Текст сборника Набоков о Набокове и прочем || ИНТЕРВЬЮ РЕЦЕНЗИИ ЭССЕ || Часть третья


По поводу адаптации

Перед вами буквальный перевод знаменитого стихотворения Мандельштама (обратите внимание, как правильно по-английски пишется его имя: Mandelshtam), русский оригинал которого приведен в антологии Ольги Карлайл*. В нем шестнадцать строк, написанных четырехстопным (нерегулярным) и трехстопным (регулярным) анапестом по схеме с мужской рифмой bcbc.

i For the sake of the resonant valor of ages to come,
for the sake of a high race of men,
I forfeited a bowl at my fathers' feast 4 and merriment, and my honour.
On my shoulders there pounces the wolfhound age,
but no wolf be blood I am;
better, like a fur cap, thrust me into the sleeve 8 of the warmly fur-coated Siberian steppes,
- so that I may not see the coward, the bit of soft muck, the bloody bones on the wheel, so that all night the blue-fox furs may blaze 12 for me in their pristine beauty.

* Olga Carlisle. Poets on Street Corners. New York: Random House, 1968, pp. 142-


Lead me into the night where the Enisey flows, and the pine reaches up to the star, because no wolf by blood am I, 16 and injustice has twisted my mouth.

(За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей, -
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.
Мне на плечи кидается век-волкодав, Но не волкя по крови своей: Запихай меня лучше, как шапку, в рукав Жаркой шубы сибирских степей...
Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, Ни кровавых костей в колесе; Чтоб сияли всю ночь голубые песцы Мне в своей первобытной красе.
Уведи меня в ночь, где течет Енисей И сосна до звезды достает, Потому что не волкя по крови своей И неправдой искривлен мой рот.)

Множество слов и выражений в стихотворении имеют двойной смысл (например, слово, переведенное как "coward", является омонимом старого русского "трус", означающего "quaking-трясение" как-в "earthquake - землетрясение", а слово, переведенное кaк "injustice-несправедливость", имеет дополнительное значение "falsehood - неправда"), но я ограничусь рассмотрением некоторых самых однозначных фрагментов, которые были неверно переведены или, говоря иначе, искажены Робертом Лоуэллом

в его "адаптации", помещенной рядом с оригиналом, на страницах 143 и 145 сборника.

Строка i: "resonant valor" ("гремучая доблесть" - им. п.); Мандельштам здесь усиливает первоначальный вариант: "гремящая слава" (ringing glory). Г-н Лоуэлл передает это выражение как "foreboding nobility* (благородство, предчувствующее несчастье), что бессмысленно и как перевод, и как адаптация, и что можно обьяснить единственно предположением, что он отыскал зловещее значение этого слова в каком-нибудь бесполезном справочнике, ошибочно переводящем "гремучая" как "rambling" (см. Так же "гремучая змея" - rattlesnake), например, у Луиса Сигала, магистра гуманитарных наук, доктора экономики, доктора философии, составителя русско-английского словаря.

Строка 5: "wolfhound" (волкодав) согласно словарю: "wolf-crusher", "wolf-strangler" эту собаку г-н Лоуэлл превратил в "cutthroat wolf" (волка-убийцу) - еще одно чудо неправильного понимания, неправильного преобразования и неправильной адаптации.

Строка 6: перевод Лоуэлла: "wearthehideof a wolf" (в шкуре волка) означает подражание волку, чего здесь нет впомине.

Строка 8: на самом деле "of the Siberian prairie's hot rur-coat" ("жаркой шубы сибирских степей"). Богатая тяжелая меховая шуба, с которой поэт сравнивает дикий восток России (воистину эмблема его изобильной фауны), низведена автором адаптации до "sheepskin" (дубленки), которая "shipped to the steppes" (послана в степи) с поэтом в рукаве. Мало того, что все это само по себе бредово, сия неслыханная импортация полностью разрушает образный строй произведения. А образный строй поэта - вещь святая и неприкосновенная.

Строки п-12: великолепная метафора 8-й строки здесь достигает кульминации в видении северного сияния, символизируемого блеском серо-голубого меха с намеком на астрономическую геральдику (сравни: Vulpecula - созвездие Лисички). Вместо всего этого автор адаптации предлагает следующее: "I want to run with the shiny blue foxes moving like dancers in the night" (я хочу подружиться с сияющими голубыми песцами, движущимися, как танцоры в ночи) - этакий образчик сказочки в псевдорусском стиле, еще менее привлекательный, чем фокстрот в Диснейленде.

Строка 13: почему в переложении появляется "there the Siberian river is glass" (там сибирская река как стекло)? Наверное, потому, что женский род в прошедшем времени от "течет" (flows), которое стоит у поэта, дает "текла", а его форма "стекла" (flowed down) совпадаете родительным падежом от слова "стекло" (glass). Чудовищнейшая ошибка, если мое предположение правильно, и необъяснимое клише, если я ошибаюсь.

Строка 14, "pine" (сосна): в адаптации - "firtree" (ель), совершенно иное дерево. Подобная путаница происходит по обе стороны Берингова пролива (и, вижу, потворствует ей д-р Сигал).

Строка i6: "or slaver in the wolf trap's steel jaw" (илиболтун в стальной челюсти волчьего капкана) (Лоуэлл) - концовка, перебивающая, так сказать, хребет стихотворению Мандельштама.

Я прекрасно понимаю, что холод яростной верности оригиналу не позволит моему старательному буквальному воспроизведению одного из шедевров русской поэзии стать замечательным английским стихотворением; но я Так же понимаю, что это настоящий перевод, пусть и лишенный живости и рифм, и что приятный стишок автора адаптации - всего-навсего смесь ошибок и импровизации, уродующая прекрасное стихотворение, напечатанное на соседней странице антологии. Когда я думаю, что сегодняшний американский студент, столь послушный, столь простодушный, с такой готовностью следующий в красочный ад за эксцентричным преподавателем, ошибочно примет это переложение за образец мандельштамовской мысли ("поэт уподобляет дубленку, присланную ему из-за границы, волчьей шкуре, которую он отказывается носить"), я не могу избавиться от ощущения, что, несмотря на благие намерения создателей адаптации, неизбежным результатом их усилий, совершаемых в ложном направлении, является нечто очень похожее на жестокость и обман.

Хотя некоторые из английских переложений в сборнике мисс Карлайл, как могут, стараются следовать тексту оригинала, все они по тем или иным соображениям (быть может, героически обороняя главного обвиняемого) объединены одним клеймом: "Адаптации". Что же конкретно адаптировано, что же есть такого адаптированного в явной пародии" Вот что пускай мне скажут, вот что я хочу понять. "Адаптировано", приспособлено к чему? К потребностям слабоумной публики" Ктребованиям взыскательного вкуса? К уровню собственного таланта? Но наша аудитория самая пестрая и одаренная в мире; никакой арбитр благовоспитанного искусства не скажет нам, что можно говорить, а что нельзя; а что касается таланта, то нет в тех парафразах высоты воображения, слитой с глубиной эрудиции, наподобие горы, окруженной своим отражением в озере, - что по меньшей мере стало бы некоторым утешением. Все, что мы имеем, - это откровенные подделки да беспомощные старания безответственной фантазии, которой не дает взлететь груз ошибок, сделанных по невежеству. Если подобные вещи приняли бы международный размах, легко могу вообразить, как Роберт Лоуэлл сам бы обнаружил, что одно из лучших его стихотворений, все очарование которого заключается в точных, тонких штрихах ("... splinters fall in sawdust from the aluminum-plant wall... wormwood... three pairs of glasses... leathery love" - "... щепки с опилками летят с алюминиевого дерева стены... полынная горечь, три пары очков... кожистая любовь"), адаптировано в некой стране неким видным, блаженно не ведающим иных языков иноземным поэтом, которому помогал некий американский экспатриант, обладающий не слишком обширным словарным запасом на любом языке. Затем могло бы так случиться, что возмущенный педант, желая оповестить и защитить нашего поэта, перевел адаптацию обратно на английский ("...I saw dusty paint split and fall like aluminum stocks on Wall Street... six glasses of absinthe... the football ofpassion" - "... я видел, как пыльная краска отслаивалась и падала, словно алюминиевые акции на Уолл-стрит... шесть стака-новабсента... футбол страсти"). Хотел бы я знать, ничьей стороне была бы жертва.

Перевод Валерия Минушина

Юбилейные заметки

Моим первым побуждением было написать об этом, посвященном мне по случаю моего семидесятилетия, выпуске журнала "Трикуотерли" (1970, - 17, Северо-западный университет, Эванстон, Иллинойс) развернутую статью. Вскоре я осознал, что рискую оказаться в положении человека, обсуждающего критические исследования собственного творчества- нечто, чегоя всегда избегал. Правда, Festschrift* - предлог для подобного рода упражнений весьма примечательный и нечастый, но мне не хотелось создавать и тени прецедента, а потомуя просто решил опубликовать черновые заметки, которые набросал как объективный читатель, стремящийся к искоренению малейших фактических неточностей, от которых должен быть свободен столь чудесный подарок; ибо я знал, скольких трудов стоило редакторам, Чарльзу Ньюману и Альфреду Аппелю, подготовить его, и помнил, с какой твердостью приглашенный соредактор, собирая ингредиенты этого роскошного пира, отказался показать мне до публикации хоть кусочек или хлебную крошку.

Бабочки-один из наиболее тщательно продуманных и трогательных даров этоготома. Старинная гравюра катаграм-маобразного насекомого замечательно воспроизведена двенадцать раз, создавая впечатление двойного ряда или "блока" образцов в застекленном шкафчике; и есть еще прекрасная фотография Алой восхитительной (но нимфалиды - название семейства, к которому принадлежат эти бабочки, а не их рода, последний называется Vanessa-это первый уголек моей язвительности).

АЛЬФРЕД АППЕЛЬ-МЛАДШИЙ

Господин Аппель, приглашенный соредактор, пишетодвух моих важнейших прозаических произведениях. Его эссе "Истоки "Лолиты" - высочайший образец того редкого случая, когда искусство и эрудиция встречаются на сверкающем горном кряже выверенной информации (что является главной, и для меня наиболее приемлемой, функциейлите-ратурной критики). Мне бы хотелось сказать много больше о его находках, однако скромность (добродетель, которую заурядный критик более всего ценит в авторах) лишает меня этого удовольствия.

Еще одна его работа в этом драгоценном сборнике - "Толкование "Ады". В начальном абзаце "Ады" я посадил три грубых ошибки, призванных высмеять неверные переводы русских классиков: первое предложение романа "Аппа Karenin" (без дополнительной "а", печатник, она не была балериной) выворачивается наизнанку; отчеству Анны Аркадьевны присваивается гротесковое мужское окончание; название семейной хроники Толстого неряшливо перевирается вымышленным Стоунером или Л оуэром (кажется, я получил по меньшей мере дюжину писем от негодующих или озадаченных читателей, некоторые из них имели русские корни, так и не прочитавших "Аду" дальше первой страницы). Более того, все в том же важном абзаце "гора Табор" и "Понтий" отсылают, соответственно, к преображениям и предательствам, которым подвергают великие тексты претенциозные и невежественные переводчики. Последнее предложение

является дополнением к заметкам г-на Аппеля по данному вопросу, содержащимся в его блестящем эссе "Толкование "Ады". Признаюсь, его работа доставила мне при чтении огромное удовольствие, и все же я просто обязан исправить одну закравшуюся в нее ошибку: мой Балтийский Барон абсолютно и категорически не связан с г-ном Норманом Мейлером, писателем.

"Набоков и Чехов" господина Карлинского-весьма примечательное эссе, и я с благодарностью принимаю соседство с А. П. в одной лодке - на русском озере, на закате - он рыбачит, я наблюдаю за кружащими над водой бражниками. Г-н Карлинский задел таинственную, чувствительную струну. Он прав, я действительно нежно люблю Чехова. Однако мне не удается найти своему чувству разумного объяснения. Я с легкостью могу проделать это в отношении другого, более великого художника, Толстого, благодаря вспышке того или иного незабываемого пассажа ("....как нежно она сказала: "и даже очень" - Вронский, вспоминающий ответ Китина какой-то банальный вопрос, который навсегда останется для нас неизвестным), но когда я с той же беспристрастностью представляю себе Чехова-то вижу лишь мешанину из ужасных прозаизмов, избитых эпитетов, повторов, врачей, неубедительных обольстительниц и тому подобного; и тем не менее именно его книги я взял бы с собой в путешествие на другую планету.

В другой статье-о "Русском переводе Льюиса Кэрролла Набокова" - тот же критик слишком добр к моей "Ане в стране чудес" (1924) Насколько бы лучше удался мне этот перевод пятнадцатью годами позднее! Хороши только стихотворения и игра слов. Я нашел странный ляп в "Черепаховом супе": орфографическую ошибку в слове лохань (разновидность ведра), которую я к тому же снабдил неверным родом. Кстати сказать, я ни разу (и по сей день) не видел других русских переводов этой книги (вопреки предположению г-на Карлинского), а потому использование мной и Поли-ксеной Соловьевой идентичной модели для переложения одной из пародий-совпадение. С удовольствием вспоминаю, что одним из обстоятельств, побудившим Уэлсли-колледж предложить мне должность лектора в начале сороковых годов, было присутствие моей редкой "Ани" в Уэлслийском собрании изданий Льюиса Кэрролла.

РОБЕРТ ОЛТЕР

Эссе г-на Олтера об "Искусстве политики в "Приглашении на казнь" - яркое отражение этой книги в уме читателя. Оно практически безупречно, так что я могу добавить лишь, что чрезвычайно благодарен г-ну Олтеру за его цитату из "Дара", "могущую послужить полезным для истолкования всей политической и социальной реальности в более раннем романе".

СТЕНЛИ ЭДГАР ХАЙМАН

В своей первоклассной статье "Рукоятка" г-н Хайман обсуждает "Приглашение на казнь" и "Под знаком незаконнорожденных" -два конца гротескного узора, между которыми теснятся мои остальные тома. Я являюсь большим поклонником поэмы Рэнсома о Капитане-Плотнике, которую метко упоминает г-н Хайман.

ДЭБНИ СТЮАРТ

Я должен указать на две восхитительные маленькие ошибки в очень интересной работе г-на Стюарта "Смех во тьме: измерения пародии": i) кинофильм, в котором моей героине предлагают небольшую роль в 20-х, не имеет ничего общего с "Анной Карениной? Гарбо (из которого, между прочим, я видел только несколько кадров); но вот о чем бы мне хотелось заставить поразмышлять читателей, так это о моем уникальном даре предвидения, ведь имя исполнительницы главной роли (Дорианна Каренина) в выдуманной мной в 1928 году картине служит прообразом актрисы (Анны Кариной), которой предстояло сыграть Марго спустя сорок лет, в фильме "Смех во тьме" и 2) г-н Стюарт искусно забавляется с идеей, что Альберт Альбинус и Аксель Рекс - "двойники", причем одним из ключей к загадке является то, что Марго находит в справочнике телефонный номер Альбинуса не под буквой "А", но под "Р". На самом деле эта "Р" - лишь типографская ошибка (инициал верно соотнесен с фамилией персонажа в первом англоязычном издании романа, Лондон, 1936 г.).

ДЖОРДЖ СТАЙНЕР

Статья г-на Стайнера ("Космополит") выстроена на массивных абстракциях и зыбких обобщениях. Здесь следует выделить и выправить несколько конкретных деталей. Он абсурдным образом преувеличивает мастерство Оскара Уайльда во французском. По-человечески понятно, но подловато, что он бранит моего Вана Вина за насмешки над моей же "Политой" (которую, в преобразованной форме, я великодушно передал транспонированному собрату по перу); возможно, ему следует прочитать "Аду" внимательнее, чем те идиоты, которых он справедливо клеймит за то, что прозрачную и точную прозу художника они отвергли как алхимическую. И еще я должен опровергнуть некоторые ложные сведения: я никогда не принадлежал к haute bourgeoisie", к которой он меня хмуро причисляет (совсем как тот критик-марксист, рецензент "Памяти, говори", классифицировавший моего отца как "плутократа" и "дельца?!). Набоковы были солдатами и землевладельцами с (по крайней мере) пятнадцатого столетия.

* Высшая буржуазия (фр.).

БАРБАРА ХЕЛЬДТ МОНТЕР

В своей, в остальном безупречной, небольшой работе "Весна в Фиальте": выбор, подражающий случаю", госпожа Барбара Монтер допустила библиографическую неточность. Она подразумевает, что я написал русский оригинал рассказа около 1947 года, в Америке. Это не так. Он был написан по меньшей мере двенадцатью годами ранее, в Берлине, и впервые опубликован в Париже ("Современные записки", 193бг.), задолго до того, как вышел в сборнике Издательства им. Чехова, Нью-Йорк, 1956 г. Английский перевод (выполненный Петром Перцовым и мной) впервые появился в журнале "Харперз Базар" в мае 1947 года.

ДЖЕФФРИ ЛЕОНАРД

Неуверен, вполне ли г-н Леонард понял, что имеет в виду Ван Вин своей "тканью времени" в предпоследней части "Ады". Прежде всего, что бы я ни говорил в прежнем интервью, именно в этой части, а не во всем романе (как где-то верно отметил Альфред Аппель), яркие метафоры, выстроенные вокруг одной путевой темы, постепенно накапливаются, исполняются жизнью и образуют историю поездки Вана из Гризон в Вале - после чего вся постройка распадается и возвращается к абстракции последней ночи одиночества в отеле в Во. Другими словами, это лишь структурный прием: вановская теория времени не существует вне ткани одной только части романа "Ада". Во-вторых, г-н Леонард вероятно не прочувствовал значения приводимого в контексте слова "ткань" оно означает нечто совершенно отличное оттого, что Пруст называл "утраченным временем", и ведь именно в каждодневной жизни, в залах ожидания вокзалов жизни можем мы сосредоточиться на "чувстве" времени и нащупать саму его ткань. Я Так же протестую против втягивания "Антитерры", что суть лишь узорный эпизод, в обсуждение предмета, единственной правомерной

областью которого является четвертая часть, а не роман в целом. И наконец, я ничем не обязан (как, вероятно, думает г-н Леонард) знаменитому аргентинскому эссеисту и его весьма путаной компиляции "Новое опровержение времени". Г-н Леонард потерял бы меньше времени, направься он прямиком к Беркли и Бергсону.

НИНА БЕРБЕРОВА

В превосходной статье мисс Берберовой о "Бледном огне" я обнаружил пару незначительных ошибок: Кинбот молит "дорогого Иисуса" избавить его от пристрастия к фавненкам не затем, чтобы излечиться от головной боли, как полагает автор статьи; и профессор Пнин, чье присутствие в этом романе мисс Берберова не заметила, все же появляется на страницах книги собственной персоной со своей собакой (комментарий к строке 949). Мисс Берберовой, однако, гораздо лучше удается изображение персонажей моих романов, чем описание В. Сирина, одного из моих персонажей в "реальной" жизни. В своей второй статье, "Набоков в тридцатых" (извлеченной из недавней книги воспоминаний, "Курсив мой"), она позволяет себе эксцентричные неточности. Может быть, я рассеян, возможно, я слишком откровенно говорю о своих литературных вкусах, пусть так, но мне бы хотелось, чтобы мисс Берберова привела хотя бы один конкретный пример того, как я прочитал книгу, которой никогда не читал. В своем предисловии (25 июня 1959 г.) к англоязычному изданию "Приглашения на казнь" я довольно подробно высказался о подобной чепухе. В ее воспоминаниях содержится Так же некая портняжная деталь, которую мне предстоит выправить. Никогда, ни в Париже, ни где-либо еще, не было у меня "смокинга, который дал [мне] Рахманинов". я не встречался с Рахманиновым до своего отьезда из Франции в Америку в 1940 году. Он дважды, через друзей, посылал мне небольшие суммы денег, и теперь

мне хотелось бы поблагодарить его лично. Во время нашей первой встречи в его квартире на Вест-енд авеню я упомянул, что меня пригласили прочитать курс лекций в летней школе в Стэнфорде. На следующий день я получил от него картонную коробку с несколькими предметами старинной одежды, среди которых была визитка (скроенная, вероятно, во времена прелюдий), которую, как он надеялся-так говорилось в милой коротенькой записке-я надену на свою первую лекцию. Я отослал благонамеренный подарок обратно, но (глоток теа culpal)* не удержался от соблазна рассказать об этом одному или двум людям. Спустя двенадцать лет, когда мисс Берберова сама мигрировала в Нью-Йорк, она, должно быть, слышала этот анекдот от одного из наших общих знакомых, Карповича или Керенского, после чего утекло или, вернее, умчалось еще четверть века и вот каким-то образом визитка трансформировалась в ее сознании в смокинг, относящийся к более ранней эре моей жизни. Сомневаюсь, что в Париже, в тридцатых, во время моих нескольких непродолжительных встреч с мисс Берберовой, мне доводилось быть одетым в свой старый лондонский смокинг; и уж конечно не во время обеда в "L'Ours" (с которым, кстати, не имеют ничего общего ни "Урсус" в "Аде", ни "Медведь" в Санкт-Петербурге); так или иначе, не понимаю, как тот или другой предмет моей одежды мог напомнить о вдвойне анахроничной визитке, в которую рядит меня мемуарист. Насколько же добрее она к моим книгам!

ПИТЕР ДУБИН

Разноцветные песчинки, предлагаемые г-ном Лубиным в "Пустячках и безделушках", потрясают воображение. Такие его находки, как "в углу" иглу земного глобуса [сочетание свечения с тлением] - превосходят то, что я сам смог предложить в этой строке. Очень изящно он идет по следу и находит у Элиота берлоги трех терминов, над которыми бьется бедный человечек в "Бледном огне". Я восхищен и его определением тезиса (тип I), как "семантической нижней юбки, надетой на нагое существительное под платьем эпитета", и лубиновским "предваряющим" тезисом, который иллюстрируется шекспировским светлячком, что "гасит свой ненужный огонек".

А пародия на интервью с Набоковым (хотя и чуть более изысканное и радужное, чем могли быть мои собственные ответы) достаточно убедительна, чтобы увлечь читателей.

Степень беспокойства, которое я испытывал по поводу хрупкости собственного английского в 1939 году, во времена, когда я оставил русский язык, можно измерить тем фактом, что даже после того, как мадам Леон прочла рукопись моего "Себастьяна Найта" в Париже, где он был написан, и я переехал в США, я умолил покойную Агнессу Перкинс, восхитительную главу английского отделения в Уэлсли, помочь мне в выверке гранок романа (купленного за $150 в 1941 году издательством "Нью Дайрекшнз"), и что позже, еще одна добрейшая дама, Сильвия Беркман, выверяла грамматику моих первых англоязычных рассказов, появившихся в "Атлантике" в начале сороковых.

Сожалею, что в дружелюбно модулированном "Воспроизведении" Люси Леон не рассказывает более подробно о своем брате, Апексе Понизовском, которого я очень любил (мне в особенности нравится вспоминать ту его тихую эксцентричность, которой он внушал нежность всем сокурсникам в Кембридже, как, например, когда во время беседы у камина он с совершенным спокойствием проглотил содержимое случайно оказавшегося рядом пузырька с чернилами). В рассказе об обеде с Джеймсом Джойсом в Париже меня умиляло, как меня изобличают в застенчивости (после стольких газетных упреков в "высокомерии"); однако верно ли ее впечатление? Она изображает меня робким молодым художником; на самом деле мне было сорок, и я достаточно ясно представлял себе свой вклад в русскую словесность, чтобы не испытывать смущения в присутствии любого современного писателя. (Случись мадам Люси встречать меня на вечеринках чаще, она, возможно, осознала бы, что я всегда скучный гость, не склонный и не способный блистать в обществе).

Другая маленькая ошибка относится к палиндрому, который я написал ей в альбом. Для русского языка в обратимых предложениях не содержится ничего нового: анонимные песочные часы "а роза упала на лапу Азора" известны детям так же хорошо, как, в другой детской, "аНе was 1 ere 1 saw Elba?*. Первая строка моего "Казака", по сути дела, не моя (кажется, ее подарил мне покойный Владимир Пиотровский, удивительно одаренный поэт); новое же заключается в том, что я расширил палиндром в рифмованное четверостишие, где три последние строки образуют непрерывный смысловой ряд, хотя и каждая из них является обратимой.

ИРВИН ВЕЙЛ

Любопытно, но заметка, приложенная к моему "Казаку? Ирвином Вейлом (который, в том же томе, посвятил интересное эссе моей "Одиссее"), Так же нуждается в поправке. Его утверждение о том, что "и третья, и четвертая строки являются палиндромами, если исключить последние [?] слоги" - совершенно неверно; все четыре строки являются палиндромами, и ни один из "последних слогов" не подлежит исключению**. Особого сожаления заслуживает сделан-

* Дословно: "Могуч я был, пока неувидел Эльбы" (англ.). ** Данная ошибка вызвана неверной транскрипцией палиндрома на с. 218 журнала "Трикуотерли", выпуск 17. Русское слово "рвать", первое изданный г-ном Вейлом неверный перевод одного из них. Он перепутал русское обозначение для алоэ (род растения) со словом "алый", означающим оттенок красного, которое тоже переведено неправильно, превратившись в "пурпурный?!

Я Так же должен оспорить невразумительное утверждение в статье г-на Вейла "Одиссея переводчика". Русский юрист Е. М. Кулишер вполне мог быть "давним знакомым" моего отца, но он не был "близок семье Набоковых" (я лично его не помню), и я нигде и никогда не произносил слов, которые г-н Вейл приписывает мне в первом абзаце своей статьи.

МОРРИС БИШОП

Мой старый друг Моррис Бишоп (мой единственный близкий друг на кампусе) глубоко тронул меня воспоминаниями о моем пребывании в Корнелле. Этому я посвящаю целую главу в "Продолжай, Мнемозина" - книге воспоминаний, посвященной двадцати годам, которые я провел в приютившей меня стране, после двадцати лет жизни в России и стольких же в Западной Европе. Мой друг полагает, что меня раздражала неосведомленность студентов, посещавших мой курс, посвященный Пушкину. Вовсе нет. Что меня раздражало и злило, так это отсталость корнеллской системы Научной Лингвистики.

РОСС ВЕЦСТЕОН

Я помню большинство своих лучших студентов на курсах в Корнелле. Г-н Вецстеон был одним из них. Моя "диаграмма Холодного Дома", которую он с таким умилением вспоминает, сохранилась среди моих бумаг и появится в сборнике лек-слое в строке четвертой, было помещено в конец третьей строки. Ошибки в транскрипции и в заметке (с. 217) будут исправлены в отдельном издании этого тома (в мягкой обложке), которое выйдет осенью в издательстве "Саймон и Шустер". (Примеч. В. Набокова).

ций ("Холодный дом", "Мэнсфилд-парк", "Госпожа Бовари" ит.д.), который я собираюсь однажды опубликовать. Странно думать, что никогда больше я не смогу ощутить прохладную грань девственного мела между указательным и большим пальцами или не пошучу о "седой [плохо вытертой] доске", и не буду вознагражден двумя или тремя сдавленными смешками (РВ? АА? НС").

ДЖУЛИАН МОЙНАХАН

В очаровательной статье "Лолита" и смежные воспоминания" г-н Мойнахан вспоминает своего профессора русского, покойного д-ра Леонида Страховского (большинство лекторов иностранного происхождения были "докторами"). Я знал его, и он вовсе не напоминал моего Пнина. Мы встречались на литературных вечерах в Берлине полвека назад. Он писал стихи. Носил монокль. Был лишен чувства юмора. Он в драматических подробностях рассказывал о своих приключениях в военной и гражданской жизни. Большей части его историй было свойственно увядать в кульминационный момент повествования. Гребная лодка, в которой он бежал из России, дала течь посреди Балтийского моря. Когда его спрашивали, что случилось потом, он лишь вяло махал рукой в русском жесте отчаяния и отречения.

ЭЛЛЕНДЕЯ ПРОФФЕР

Отчет Эллендеи Проффер о моих русских читателях одновременно обнадеживает и вызывает грусть. "Все советские возрастные группы, - замечает она, - склонны считать, что литература выполняет дидактическую функцию". Этообо-значивает некий тупик, несмотря на новое поколение талантли вых людей. "Жалкий удел", - как пишет "Литературная газета? a. propos de bottes* (4 марта 1970 года).

* Ни к селу ни к городу (фр.).

стэнли элкин

Несколько абзацев в "Трех встречах" г-на Элкина, пародии на тему"Япомню...", необычайно смешны, как, например, фарсовое разнообразие повторов или случайное замечание о "прелестных яйцеобразных формах", которые он ия встретили в "экспедиции вверх по Ориноко". А наша третья встреча - просто взрыв смеха.

роберт п.хьюз

Г-н Хьюз, в своих "Заметках о переводе "Приглашения на казнь", заметил, как очень немногие критики, поэзию Тамариных садов и их метаморфозу в тамараки*. В трансе обьективности, в который погрузило меня чтение поздравительных посланий, я готов признать, что рассуждения г-на Хьюза о мучениях и триумфах, сопутствовавших этому переводу, очень проницательны и заслуживают прочтения.

карл р.проффер

Г-н Проффер, обсуждающий еще один перевод, другого, гораздо более раннего моего романа - "Король, дама, валет", принялся за более неблагодарную работу: во-первых, потому, что перевод "Короля, дамы, валета? "не избывает слабостей оригинала", и, во-вторых, потому, что правка и переложение затмевают интерес к верности тексту. Он размышляет, какие "более тяжкие грехи" (чем замысел убийства собственного дяди) мог совершить трусливый и жестокий Франц между двадцатыми и шестидесятыми годами в Германии, но стоит задуматься хотя бы на мгновение, и читатель осознает, какой деятельностью мог заниматься человек подобного склада в самом центре этого временного интервала. В заключение "Новой колоды набоковских валетов" г-н Проффер выражает надежду, что английская версия "Машеньки" будет совершенно отлична от русского оригинала. Ожидания стали причиной гибели не одного искусного игрока.

в.б.скотт

Я с огромным удовольствием прочитал эссе г-на Скотта о моем переводе "Евгения Онегина", "Кипарисовая вуаль", еще когда оно впервые вышло в зимнем, за 1965 год, номере "Трикуотерли". Это-целительное чтение. Мой улучшенный подстрочник теперь готов к публикации.

Г-н Скотт является автором и заключительного произведения в томе, письма, адресованного Тимофеем Пниным "Многоуважаемому профессору Эпплу [sicp, удивительного творения, в котором ученость и веселость сплетаются, производя на свет монограмму шедевра. И эта ледяная ярость примечаний!

сол стайнберг

Магия кроется в каждом росчерке пера и каждом завитке восхитительного диплома, который Сол Стайнберг написал для моей жены и меня.

р.м.адамс

Письмо г-на Адамса, посвященное мне и адресованное "Мсье ле Барону де Стендалю", -умнейшая вещица, напоминающая мне, ужне знаю почему, о тех зловещих маленьких чудесах, которые составители шахматных задач называют суиматами (белые принуждают черных выиграть за определенное количество ходов).

энтони бёрджесс

В стихотворении г-на Бёрджесса мне особенно понравилась мальтийская кошка бакалейщика, любившая сиживать на чаше весов и весившая, как обнаружилось, 2 ротоло.

Энтони Бёрджесс

АЛЬБЕР Н. ГЕРАР

"И даже Колетт, - говорит г-н Герар в своем посвящении "Аде", - не передавала телесные ткани и оттенки с таким изяществом". Эта дама упоминается в "Аде".

ГЕРБЕРТ голд

Сочетая правду и вымысел в узорах пробивающегося сквозь жалюзи света, г-н Голд вспоминает о наших встречах на севере штата Нью-Йорк и в швейцарском отеле. Я с удовольствием вспоминаю переписку с озадаченным редактором "Сатэ-дей ивнинг пост", для которого он написал то, что, как мне казалось, должно было явиться интервью со мной - или, по крайней мере, с человеком, роль которого я обычно исполняю в Монтрё.

РИЧАРД ХОУАРД

Стихотворение господина Хоуарда "В ожидании Ады" содержит чудесное описание некоего гранд-отеля Зеркал, весьма похожего на некоторый из тех "почти жемчужных нугообразных art-nouveau" гостиниц, где я "ожесточенно работал" во время недавнего sejours* в Италии.

ДЖОН АПДАЙК

Я благодарен г-ну Апдайку за содержащееся в его стильном поздравлении упоминание о маленькой парижской проститутке, о которой с такой тоской вспоминает Гумберт Гумберт. С другой стороны, я не вижу никаких оснований для столь резкого и презрительного отзыва о маленьком издательстве, выпустившем превосходные издания четырех моих книг.

Р. Г. В. ДИЛАРД

Стихотворение г-на Диларда "День, загородный дом" необычайно привлекательно - в особенности "свет, струящийся сквозь листья-бабочки" в четвертой строфе.

* Пребывание, посещение (фр.).

Джон Апдайк

ГОРТЕНЗИЯ КАЛИШЕР

Преторианское посвящение мисс Калишер выражает, в форме усложненной метафоры, ее готовность разделить паранойю своих собратьев по перу. Хотя это и может показаться странным, но и лучший шатер абсолютно зависим от типа страны, посреди которой он раскинут.

ДЖЕК людвиг

Вспоминаю, не без удовлетворения, как часто и яростно, в последний год моей учебы в школе в России (который был Так же первым годом революции), большинство моих учителей и некоторые из одноклассников называли меня "иностранцем", потому что я отказывался присоединиться к политическим декларациям и демонстрациям. В своей блестящей маленькой статье г-н Людвиг, с большой симпатией и проницательностью, указывает на возможность подобных же обвинений со стороны моих новых сограждан. Им, однако, не впору тягаться с Владимиром Васильевичем Гиппиусом, моим пламенным, рыжеволосым учителем русской литературы.

ДЖОН БАРТ

Дорогой г-н Б.:

Спасибо за Ваши поздравления с днем рождения. Позвольте и Вам пожелать многочисленных годовщин. Как много прекрасных людей стоит у моей колыбели! Приятно было узнать, что Вам нравится Макс Планк. Мне он тоже очень нравится. В отличие от Сервантеса! Сердечно Ваш В. Н.

КЛАРЕНС БРАУН

Строки 31-32 очаровательного, написанного по-русски стихотворения г-на Брауна содержат инверсию типа "петля

Джон Барт в петле", которой мог бы гордиться и старина Ломоносов: "Why, better of Dante's Helljorhim toburn in theseventh circle** - в дословном переводе. Его карикатуры в британском еженедельнике восхитительны.

ЧАРЛЬЗ НЬЮМАН

Редактор "Трикуотерли", в "Американизации В. Н. "(бодрящий, в данном случае, физический процесс!), вспоминает, как взял с собой "Бледный огонь" на "армейские сборы в жаркий Техас", отделив его от обложки и держа его "чистым и свернутым в свиток, в потайном кармане солдатских брюк, подальше от глаз караульного сержанта". Это прекрасно написанная и очень трогательная эпическая история.

дэвид ВАГОНЕР

"Смеху во тьме" воздается по заслугам в зловещем стихотворении г-на Вагонера.

РИЧАРД СТЕРН

В строках г-на Стерна мне нравятся эпитеты "изобильный, тройственный", ноя неуверен, что кого-либо из четверки Карамазовых (гротескного, скучного, истеричного и тощего, соответственно) можно назвать "печальным".

ЭНДРЮ ФИЛД

Мой добрый друг, г-н Филд, написал несколько прекрасно стилизованных заметок, в одной из которых выражается надежда, что "В. Н. сможет присутствовать на церемонии открытия собственной статуи (Петр Великий на невидимом коне)". Это внезапно напомнило мне о несхожем эпизоде, произошедшем в Калифорнии, где как ая-то причудливая скульптурная композиция, любовно установленная русской

* "Да, лучше дантова ада гореть ему в седьмом кругу" (англ.). боб

общиной в память о дуэли Пушкина, частично распалась через пару лет после возведения, причем Пушкин исчез, но нетронутой осталась фигура великолепного Дантеса, наводящего пистолет на потомков.

БРАК БРОУЭР

"Социополитическая" природа посвящения г-на Броуэра "Лолите" вовсе мне не отвратительна (как он скромно предполагает) и вполне компенсируется особой точностью его артистичных штрихов.

ИРВИН ШОУ

В своих "Советах молодому писателю" г-н Шоу приводит примеры из жизни, трудов и успеха "Владимира Н. взобравшегося на холм в Швейцарии". Ирвину Ш. взобравшемуся на холм неподалеку, я посылаю, посредством альпийского рожка, свои наилучшие пожелания.

ДЖЕЙ НОГЕБОРН

В очень хорошеньком маленьком стихотворении г-н Ноге-борн, похоже, рифмует, что несколько удивительно, слова "Набоков" и "love". Я бы предложил "talk of" или "balk of", как нечто более подходящее к ударной средней гласной этой неуклюжей фамилии ("Набо-о-ков"). Однажды я сочинил для своих студентов следующий стишок:

The querulous gawk of Aheronat night Prompts Nabokov To write*.

* Ночью, под горканье Цапли, вдруг встать Т я не т Набокова,

Сесть и писать. (Пер. М. Попцовой.)

РИЧАРД ДЖИЛМАН

Посвящение г-на Джилмана "Аде" опубликовано во время, когда я все еще думаю, что из всех моих книг именно она наиболее точно соответствует своему замыслу; потому я не могу не быть растроган его добрыми словами.

ДЖОРДЖ п.эллиотт

Среди моих рассказов "Знаки и символы" остаются старым любимцем. Я счастлив, что г-н Эллиотт выделил его для своего комментария, и что фраза из "Ады" предваряет его превосходную лаконичную статью.

АЛЬФРЕД КЕЙЗИН

Последнее великолепное приветствие исходит от одного из моих наиболее дружески настроенных читателей. Оно заканчивается на эмоциональной ноте, которая будит во мне ответные чувства, хотя я и не способен сформулировать их с силой и чувством г-на Кейзина.

Перевод Марка Дадяна

Символы Роу

"Похоже на то, - утверждает г-н Роу в предисловии к своей книге, -что Владимир Набоков (не без помощи приемов, которые будут описаны ниже) еще какое-то время будет вызывать учащение пульса у своих читателей".

"Приемы, которые будут описаны ниже", - славная фраза: возможно, в ней скрыто даже больше, чем намеревался сказать автор, но ко мне она не совсем подходит. Цель этой статьи-не ответ критику, а скромная просьба сменить обьект исследования. Книга состоит из трех частей. Не имея особых возражений против первых двух частей, озаглавленных соответственно "Немного о русском языке" и "Набоков как постановщик спектакля", я решительно протестую против абсурдных непристойностей в третьей части, названной "Сексуальные манипуляции".

Можно только поражаться, с каким усердием, не жалея времени, г-н Роу выискивал эротические пассажи в "Лолите" и "Аде" - труд, чем-то схожий с выборкой всего, связанного с морскими млекопитающими в "Моби Дике". Впрочем, это его личные склонности и причуды. Возражаю я исключительно против того, как г-н Роу воистину "манипулирует" самыми невинными моими словами и извлекает из них сексуальные "символы". Само понятие символа всегда вызывало у меня отвращение, и я не устану повторять, как однажды провалил студентку- простодушную жертву, увы, обманутую моим предшественником, - которая написала, что Джейн Остен называет листья "зелеными" потому, что Фанни полна надежд, а зеленый-это цвет надежды. Жульническое бряцание символами привлекательно для окомпьюченных умов студентов колледжей, но оно разрушительно действует как на здравый незамутненный рассудок, так и на чувствительную поэтическую натуру. Оно разведает и сковывает душу, лишает ее игры красок и не дает возможности радостно наслаждаться очарованием искусства. Ну кого, скажите на милость, может поразить тонкое наблюдение г-на Роу, что, если верить его курсиву, в слове manners - в предложении о шведском гомосексуалисте с вызывающими манерами (с. 148) - и в слове manipulate (далее) обнаруживается нечто мужское (man)? Из моего "фитилькового мотылька" (wickedly folded moth) г-н Роу извлекает "фитиль" (wick), который, как-мы, фрейдисты, знаем, обозначает мужской половой орган. "Я" (I), которое произносится одинаково со словом "глаз" (eye), его же и заменяет, а "глаз", в свою очередь, символизирует женские половые органы. Слюнявить кончик карандаша всегда означает сами знаете что. Футбольные ворота видятся г-ну Роу входом во влагалище (которое он, очевидно, представляет себе прямоугольным).

Я хотел бы поделиться с ним следующим секретом: когда мы имеем дело с писателем определенного типа, часто случается так, что целый абзац или извилистое предложение существует как самостоятельный организм со своей собственной образностью, своими чарами, своим цветением, и этим оно особенно ценно, но в то же время легко уязвимо, так что если некий пришелец, глухой к поэзии и лишенный здравого смысла, вторгается в него со своими подложными символами, разрывая и искажая его словесную ткань (как г-н Роу неуклюже попытался сделать на с. 113), тогда магия текста исчезает и он становится добычей могильных червей-символов. Те слова, которые г-н Роу на своем академическом жаргоне ошибочно

именует "символами", полагая, что романист с хитроумием идиота насадил их в своем саду, чтобы ученым умам было над чем поломать голову, на самом деле не являются ни ярлыками, ни указателями и уж конечно ни мусорными ящиками Венской обители, но живыми кусочками целостной картины, рудиментами метафоры и отголосками творческого чувства. Роковой недостаток трактовки г-ном Роу таких простых слов, как "сад" или "вода", состоит в том, что он рассматривает их как абстракции и не в силах осознать, что, например, шум наполняемой ванны в мире "Камеры обскура" так же отличается от шелеста лип поддождем в "Память, говори", как "Сад наслаждений? Ады отличается от лужаек "Лолиты". Если предположить, что в моих книгах под словом "кончить" (come) всякий раз имеется в виду организм, а "часть тела" (part) всегда подразумевает гениталии, легко вообразить, какую сокровищницу непристойностей найдет г-н Роу в любом французском романе, где приставка con встречается настолько часто, что каждая глава превращается в компот из женских половых органов. Думаю, однако, что он не настолько силен во французском, чтобы отведать подобное блюдо; равно как недостаточно хорошо владеет русским, чтобы им "сексуально манипулировать", поскольку даже "отблеск" (otblesk) - видимо, спутанный с "отливом" (otliv), - он принимает за "низкий прилив" (с. ш), а несуществующее "триаж" (triazh) -за "тиранию", вто время как я в действительности использовал (а он неправильно транскрибировал) "тираж" (tirazh) - обычный издательский термин.

Можно простить критику, если он решит, что я просто выдумал слова "slillicide" и "ganch", которых нет в его куцем лексиконе; можно понять недалекого читателя "Приглашения на казнь", который примет на веру, что палач испытывает гомосексуальное влечение к своей жертве, тогда как на самом деле страстный взгляд душегубца выражает алчность живодера, вожделеющего свернуть шею живому цыпленку;

но я нахожу непростительным и недостойным ученого то, как г-н Роу выжимает из моих рассуждений о просодии (в Комментарии к переводу "Евгения Онегина") потоки фрейдятины и позволяет себе истолковывать "метрическую длину" как эрекцию, а "рифму" как пик эротического наслаждения. Не менее смехотворно и его пристальное внимание к Лолитиной игре в теннис и утверждение, что теннисные мячики-это, извините, яйца (богатыря-альбиноса, не иначе). Добравшись до моего увлечения шахматной композицией в "Память, говори", г-н Роу находит "сексуальные аналогии" в таких выражениях, как "сдвоенные пешки" и "нащупывать фигуру в коробке", - что крайне оскорбительно как для шахмат, так и для композитора.

На обложке книги изображена бабочка, зачем-то порхающая над пламенем свечи. На свет летят мотыльки, а не бабочки, и этот ляп иллюстратора в полной мере согласуется с качеством нелепо-скабрезных измышлений г-на Роу. Но его будут читать, его будут цитировать, и в крупнейших библиотеках его книга будет соседствовать с моими аллеями и туманами.

Перевод С. Слободанюка и Н. Михалюка

Вдохновение

Осознание, оживление или творческий импульс, в особенности выражающийся в высоком произведении искусства.

Словарь Вебстера, второе изд. без сокр. 1957.

Энтузиазм, который охватывает (entraiine) поэтов. Так же физиологический термин (insufflation):"... волки и собаки воют только на вдохе (инспирации); в этом несложно убедиться, заставив выть маленькую собачку в непосредственной близости от своего лица" (Бюффон). Литтре, Словарь французского языка, полное изд. 1963-

Восторженность, сосредоточенье и необычайное проявлеше умственных силе.

Даль, испр. изд. Санкт-Петербург, 1904.

Творческий порыв. [Примеры:] Вдохновенный поэт.

Вдохновенный социалистический труд.

Ожогов, Словарь русского языка, Москва, i960.

Специальное исследование, проведение которого не входит в мои планы, установит, возможно, что о вдохновении редко пишут даже худшие критики нашей лучшей прозы. Я говорю "нашей" и говорю "прозы", подразумевая произведения американской художественной литературы, включая собственные сочинения. Может показаться, что такая сдержанность связана с чувством благопристойности. Конформисты полагают, что говорить о "вдохновении" так же безвкусно и старомодно, как защищать башню из слоновой кости. И однако вдохновение существует, так же как башни и бивни.

Можно выделить несколько типов вдохновения, которые эволюционируют, как и все в нашем текучем и любопытном мире, и в то же время милостиво поддаются подобию классификации. Предваряющее свечение, отдаленно напоминающее некую кроткую разновидность ауры перед эпилептическим припадком, - его художник учится распознавать еще на заре жизни. Это ощущение щекочущего блаженства ветвится по нему, как красное и голубое-по человеку с содранной кожей на картинке, иллюстрирующей круги кровообращения. Распространяясь, оно изгоняет всякое чувство физического дискомфорта-зубную боль юноши, так же как старческую невралгию. Его красота в том, что, будучи совершенно внятным (словно связанным с определенной железой или же ведущим к ожидаемой кульминации), оно не имеет ни источника, ни обьекта. Оно ширится, сияет и утихает, не раскрывая своей тайны. И все же окно распахнулось, подул свежий ветер, задрожал каждый обнаженный нерв. Вскоре оно улетучивается: возвращаются привычные волнения, и бровь вновь описывает дугу боли; но художник знает, что он готов.

Проходит несколько дней. Следующая стадия вдохновения -это нечто, страстно ожидаемое, и более не безымянное. Форма нового импульса настолько определенна, что я вынужден оставить метафоры и обратиться к конкретным понятиям. Рассказчик предчувствует, что собирается повествовать. Предчувствие можно определить как мгновенное виденье, обращаемое в быструю речь. Если б это редкое и восхитительное явление можно было передать посредством какого-то инструмента, получившийся образ состоял бы из мерцания конкретных деталей, а словесная часть предстала сумятицей сливающихся слов. Опытный писатель немедленно заносит на бумагу эти плывущие образы и, в процессе письма, преобразует бегущий лепет в постепенно расцветающий смысл, с эпитетами и конструкциями предложений, обретающими ту чистоту и отделку, которая будет им присуща на типографской странице.

Море грохочет, отступает с шорохом гальки, Хуан и его возлюбленная, молодая блудница-ее имя, говорят, Адоравона итальянка, румынка, ирландка" - спит у него на коленях, его складной цилиндр лежит подле нее, свеча трепетно горите жестяной кружке, рядом -завернутый в бумагу букет длинностебельных роз, его шелковый цилиндр на каменном полу, близ лоскутка лунного света, все это в углу обветшавшего, некогда дворцового великолепия борделя, Вилла Венера, на каменистом средиземноморском берегу, приоткрытая дверь позволяет увидеть то, что кажется залитой лунным светом галереей, но в реальности является полуразрушенной гостиной с обвалившейся внешней стеной, и через зияющий провал слышно обнаженное море, тяжело вздыхающее пространство, отделенное от времени, оно хмуро рокочет, хмуро отступает, волоча свой улов влажной гальки.

Это я записал одним утром в самом конце 1965 года, за пару месяцев до того, как роман заструился. Выше я привел его первое биение, странное ядро, вокруг которого книге суждено было вырасти на протяжении трех последующих лет. Очевидно, что по окраске и освещению значительная часть книги отличается от проблеснувшей сцены, структурная центральность которой, однако, акцентирована с приятной точностью тем фактом, что теперь она существует как виньетка в самой середине романа (который назывался сначала "Вилла Венера", затем "Вины", затем "Страсть" и, наконец, "Ада").

Возвращаясь к более обобщающим определениям, мы различим, что вдохновение сопутствует автору в его непосредственной работе над новой книгой. Оно (она-ибо теперь мыв обществе цветущей музы) сопровождает его посредством последовательных вспышек, к которым писатель становится настолько привычен, что даже случайная легкая помеха в домашнем освещении ранит его как предательство.

Один и тотже человек может сочинять части одного и того же рассказа или стихотворения в голове или на бумаге, с карандашом или ручкой в руке (говорят, существуют исполнители-виртуозы, которые ни много ни мало сразу печатают свое произведение или, что еще более невероятно, надиктовывают его, теплое и лепечущее, машинистке или диктофону!). Некоторые предпочитают ванну кабинету и кровать открытому ветрам болоту-во взаимоотношениях между мозгом и рукой, ставящих на нашем пути некоторые странные проблемы, место особой роли не играет. Как говорит где-то Джон Шейд: "Я поражен был разницей, что есть в двух способах созданья: первый вид внезапно ум поэта озарит слов шествием, и он, смятен подчас, намыливает ногу в третий раз. Другой, гораздо красочней, где он, закрыв дверь в кабинет, скрипитпером. А во втором мысль держится рукой, она одна ведет абстрактный бой. Перо повисло в воздухе, чтоб пав, перечеркнуть закат, звезду создав. И фраза слепо следует за ним на свет дневной через чернильный дым. Но первый вид-агония! И боль сжимает мозг как каскою стальной. В спецовке муза направляет дрель, и бурит, и усильем воли всей ее не перебить, а автомат с себя снимает то, что миг назад надел, или у ближайшего угла газету покупает, что читал. А почему? Возможно, потому, что без пера уздечки нет письму, одновременно три нужны руки, чтоб рифму нужную поймать в силки, готовую строку дать зреть глазам, и помнить весь предшествующий хлам? Ужель процесс сей глубже без стола, чтоб фальшь снести, вздымая паруса-поэзии" Таинственный есть миг, когда, сложив перо, мой дух поник, иду бродить, и по немой мольбе садится слово на руку ко мне".

Тут-то, конечно, и выступает на сцену вдохновение. Слова, которые за почти пятьдесят лет сочинения прозы, я по разным поводам сочинил и затем вычеркнул, должно быть образовали к настоящему времени, в Королевстве Отрицания (туманная, ноне такая уж и невероятная земля к северу от ниоткуда), гигантскую библиотеку вымаранных фраз, характеризуемых и объединяемых только их тоской по милостивому кивку вдохновения.

Посему неудивительно, что писатель, не страшащийся признаться, что познал вдохновение, и способный с легкостью отличить его от пены подгонки, Так же как от унылого комфорта "верного слова", стремится найти яркие следы этого трепета в работах собратьев по перу. Молния вдохновения поражает сразу: вы наблюдаете эту вспышку в том или ином великом произведении литературы, будь то тонкая нить стихов, или абзац у Джойса или Толстого, или фраза в рассказе, или рывок гения в работе естествоиспытателя и даже в статье литературного критика. Я, естественно, подразумеваю не всем известных безнадежных писак-но людей, которые являются артистами в своем роде, как, например, Триллинг (меня не интересуют его критические воззрения) или Тёрбер (например, в "Голосах революции": "Искусство не бежит к баррикадам").

В последние годы многочисленные издатели находят большое удовольствие в том, чтобы посылать мне свои антологии -по сути дела возвращающихся домой голубей, ибо в каждой из них содержатся образцы сочинений получателя. На некоторых из этих тридцати или около того сборников развеваются претенциозные этикетки ("Легенды нашего времени" или "Темы и цели"); иные представлены более строго ("Великие рассказы"), и их обложки предвещают читателю встречи со сборщиками клюквы и парнями что надо; но почти в каждом из них представлены по крайней мере два или три первоклассных рассказа.

Старость осмотрительна, ной забывчива, и чтобы в ночь орфической жажды немедленно выбрать то, что следует перечитать, а что отринуть навеки, я осторожно ставлю "пятерки", или "четверки", или "тройки с минусом", напротив каждого рассказа в антологии. Изобилие высоких оценок каждый раз утверждает меня в бодрящей мысли, что величайшие рассказы настоящего времени (скажем, последних пятидесяти лет) произведены не в Англии, не в России и уж конечно не во Франции, а в этой стране.

Примеры-витражи знания. Из немногочисленных рассказов, удостоенных пятерки с плюсом, я выбрал полудюжину своих фаворитов. Ниже я привожу их названия и, в скобках, краткий отрывок-или один из отрывков, отмеченных истинным озарением, и неважно, насколько тривиальной покажется вдохновенная деталь тусклому критикану.

"Сельский муж? Джона Чивера ("Юпитер [черный ретри-вер] форсировал помидорные заросли с клочьями фетровой шляпы в пасти". Рассказ этот в действительности прекрасно вычерченный роман в миниатюре, так что впечатление о чрезмерном количестве происходящих в нем событий вполне искупается удовлетворительной связностью его тематических переплетений).

"Счастливейший день? Джона Апдайка ("Важной представлялась сама беседа, а не ее предмет, быстрые утверждения, медленные кивки, вязь различных воспоминаний; словно под водой, вокруг никчемного камня, вилась, разрастаясь, одна из тех панамских губок-плетенок". Мне нравится так много рассказов Апдайка, что было трудно выбрать для демонстрационных целей какой-нибудь один из них и тем более трудно остановиться на наиболее вдохновенной детали).

"Хорошо ловится рыбка-бананка? Дж. Д. Сэлинджера ("По дороге она остановилась, брыкнула ножкой мокрый, развалившийся дворец из песка...."* Это великолепный рассказ,

* Перевод Р. Райт-Ковалевой.

слишком известный и хрупкий, чтобы здесь его измерял рядовой конхиолог).

"Смерть в Майами-Бич? Герберта Голда ("Наконец мы умираем, с расставленными большими пальцами и всем остальным". Или, чтобы еще более подчеркнуть своеобразие этого восхитительного рассказа: "Барбадосские черепахи, большие как дети... распятые подобно ворам... жесткая кожане в силах сокрыт их теперешней беспомощности и боли.")

?Заблудившийся в комнате смеха? Джона Барта ("В чем соль рассказа? Эмброуз болен. Он потеет в темных коридорах; засахаренное яблоко на палочке, вкусное на вид, разочаровывающее на вкус. Комнатам смеха нужны мужские и женские туалеты через равные промежутки". Было не так то просто выделить нужную мне строку из его прелестной молниеносной, пестрой образности).

"Ответственность начинается во снах" Делмора Шварца ("... и роковой, безжалостный и страстный океан". Хотя в этом рассказе, столь чудесно сплетающем старый кинофильм с личным прошлым, есть и несколько других божественных колыханий, приведенная фраза заслужила цитирование за свою мощь и безупречный ритм).

Должен добавить, что мне было бы очень приятно, если некий профессор литературы, тестируя своих студентов в начале или в конце семестра, попросил бы их написать работу, посвященную следующим вопросам:

1. Что хорошего в этих шести рассказах" (Избегайте употребления таких слов как "убеждения", "экология", "реализм", "символы" и проч.)

2. Какие еще абзацы в этих рассказах несут метку вдохновения?

3. Как именно заставляли выть несчастную собачонку, держа ее в прикрытых кружевными манжетами руках, у самого пудреного парика?

Перевод Марка Дадяна и Марии Попцовой