревнители православия к ним не идут, [поскольку] среди них последний сброд, не имеющий авторитета среди верующей массы".

Такова была собственная нелицеприятная оценка VIIV своей церковной креатуры и характера обновленческого движения. "А о верующей массе, - продолжала сводка, - говорить не приходится. Если не считать весьма незначительных единичных переходов на сторону обновленцев, можно сказать, что раскол в церкви, расколовший духовенство, не коснулся еще верующей массы... она по-прежнему остается верна старым традициям"3. Таким образом четко определилось, что и в этот период нестроений в русской православной церкви стабилизирующим фактором оказался не клир, а миряне, некое народное чувство врожденного здорового консерватизма, сохраняющее важные духовные устои коллективного существования.

При невероятных усилиях всех подключенных ведомств даже через два года комиссия Цека вынуждена была признать, что нажим на РПЦ не дает нужных результатов. По докладу Ярославского в Оргбюро выходило, что тихоновцы по-прежнему в городах сохраняют большое влияние, несмотря на дискредитацию самого Тихона. Обновленцы в деревнях не играют никакой роли, а преследование православной Церкви приводит к усилению тяги населения к закрытому сектантству4.

Наряду с кампаниями против церкви, операциями по высылке зрелых и неисправимых умов, совершенствовалась методика перевоспитания пишущего интеллигента и грамотного обывателя в направлении, нужном гегемону революции. В условиях идеологической разрухи 1921 года цензура практически отсутствовала1. Летом 1921 года в ИноВЧК проявили особое беспокойство по поводу широкого распространения в учреждениях и даже рабочих районах "белогвардейских" газет. Среди ответтоварищей появилось особое щегольство, присутствуя на партийных собраниях, на виду у всех погружаться в чтение нелегальной эмигрантской прессы2.

В начале нэпа проводилась строго дифференцированная политика в отношении несоветских и небольшевистских изданий. В феврале 1922 года коллегия Агитационно-пропагандистского отдела ЦК РКП (б) в своем весьма развернутом постановлении обращала внимание центральной периодической печати "на необходимость ведения систематической борьбы против возродившейся буржуазно-интеллигентской публицистики, беллетристики и бульварщины". Но пользоваться в этом благородном деле только цензурой было как-то неловко, особенно перед Генуей. Требовались интеллектуальные союзники, поэтому предполагалась поддержка лояльной Советской власти печати. Еще месяц назад запрещали издание "Смены вех" в Твери, а уже 27 февраля Оргбюро выносит постановление о "недопустимости разрешения выхода органов антисменовеховцев" и о закрытии изданий "Вестник литератора" и "Летопись Дома литераторов", которые объявили сменовеховцам войну. В заседании от 3 марта Оргбюро "предложило" центральному политотделу Госиздата усилить надзор за работой местных цензур, в частности, указать своим местным отделениям на недопустимость разрешения выпуска периодических изданий без его санкции9.

6 июня 1922 года было утверждено Положение о Главном управлении по делам литературы и издательства - знаменитом в советские времена своим отеческим попечительством над печатным словом Главлите. В принципе учреждение подобного ведомства не вносило ничего нового в уже сложившуюся систему цензуры. Просто система расправляла свои члены и обретала более конкретные формы. С1919 года подобной деятельностью с успехом занимались доверенные сотрудники, получавшие паек в редакционном секторе Госиздата. Уже 30 декабря 1921 года в письме группы известных писателей наркому Луначарскому послышался вопль вполне задушенной отечественной литературы, жаловавшейся на "пароксизм цензурной болезни" стирание всех и всяческих границ цензорского произвола, в котором люди с сомнительным образованием и еще более сомнительной культурой присвоили себе функции и литературной критики, и историков культуры1.

Политической цензурой занимались также в отделе политического контроля VIIV. Первоначальное невежество новоявленных кормчих литературы вкупе с их аппаратной ретивостью приводили, конечно, к поразительным результатам. Следы их деятельности порой носили столь курьезный характер, что нельзя без улыбки представить те драматические сцены в тиши кабинетов и библиотек, когда какой-нибудь новоявленный цензор "напрягая все мускулы лица" силился понять содержание той книжки, по которой ему предстояло вынести цензорское решение. Обнаружилась тенденция запрещать не только литературное наследие "белогвардейцев", но и все, что могло отдаленно напомнить о старом режиме. В феврале 1923 года некий цензор Шульгин был с шумом уволен с должности за то, что разрешил издание в музыкальном сборнике нот русского гимна "Боже, царя храни" без слов2.

В1923 году началась основательная чистка библиотек и книжного рынка от контрреволюционного, религиозного и прочего книжного "хлама". Еще два года ранее Главполитпросвет Наркомпроса издавал подобное распоряжение об очистке, но оно осталось на бумаге, пока за дело не взялись органы. В 1923-1924 годах на местах появились противоречивые распоряжения Президиума ОГПУ начальникам губ- и облотделов VIIV, ставившие пространные задачи по чистке книжных собраний в соответствии с соображениями "чекистского, политического и педагогическо-воспитательного характера"9. Здесь нельзя не посочувствовать, поскольку новоявленные целители библиотек попали в сложные условия. Чекистские соображения говорят одно, политические - другое, а педагогика нашептывает третье. Поначалу все одолело первое - по-чекистски: всех в расход и баста! Приказано смотреть политическую литературу - значит изъять ее дочиста.

Вскоре до Президиума ЦКК РКП(б) донеслись сведения о том, что в некоторых местах из библиотек наряду с книжками отцов церкви и духовных белогвардейцев изымаются сочинения Ленина Маркса, Энгельса, Троцкого, Лафарга и прочих подобных авторов

3 Там же. Оп. 60. Д. 442. Л. 54.

не говоря уже о Сервантесе и Толстом. Но после того, как в ЦК РКП(б) обнаружили, что в списки запрещенной литературы угодили и его собственные издания и циркуляры, то там в который раз изумились причудам естественного хода бытия, и решением ЦКК от 13 мая 1924 года все руководство кампанией было вновь передано в просвещенные руки Главполитпросвета Луначарского ведомства1.

Почтотелеграмма всем полномочным представителям, начальникам губернских и областных отделов ОГПУ уведомляла, что политконтроль усиленными темпами работает над проверкой крупных губернских библиотек и книжного рынка, но к чистке уездных и сельских библиотек органы еще не приступали. Население продолжает пользоваться старой народнической, эсеровской, религиозной и черно соте иномонархической литературой. ОГПУ предлагало немедленно изыскать силы и средства и наметить конкретные мероприятия для проведения кампании и закончить таковую к началу нового 1924/25 учебного года. В работе руководствоваться инструкцией Главполитпросвета и Главлита по пересмотру книжного состава библиотек и циркуляром Главлита от 14 апреля 1924 года. На книжном рынке изъятию подлежат: а) все печатные издания контрреволюционного характера; б) все издания клерикально-религиозного характера (за исключение богослужебных книг); в) произведения печати, поименованные в списках запрещенных книг, издаваемых Главлитом, причем издания, вышедшие до Октябрьской революции, могут быть изъяты только после заключения Главлита3.

Усиление охранной политики

Для социалистических оппозиционеров большевизма была характерна иллюзия, что всей судебной системой заправляет чекистское ведомство. Это не удивительно, поскольку в первую очередь они имели дело именно с ним. Преувеличение размеров компетенции органов и непонимание фундаментальности и принципов работы всей советской коммунистической организации было утешительным упрощением, дескать, все держится на терроре'. Они не понимали всей целостности системы, где ж им было найти эффективные методы борьбы с нею" Понимал Милюков, но и то только в части идеологии, а секреты кадровой политики оставались тайной и для него.

Время периодически окрашивало ВЧК-ГПУ в разные цвета. Загадочность советской тайной полиции, всегда неохотно расстававшейся со своими секретами, способствовала тому, что, как правило, эти цвета, от пурпурно-героического до черно-преступного, отличались ровным скучноватым тоном. Либо карающий меч революции, либо орудие преступлений большевистского режима. Реальная жизнь и противоречия тайного ведомства не были видны стороннему наблюдателю. Однако советская госбезопасность, которая в силу своих обязанностей постоянно находилась на острие общественных противоречий, сама в течение всего времени испытывала сильнейшие внутренние колебания. I Как широко известны неоднократные попытки руководства ВЧК перейти к более мягкой карательной политике, так же известны и соответствующие саркастические отзывы оппонентов большевизма по поводу пустого содержания этих широко распубликованных заявлений ВЧК о смягчении карательной политики в начале 1920 1921 годов и далее. Но в том не было изощренного лицемерия власти, которая от благозвучных заявлений об отмене казней быстро переходила к восстановлению таковых в прежнем объеме и даже сверх того. Здесь выступало объективное противоречие этой парадоксальной системы, которая опиралась на массы и в то же время была направлена против них. И предВЧК Дзержинский более, чем кто-либо другой, являл собой олицетворенное противоречие большевистской диктатуры.

В суровом рыцаре революции был очень силен заряд идеализма (как, впрочем, у всех видных большевиков, имевших в прошлом небольшевистское "пятно" в революционной биографии). Дзержинский не был твердым "ленинцем", способным следовать за вождем безоговорочно и безоглядно в направлении любой максимы. Ленин точно знал, в чем можно, а в чем нельзя положиться на своего аргуса. Несмотря на то, что Дзержинский возглавлял одно из ключевых и ответственных ведомств революции, Ленин никогда не допускал его на самые высокие этажи пирамиды власти - Политбюро и Секретариат ЦК партии, памятуя о социал-демократической слабине железного Феликса, которая, порой, бросала его в объятия самой яростной антиленинской оппозиции - например, по вопросу о Брестском мире и в очень важной дискуссии о профсоюзах1. По большому (большевистскому) счету Ленин не доверял Дзержинскому и был по-своему прав.

Колебания Дзержинского непосредственным образом отражались и на его руководстве чекистскими органами. После окончания гражданской войны, он пытался скорректировать их деятельность с учетом интересов широких крестьянских и рабочих масс. Это выразилось в преследованиях и даже расстрелах агентов Наркомпрода, наиболее преступно пользовавшихся своими большими полномочиями в годы продразверстки, беспощадно карал расхитителей и ротозеев - в общем, принялся активно поправлять госаппарат, немилосердно задавивший массы в период военного коммунизма. Дзержинский постоянно взывал и к своим сотрудникам, требуя быть осторожными и не нарушать конституции.

В конце 1920 - начале 1921 года, на гребне политики военного коммунизма, когда даже самые проницательные головы из большевистского Цека не могли предугадать тот стремительный обвал уступок массам, который начнется буквально через месяц, ВЧК, по инициативе Дзержинского, предприняла ряд шагов в этом направлении. 24 декабря 1920 года губчека были извещены о запрете приводить в исполнение высшую меру наказания без санкции ВЧК (за исключением приговоров по делам об открытых вооруженных выступлениях). 30 декабря был издан приказ о том, что арестованные члены различных политических партий должны рассматриваться не как наказуемые, а как временно, в интересах революции, изолируемые от общества. 8 января 1921 года появляется приказ о смягчении условий содержания в тюрьмах для заключенных из рабочих и крестьян. Вслед за этим 13 января ВЧК была сформирована комиссия по изменению карательной и тюремной политики1.

Внимательное чтение этих документов, где нарочитой грубостью вуалировались намерения довольно радикального изменения основ и направления деятельности ВЧК, выдает в самом Дзержинском неоднозначную фигуру в большевистском руководстве. Первый протокол комиссии гласил, что главным принципом должны быть "резко подчеркнутые классовые признаки карательной политики"2. В упомянутом приказе от 8 января говорилось: "Внешних фронтов нет. Опасность буржуазного переворота отпала. Острый период гражданской войны закончился, но он оставил тяжелое наследие - переполненные тюрьмы, где сидят главным образом рабочие и крестьяне, а не буржуи"3. С получением приказа все органы ЧК должны были "в корне" изменить свою карательную политику по отношению к рабочим и крестьянам. Ни один рабочий и крестьянин не должен числиться за органами ЧК за спекуляцию и уголовные преступления. "Лозунг органов Чека должен быть: "Тюрьмы для буржуазии, товарищеское воздействие для рабочих и крестьян"".

Для буржуазии проектировались особо суровые концлагеря. Однако свирепой риторикой в отношении буржуев маскировалось общее смягчение репрессивной политики, поскольку ниже Дзержинский намечает принципы, кардинально противоположные исповедовавшимся ВЧК в 1918 году. Говорится, что грубые признаки различения своего или не своего по классовому признаку - кулак, бывший офицер, дворянин и прочее, можно было применять, когда Советская власть была слаба, когда Деникин подходил к Орлу. Но уже в 1920-м году во время польского наступления такие приемы давали мало результатов. Далее, приказ знакомо обрушивается на враждебно настроенных спецов, которые уподобляются песку, подсыпанному в советскую хозяйственную машину, и тут же следует по существу обратное: "Нельзя применять старые массовые методы в борьбе с буржуазией и спецами в наших хозорганах". Должны учитываться только конкретные улики. В отношении меньшевиков и эсеров органам давалась установка перейти с привычных массовых повальных арестов на "тонкую" осведомительную работу и учет

Железный Феликс был искренен в своем двуличии. Тени расстрелянных толпились у его изголовья, накладывали свою печать на его и без того изможденное лицо. Близился нервный срыв. После того, как он торопливо закладывал основы послевоенной политики ВЧК, на нем самым болезненным образом отозвались кронштадтские события. Старый большевик И. Я. Врачев, сторонник платформы Троцкого на X съезде, впоследствии вспоминал о выступлении Дзержинского на фракционном заседании делегатов-троцкистов, которое произвело ошеломляющее впечатление на аудиторию. Он просил фракцию снять его кандидатуру с выдвижения в члены ЦК, мотивируя тем, что он не хочет, а главное, уже не может работать в ВЧК. "Теперь наша революция вошла в трагический период, - говорил он, - во время которого приходится карать не только классовых врагов, а и трудящихся - рабочих и крестьян в Кронштадте, в Тамбовской губернии и других местах... Но я не могу, поймите, не могу!"2

Этот срыв железного Феликса был сохранен присутствующими в тайне, но настроение главы грозной организации проявилось более чем явно и уже сохранялось до конца. В течение нэпа перерождение Дзержинского давало о себе знать неоднократно в политике ВЧК-ГПУ и в глухих стенах ее потаенной кухни. Через три года Дзержинский уже без обиняков возражал против принятой ЦКК-РКИ линии на послабление карательной политики в отношении "трудящихся" - то есть не возбуждать уголовных преследований против рабочих за мелкие кражи с предприятия по первому разу и в принципе вести все подобные дела (хоть в первый, хоть в энный раз), принимая во внимание "в особенности пролетарское происхождение". 17 февраля 1924 года Дзержинский писал по этому поводу председателю ЦКК Куйбышеву, что "никакого классового признака самого преступника не должно быть", а только персональный подход. Наказание - это не воспитание преступника, а ограждение от него республики1. Но тогда подобные соображения не возымели действия, партаппарат в поисках социальной базы держал курс на культивирование таких прославленных типажей эпохи, как чугункины и шариковы.

В 1922 году в руководстве VIIV определились две тенденции в подходе к перспективам развития карательной политики. Наиболее жесткую линию выражал влиятельный зампред VIIV Уншлихт, который в представленном в апреле 1922 года проекте прямо настаивал на расширении внесудебных полномочий VIIV, подобно имевшимся у ВЧК в годы гражданской войны, вплоть до возврата к широкому применению расстрела. В свою очередь, позиция Дзержинского с начала 1921 года оставалась принципиально неизменной и даже со временем стала еще более склоняться в сторону ослабления, как классового характера репрессий, так и смягчения их методов вообще. Безусловно, как большевик, он не мог переступить через себя и вполне ощущал себя членом особого революционного ордена. В конце 1921-го года появились его категорические возражения против чрезмерно либеральных намерений, зародившихся в правительстве, по установлению контроля Наркомюста над деятельностью ЧК. Дзержинский ставил свое ведомство по партийным и классовым критериям намного выше, чем наркомат Курского с его "спецами", и всячески подчеркивал все более становившийся очевидным факт, что ЧК- это специфическое, не государственное и внезаконное предприятие, что это есть особо организованная "партийная боевая дружина"2.

6 февраля 1922 года ВЦИК принял декрет "Об упразднении ВЧК и о правилах производства обысков, выемок и арестов". Таким образом в форме VIIV при НКВД РСФСР с Дзержинским во главе НКВД был найден временный компромисс между необходимостью сохранить особый карательный орган при партии, одновременно учредив над ним некое подобие советского контроля. Противоположение партийных и советских органов являлось одним из основных приемов Ленина в контроле над государственным аппаратом. Тем более что у него самого в 1921 году произвол чекистов стал вызывать заметное раздражение и вырывать фразы типа: "Арестовать паршивых чекистов"; "Подвести под расстрел чекистскую сволочь"1. Но подобная форма сожития могущественного секретного ведомства под опекой второстепенного наркомата оказалась неэффективной. В 1923 году органы вновь обретают прежний статус, преобразуясь в ОГПУ при СНК СССР.

В связи с переходом к рынку и упадком государственности "партийная дружина", как и все партийно-государственные институты, переживала необычайно тяжелый период. В течение 1922 года было произведено значительное сокращение личного состава войск и органов VIIV. На 1 августа в VIIV состояло 114 324 гласных и негласных сотрудника. К 1 февраля 1923 года штаты VIIV были уменьшены еще на 40%, полномочных представительств VIIV - на 50%2.

В письме руководителя украинской ГПУ В. Н. Манцева Дзержинскому от 20 июня 1922 года дана картина поразительного организационного развала некогда самой монолитной и дисциплинированной силы в советском государственном механизме: "Уважаемый товарищ Дзержинский. Обращаюсь к Вам с письмом, в котором хочу обратить Ваше внимание на тяжелое положение органов VIIV и их сотрудников на Украине. Я думаю, что это общий вопрос и положение их в России едва ли лучше. Денежное вознаграждение, которое уплачивается сотруднику - мизерное, так же как и продовольственный паек. Сотрудник, особенно семейный, может существовать только продавая на рынке все, что имеет. А имеет он очень мало. И потому он находится в состоянии перманентного голодания. На этой почве происходит общее понижение работоспособности, настроение сотрудников озлобленное, дисциплина падает и нужны исключительные условия, чтобы в нужный момент заставить их работать, хоть бы в половину против прежнего. Дальше зарегистрирован ряд случаев самоубийства на почве голода и крайнего истощения. Я лично получаю письма от сотрудниц, в которых они пишут, что принуждены заниматься проституцией, чтобы не умереть с голода. Арестованы и расстреляны за налеты и грабежи десятки, если не сотни сотрудников и во всех случаях установлено, что идут на разбой из-за систематической голодовки. Бегство из Чека повальное. Особенно угрожающе обстоит дело с уменьшением числа коммунистов среди сотрудников. Если раньше мы имели 60% коммунистов, то теперь с трудом насчитываем 15%. Очень часты, если не повседневны, случаи выхода из партии на почве голода и необеспеченности материального существования. И уходят не худшие в большинстве пролетарии". Комиссия Южбюро ВЦСПС рекомендовала сократить численность сотрудников VIIV до предела. "А мы штаты уменьшили уже процентов на 75. Что же еще сокращать" Имеем ли мы право делать это" Работа Чека становится все более сложной... Опасность окончательного развала Чека очень близка". Государство должно позаботиться о полном удовлетворении таких учреждений, как Чека1.

Года оказалось недостаточно, чтобы изменились условия работы чекистов. Описывая положение дел в Нижегородской губернии за март-апрель 1923 года, секретарь местного губкома Н. А. Угланов сообщал, что работники VIIV бегут с работы вследствие нищенских окладов и "полной притупленности" в работе. Цека партии необходимо принять меры для улучшения материального положения чекистов, а также дать директиву приступить к постепенному обновлению состава органов, иначе еще год и мы из активных работников-чекистов будем иметь физических и моральных инвалидов2.

В это же время происходит активная разработка принципов карательной политики нэпа. Дзержинский делал особый акцент на замещении системы карательных мероприятий, сложившейся в годы войны, на более мягкую и экономически рациональную систему концентрированного каторжного труда. В 1923 году он особенно настаивал на организации и широком использовании каторжных работ - "лагерей с колонизацией незаселенных мест и с железной дисциплиной"8. К этому времени в Советской России уже существовали три лагеря особого назначения - Архангельский, Холмогорский и Пертомииский.

В марте 1923 года Дзержинский писал Ягоде по поводу чрезвычайного развития спекуляции в Москве в условиях товарного голода, которая охватила даже государственные и кооперативные учреждения и уже начала непосредственным образом разлагать партийные ряды. Основным средством борьбы он предложил конфискацию имущества и высылку в отдаленные лагеря4.

16 августа в письме Уншлихту Дзержинский поставил вопрос на принципиальную основу: "Высшая мера наказания - это исключительная мера, а потому введение ее как постоянный институт пролетарского государства вредно и даже пагубно... Пришло время, когда мы можем вести борьбу без высшей меры"1. Он полагал своевременным возбудить этот вопрос в ЦК, при условии единомыслия в коллегии VIIV.

22 октября Дзержинский обращается с аналогичными предложениями к Сталину. В ноябре 1923 года Политбюро соглашается с инициативой ОГПУ и затем, почти немедленно, началась операция по высылке из Москвы, а потом из других крупных городов спекулянтов, содержателей притонов, контрабандистов и других "социально опасных элементов"1.

В марте 1924 года ЦИК СССР утвердил Положение о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключений в концентрационный лагерь людей, обвиненных в контрреволюционной деятельности, шпионаже, контрабанде, спекуляции золотом и валютой. Согласно этому документу, ОГПУ получило право без суда ссылать обвиненных на срок до трех лет, заключать в концентрационный лагерь, высылать за пределы СССР3.

В начале 1920-х годов полным ходом шла кампания по ликвидации остатков группировок бывших соратников по социалистическому фронту и неприятелей в деле государственного строительства. После анархистов в 1921 и эсеров в 1922 году, в 1923-м очередь дошла до меньшевиков. В меньшевистскую среду внедрялись агенты, производились чистки госаппарата, вузов, изгнание меньшевиков из Советов. Уничтожение оппозиционного социализма осуществлялось не только мерами прямого полицейского преследования. В задачу, поставленную органам Цека большевиков, входила также идеологическая дискредитация меньшевиков и меньшевизма в глазах городского и, особенно, рабочего населения. Проводилась соответствующая обработка умов в печати.

Но в разгар кампании Дзержинский вновь возбуждает вопрос о последовательном смягчении репрессивной политики, как всегда, осмотрительно прикрываясь мотивами целесообразности. В записке Уншлихту от 27 мая 1923 года, он недвусмысленно дает понять, что против установившейся практики высылок по подозрению, поскольку они организуют, закаливают людей и доканчивают их партийное образование. "Лучше 1000 раз ошибиться в сторону либеральную, - употребляет Дзержинский слово, несвойственное большевистскому лексикону, - чем ---5

<пропуск - 5 строк>

-----прении периода в политике большевиков. Нэп, как яркое сочетание противоположностей не мог не наложить отпечаток на карательную политику, которая' по-прежнему следуя целям укрепления политического монополизма партии, в значительной степени смешалась и утратила прежнее остервенение, приобретенное в предшествующие годы ожесточенной классовой борьбы и гражданской войны.