Заметка

Е.И. Щербакова "Отщепенцы" Путь к терроризму (60-80-е годы) XIX века" || Часть II

ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ" (1870-1880-е)

1. Между молотом и наковальней

Когда... русская интеллигентная молодежь уходит в народ, чтобы жить как крестьяне среди крестьян, идеал становится горькой серьезностью.

И. Хейзинга

Реакция властей на такое неслыханное событие, как выстрел из "Ада", оказалась вполне предсказуемой для нашего Отечества. Шеф жандармов и главноуправляющий III отделением Василий Андреевич Долгоруков подал в отставку. Петр Андреевич Шувалов, принявший этот пост, немедленно направил на высочайшее имя докладную записку о мерах к восстановлению порядка в империи, которая предусматривала, прежде всего, реформирование системы политического розыска. Чтобы защитить страну от "разрушительного действия вредных элементов", следовало "устроить полицию так, чтобы она была в состоянии обнаруживать то, что совершается в среде общества".

В виду "полного расстройства столичных полиций" новый руководитель "высшего надзора", добился ликвидации Санкт-Петербургского генерал-губернаторства и передачи его функций градоначальству, подчинённому III отделению. При канцелярии Петербургского градоначальника было создано Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия, которое стало прообразом позднейшей "охранки". Шувалов подготовил также новое "Положение о Корпусе жандармов", утверждённое царем в сентябре 1867 года и в неизменности дожившее до Февраля 1917-го.

Главная цель преобразования, - писал Шувалов, - состоит в том, чтобы по мере возможности, образовать политические полиции там, где они не существуют, и сосредоточить существующую полицию в III отделении Вашего Императорского Величества канцелярии, для единства их действий и для того, чтобы можно было точно и однообразно для целой империи определять, какие стремления признаются правительством вредными и какие способы надлежит принимать для противодействия им" (1).

Ответ на вопрос о том, "какие стремления признаются правительством вредными", должен был дать аналитический процесс, всколыхнувшийся у подножия трона вслед за событиями 4 апреля 1866 года. Вот пример типичных околоправительственных размышлений - записка тайного советника барона Врангеля <гоб учении нигилистов и коммунистов".

Учение коммунистов, глубоко укоренившееся в государствах Западной Европы и достигшее в последнее время весьма обширных пределов развития, должно быть признано одним из тех зол, которые медленно, но неисправимо подкапывают все коренные основы всякого государственного благоустройства

Учение это направлено сперва к уничтожению всеми средствами существующих правительств и установленного ими порядка и образованию затем республики на началах полного нравственного, личного и имущественного равноправия ее членов.... В подобном государстве не должно быть никаких законов и наказаний, ни понятий о религии и святости союзов брачного и семейного.

При всей очевидной неосуществимости изложенного учения, оно представляется особенно опасным потому, что подобно медленно, но смертельно действующим ядам, оно незаметно проникает в разные сословия государств, скрываясь под самыми благовидными и общеполезными намерениями... Таким образом коммунисты в Германии старались сначала образовать преимущественно в сословии рабочих отдельные кружки для разных благотворительных или полезных целей, как то: вспомогательные кассы, общие столы, рабочие артели, собрания, клубы, общества певцов и гимнастиков и т. п. и когда члены отдельных кружков начали понимать равенство в их среде каждой личности, тогда пропагандисты чрез более развитых и способных сочленов старались разъяснять кружкам и собраниям возможность устройства на этих началах целого государственного управления. Впоследствии отдельные кружки эти и собрания сливались в одно целое, и государство оказывалось покрытым общею сетью единомышленников самого преступного направления. Не менее действительным средством распространения коммунизма было постоянное и последовательное развитие его начал при воспитании юношества в некоторых школах - учителями, и высших заведениях - профессорами, так что молодые люди, окончившие в этих заведениях курс наук, вступали на поприще деятельности с совершенно извращенными понятиями и убеждениями.

... При том нельзя не сознаться, что для известного класса народонаселения осуществление в жизни означенного учения, если б только это было возможно, представляла самую блестящую будущность, а также, что мысль об упрочении народного благосостояния посредством нового государственного устройства на началах полного личного и имущественного равенства всех подданных могла казаться очень заманчивою и увлечь, хота и образованных, но еще не вполне развитых, молодых людей.

Сравнение вышеизложенного краткого обзора с обстоятельствами, обнаруживаемыми Высочайше учрежденною Следственною Комиссией (2), дает возможность с достоверностью предположить, что отечество наше избрано в настоящее время почвою для преступной коммунистической пропаганды.

Те самые явления, которые замечались в иностранных государствах при начале развития коммунизма, и которым не было в то время придаваемо действительного их значения, открываются и при настоящем следствии, с некоторыми лишь изменениями, вызываемыми местными условиями России.

За границей первым рассадником начал коммунизма было сословие рабочих; наше сословие рабочих менее образовано и сравнительно более обеспечено в материальных потребностях жизни, а потому на него и нельзя было действовать непосредственно: надобно было избрать проводниками пропаганды лиц более образованных, но вместе с тем нуждающихся в средствах и долженствующих существовать собственным трудом. Подобные люди нашлись в числе лиц еще учащихся и оканчивающих свое образование, в числе таких, которые по каким-либо причинам не могли окончить свое образование и должны были оставить заведения, или если и окончили курсы, но не имеют определенных для существования занятий и наконец в числе тех, которые хотя и имеют более или менее обеспеченные средства к жизни, но по складу ума и воображения способны увлекаться различными утопиями. Нельзя также не сознаться, что ложный стыд прослыть отсталыми людьми и удовлетворение мелкого тщеславия считаться людьми передовыми, легко могли увлечь слабые характеры на скользкий путь этого опасного учения, тем более что первые приступы его всегда отличаются крайнею благонамеренностью.

Таким образом устроенные у нас воскресные и бесплатные школы назначались для образования неимущего класса народа; артели и вспомогательные кассы студентов, отдельные библиотеки и общие читальни - для взаимного вспомоществования к окончанию курсов; общие артельные столы - для удешевления стоимости жизни; служительские клубы - для доставления членам невинных развлечений; общие артели рабочих типографий, швейных или переплетных - для доставления возможности рабочим самим выручать за свой труд и распределять наибольшее вознаграждение.... В нашем Отечестве, хотя уже существует довольно много подобных кружков, но только некоторые из них уже проникнуты коммунистическими началами и притом кружки эти составляют пока отдельные проявления, а не слились еще в одно общее целое, хотя по всей вероятности должны были к тому направляться. По составу этих кружков следует предполагать, что многие из участвующих в них по легкомыслию или недостаточности развития, не понимают всего вреда принятого ими направления и немедленно и искренно откажутся от своих действий и планов, если им будут вразумительно разъяснены те опасные последствия, которые могут произойти от дальнейшего развития их предположений. Вследствие сего, для предупреждения большего распространения обнаруженного в нашем Отечестве зла необходимо было бы принять нижеследующие меры:

1. Разъяснить надлежащим образом вред и опасность для общего строя государства, происходящие от принятия его подданными и распространения в среде их преступного учения коммунизма и потому установить в законах строгие меры взысканий, однородные с мерами наказания за действия, клонящиеся к низвержению существующего правительства, за поступки, доказывающие принадлежность к последователям сего учения или участие в приготовительных мерах к распространению оного.

2. Воспретить устройство без ведома и согласия правительства всяких ассоциаций, артелей или собраний, для каких бы целей они ни предполагались, а за направлением существующих учредить самый строгий секретный надзор, и 3. Установить тщательное и незаметное наблюдение за направлением, даваемым в школах, гимназиях, семинариях, университетах и проч. заведениях воспитателями и профессорами, за системою их преподавания и за духом, развиваемым в среде воспитанников и вольнослушателей.

Все эти меры, соединенные с постоянным наблюдением за пресечением путей, проводящих к нам из заграницы учение коммунизма, не могут не иметь значительного влияния на ослабление пропаганды этого гибельного учения" (3).

В сущности, ничего нового; "многоветвистые корни" крамолы тянутся на Запад, откуда некие злонамеренные "предводители партии коммунистов" регулярно засылают в Россию своих эмиссаров. Практические предложения сводятся тоже как обычно к тому, чтобы "тащить и не пущать". Однако на полях этого сочинения Александр II начертал: "Меры эти признаю необходимыми".

Рескриптом 13 мая 1866 года на имя вице-председателя Государственного совета князя VIII. Гагарина император распорядился навести в стране порядок. Репрессии обрушились на демократическую печать, были закрыты "Современник" и "Русское слово". Подверглись ограничению права земств и были расширены полномочия губернаторов. Ужесточился надзор за высшей школой, студенчеством и молодежью вообще - вплоть до самой что ни на есть повседневной жизни. На столичных улицах стало небезопасно появляться "по-нигилистически" одетыми, ибо, по мнению высших чинов высшей полиции, "со дня преступления 4 апреля, среда, воспитавшая злодея, заклеймена в понятии всех благомыслящих людей; а потому, и ношение костюма, ей присвоенного, не может, в глазах блюстителей общественного порядка, не считаться дерзостью, заслуживающею не только порицания, но и преследования" (4). Стриженых барышень в синих очках, круглых шляпах и платьях без кринолина предлагалось препровождать в полицейское управление и брать с них подписку о "неношении помянутой одежды". В противном случае преступницам грозила немедленная высылка из столицы административным порядком с учреждением за ними строгого наблюдения.

В подчинение Ш отделению поступила "Охранная стража", создание которой было вызвано необходимостью оберегать священную особу Государя Императора. Доносы, предостерегающие о возможности новых покушений, поступали в Ш отделение один за другим. Проводимые розыски, как правило, выясняли их неосновательность, но тем не менее, все это не могло не вызывать августейшего беспокойства.

25 мая 1867 года в Париже в Александра II стрелял Антон Березовский, двадцатилетний поляк, жаждавший "с юношеских лет... ознаменовать свою любовь к Польше каким-либо громким делом" (5). Следствие пришло к выводу, что этот акт - дело фанатика-одиночки, который вынашивал свой замысел над книгами о цареубийцах прошлых веков в комнате, напоминавшей раскольниковскую каморку-гроб. Однако, уже знакомый нам Иван Худяков, по сообщению агента III отделения, говорил, что Березовский "действовал не от себя, а в целях Парижского революционного комитета" (6). У нас нет никаких данных, подтверждающих справедливость его слов, но они добавляют еще один штрих к характеристике той обстановки, которая породила глухую реакцию конца 1860-х и создала благодатнейшую почву для формирования и деятельности личностей, подобных знаменитому С. Г. Нечаеву.

В отчете за 1866 год III отделение констатировало: "Обстоятельства дела о событии 4 апреля представили фактические доказательства, что те разрушительные начала и пагубное направление, которые вкоренились в известной среде нашего общества, преимущественно в юношестве, не только продолжали существовать, но приобретали все более и более последователей, не останавливающихся ни перед какими преградами и готовых на самые безнравственные и кровавые преступления" (7).

Заветы Каракозова хранила так называемая "Сморгонская Академия" (1867-й - начало 1869 года), в рядах которой оказалось немало бывших ишутинцев и будущих нечаевцев. Свое странное наименование этот петербургский кружок получил потому, что составлявшие его нигилисты туалетами и манерами походили на медведей, которых цыгане издавна дрессировали около местечка Сморгонь. Сведения о "Сморгонской Академии" всплыли на следствии по делу о собраниях студентов Петербургского земледельческого института, а также в связи еще с одним делом, которое представляет для нас немалый интерес, несмотря на всю запутанность и неясность. В октябре 1869 года елисаветградский полицмейстер получил письмо с сообщением о том, что в город прибыли двое злоумышленников для организации взрыва на Одесской железной дороге во время следования царского поезда. Арестованные сморгонцы Василий Кунтушев и Михаил Троицкий обвинение отрицали, и ничего определенного следствию выяснить не удалось. Вероятно, донос был вызван теми террористическими прожектами, которые обсуждались в кружке. Есть предположения о связи с елисаветградским делом Сергея Нечаева. Он тоже водил знакомство со сморгонцами и принимал участие в "цареубийственных разговорах", утверждая, что "на место Каракозова много есть людей".

О деятельности Нечаева, связанной со студенческим движением конца 1860-х и организацией "Народная расправа", нацеленной на устранение "орды... подлых народных тиранов" и прочих препятствий на пути всенародного восстания, которое ожидали к 1870 году (к окончанию срока временнообязанного состояния крестьян), написано достаточно много. Для нас же важнее всего понять, как и почему Нечаеву удалось без труда обрести "нечаевцев".

Фигура Сергея Нечаева возникла на политической арене в тот момент, когда после апрельского погрома 1866 года в революционной среде воцарились растерянность и подавленность. Молодежь все так же жаждала "дела", но в чем оно должно состоять и как к нему приступить, никто не знал. Приходилось довольствоваться студенческим движением, которое воспринималось наиболее радикальными элементами как жалкая отдушина в этом тоскливом и тревожном состоянии. "Конечно, - вспоминала Вера Засулич, - это не... работа для "блага народа'", не "революция", но хоть 'Что-нибудь", какая-нибудь "жизнь" (8). Не хватало лидера, вождя, вокруг которого могли бы сплотиться революционные силы.

И вдруг из недр "самого народа" в водовороте студенческих сходок возникает Нечаев, как будто сошедший со страниц романа "Что делать"", которым по-прежнему зачитывалась молодежь. Не знающий сомнений и колебаний, наделенный исключительной энергией аскет, полностью соответствующий тому образу истинного революционера, который сложился в сознании молодого поколения, он пленял сердца, парализовывал критическую способность рассудка и подчинял себе волю юных "народолюбцев". Действительно напоминая Рахметова, целиком поглощенного "холодной страстью революционного дела", Нечаев того же требовал от других. М. А. Бакунин, обращаясь к нему, писал: "Вы говорили, что все люди должны быть такими, что полнейшее отречение от себя, от всех личных требований, удовлетворение, чувств, привязанностей и связей, должно быть нормальным, естественным, ежедневным состоянием всех людей без исключения" (9). Конечно, это невозможно; но какую притягательную силу таил идеал полного самопожертвования "делу", воплощенный в живом человеке!

А. И. Успенская (сестра В. И. Засулич, жена П. Г. Успенского, осужденного по Нечаеве кому делу на 15 лет каторги), до конца жизни считавшая, что на Нечаева возвели напраслину, вспоминала: "Мне стыдно было сознавать, что у меня есть личная жизнь, личные интересы. У него же ничего не было, - ни семьи, ни личных привязанностей, ни своего угла, никакого решительно имущества" (10). Один из ближайших сообщников Нечаева А. К. Кузнецов, несмотря на все разоблачения и разочарования, постигшие его во время процесса, писал в автобиографии: "Я все же искренно преклоняюсь перед Нечаевым, как революционером".

Эти черты облика Нечаева привлекали не только зеленую молодежь, но и опытнейшего Бакунина, который оставил в одном из писем знаменательную фразу: "Когда надо служить тому, что он называет делом, он не колеблется и не останавливается ни перед чем и выказывает себя столь же беспощадным к себе, как и ко всем другим..." (11) Вероятно, настоящим "делом? Нечаева, наиболее глубоким психологическим мотивом его революционной активности было самоутверждение.

Человек из низов, воспринимаемый в среде интеллигенции, при всем ее преклонении перед "народом", с некоторой отстраненностыо, приобретший ценой громадных усилий само право вращаться в этой среде, он не мог не испытывать чувства социальной ущемленности. Помноженное на общую "безместность" интеллигенции оно вызывало у Нечаева необузданную ненависть ко всему обществу,

1 где ему не находилось роли, которой, по его мнению, он был достоин. Ненависть Нечаева к существующему строю была не столько теоретической позицией, сколько "эмоциональной реакцией, закрепленной в политических терминах" (12). Он стремился оказаться в рядах лидеров грядущей революции, чтобы занять в "перевернутом" обществе место на одном из верхних этажей новой социальной лестницы. Отсюда, во многом, берут свое начало та идеологическая неустойчивость Нечаева, которую не раз отмечали исследователи, а также то предпочтение, которое он отдавал определенным средствам преобразования общества, обеспечивающим мнимую быстроту и простоту перемен. Он не мог ждать долго, отдав жизнь счастью будущих поколений, он хотел воочию увидеть результаты своих усилий.

Когда на такую жизненную позицию накладываются неосуществленные социальные претензии, появляются "и самые отчаянные революционеры,... и самые бессердечные карьеристы?(13). В Нечаеве сочетались, вероятно, и тот и другой.

Он ничуть не сомневался в своем высоком предназначении, гораздо более высоком, чем уготованное ему обстоятельствами рождения. И наиболее приемлемым для реализации своего потенциала ему представлялось в условиях тогдашней России поприще революционной борьбы. В его отношении к революции имеет место определенная подмена цели, причем самообман первичен по сравнению с обманом. Прежде всего Нечаев убедил себя в том, что он фанатик "общего дела", в то время как в основе этого "биения сердца для блага человечества" лежало "неистовство безумного самомнения". Обманув самого себя, ввести в заблуждение других не составит труда; это происходит даже не всегда осознанно и целенаправленно - желающие обманываются сами. Люди склонны видеть не то, что есть в действительности, а то, что они увидеть хотят.

Одним из наиболее зримых результатов "разрушительной" работы Нечаева стало вовлечение в сферу антиправительственной борьбы широких масс молодежи. Всеми силами (прокламационная кампания, создание сети "пятерок" для своей подпольной организации, мистификации разного рода и пр.) старался он возбудить в окружающих дух протеста и, максимально скомпрометировав, отрезать им все пути к обыденному существованию.

Своим пособником в этом деле Нечаев совершенно справедливо считал правительство, жесткими мерами увеличивавшее массу наэлектризованного и недовольного "недоучившегося пролетариата". Голос трезво мыслящих людей, которые призывали проявить по отношению к революционной пропаганде "хладнокровие и спокойную законность", не раздувая дел "до несвойственных им размеров", - на вершинах власти услышан не был.

19 мая 1871 года император утвердил мнение Государственного совета "О порядке действий чинов Корпуса жандармов по исследованию преступлений", согласно которому жандармы вновь получали право проведения дознаний по политическим делам (судебные уставы 1864 года возлагали эту обязанность на членов судебных палат и специально назначаемых следователей под присмотром лиц прокурорского надзора). Дознания по делам об антиправительственной пропаганде проводились в 26-ти губерниях, задержано было несколько тысяч человек. Суд присяжных, главное завоевание судебной реформы, эти дела, как правило, миновали, попадая в Особое Присутствие Правительствующего Сената (ОППС). Именно через это учреждение прошли известные "массовые" процессы 1870-х годов - "50-ти" и "193-х".

Один из наиболее известных русских юристов, Анатолий Федорович Кони (именно он был председателем суда на знаменитом процессе Веры Засулич) вспоминал, что в профессиональной среде ходили слухи о "неприличном" поведении первоприсутствующего ОППС (с 1874 года) Александра Григорьевича Евреинова. Сенатор "раздражительно, злобно придирался к словам подсудимых и выносил не в меру суровые приговоры?

Вот что писал А. Ф. Кони о процессе "193-х" (1877):

Во всем чувствовалось, что потеряно равновесие, что болезненное озлобление подсудимых и известной части общества, близкой им, дошло до крайности. Искусственно собранные воедино, подсудимые, истощенные физически и распаленные нравственно, устроили, уже на суде, между собою нечто вроде круговой поруки и с увлечением выражали свое сочувствие тем из своей среды, кто высказывался наиболее круто и радикально. Взятые в одиночку, разбросанные и по большей части незнакомые между собою, набранные со всей России, они не представляли собою ничего опасного и, отделавшись в свое время разумно-умеренным наказанием, давно бы в большинстве обратились к обычным занятиям. Но тут, соединенные вместе, они представляли целую политическую партию, опасную в их собственных глазах для государства. Мысль о принадлежности к такой партии открытых борцов против правительства отуманивала их и бросалась им в юную, воспаленную голову. Место неопределенной и скорее теоретической, чем практической, вражды к правительству занимал открытый бой с этим правительством - на глазах товарищей, пред лицом суда, в присутствии публики..." (15).

По окончании процесса оказалось, что 90 человек (из 193-х), будучи привлечены к суду, по выражению обвинителя В. А. Желеховского, - "для фона", провели по нескольку лучших лет жизни в предварительном заключении так сказать "задаром". Вскоре 80 из этих 90 оправданных были сосланы под надзор полиции административным порядком.

Нарушая мирное течение жизни этих людей, арест возводил в статус повседневности унылые будни политического заключенного. Очень подробно, обстоятельно и предельно объективно, без лишних эмоций описан тюремный быт в воспоминаниях Николая Чарушина, типичнейшей личности из когорты обвиняемых по делу "193-х". В предварительном заключении он пробыл четыре года.

Кружок "чайковцев", к которому принадлежал Чарушин, первое время занимался самообразованием, не распространяясь за пределы студенческой среды. Решив внести светоч новой жизни в народ, "чайковцы" начали с "фабричных, не потерявших связи с деревней,... как естественного проводника в ближайшем же будущем революционных идей в крестьянских массах" (16). Но их работу трудно назвать пропагандистской, скорее они действовали как просветители, столкнувшись с тем, что "неграмотных надо было обучить грамоте и сообщить им хотя бы самые элементарные сведения по разным отраслям знания, а затем уж чтением, беседами и лекциями на темы общественного характера постепенно вводить в круг наших идей" (17). Вот за этим-то занятием Чарушина и арестовали.

Препровожденный в III отделение, он был приятно удивлен условиями содержания. "Большая, высокая, светлая и чистая" камера, "где не без удовольствия можно было бы жить, если бы она была вольной квартирой... Не менее чистые постельные принадлежности, отличный стол и даже пачка папирос при вежливом обращении прислуживающих надзирающих жандармов дополняли внешнюю обстановку начала моей подневольной жизни" (18). Вскоре последовал допрос, который, впрочем, никакой ясности в дальнейшую судьбу Чарушина не вносил. После недолгого пребывания в одной из полицейских частей Петербурга он оказался в Литовском замке, обычной пересыльной тюрьме, снабженной "секретной частью" для политических заключенных.

Камера довольно значительных размеров, опрятная,.. с видом на входные ворота" давала возможность наблюдать "бойкую жизнь тюремного двора". Из уголовных камер доносился гомон, а то и нескладное пение. Иногда заключенного выводили на короткую прогулку во внутреннем дворике. Но больше - никаких внешних впечатлений. Воля молчит - ни писем, ни свиданий. На допросы не вызывают - "меня как будто совсем забыли". Тоска... И неопределенность... Что же будет дальше? И когда это будет?

"... Книг мне упорно не давали, не хотели дать даже евангелия, причем кормили отвратительно. Пища была обычная, тюремная - баланда да какая-нибудь каша. Я постоянно голодал, а пополнить недостатки питания покупкой какой-нибудь провизии я не мог, так как весь наличный капитал мой состоял всего лишь из 5 коп. которые я берег на черный день.

Не помню хорошо, но приблизительно недели через две-три я наконец решился истратить свой капитал, на который и была куплена французская булка. Но не столько этой булке обрадовался я, как той, исписанной старинным почерком бумаге, в которую эта булка была завернута. Я с жадностью набросился на нее и перечитывал ее несколько раз, хотя по своему содержанию она и не заслуживала этого... Настроение мое от безделья и полной неизвестности о моей дальнейшей судьбе было отвратительно; занять себя чем-либо не было никакой возможности, и мне оставалось лишь или лежать на постели, или бегать из угла в угол по камере с головой, постоянно занятой то обозрением и критикой прошлого, то постройкой фантастических замков, что в результате приводило к крайнему нервному возбуждению и полному одурению. Совершенно обессиленный таким нездоровым времяпрепровождением, я снова ложился, чтобы забыться и отдохнуть, а затем принимался за то же самое.

... Каждый новый день был точной копией предыдущего. Тюремное время из-за своей нудной однообразности тянулось мучительно медленно, хотя, с другой стороны, и казалось, что оно летит необыкновенно быстро.... Благодаря тому же однообразию казалось, что от вольной жизни ты отделен еще небольшим протяжением времени, хотя эта вольная жизнь уже покрывалась какой-то дымкой, краски бледнели, и лишь временами она вставала перед глазами во всей своей чарующей прелести, И тогда ярче и мучительнее чувствовалось, что-то далекое и дорогое уже не для тебя" (19).

Новые впечатления пришли со стороны все той же тюремной повседневности. Через год с небольшим Чарушина перевели в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Сначала была дорога - тоже удар по нервам. Дорога в неизвестность, ведь разговаривать с секретным арестантом конвою не полагается. Затем обыск в кордегардии и переодевание в казенное белье, халат и туфли. На какие мысли эта процедура могла навести подследственного?

Новое место жительства:

Камера большая и высокая, длиною 9-10 шагов, шириною 5-6, с асфальтовым полом, с небольшим с железной решеткой полукруглым окном почти под самым потолком, через которое виднелись лишь верхняя часть крепостной стены и кусочек неба; затем кровать, маленький столик и табуретка да в одном углу умывальник, а в другом - неизменная параша... Стены камеры, смежные с соседними, были обиты войлоком и оклеены обоями, что делало их незвукопроводными, а в толстой входной двери была проделана форточка, открывавшаяся лишь тогда, когда подавали пишу. Над этой форточкой имелась еще небольшая щель со вставленным в нее стеклом, именуемая глазком и предназначенная для наблюдения за арестантом.

Кругом царила убийственная мертвая тишина, нарушаемая лишь через каждые 10-15 минут крадущимися шагами дежурного часового, который, подойдя к двери камеры, неизбежно и осторожно поднимал защелку глазка, в который устремлялись на тебя два глаза. В первое время это занимало меня, потом раздражало, а позднее приводило в раж.

... Эта тишина после непрестанного шума, производимого уголовными арестантами Литовского замка, в первые дни мне даже нравилась. Приятно был я поражен чистым постельным и носильным бельем, еженедельно сменяемым, отличным столом, состоящим из двух хорошо приготовленных блюд, а в праздничные дни - и из трех, вежливым обращением и возможностью беспрепятственно пользоваться книгами из довольно богатой тюремной библиотеки. Через день, а то и через два приносилось мне верхнее платье, и меня вели на получасовую прогулку во внутренний дворик..." (20).

Вторая половина второго года заключения. С воли никаких вестей, в деле никакого движения.

"... Страстно хотелось видеть людей и слышать живое слово, обменяться впечатлениями о всем пережитом и передуманном... От одиночества и постоянного и почти абсолютного молчания я понемногу даже стал утрачивать способность речи и забывать самые обычные слова" (21).

Чарушину вторит Лев Тихомиров, один из столпов "Народной воли", тоже проходивший свои революционные "университеты" во время процесса "193-х". Больше всего его угнетала в тюрьме вынужденная бездеятельность и, как бы мы сейчас сказали, отсутствие уверенности в завтрашнем дне.

"... Мысли душили меня.... Если бы мог я плакал бы горькими слезами... при виде того, как глупо, печально и бесполезно проходит моя жизнь. Я задавал себе разные умственные работы. То я решал какую-нибудь задачу по социологии, то разрешал какой-нибудь философский вопрос или вопрос по русской политике и пр. и принуждал себя обсуждать их систематически, взвешивая все за и против. Все это, однако ж, не могло спасти меня от самого себя. Я всегда чувствовал себя раздраженным, нервно расстроенным и во власти тщетных надежд.

Каждый день я ждал или освобождения или приговора - то или другое, мне было все равно. Ежедневно мои надежды обманывали меня..." (22).

Глазок сводил его с ума. Пытка одиночным заключением, писал он, "способна совсем погубить человека".

В начале 1876 года, с передачей дела в руки прокуратуры, арестанты были временно переведены в Дом предварительного заключения.

Новая постройка, с новыми правилами содержания, она представляла собою первую сколько-нибудь цивилизованную тюрьму в России.... Дом предварительного заключения не имел целью наказывать содержавшихся в нем... Я мог иметь, например, чернила и нумерованную бумагу и имел право время от времени ходить в церковь; мне не был запрещен ручной труд в камере, и, главное, я мог носить собственную одежду" (23) - вспоминал Тихомиров.

Спокойное бытописание Чарушина фиксирует новую обстановку: микроскопическая камера с низким потолком, загроможденная "кроватью, табуреткой и столиком, прикрепленными к стене, и стульчаком и раковиной для умывания, помещавшимися в углу под окном. Само же окно небольшого размера, с двумя железными рамами и матовыми стеклами, выходящее во внутренний двор, куда водили на прогулку заключенных, расположено было под самым потолком, и добраться до него можно было, только встав на стульчак. Кормили много хуже, чем в крепости. На обед подавались щи и каша, а утром и вечером - кипяток с двумя-тремя фунтами хлеба..." (24).

Но зато!

Тут все было звукопроводно: и стены, и особенно металлические трубы, проходящие через камеру с самого верхнего этажа до нижнего, звукопроводом был даже и пол... Спервоначалу и само начальство было немало удивлено такой звукопроводностью своей новой и усовершенствованной тюрьмы, предназначенной для строгой изоляции, оно усиленно боролось со злом перестукивания, но скоро, сознав свое полное бессилие... махнуло на него рукой.

Точно также вынуждено было оно махнуть рукой и на так называемые клубы, устраиваемые заключенными уже для словесных бесед между собою при помощи очищенных стульчаков, трубы которых проходили с верхнего этажа до нижнего. Усаживаясь около своего стульчака, заключенный вызывал своих товарищей, сидящих выше или ниже его, а вслед за тем начиналась беседа, длившаяся иногда целыми часами" (25).

В ходу была и переписка. И все это с такой интенсивностью наваливалось на бедные головы, одурманенные долгим одиночным заключением, что некоторых общение с товарищами, о котором они так мечтали, быстро утомляло, и они чувствовали себя лучше, снова попав в крепость. На время суда всех опять перевели в Дом предварительного заключения, представлявший собой некую "автономную общину со своими порядками и правами, приобретенными предыдущей борьбой, на которые уже не дерзало покушаться начальство" (26).

За какие же провинности можно было угодить под арест и претерпеть все эти мытарства?

Нигилисты оказались в тупике на пути претворения в жизнь идеалов "нового человека". Сделалось очевидным, что для позитивной деятельности критики недостаточно, мало и веры только в собственный разум, нужна еще какая-то точка опоры. Под знаком поиска этой точки опоры прошли все 1870-е годы, когда интеллигенция стала вплотную к крестьянской массе, в которой, казалось, "зреет какая-то формула новой жизни". Пореформенное поколение вел за собой идеал гармонической личности, живущей своим трудом в гармоническом обществе. Искры такого бытия находили в устоях крестьянского "мира". По словам В. Г. Короленко, народничество "стихийно носилось в воздухе, возникая из общей интеллектуальной атмосферы того поколения" (27). Русская интеллигенция возлагала на себя миссию поистине планетарного значения - не допустить исчезновения с лица земли тех форм существования, которые она считала образцом "последнего слова" общечеловеческой мысли и опыта.

Пытаясь объяснить феномен народничества, недостаточно рассматривать его как "своеобразный этап русской революции" или как направление общественной мысли. Народничество нельзя ограничить рамками какой-либо жесткой теоретической схемы не только потому, что с идейной точки зрения оно не было монолитным, но и потому, что существенной его чертой было особое настроение, захватившее самые широкие слои образованного общества. Приверженцы теории "общинного социализма", согласно которой Россия на своем историческом пути движется в том же направлении, что и Европа, но придет к справедливому общественному устройству, минуя капитализм с его "язвой пролетариатства", опираясь на крестьянский "мир", стремились отдать народу долг "образованного меньшинства", избавить его от социального гнета и экономической отсталости.

Одни видели спасение в рационализации рутинного хозяйства, создании школ и больниц, другие - в организации "всеобщего бунта" по М. А. Бакунину, сквозь очистительный огонь которого русский мужик, "социалист по инстинкту", проведет Россию к новой жизни. Те, кто не разделял тезиса Бакунина о готовности масс к социальному перевороту, шли за П. Л. Лавровым, призывавшим интеллигенцию к планомерной пропагандистской работе.

Исходя из общего представления о том, что все люди по сути своей одинаковы, наставники пореформенной интеллигенции - Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов - полагали, что отмена крепостного права должна создать простор для "естественных инстинктов" народа, сходных со стремлениями передовой интеллигенции. Отсюда следует и "совершенно легкая" для образованного человека возможность сблизиться с народом, найти с ним общий язык - достаточно не держать себя барином. На собственном горьком опыте народникам пришлось убедиться в правоте Д. И. Писарева, который еще в начале 1860-х говорил, что "интеллигенцию и мужика разделяет пропасть". К концу 1870-х стало ясно, что к "оседлой" пропаганде крестьяне восприимчивы не более чем к "летучей". Аресты же ожидали не только "вспышкопускателей", но и тех, кто ходил в народ "для рекогносцировки" по стопам "Рублевого общества" (28) (конец 1867 - весна 1868).

Некоторое число юношей, жаждавших "уплатить долг народу", среди которых, кстати, был Герман Лопатин - тот самый, который после дегаевско-судейкинского погрома начала 1880-х пытался реанимировать "Народную волю", - собирались сделаться кочующими сельскими учителями. Попутно они планировали беседовать с крестьянами на исторические и политические темы, распространять литературу - исключительно легальную и провести надворное статистическое описание.

Власти вмешались раньше, чем все это вышло из области фантазий. "Прежде жандармерия открывала часть того, что происходило на самом деле, - писал Лопатин, - а теперь она предвосхищает у вас ваши лучшие идеи и планы, прежде чем они успели принять у вас в голове определенные формы!" (29). До суда не дошло, члены "Рублевого общества" отделались разными сроками административной ссылки. Так поступали всегда, когда отсутствовал формальный состав преступления - нельзя же, в самом деле, судить за намерения. А наказывать можно и должно.

Судя по показаниям несостоявшиеся просветители хотели ознакомить крестьян с действительно небесполезными в народной жизни вещами. Среди них арифметика и счетоводство, домашняя гигиена и ветеринарное искусство, практическая геометрия и межевание; основные понятия по географии и истории; основы отечественного законодательства и важнейшие подробности последних реформ; отрывки из лучших литературных произведений. "Единственным нелегальным пунктом в нашей программе было собирание фактов, наблюдений и опытов по вопросу о том, насколько наш простой народ доступен антиправительственной пропаганде, - так как этот вопрос был в то время очень спорным для нас..." (30).

Лопатин всегда был практиком, противником возведения воздушных замков, какими бы прекрасными они ни казались.

Меня всегда смущало то обстоятельство, что большая часть так называемой прогрессивной молодежи обсуждает вопросы нашей внутренней жизни почти исключительно на основании теорий, почерпнутых из иностранных книжек, да, пожалуй, еще на основании собственных соображений чисто отвлеченного свойства. Большая часть из них, покинув провинцию для университета чуть не в детском возрасте, обладает слишком ничтожным знакомством с действительным положением и жизнью народа для того, чтобы это знакомство могло влиять контролирующим образом на их теоретические взгляды и практические предприятия, - говорил он. - Так вот мне хотелось пособить заполнению этого пробела, по крайней мере по отношению к себе самому и некоторым из своих друзей, составив для этого, в компании с одним из своих приятелей, общество кочующих сельских учителей. Затевая это предприятие, мы имели в виду несколько целей. Во-первых, нам представлялась возможность поддерживать свою жизнь при помощи безусловно честного и симпатичного для нас труда. Во-вторых, наша деятельность должна была служить непосредственно к умственному, нравственному и материальному преуспеянию тех масс, к которым склонялись наши лучшие симпатии. И, в-третьих, эта деятельность, приводя нас в непосредственное соприкосновение с массами, позволяла нам рассмотреть поближе этого загадочного сфинкса, называемого народом. Мы рассчитывали получить таким образом возможность ознакомиться основательно с экономическим положением народа, его нуждами и потребностями, с его взглядами на вещи и его умственным развитием, со степенью его восприимчивости к известным идеям, а также со степенью основательности тех надежд, которые возлагаются на него пылкими приверженцами быстрого прогресса. Такое солидное знакомство с народом позволило бы нам составить себе ясное понятие об истинном положении вещей внутри нашего отечества и сознательно избрать себе на будущее время тот путь, следуя которому мы могли рассчитывать принести наиболее пользы вскормившему и воспитавшему нас обществу" (31).

Именно эти задачи были наиболее распространенными среди тех, кто шел "В народ!" в начале 1870-х, "безумным летом" 1874-го и позже, вкладывая в этот лозунг самое разное содержание. Кому-то хотелось проверить себя на прочность, доказать свою пригодность к высокому служению обездоленным в совершенно непривычных бытовых условиях; кому-то было стыдно пользоваться благами цивилизации, когда масса сограждан прозябает в нищете; кто-то в образе столяра или сапожника вел пропаганду; кто-то спешил звать народ "к топору" кто-то следовал своеобразной моде.

Вижу я, что почти все мои знакомые "пошли в народ". Пью утром чай и думаю об этом, - почему же я - то не иду туда же? Взял саквояж, побежал на вокзал, взял билет в Новгород и сел на поезд. Проехал несколько станций и все жду, где же мне слезть с поезда, с какого места начинается настоящий народ, и решил сойти на следующей станции. Взял свою поклажу и пошел по деревне. Зашел в деревенский трактир и сел пить чай. Было воскресенье, народу в трактире много; я завязал 1 разговор.

Один из посетителей попросил меня написать ему прошение. Я исполнил его просьбу, но от вознаграждения отказался.

Скажи, милый человек, кто ты такой, как звать тебя" - спросил крестьянин.

Я не знал, как назвать себя, и сказал: "Зовите меня Владимиром".

Странствую по тракту. В одной деревне дал три рубля на лечение больной старухи и опять назвал себя Владимиром.

Не прошло трех дней моего странствования, как сложилась легенда, что по деревням ходит великий князь Владимир Александрович, расспрашивает мужиков, как они живут, помогает больным и бедным. Разумеется, все это дошло до сведения полиции. Меня арестовали..." (32).

Этот и следующий эпизод из эпохи "хождения в народ" приведены в воспоминаниях Дмитрия Александровича Клеменца, еще од-ной характерной фигуры революционного движения той поры. I

Раз как-то в Москве я зашел к одному знакомому и услышал от него следующее: \

Знаете, меня просто одолели барышни, - давай им фальшивых паспортов: "в народ хотим идти!".

Только что он сказал это, дверь отворилась, и вошла молоденькая девица.

И вы уж не за паспортом ли" - недовольным тоном спросил мой знакомый пришедшую.

Да, я только не знаю, какой взять, - паспорт солдатки, должно быть, будет удобнее для меня.

Мы оба расхохотались.

Да знаете ли вы, что такое - солдатня? Ведь это - сплошь да рядом деревенская проститутка!

Ну, может быть, паспорт бабий взять" - уже немного конфузясь сказала она.

Никакого паспорта я вам не дам. Вы - московская барышня - и деревни-то не видали.

Как же быть-то мне? Все идут в народ..." (33).

Забавно. Но, в сущности, это была трагедия целого поколения, окончившаяся процессом "193-х".

Зачем я все это рассказываю, ведь речь должна идти о террористах" Но дело в том, что все это были люди одного поколения. Александр Михайлов, один из лидеров "Народной воли", долго жил среди саратовских староверов. Софья Перовская уехала в Самарскую губернию, где "в качестве оспопрививательницы бродила по окрестным селениям, знакомясь с жизнью и настроением крестьянства" (34). Сергей Кравчинский, который 4 августа 1878 года белым днем на людной улице зарезал шефа жандармов, летом 1873-го жил в деревне Андрюшино Новоторжского уезда Тверской губернии у "опростившегося" мелкого помещика: Ярцева. Освоив крестьянский труд и привыкнув к деревенскому быту, он ушел "на пропаганду" в образе пильщика. И так далее и тому подобное.

В 1877 году фельдшерицей села Студеницы Самарского уезда Самарской губернии стала Вера Фигнер, оставившая Цюрихский университет ради работы в народе. Она была из тех, кто старался принести конкретную пользу конкретным людям, сделать их беспросветную жизнь хоть чуточку лучше. Оставшихся на этом пути назовут потом сторонниками "малых дел".

В моем ведении были две волости, - вспоминала Фигнер. - Система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная: фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и приступить к простому человеку. До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам.

Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой съезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30-40 пациентов моментально наполняли избу... Грязные и истощенные, - на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу - ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10-15 лет; почти все страдали накожными болезнями; в редкой деревне были бани; в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека" Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных...

... Когда работа кончалась, я бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой

Крестьяне приглашали их приходить на волостной суд и на од, просили почаще заглядывать в волостное правление, чтоб защитить мир от мошенничества старшины, от произвола писаря, хама

нищете, поистине ужасающей; что за лицемерие все эти лекарства среда такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о про. тесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе" (35).

Весной 1878 года Вера Фигнер получила место в селе Вязьмино Петровского уезда Саратовской губернии, где работала вместе со своей сестрой Евгенией, сдавшей экзамен на фельдшерицу при Саратовской врачебной управе.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы.... Скоро сестра приобрела лестное звание: "наша золотая учительша".

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли "на деревню" к кому-нибудь из крестьян" (36).

Читали Некрасова, Лермонтова, Щедрина, рассказы Наумова, Левитова, Галицинского.

Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям; входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетованья, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии.... Каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы" (37).

и взяточника. "Он вас стыдится", - говорили общинники. На эту тему есть замечательный рассказ у Глеба Ивановича Успенского. Его герой - сельский дьякон, которого поразил неизлечимый недуг - болезнь совести, когда он столкнулся с земской учительницей госпожой Абрикосовой.

Люди, привыкшие на все человеческие "дела и помышления" смотреть с точки зрения выгоды, смеялись над ней и были совершенно равнодушны к ее самоотверженным усилиям. "Общество отвело ей сырую и разоренную избу; ни лавок, ни скамеек не было, ничего еще не приготовлено, хотя давно было все обещано.... За перегородкой стол и кровать. На столе книги. Окно все в снегу" (38). Полнейшее недоумение вызвало известие о том, что госпожа Абрикосова - купеческая дочь и жена крупного воротилы, владелица лавок и питейных домов, которая "все это бросила и ушла". В голове отца дьякона прочно засел вопрос - "из-за чего же она так бьется", и отогнать его не могли никакие объяснения, подбиравшиеся им, его женой, сельским батюшкой и прочими обывателями по своей мерке.

Подобные личности вносили в устоявшийся быт крестьянского "мира" беспокойство, становились помехой беспределу, творимому деревенскими хищниками над безграмотными и забитыми мужиками. "Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, - разве не считал писарь четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его" (39) - писала Вера Фигнер. Ничего удивительного, что сестер скоро стали выдавливать из деревни. Заметим кстати, что в противоположность многим другим народникам, они были людьми легальными.

Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем, и что он такой же лекарь, как и мы.... Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм Божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен.... Началось шпионство за школой; то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов: "все пытают, учишь ли ты нас молитвам", - рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; тем не менее, в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: "Бога нет, а царя не надо", а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. Я. Приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу, как существующую без разрешения училищного совета" (40).

Не стоит забывать, что даже при отсутствии прямых распоряжений высшего начальства, которые отличались бы держимордовской глупостью, начальство низшее в нашем Отечестве испокон веков чрезвычайно ретиво. В архивах III отделения сохранилась масса дел об "удалении от должностей учителей народных училищ за вредное их направление". Например, учитель всенародного 3-х классного Белевского училища Дмитрий Никанорович Воейков был уволен за то, что "во время возвращения крестного хода с Иордани, став на возвышенном месте большой улицы и облокотясь на перила, все время не снимал с головы своей шляпы, рисовался своим неуважением к святыне" (41). Хотя, наверное, просто стояли крещенские морозы.

Преподаватель Белгородской семинарии Василий Сланский лишился места в связи с донесением помощника начальника Курского губернского жандармского управления о том, что "в нравственности Славского обнаруживается направление к нигилизму, в выражениях его проявляется несочувствие к установленному порядку, вообще по испорченности характера и дурному направлению личность неблагонадежная..." (42). Никакой конкретики это сообщение не содержит. А ведь таких подозрительных лиц обычно отстраняли от должности с дальнейшим "недопущением к обучению и воспитанию юношества как в учебных заведениях, городских и сельских, так и в частных домах".

Прозябавший на службе во Временной Ревизионной Комиссии Государственного Контроля Сланский взывал все к тому же III отделение

Я оставлен был и до сих пор остаюсь в совершенной неизвестности относительно тех фактов, на которых собственно обосновано было донесение... Между тем, я несу наказание, тяжелее которого затрудняюсь что-нибудь представить: более шести лет я лишен возможности делать дело, для которого себя исключительно всегда готовил и к которому единственно чувствую себя способным)) (43).

Я часто слышу вопрос: "Ах, эти революционеры, ну неужели они не могли жить нормально, им же никто не мешал получить образование, устроиться на службу. Учили бы себе, лечили и т. д."!". Ответ, по-моему, вполне очевиден. В Российской империи слишком легко было прослыть бунтовщиком. А если кто-то пытался служить не форме, а людям, поступая, не как заведено, а по совести, пускай и в строгом соответствии с законом - звание "врага общественного порядка" было ему обеспечено.

В книге "Заговорщики и полиция? Тихомиров приводит повествование о типичной судьбе волостного писаря "из новых".

Встречали его настороженно: Вы не пьяница - "странно!" Не берете взяток - '"удивительно!"... Словом, если вы, так сказать, по своим внешним признакам не уподобляетесь обыкновенному типу писаря - "загребало-пьянице", вы уже "не отвечаете своему призванию" и являетесь "личностью сомнительного происхождения". Иногда этих "внешних признаков политической неблагонадежности" бывает совершенно достаточно, чтобы на первых же порах постарались вас выжить...

Представьте себе такой случай.

В волостное правление приходит управляющий знатного барина заключить условие с несколькими крестьянами на сельские работы. Писарь

читает условие. Что ни строчка-то штраф...

Писарь на основании статьи устава о благоустройстве в селениях, по которой "волостное правление обязано отговаривать крестьян вступать в обременительные сделки друг с другом и с частными лицами", начинает отговаривать продающих себя в кабалу к знатному барину.

Объясняет, что в конце концов они могут вернуться домой "без копеечки".

А вы строгоньки, очень строгоньки-с! - говорит управляющий на прощание писарю" (44).

Далее следует донос в соответствующую инстанцию.

Ждите: не сегодня - завтра к вам нагрянут гости, спросят паспорт, произведут обыск... I

Может быть, мне возразят:

Ну, что же, произведут обыск, ничего не найдут и оставят в покое.

Ну, нет-с. Положим, у вас не найдут ничего противозаконного в тесном смысле этого слова, - это верно. Но так как вы человек мало-мальски образованный, интересуетесь общественными делами, можете иметь знакомых, которым также близки эти дела, а эти знакомые могут писать вам письма...; так как, наконец,... вы можете иметь книги научного содержания, - то полиция и жандармы, руководясь "духом времени", найдут у вас при обыске слишком много...

Ваше направление, - скажут вам, - вполне определяется этими письмами, книгами... к тому же и поступки-с. Жаль, очень жаль, но приходится вас арестовать... впредь до разъяснения всех обстоятельств этого дела.

Дело, положим, разъяснится в вашу пользу; но не думайте, что вы снова попадете на место.

... Тот же исправник, который "из произведенного дознания" убедится в вашей политической благонадежности, скажет вам:

Помилуйте-с, - были под судом и лезете. Нам таких не надо" (45).

Казалось бы, все неудачи на тернистом пути радетелей за простого человека можно объяснить отсутствием в стране политической свободы. Но нередко горькое разочарование вызывал и сам этот простой человек, ради которого они шли на "риск и непомерный труд". Николай Чарушин испытал глубочайшее нравственное потрясение, узнав, что трое фабричных, среди которых он вел свою просветительски-пропагандистскую работу, дали откровенные показания. "Я был ошеломлен изменой этих людей, в которых верил, которые, казалось, вполне искренне отдавались идее и делу и не должны были так быстро капитулировать перед угрозами жандармов" (46). Бывало, что крестьяне и рабочие сами выдавали баламутов - "сицилистов", не без основания опасаясь бед, которые могло навлечь общение с ними. А чаще всего их просто не понимали. "Сказку о четырех братьях" Льва Тихомирова, которую высоко ценила народническая интеллигенция, да и сам автор считал своим лучшим произведением для крестьян, неграмотные мужики пускали на цигарки. Николай Морозов, "ходивший в народе" в окрестностях Костромы, был свидетелем такого разговора:

- А что, правда ли мы слышали в Вятском, что тут у вас где-то барин завелся, который народу книжки какие-то читал!

Как же, как же! Был такой барин, и много других таких же приходило. Хотели, вишь ты, царя извести за то, что народу волю дал, за все, что отобрал, значит, у господ крепостных. Уж и чего-чего только не придумали они, чтоб народ соблазнить! Книжки даром раздавали. А книжки-то, вишь ты, все заколдованные.

Что ты говоришь! - воскликнул Союзов. - Разве могут быть заколдованные книги"

Могут! Читает их читает, кто умеет, - а я, слава богу, неграмотная, безопасна, - и все, как будто ничего, выходит хорошо, да вдруг на заколдованное-то слово и наткнется. А оно черное, черное слово. Тут только его черноту и увидишь, как прочтешь, ан уж поздно! Кто прочитал невзначай, тот уж и отдался тем колдовцам и душой и телом. Нет уж у него воли. Что скажут ему, то и сделает!" (47).

Трудно винить почти поголовно неграмотных людей. Но как же нелегко было образованному человеку ужиться с ними в условиях "грубой окружающей среды, убийственной скуки и отсутствия общества" (48). Когда стерлась яркость новых впечатлений, "прохожий рабочий? Николай Морозов ощутил тоску "по оставленным где-то вдали людям своего круга, вполне разделяющим мой душевный порыв, каждое мое чувство, каждое настроение, с которыми я говорил не по выработанному раз навсегда шаблону, а так, как придет мне на душу, обсуждая каждую возникшую мысль вместе, как равный с равным" (49).

Многие не выдерживали убожества деревенского быта и примитивности нравов - повседневного существования вне цивилизации. А. П. Романов, исследовавший воспоминания сельских учителей последней четверти XIX - начала XX века, приводит массу материала на эту тему. Учитель Максимов среди зимы оказался погорельцем и жил "в холодной", предназначенной для содержания apестантов. Соседями его коллеги, благовоспитанной барышни, выпускницы епархиального училища, в избе вдовы-крестьянки были те-ляга и прочая живность, а время от времени и сердечный друг хозяйки. У некоторых городских жителей организм чисто физиологически не принимал крестьянскую пищу - "кишка тонка", говорили в деревне; сами же они готовить не умели. У большинства вообще отсутствовали навыки самообслуживания, зато сильны были представления о том, что определенными домашними делами образованному человеку самостоятельно заниматься не пристало.

Попадались и такие, кто стремился водрузить в деревне знамя прогресса во что бы то ни стало, не считаясь с особенностями культуры крестьянства. "Учительница не смогла найти общего языка с крестьянами, не желая приспосабливать свои привычки, образ жизни и способ общения к деревенским обычаям. Со всеми переругалась. Разместившись на жительство в крестьянской избе, она начала учить хозяев все делать по-разумному: вести хозяйство, дом содержать в чистоте. Ничего не вышло. Многочисленные переезды с места на место. В результате всех этих мытарств - разочарованная она вернулась в город, заявив, что не хочет жить в "тупой среде дикарей" (50). Раздражало, что дети не знают самых "элементарных" вещей: своих полных имен и фамилий, правой и левой руки. Не могут определить, где верх, а где низ. Вместо молитв "бессмысленно бормочут господи кусе". Не в состоянии ответить на вопрос, "какой веры твои родители"? При этом учитель не спрашивал себя, зачем в деревне все это знать. "Субкультура интеллигенции, - отмечает исследователь этого феномена, - по-своему довольно агрессивна, она претендует на монополию, отрицая подчас идею множественности культур. Недостижимый идеал "интеллигенции" - усвоение ее куль-, туры всем "народом" вследствие "прогресса" (51). Это, безусловно, мало способствует взаимопониманию.

Помимо проблем с властями и сложностей общения с народом "новым людям" в их высоком служении приходилось преодолевать еще одно серьезное препятствие - собственную натуру. Глеб Успенский говорил о "деформирующем воздействие на личность общих социально-исторических условий русской жизни" (52), которые воспитывают человека вне сознания ценности собственной личности

(а значит и личности ближнего). Интеллигент, как и любой российский обыватель, был приучен "жить под давлением каких-то непомерно огромных... обязанностей и ни во что не ставить свою личную жизнь", служащую лишь материалом для "увенчания здания" российской государственности. Такое "систематическое умерщвление... личности" приводило русского образованного человека к готовности раствориться в некоем абстрактно понимаемом деле общего будущего "благоустроения". Но масса "деятелей", никогда "по-человечески" не относившихся к самим себе, не могла прислушаться к конкретным материальным и духовным нуждам тех отдельных людей, общее благо которых составляло их заботу. Интеллигент, способный "пропасть" за идею служения народу, терялся в деревне, "видя это коллективное "мы", размененное на фигуры мужиков". И вместо "простого, внимательного удовлетворения простых человеческих потребностей" получалась какая-то безрезультатная тягота (53).

Кроме того, все это было слишком обыденно, буднично, скучно - какие еще подобрать определения! А. А. Левандовский, автор целого ряда тончайших исследований по отечественной истории, пишет о "подспудных ощущениях, от которых русский интеллигент никогда не мог отделаться. Стоило ли выбиваться из рутины повседневной жизни, стоило ли пестовать в себе гордую личность и культивировать интеллект, чтобы со всем этим богатством погрузиться все в ту же унылую рутину? Ощущение своей собственной значимости, избранности препятствовало этому непреодолимо" (54).

Неудовлетворенность, нетерпение и нетерпимость становились спутниками "нового человека".

Да и "Око Государево", как мы успели убедиться, не разглядело мирного, созидательного потенциала культурной работы народников в деревне. Реакция правительства на деятельность разночинной интеллигенции была столь же неадекватной, сколь и недальновидной. Месяцы и годы тюрьмы, которые для одних кончались сумасшествием или смертью, а для других становились школой политической борьбы; административные высылки; исключение из учебных заведений; полицейский надзор и прочие "репрессии, непропорциональные преступлениям", надолго вырывали молодых людей из мирной обыденности, вызывали ожесточение и укрепляли решимость идти по революционному пути. Как писал один из "государственных пре

2. За ПОРОГОМ

Я вижу громадное здание. В передней стене узкая дверь раскрыта настежь: За дверью - угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка...

И. С. Тургенев

Что мы вообще знаем о подполье и откуда у нас эта информация" - В советское время мемуаров революционных деятелей выходило предостаточно, - ответит искушенный читатель. И будет совершенно прав. Но жизнь подполья интересовала не только тех, кто спустя годы мог насладиться плодами усилий революционеров, но и подданных Российской империи, которые жили с ними рядом - а среди них, не только тех, кто в силу своих профессиональных задач должен был с подпольщиками бороться.

Недостаток достоверной информации на эту тему, отмечает исследователь радикального микрокосма, "долгое время компенсировала литература, которая и создала великую мифологию радикализма - гармоничный образ идеальной страны, Подпольной России, населенной идеальными героями" (56). Литература звала в этот мир,

преступников", "высокопоставленные глупцы думают, что их нелепые меры имеют предупредительное значение; если бы они знали, что каждое новое притеснение все теснее и теснее смыкает кружок честных людей... Придет и наше время, когда мы дадим единодушный кровавый ответ" (55). Это время наступило в конце 1870-х - начале 1880-х годов, когда ""отчужденные" интеллектуалы, находящиеся в оппозиции режиму", развернули свою деятельность под знаменем "Народной воли". Пути самодержавного правительства и интеллигенции снова разошлись, хотя именно в первые десятилетия после Великой реформы существовала реальная возможность направить энергию молодого поколения в мирное русло. Социально-политическая действительность России второй половины XIX века загоняла ее в подполье, рисуя его чрезвычайно привлекательным для молодых людей, которые подобно автобиографическому герою Короленко "глядели на жизнь сквозь призму литературы":

"... Мой современник был особенно восприимчив к воздействию литературных мотивов и типов, - писал он. - Жизнь маленького городишка, будничная, однообразная, не подходящая под литературные категории, казалась ему чем-то случайным, "не настоящим". Зато все имевшее отношение к миру, освещаемому литературой, облекалось в его глазах несколько фантастическим и потому заманчивым светом" (57).

Идущих за этим заманчивым светом ждали разные судьбы, но у всех возникало представление о том, что уважающий себя человек не должен и не может ограничить свое существование узким мирком личных интересов. Кого-то требовательная повседневность заставляла забыть об этом навсегда; некоторым удавалось, отмахнувшись от литературных стереотипов, погрузиться в мирное течение частной жизни, лишь изредка рассуждая в кругу друзей о долге интеллигенции перед народом и обществом. Но и тех и других время от времени мучила совесть, перед ними вставали тени литературных героев и их прототипов, в жизни которых не было разлада между словом и делом.

"... Русская литература постоянно устремлялась ввысь, проповедуя возвышенные идеалы и призывая к беззаветному служению им. Совокупность произведений "серьезной" литературы на протяжении всего XIX века формировала в этой стране сверхмощное духовное поле.... Это поле было вертикальным - оно действовало, как смерч, вырывая человека из того пространства, которое называется обыденной жизнью - то есть жизнью в каждодневном труде, семейных заботах, общении с близкими. Торжествующая вертикаль втягивала в себя, порождая отвращение к "рутине", заставляя отказываться от каких-либо усилий, направленных на сферу личного бытия..." (58).

Герои литературы о "Подпольной России" похожи друг на друга, абстрактны, как абстрактен любой идеал. Наверное потому, что углубление в индивидуальную психологию и существование революционного героя "в быту" способно разрушить идеальный образ. Мы же стремимся именно к этому, стараясь увидеть в зеркале мифа реальных людей подполья в их повседневной жизни.

Функция мифа, как известно, состоит в том, чтобы снимать противоречия действительности. И "бесконфликтный образ Подпольной России противопоставлялся раздираемому противоречиями социальному организму России Легальной. Подвох состоял в том, что последняя конкурировала с литературным образом" (59).

Действительность же была неумолима - логика антиправительственной борьбы с неизбежностью приводила к развитию борьбы террористической.

Проследим предельно схематично тенденцию превращения террора из эксцессов в обыденную практику революционной деятельности второй половины XIX века.

Отсутствие гарантий прав личности, полная незащищенность перед лицом власть имущих порождали соответствующие формы протеста. Выстрел Веры Засулич (24 января 1878) прогремел в ответ на наказание розгами Алексея Боголюбова, произведенное 13 июля 1877 года в Доме предварительного заключения по приказу петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Алексея Боголюбова (Андрея Емельянова) арестовали во время демонстрации у Казанского собора в Петербурге 6 декабря 1876 года Он был осужден на 15 лет каторги, но к моменту столкновения с Треповым приговор еще не вступил в законную силу. Кроме того, за дисциплинарные нарушения, к которым и придрался Трепов, каторжан положено было наказывать только по прибытии к месту заключения. Так что выходка Трепова совершенно справедливо была расценена как произвол, хотя, конечно, в обществе и революционных кругах никто в юридические тонкости не вдавался. Эта акция, как отмечал А. Ф. Кони, подготавливалась своеобразной "агитацией" в пользу телесных наказаний по отношению к политическим заключенным, чтобы отнять у неразумных и дерзких мальчишек право "считать себя действительными преступниками, опасными для государства, а поставить их в положение провинившихся школьников, заслуживающих и школьных мер исправления: карцера и розги" (60). Боголюбов умер, как сообщает тот же мемуарист, в госпитале центральной тюрьмы в Ново-Белгороде "в состоянии мрачного помешательства". А боголюбовская история породила настроение "всеобщего ожидания, что даром это не пройдет" (61). Парадоксально, но в той конкретно-исторической ситуации акция Веры Засулич могла восприниматься как средство защиты законности. Впечатление от приговора, вынесенного судом присяжных, едва ли не превышало впечатление от самого теракта Неожиданное оправдание дало террору, по выражению С. Крав-чинского, "санкцию общественного признания". "Нам стыдно", - говорили в среде революционной молодежи, "что раньше не сделали, как она" (62). Волна террора нарастала.

Первые теракты - покушение на товарища прокурора Киевского судебного округа М. М. Котляревского (23 февраля 1878) и на адъютанта Киевского жандармского управления Г. Э. Гейкинга (24 мая 1878), убийство шефа жандармов Н. В. Мезенцева (4 августа 1878) - застали власти врасплох. Отчаянное положение диктовало "исключительные меры". 9 августа 1878 года появился закон "О временном подчинении дел о государственных преступлениях и о некоторых преступлениях против должностных лиц ведению военного суда, установленного для военного времени" (63).

9 февраля 1879 года Григорий Гольденберг застрелил харьковского военного губернатора князя Д. Н. Кропоткина за жестокое обращение с политическими заключенными в местном централе; 26 февраля в Москве был убит секретный сотрудник политической полиции Н. В. РеЙнштейн; 13 марта того же года Леон Мирский стрелял в нового шефа жандармов А. Р. Дрентельна. Заметим, что все эти теракты были совершены еще до появления "Народной воли", с которой обычно связывают терроризм последней четверти XIX века. Покушение Александра Соловьева на императора (2 апреля 1879) вызвало к жизни высочайший указ от 5 апреля 1879 года - Европейская Россия была разделена на шесть временных генерал-губернаторств. В полнейшую зависимость от административного произвола попадали местные учреждения и жители, чьи личное достоинство, свобода, жизнь оказывались в распоряжении генерал-губернатора, который мог своей властью подвергнуть тюремному заключению на неопределенный срок или предать военному суду любого (64). По официальным данным с апреля 1879 года по июль 1880-го за "неблагонадёжность" под надзор полиции было выслано без суда, административным порядком, 575 человек (65).

Невозможность веста эффективную социалистическую пропаганду в существующих условиях выдвигала на первый план задачу изменения государственного строя, достижения конституционных свобод, иными словами - политическую борьбу, в ущерб немедленному решению задач социального переустройства. Политической борьбой без массовой поддержки могла быть только борьба террористическая - наиболее "производительный" способ "употребить ничтожные революционные силы". В гуще народничества происходила радикализация настроений, спонтанно возникала террористическая практика, росла потребность возвести её в принцип. Все эти обстоятельства вызвали рождение "Народной воли", знаменовавшее переход к единоборству с самодержавием.

Земля и воля", основанная в 1876 году, пыталась придерживаться ортодоксальных народнических позиций, выступая за оседлую пропаганду в деревне с целью подготовки народного восстания и воспринимая террор преимущественно как меру самозащиты. Тем не менее, партия признавала политические убийства "одним из лучших агитационных приемов,...осуществлением революции в настоящем" (66). В июне 1879 года накануне Воронежского съезда "Земли и воли" в Липецке собрались "политики" - Александр Михайлов, Лев Тихомиров, Александр Квятковский, Николай Морозов, Александр Баранников, Мария Ошанина, Андрей Желябов, Николай Колодкевич, Григорий Гольденберг, Сергей Ширяев и Михаил Фроленко, которые ратовали за политическую борьбу путем систематического применения террористических методов и стремились внести этот пункт в программу организации в качестве самостоятельной и первоочередной задачи. Объявив себя Исполнительным комитетом Социально-революционной партии, эта сплоченная группа явилась в Воронеж. Постановления съезда "Земли и воли" носили компромиссный характер и окончательно проблему не решали: террористическая деятельность признавалась необходимой наряду с работой в народе. В августе 1879 года разногласия между сторонниками продолжения прежней линии, "деревенщинами", и "политиками" привели к расколу организации на "Чёрный передел" и "Народную волю".

Программа Исполнительного комитета гласила, что члены "Народной воли" "по своим убеждениям... социалисты и народники", ближайшей задачей партии объявлялся "политический переворот с целью передачи власти народу", террор должен был служить орудием устрашающим для правительства и агитационным для народа Однако "...жизнь организации направляется не столько принципами и конечными целями, поставленными в ее программе, сколько ежедневными делами, совершаемыми ею в борьбе с окружающими обстоятельствами" (67). Террористическая деятельность, всё глубже затягивавшая революционеров в свой водоворот, требовала напряжения всех сил и оставляла всё меньше места для рассуждений о том, что будет "после".

Народовольцы занимались практикой, в теоретическом отношении царила та же разноголосица, которая была характерна для организаций 1860-х: всем было ясно одно - нельзя "вырастить социальные розы на болоте деспотизма". Фактически задачи социального переустройства если и не снимались, то отодвигались, откладывались на неопределенное будущее, их решение должно было последовать за государственным переворотом. Героев "Народной воли" целиком и полностью захватил сам процесс подготовки этого переворота; их главным делом оказывалось все то же, что и у Нечаева, устранение помех на пути освободительного движения в лице правительственных чиновников и российского монарха

Новая тактика антиправительственной борьбы вызывала в верхах панику, новые организационные формы революционного движения загоняли политическую полицию в тупик. С каждым дерзким покушением террористов очевидней становилась беспомощность органов сыска перед лицом сплоченной, строго законспирированной организации. Попытки распутать клубок противоречий, создающих столь бесперспективную ситуацию, предприняла "Верховная распорядительная комиссия по охране государственного порядка и общественного спокойствия", которая была учреждена Александром II 12 февраля 1880 года, после того, как "стоглавая гидра крамолы... простерла свою дерзость даже до посягательства на Царские чертоги" (68). Глава комиссии, граф М. Т. Лорис-Медиков объединил "действия всех властей для борьбы с крамолой". В подчинение этого временного органа переходило III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое было упразднено вместе с ВРК 6 августа 1880 года "с передачей дел оного в ведение Министерства внутренних дел". В составе последнего был создан Департамент государственной полиции, призванный сосредоточить в своих руках все нити "политического розыска и наблюдения". Согласованность работы полиции тайной и явной должна была достигаться тем, что товарищ министра внутренних дел, на которого было возложено (с 1882 года) руководство Департаментом, являлся также командиром Отдельного корпуса жандармов (шефом жандармов был сам министр).

Тем временем круг революционеров смыкался все тесней, резче становилась грань, отделяющая его от остального мира. Подпольная Россия жила по своим особым законам, сильно отличающимся от законов Российской империи, но схожих с правилами конспиративных организаций всех времен и народов.

Переступивший "порог" принимал за основу своего будущего существования программу и устав организации. Рассказывая о вступлении в "Землю и волю", которая, кстати, по части конспирации не уступала "Народной воле" (собственно, этими вопросами занимались в "Земле и воле" люди, составившие позднее Исполнительный комитет народовольцев), Лев Тихомиров писал:

Каждый член, говорил он (Александр Михайлов - Е. Щ.) должен знать подробно лишь то, чем занимается, а не все, - остальное должен лишь иметь возможность узнать, если понадобится. Поэтому квартиры типографии не знал сначала никто, кроме него самого... Точно также заграничных путей переправы не знал никто, кроме Мойши Зунделеви-ча. Террористическую группу знали только ее члены. Рабочей группой заведовал Плеханов. Каждая такая группа имела свою квартиру.... Паспортное отделение точно также было совершенно обособлено" (69).

Нелегальные жили по чужим документам, "срок годности" которых был в среднем около двух лет. Паспортами снабжала организация, в распоряжении которой имелись тысячи копий различных форм документов, подписей должностных лиц, снимков печатей и т. п. Там же можно было узнать адреса "конспиративных квартир", которые обставлялись "правдоподобно составленной семьей, прислугой из своих же радикалов, обстановкой средней, не выдающейся ничем". Жить следовало "тихо, но не замкнуто, чтоб иногда и гости были, а также непременно время от времени зачем-нибудь пускать к себе дворников, чтобы они видели, что квартира самая приличная и ничего подозрительного не заключает" (70). Средствами на жизнь тоже обеспечивала партия, денежные фонды, которой составлялись "из пожертвований богатых членов" организации (71).

Человек, таким образом, оказывался в полной зависимости от партии, вернее от тех, кто составлял ее руководящий центр, кто владел всеми конспиративными нитями, кто распоряжался материальными и людскими ресурсами организации.

Нельзя сказать, что вожди неизменно относились к конкретным людям как к бесчувственному материалу для осуществления социальных теорий, манипулировали и жертвовали ими без сожаления, не учитывая самоценность каждой человеческой личности. Лидеры встречались разные, среди их товарищей по партии были люди, к которым они испытывали дружеские и даже братские чувства. Но "общее дело", загонявшее людей в партийную неволю, "вертикаль, с ее обманчивым, убийственным, абстрактным идеалом" (72), требовали жертв.

Подчеркнем, что решение о самопожертвовании члена партии, идущего на террористическую акцию, принимал не сам смертник, а организация. Вере Фигнер, женщине чрезвычайно самостоятельной и даже своенравной (носившей в кругу друзей прозвище "Вера - топни ножкой"), не легко было смириться с тем, что ее не привлекали для практической подготовки покушений на царя. "После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того, чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу" (73), - вспоминала она. И она же, перечисляя требования Устава Исполнительного Комитета "Народной воли" - 1) отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества - писала:

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий... Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал" (74).

Все эти жертвы, превращавшие человека в "неодушевленный предмет в руках идеи", совершались добровольно. Взамен член подпольной организации получал спасение от одиночества перед лицом реальности. За ним стояла партия. Утрачивая себя, он обретал ясность целей и упорядоченность действий. Но, теряя собственную индивидуальность, он более не признавал ее и в других, переставал видеть другого человека - это либо "товарищ по "вере", либо препятствие, которое необходимо убрать с дороги" (75). Отношение террориста к намеченной жертве заслуживает особого разговора. А пока заметим, что, превращение человека в часть партийного организма освобождает его от ответственности за свои поступки, совершенные в интересах или с благословения организации.

Тайное общество, предоставляя для одних возможность реализации рахметовского идеала, служило также прибежищем для тех "безместных" и вообще "потерявшихся" в жизни личностей, которым его жесткая структура и сознание причастности к общему делу давали уверенность в себе; а террористическая деятельность - технически трудная, кропотливая подготовка акции и яркий миг самопожертвования - могла заполнить пустоту существования. Вкладывая смысл своей жизни в теракт, такой человек фактически лишь ищет оправдания самоубийству.

Однако, "монахи революции" не могут и не должны, в силу своих задач, изолировать себя от мира, и в их среде неизбежно возникает "двойная мораль": одни правила применяются по отношению к "России Легальной", другие - в своем кругу. Разоблачение нечаевщины вызвало сильную реакцию в революционной среде. На какое-то время возобладала резкая неприязнь к жестким организационным формам, диктаторству и экстремистским прожектам. Но если самого Нечаева осуждали, то нечаевцам сочувствовали. Нечаевские действия порицали как безнравственные с точки зрения двойной морали - ему ставили в вину обман своих. Протестуя против "иезуитских" методов Нечаева внутри революционной организации, Бакунин писал: "Заметьте, что, я не говорю о их внешнем употреблении, которое часто становится необходимым" (76). Враг есть враг, с ним не церемонятся. Но врагом мог стать любой - кто не с нами, тот против нас. В сущности, каждый сам решал, на что у него "рука бы не поднялась".

Кстати, знаменитый "Катехизис революционера", автором которого считается Сергей Нечаев, отнюдь не был порождением фантазии фанатика-одиночки, отражая настроения определенных слоев молодежи. В "исповеди" Г. П. Енишерлова, оправданного на нечаевском процессе за недостатком улик, мироощущение автора выражено так: "в мире царит зло и неправда", а потому следует поставить "против силы - насилие, против неправды - ложь, против интриг и козней - систему Лойолы..." (77). Упоминание Лойолы не случайно. В 1868 году вышла в свет книга Т. Гризингера "Иезуиты. Полная история их явных и тайных деяний от основания ордена до нашего времени", послужившая поводом для обсуждения радикальным студенчеством вопроса о соотношении "хороших целей и дурных средств" (78). Составив и обнародовав свою программу действий, которая включала план заговора и "всякого рода покушения на личности", Енишерлов сам был поражен ее успехом: "Кроме двух частных возражений, принципиально все приняли мою теорию". Среди единомышленников распространили своеобразную анкету. На вопрос о цели будущего тайного общества был получен единогласный ответ - социальная революция; единогласно же была принята "безразборчивость в средствах", а также смертная казнь для "изменника, то есть доносчика". Результаты опроса составили основу программы, которая "стала известна впоследствии под названием "Нечаевского Катехизиса" (79). Цитирую наиболее характерные пассажи из первой части, озаглавленной "Отношение революционера к самому себе":

I. Революционер - человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью - революцией. 2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами, приличиями, общепринятыми условностями и нравственностью этого мира. Он для него враг беспощадный, и если бы он продолжал жить в нем, то для того только, чтобы его вернее разрушить. 4.... Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что помешает ему. 6____Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела.... Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель - беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению" (80).

Итак, погрузившись в "душную атмосферу и непроницаемую темноту" подполья, борцы за торжество идеала отрешались от обыденности. Конечно, у революционеров были свои будни, своя личная жизнь, но - довольно своеобразная и, как правило, внутри организации.

Признанный мастер мифотворчества "Подпольной России" СМ. Степняк-КравчинскиЙ в романе "Андрей Кожухов" (81) подробно описывает все перипетии взаимоотношений главного героя, венцом "карьеры" которого стало покушение на царя, и Тани Репиной, дочери адвоката, вступившей на революционный путь.

Организация поручает им общее задание, и Андрей испытывает "счастье совместной работы с любимою женщиною в деле, которому оба отдавали лучшую часть своей души. Самые ничтожные мелочи ежедневной жизни получали в его глазах новое значение и прелесть. Небольшие успехи, достигнутые в пропаганде, казались ему настоящими триумфами и наполняли все его существо глубокою радостью. И в самом деле его работа шла успешнее обыкновенного. У него внезапно обострилось понимание людей, и он стал гораздо красноречивее" (82).

Через некоторое время Андрей узнает, что его любовь взаимна. И после совершенно нормальной, естественной сцены, следует фраза, которая не кажется излишней только в произведении, вышедшем из недр "Подпольной России":

Весь мир вокруг, люди, он сам - все казалось ему изменившимся, обновленным, и из глубины его потрясенной души подымался хвалебный гимн отвлеченному, безликому божеству их общего поклонения; оно теперь стало живым существом, с которым можно говорить и которое услышит его горячие обеты. Он знал, что любимая им девушка не взглянула бы даже на него, если бы не его преданность великому делу, которому они оба посвятили свою жизнь" (83).

Герои осознают кратковременность своего счастья, и автор сопровождает это следующими разъяснениями.

Но они не роптали. Опасности, сопровождавшие их жизненный путь, были в то же время светочами их любви. Что они больше всего ценили и любили друг в друге - была именно эта безграничная преданность родине, эта готовность каждую минуту пожертвовать всем ради нее. Они и любили друг друга беззаветной любовью, полною юного энтузиазма и веры потому только, что находили друг в друге олицетворение высокого идеала, к которому стремились (из текста, правда, не следует, что Андрей полюбил Таню за ее преданность идеалам; он сначала влюбился, а потом узнал, что она "настоящая революционерка)) - Е. Щ.).

У них не было болезненной жажды самоистребления; они оба были слишком полны бодрости и здоровья, - и жизнь теперь представляла для них столько прелести (революционеры живые люди, а не мрачные самоубийцы; и таких людей заставляет идти на убийство и смерть система - хочет донести до читателя автор -Е. Щ.). Но и страха они не знали. Мрачное будущее не портило красоты настоящего. Оно придавало лишь большую цену каждому часу, каждой минуте, проведенной вместе" (84).

И пусть в реальности человеческие отношения жителей подполья не всегда соответствовали тому идеалу, который автор внедрял в сознание читающей публики, "обычные", горячие и искренние, чувства в них, конечно же, присутствовали. Но все это было исковеркано - и не только идеологическими "заморочками", но и объективными условиями их существования. Мы знаем множество примеров преданной любви в этой среде, но может ли действующий подпольщик создать настоящую семью, воспитывать детей? И дети у революционеров тоже рождались, но росли они вдали от родителей, и вообще могли никогда не увидеть их. Кощунственно выглядит рассказ еще одной героини романа Кравчинского. Зины, о своем коротком материнском счастье: девятимесячного малыша она брала с собой в Харьков, где ей пришлось быть хозяйкой конспиративной квартиры. "Ничто не дает дому такого миролюбивого и невинного характера и ничто так не устраняет подозрений, как присутствие ребенка" (85).

Изломанность личной жизни, отречение от материальных благ и прочие жертвы - ради чего? Ведь подпольщика далеко не всегда ждал яркий подвиг, в жизни члена революционной организации была своя рутина. В ракурсе нелегальности повседневная действительность кажется беспрерывным приключением, но это - миф.

Вот, например, трудовые будни подпольной типографии "Народной воли" в Саперном переулке в Петербурге. Выпуск печатного органа партии - работа чрезвычайно важная, но очень однообразная.

Оживала конспиративная квартира, на которой помещалась типография, рано. "Хозяйка" и "прислуга" немедленно приступали к своим тягостным обязанностям. "Все утро в кухню входили чужие люди: дворник приносил дрова, уносил помои, потом доставляли разную провизию" (86). Тяжелее всех приходилось "прислуге". Ежедневно общаясь с лавочником, дворником, слугами других господ, нельзя было дать им повод усомниться в своем "профессионализме". "Хозяйка" находилась не так на виду, но кормить работников типографии было нужно, а дворянские барышни в стряпне разбирались неважно.

В то время как женщины занимались кухней, мужчины принимались за свою работу, и так продолжалось до обеда... После обеда пили чай, и это было моментом настоящего отдыха, разговоров и шуток". Заключенные в своей конспиративной тюрьме подпольщики получали в это время вести "с воли". Разнообразия гостей, правда, не наблюдалось, типографию мог навещать очень ограниченный контингент лиц, ее адреса не знали даже члены редакции.

После чая снова принимались за работу и не оставляли ее очень часто до двух или трех часов ночи.

Так проходили все дни, похожие друг на друга, как две капли воды. Четверг, впрочем, составлял некоторое исключение.

В этот день приходили полотеры, и надо было приготовиться к их посещению. Начиналась всеобщая сутолока. В прихожей был огромный стенной шкап, и туда прятали кассы и все части пресса. Полы тщательно выметались, чтобы ни одна какая-нибудь затерявшаяся буква шрифта не выдала типографию" (87).

Типографские муравьи" были обречены на тяжелый монотонный труд. "Воодушевление от борьбы, победы - все это существовало для других" (88).

Блюститель дисциплины "Земли и воли", а затем и "Народной воли" Александр Михайлов, который, кстати, вел все организационные дела типографии, "строго преследовал взгляд на некоторые обязанности, как на малопроизводительные, низшие". Почетна любая работа необходимая для общего дела. "Если бы организация, - говорил он Вере Фигнер, - приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд" (89).

Но далеко не каждому было под силу преодолеть свои личные склонности и человеческие слабости. Причем, уж действительно любая подпольная работа была опасна, изматывая даже самых стойких борцов. А кто-то вообще был органически неспособен следовать всем ее строгим правилам. Ф. Н. Юрковский, "Сашка-инженер", прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, "человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее". Юрковский совершенно не считался с требованиями революционной конспирации. "Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива" (90), - рассказывала о нем Вера Фигнер. Собственно, в партию он и не вошел - не хотел "надеть ярмо". Один из наиболее деятельных членов военной организации "Народной воли" лейтенант Суханов испытывал настоящее отвращение к нелегальной жизни, он "никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор" (91), - писала Вера Фигнер, неоднократно упоминавшая и о своей собственной измученности нелегальной жизнью.

Рано или поздно любой рядовой подпольщик мог увидеть в своей деятельности лишь скучную рутину, калечащую быт, а то, что вся эта мелкая суета освящалась неким высшим смыслом, душу не грело. Подполье формировало особую психологию своих жителей. "Бродячий образ жизни, неопределенность существования и постоянное ожидание ареста, - вспоминал Лев Дейч, - развивали в "нелегальном" привычку к опасностям, полное равнодушие к своему будущему, готовность в любой момент расстаться со своей свободой, а то и с самой жизнью... Отсюда также вытекало его стремление сделать что-нибудь заметное, крупное, громкое" (92).

Невозможность реализовать свой героический порыв в будничной революционной работе вызывала неудовлетворенность. Партийный диктат и жесткие ограничения существования в подполье угнетали. Живая человеческая личность не выдерживала давления "вертикали чужих воль".

И если в жизни революционной организации есть место любви и дружбе, то есть там место и взаимным обидам, зависти, уязвленному самолюбию, на которых умело играла политическая полиция. Над жителями "Подпольной России" вечно витал соблазн провокации.

Вообще, это слово часто употребляется неправомерно. Для революционеров любое сотрудничество с полицией, иными словами, предательство - "провокация". Но в строгом смысле слова провокация заключается не просто в проникновении тайного агента в подпольную организацию для освещения ее деятельности. Высшие чины политической полиции, которые, кстати, неизменно предостерегали своих подчиненных от использования в розыскной работе провокационных приемов, были гораздо ближе к точному определению этого понятия. "Состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься так называемым "провокаторством", т.е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли" (93), - гласила инструкция по ведению агентурного наблюдения.

Объективная возможность провокации на арене противостояния полиции и революционеров коренилась в самой природе политического подполья (строгая иерархичность, власть структуры над отдельным членом партии, окутывающий все туман конспирации) и открывала широчайшие перспективы в борьбе с революционным движением. Так что, удержаться и не переступить ту "весьма тонкую черту", которая отделяет "сотрудничество" от "провокаторства", "лицам, ведающим розыском", было нелегко. Практика показывала, что подрыв бастионов противника следует вести именно изнутри, ибо внешнее давление неэффективно.

Однако, столкнувшись с террористами, политическая полиция поначалу продолжала действовать по старинке, усиливая наружное наблюдение, проводя опросы дворников "о подозрительных личностях, в их домах проживающих", повальные обыски и аресты среди этих личностей. Типичны были методы начальника Киевского губернского жандармского управления В. Д. Новицкого - устраивая настоящие облавы, он "просто запускал невод в мало знакомые ему воды: авось кроме мелкоты, которую можно будет выпустить, попадется и крупная рыба" (94).

Эти меры не всегда оказывались безрезультатными - во время массовых арестов октября 1878 года в застенки угодила верхушка "Земли и воли". Но как определить, кто есть кто? Как, к примеру, найти среди многоликой толпы подозреваемых истинных виновников гибели Мезенцева? Владимира Сабурова (Оболешева), который отказался давать показания, подписывать что-либо, фотографироваться и не назвал свое настоящее имя, чуть не повесили как Крав-чинского.

Итак, как же "предупреждать преступления" при неосведомленности о планах и личном составе тайной организации" Принять превентивные меры невозможно, остается лишь реагировать на свершившийся факт. Для освещения непроницаемой тьмы подполья нужна была внутренняя агентура. Проникнуть в тесный кружок злоумышленников мог только свой брат - "нелегальный". Но контакты с такими личностями были для сотрудников сыска поколения Новицкого сродни сговору с нечистой силой.

Уже в начале XX века генерал, поседевший на охранной службе, все еще сомневался, "из каких лиц надлежит избирать необходимых для розыска агентов; одни - привлекают для этой деятельности лиц из преступной среды, как имеющих знание и опыт... другие - признают аксиомою, что розыскную деятельность не может отправлять лицо, опороченное или судившееся...". "Активным участником в преступлениях секретный агент ни в коем случае не может быть допущен" (95), - доказывал он. Но что может знать человек, который далек от дел нелегальной организации"

В плане внедрения осведомителя в лагерь противника революционеры конца 1870-х тоже переигрывали политический сыск. Речь идет о знаменитом Николае Васильевиче Клеточникове, который два года провел в средоточии тайной полиции, на службе - у подпольщиков (96). С подачи Александра Михайлова и по протекции вдовы жандармского полковника Анны Петровны Кутузовой, Клеточников был зачислен наблюдательным агентом III отделения "по вольному найму". Вскоре его перевели в агентурную часть, а потом и в секретную 3-ю экспедицию чиновником для письма Не прервалась карьера Клеточникова и после передачи функций III отделения Департаменту полиции.

Ему давались в переписку совершенно секретные записки и бумаги, к числу которых принадлежали списки лиц, замеченных по неблагонадежности и у которых предполагались обыски, и шифрованные документы", - говорил на суде после разоблачения Клеточникова его патрон генерал Г. Г. Кириллов. "Особенным усердием? Клеточников завоевал "полное доверие начальства" и орден Святого Станислава третьей степени, а также горячую благодарность революционеров, которых снабжал ценнейшей информацией. Наделенный даром фотографической памяти, он надиктовывал Михайлову списки агентов, материалы показаний задержанных и тексты документов III отделения, доступ к которым все увеличивался по мере его продвижения по службе. "Ангел-хранитель" землевольцев, а потом и народовольцев помогал им преодолевать те препоны, которые ставили антиправительственной деятельности обветшавшие методы политической полиции.

Но под рукой жандармов старой школы подрастала талантливая молодежь, понимавшая, что широкомасштабная вербовка внутренней агентуры "нового образца" из числа ренегатов революции, внедрение их в четкие организационные структуры нелегальных партий позволяет не только контролировать их, но и манипулировать революционным движением. Даже разоблачение секретного сотрудника оказывалось на руку полиции, подтачивая силы революционного лагеря, сея в нем подозрительность и неуверенность в своих бойцах.

В начале 1880-х годов взошла звезда Г. П. Судейкина. В июне 1878 года Георгий Порфирьевич Судейкин был назначен адъютантом Киевского губернского жандармского управления, где и обнаружил свои розыскные дарования. Уже тогда он производил яркое впечатление не только на руководство политической полиции, но и на революционеров, которым "посчастливилось" с ним столкнуться.

Один из южных "бунтарей", Владимир Дебагорий-Мокриевич вспоминал о судебном заседании, где выступал Судейкин:

"... Высокий и стройный молодой человек, очевидно, позировал перед публикой. Особенно интересен он был, когда ораторствовал в качестве главного свидетеля по делу о вооруженном сопротивлении. Видимо, себя он считал героем и до того рисовался и хвастался перед судом и публикой, так много болтал, подчас просто бессмыслицу, не относящуюся к делу, лишь бы только болтать и вертеться перед глазами всех, что гадко было на него смотреть. Человеку этому, как мне казалось, ни до каких убеждений никакого дела не было, и для него все мы, нигилисты, представляли просто лакомый кусок: на нашей гибели он строил свою карьеру" (97).

Он не упускал ни единого случая, дающего хоть какую-нибудь надежду на то, что ему удастся переманить попавшего в сети революционера на свою сторону.

Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции, не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях партии и молодежи" (98).

Играя на человеческих слабостях, побуждая к легкой наживе, растравляя самолюбие партийных пешек, используя любые лазейки, чтобы поколебать революционную убежденность своих "собеседников", Судейкин достиг большого мастерства в щекотливом деле приобретения секретных сотрудников.

Характернейший эпизод из судейкинской практики можно найти в воспоминаниях члена Исполнительного комитета "Народной воли" Прасковьи Семеновны Ивановской.

Арестованная в 1882 г. в Витебске, через полтора месяца я была доставлена в Петербург, в охранное отделение на Гороховой улице. На третий день, часов в десять утра, меня два жандарма ввели в небольшой кабинет. За стоявшим среди комнаты столом, спиной к окну, сидел в жандармской форме господин импозантной наружности. Большого роста, атлетически сложенный, широкоплечий, с выей крупного вола, красивым лицом, быстрыми черными глазами, весьма развязными манерами выправленного фельдфебеля - все это вместе роднило его с хорошо упитанным и выхоленным жеребцом. По-видимому, отличная память и быстрая усваиваемость всего слышанного давали Судейкину возможность выжимать из разговоров с заключенными пересыльными, которых он в 1879 г. сопровождал из Киева в Сибирь, много полезных знаний для своего развития и своего служебного положения. Сам он говорил, что политические впервые его познакомили с учением Карла Маркса. Изощрившись в разговорах на самые разнообразные темы, он претендовал на высокую образованность, на "ученость", касаясь таких вопросов, в которых не разбирался достаточно верно и не имел своих мнений. Грубый и лживый по природе, он был лихим дельцом на все руки в деле сыска. По-видимому, как тогда говорили многие, он обладал большой силой воли, благодаря которой сделал свою карьеру. Через каких-нибудь пять лет службы он перепрыгнул в Питер и работал там азартно, как игрок, не брезгуя никакими средствами, обделывая н обводя вокруг пальца доверчивых людей, а ягнят обдирал безжалостно и еще оставлял их в приятном заблуждении, что они служат делу освобождения родины...

Судейкин выслал вон сопровождающих меня жандармов, как-то брезгливо поморщившись в их сторону, предложил сесть в кресло против него и, открыв портсигар, любезно, как давнишний приятель, предложил папиросу. На отказ он заметил: "От жандарма не хотите брать"... И без предисловия, не теряя времени, принялся беседовать о предметах самых возвышенных, не имевших даже самого отдаленного касательства к его душегубской работе. Речь неслась, как бурный поток, перепархивая с одного предмета на другой, без всякой связи. Имена великих людей, гениев стремительно неслись из жандармских уст. Упоминались К. Маркс, Маудсли, Дарвин и, наконец, Ломброзо. Последним он пользовался для доказательства той истины, что все люди одержимы безумием, и нет правых и виноватых. "Во главе русского прогресса, ораторствовал Судейкин, - теперь революционеры и жандармы. Они скачут верхами рысью, за ними на почтовых едут либералы, тянутся на долгих простые обыватели, а сзади пешком идут мужики, окутанные серой пылью, отирают с лица пот и платят за все прогоны" (99).

Он действительно сделал блестящую карьеру. Его таланты не остались незамеченными, и в начале 1883 года специально для него была учреждена небывалая прежде должность "инспектора секретной полиции". СудеЙкину вручались поистине колоссальные полномочия; Согласно инструкции от 29 января 1883 года, на него, "в видах единообразного направления" производимых секретной полицией розысков, возлагалось "ближайшее руководство" деятельностью московского и петербургского охранных отделений, а также Московского, Харьковского, Киевского, Херсонского и Одесского жандармских управлений. Начальники этих учреждений обязаны были по первому требованию сообщать инспектору секретнейшие сведения "как об организации, личном составе и стоимости состоящих в их заведовании агентур, так равно и о ходе розысков". Кроме того, Судейкин мог отныне распоряжаться в "святая святых" политического розыска:

а) вступать в непосредственное заведование местными агентурами, б) передвигать часть их личного состава из одной местности в другую подведомственного ему района и в) участвовать в решении вопроса об отпуске на расходы по этим агентурам денежных средств" (100).

Однако "поцарствовал? Судейкин недолго. 16 декабря того же года он был убит народовольцами Н. Стародворским и В. Конашевичем на квартире его собственного агента Сергея Дегаева. После его гибели должность инспектора секретной полиции осталась не замещенной.

Именно с помощью Дегаева политическая полиция к 1883 году разгромила последние силы "Народной воли".

Сергей Петрович Дегаев. исключенный за неблагонадежность из Артиллерийской академии, студент Института инженеров путей сообщения, состоял в "Народной воле" с 1880 года. На первые роли в организации он выдвинулся после ареста в марте 1881 года большинства членов Исполнительного комитета, причастных к убийству императора. Вера Фигнер привлекла его к попытке восстановления партийного центра. В декабре 1882 он был арестован в Одессе при провале типографии. Получив согласие на сотрудничество, полиция устроила Дегаеву фиктивный побег.

За четыре месяца работы на Судейкина он выдал Военную организацию "Народной воли" целиком, арестам подверглись сотни революционеров, в том числе и последний не покинувший Россию член Исполнительного комитета - Вера Фигнер, которая оказала ему такое доверие. Ознакомленная в заключении с показаниями Дегаева, она с негодованием писала: "Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели, разоблачались от первого до последнего... Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего. Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком" (101). Причем Дегаев действительно был не просто агентом политической полиции, а провокатором. Он создавал на местах новые организации, которые немедленно оказывались в поле зрения полиции, продолжал с благословения Судейкина выпуск журнала "Народная воля", получатели которого тут же попадали под арест.

Каковы же были мотивы действий Дегаева? На какую удочку поймал его Судейкин? Возможно, прав Лев Тихомиров, и это было "малодушно-недоверчивое отношение к внутренней силе нашего дела и к наличным силам защищающей его партии, в связи с несчастным личным характером, представляющим уродливую смесь громадной самоуверенности и самонадеянности с позорным страхом за свою личную безопасность и благополучие" (102). Быть может, Дегаева подвело самолюбие, "ахиллесова пята революционеров", как утверждал Александр Грин (а он, примерявший на себя ярмо эсеровской партии, знал, о чем говорил). Вера Фигнер писала: "Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета" (103). Хотя она же вспоминала, что в семье Дегаева (мать, брат и две сестры) сильна была тяга к эффектам и преувеличениям. Каждый представитель этого семейства, принадлежавшего к лагерю "сочувствующих" революции, стремился играть некую роль.

Вполне вероятно, что и Сергей Дегаев, который, по словам Короленко, "был склонен к парадоксам и легко загорался" (104), заигрался, увлекся наполеоновскими планами Судейкина Последний предлагал совместными усилиями, заключающимися в разумном чередовании удачных и неудачных покушений на высших должностных лиц, героическом отлавливании террористов и раскрытии все более и более ужасающих заговоров, поставить правительство в полную зависимость от всемогущего инспектора секретной полиции и самого Дегаева, который направлял бы деятельность революционного подполья. Тем самым изобретательный жандарм предполагал вынудить верхи на проведение в стране прогрессивных преобразований. По крайней мере, так он говорил Дегаеву.

Дегаев же, видимо, легко поддавался влияниям. "Главное, что бросалось в глаза, - вспоминала о нем Вера Фигнер, - это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого, характерного". Мягкий и уступчивый, "Дегаев был в хороших отношениях со всеми, кто его знал" (105). Не из таких куются пламенные революционеры. Склонность к компромиссам, мне кажется, является признаком тяготения к нормальным человеческим отношениям.

Существует мнение, что истинным мотивом сотрудничества Дегаева с охранкой стали опасения за судьбу жены, попавшей в руки полиции вместе с ним. Коварный Судейкин предоставил супругам кратковременное свидание, и стремление сохранить семейное счастье перевесило партийный долг.

В мае 1883-го, якобы для выяснения замыслов русской эмиграции, Дегаев вместе с женой выехал в Париж, где и покаялся заграничным представителям Исполнительного комитета "Народной воли" Льву Тихомирову и Марии Ошаниной.

Может быть, его загрызла совесть, или взял свое страх перед разоблачением. Наверняка, он понял, что является лишь подручным инструментом в карьерных играх Судейкина Не исключено, что ради того же самого семейного счастья и спокойного будущего, он просто попытался выйти из игры. Ценой свободы Дегаева, теперь уже от революционных уз, стала жизнь Судейкина. Организовав убийство своего патрона, Дегаев удалился в Новый Свет, где мирно окончил дни профессором математики.

Гибель инспектора секретной полиции и устранение из поредевших рядов "Народной воли" предателя не могли восполнить того ущерба, который был нанесен подпольной организации. "Испытать такую измену, - писала Вера Фигнер, - значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болота земли... Мне хотелось умереть" (106).

Был в существовании обитателей "Подпольной России" и еще один соблазн, наверное, даже более сильный. Вырваться на свет настойчиво манила живая жизнь, краски которой казались особенно яркими из темноты подполья. Некоторые и провокаторами становились из-за того, что их индивидуальность, инициатива, эмоции оказывались под гнетом партийной дисциплины - возникало ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то в стороне.

В глубоком раздумье... сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме всплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на меленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть, молодожены - учитель и учительница, как я потом узнала Он - настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец... Она - маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая и без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные... И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршней свою долю удачи и счастья" (107).

Какой неизбывной тоской проникнуты строки Веры Фигнер! Этот соблазн подстерегал не только в минуты революционных поражений. В самый неожиданный момент, посреди подготовки к террористической акции, живая жизнь могла ворваться в существование подпольщика, обреченного на смерть.

Именно такая ситуация описана Трином в рассказе "Карантин". Карантин - один из серьезных этапов подготовки покушения, предназначенный для того, чтобы террорист-смертник превратился для всех в таинственного незнакомца, чью личность и связи практически невозможно установить. Он должен был прервать все связи со своей средой, поселиться в глуши, у мирных обывателей и ждать...

В ожидании подвига Сергей, герой рассказа, внезапно сознает, как "приятно умирать героем" в собственном воображении "и вместе с тем радоваться, что ты жив" (108). Нормальная человеческая жизнь, к которой он вынужден на время вернуться по заданию организации, позволяет ощутить красоту повседневности и больше не отпускает в холодный мир теорий и идеалов. Весенние дни, наполненные благоуханным кипением садов, воздухом "хмельным, жарким и чистым" хозяйская дочка Дуня "наивная в естественной простоте движений, недалекая и сильная, как земля?(109)... Этого достаточно, чтобы выйти "из-под морока вертикали". "Там, где оглушенный, пылающий мозг дает обещания и падает грань между жизнью и смертью в тяжелом угаре судорожной борьбы, там есть своя правда и логика. А там, где хочется жить, где хочется есть, пить, целовать жизнь, подбирая, как драгоценные камни, малейшие ее крохи, там, быть может, нет ни правды, ни логики, но есть солнце, тепло и радость" (ПО).

Реальная действительность, непримиримый враг "Подпольной России", оставляла ее обитателей, претендовавших на роль авангарда движения к социально-политическому прогрессу, на обочине живой жизни. Итогом стало "народническое бомбометание как своего рода интеллигентская истерика. Опустошенность и бесприютность, которые преодолеваются только со смертью, своей ли, чужой-не важно" (111).

3. ВЫХОД В СВЕТ

Трудно жить и бороться за волю. Но легко за нее умирать.

Н. Морозов

Роман известного советского писателя Ю. Трифонова о герое "Народной воли" Андрее Желябове называется "Нетерпение". Автор уловил важнейший мотив, который приводит к террору революционеров всех времен и народов. "Когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще незаметны, для деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил" (112), - писала Вера Фигнер. В России второй четверти XIX века таким проявлением мог быть только террористический акт.

Кроме того, слишком расширенное толкование центральной и местной администрацией понятия "крамола" и чересчур крутые меры, направленные на ее обуздание, вызывали в революционной среде "естественно нараставшее чувство раздражения и желание мести за чинимые правительством насилия" (113). Вера Засулич отомстила Трепову за Боголюбова, Григорий Гольденберг - князю Кропоткину за жестокое обращение с политическими заключенными в Харьковском централе. Гейкинг и Котляревский пострадали за Чигиринское дело, по которому первый производил аресты, а второй вел следствие.

Члены Киевской коммуны, так называемые "южные бунтари", считая, что народу нужна не длительная пропаганда, а призыв к действию, пытались, воспользовавшись подложными царскими манифестами о переделе земли, создать нечто вроде повстанческой армии - "тайные дружины" - и возглавить движение в качестве "совета комиссаров" (114). "Тайные дружины" в Чигиринском уезде Киевской губернии разрастались, но вместе с тем все труднее становилось сохранять конспирацию, и дело завершилось арестами как "дружинников", так и "комиссаров".

Главным зачинщикам, Стефановичу и Дейчу, товарищи устроили побег, а царским сатрапам - примерное наказание. Гейкинг погиб, Котляревского выручила шуба, в которой застряли пули. Именно в процессе осуществления этих покушений, ставших одними из первых в длинной веренице террористических актов, которыми отмечен конец XIX века, родилось название "Исполнительный комитет", взятое на вооружение "Народной волей". Первый или южный Исполнительный комитет, разгромленный к началу 1879 года, как впрочем и второй, народовольческий, "имел в виду заняться убийством зловредных лиц, препятствовавших развитию революционной деятельности, как, например, предателей, жандармов, сыщиков, прокуроров и пр." (115).

Заметим, что первыми в ряду намеченных жертв стоят предатели. Те, кто живет по законам игры в конспирации, в первую очередь неизменно карают нарушающих правила этой игры - предателей и шпионов (нередко лишь предполагаемых). В хронике революционного движения, изданной В. Л. Бурцевым, с 1876-го появляется рубрика "террористическая борьба", и первые два года убийства шпионов преобладают над любыми другими акциями (116). Что же касается представителей власти, то их могла спасти отставка - частным лицам мстить было не принято.

В общем, как писал В. Г. Короленко, "террор созревал в долгие годы бесправия. Наиболее чуткие части русского общества слишком долго дышали воздухом подполья и тюрем, питаясь оторванными от жизни мечтами и ненавистью" (117). Месть за товарищей, став главным мотивом террористических покушений, дополнила и прежние обоснования идеи цареубийства.

Постепенно "становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству" (118). Один из самых непримиримых террористов "Народной воли", Николай Морозов, который оказался свидетелем боголюбовской истории, вспоминал о своих впечатлениях так: "Я отомщу не Трепову. Назначающий нашими властелинами таких людей должен отвечать за них" (119). Самодержец всероссийский, не желавший делить с кем бы то ни было свою власть, а значит и свою ответственность "за жизнь, благосостояние и счастье нации", который "свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей" (120), рисковал навлечь на себя все негодование подданных, бессильных повлиять на положение дел в стране. Так рассуждал Александр Соловьев, бывший студент Петербургского университета, учитель Торопецкого уездного училища, участник "хождения в народ", признавший мирную деятельность в деревне "простым самоуслаждением" и взявшийся за револьвер.

В своем непримиримом противоборстве правительство и революционеры конкурировали в деморализации общества, "убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию..." (121).

Террористическая деятельность давала простор людям темпераментным, в силу особенностей душевного склада тяготевшим к чему-то более героическому, чем мирная пропагандистская работа. К примеру, создатель прообраза народовольческого Исполнительного комитета Валериан Осинский - натура "непоседливая, подвижная, крайне деятельная" он обладал необыкновенной памятью, оригинальным мышлением, "огромным запасом инициативы" и вечно напрашивался на "поручения, в которых бы больше опасностей было" (122). Или братья Ивичевичи, его соратники, которые, по словам Льва Тихомирова, "производили впечатление только что выпущенных прямо на войну кадетов. Они знали, что война объявлена, и не пускались в глубину политики - рады были подраться..." (123)Такими были Николай Морозов, мечтавший встать в ряды "невидимых Вильгельмов Теплей" (124), которые сеют в стане врага панический ужас, и Сергей Кравчинский, писавший о революционере-террористе:

Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, т. к. соединяет в себе оба высочайшие типа человеческого величия: мученика и героя" (125).

Обаяние этого образа было настолько велико, что увлекало на путь террористической борьбы даже тех, кто не имел к этому никакой природной склонности, превратившись в своеобразную моду, "психическую инерцию", которая оказывалась "сильнее индивидуальных свойств характера".

Совершить подвиг самопожертвования в борьбе с произволом и деспотизмом многие стремились вовсе не из идейных соображений. Леон МирскиЙ, покушавшийся на шефа жандармов Дрентельна, преемника убитого Кравчинским Мезенцева пошел на этот шаг, чтобы привлечь внимание любимой девушки, у которой "был чисто романтический восторг перед Кравчинским".

Революционерам предлагали свои услуги люди, видевшие в смерти личный исход из-за тяжелой болезни или других обстоятельств и желавшие умереть не даром (вспомним Каракозова). Знаменитый Николай Клеточников прибыл в Петербург "просто из желания сложить голову на каком-нибудь террористическом деле" и, как писал Тихомиров, "тогда таких личностей попадалось немало" (126).

С точки зрения новой нравственности новых людей индивидуальный террор рассматривался как акт великого самопожертвования революционной идее. Нечаевец Петр Успенский говорил, что члены "Народной расправы? "себя отдавали на жертву" Сергей Кравчинский, передавая душевное состояние героя своего романа, Андрея Кожухова, перед покушением, писал о всепоглощающем "эгоизме самопожертвования" террориста-смертника. Кравчинский знал об этом не понаслышке, ведь, именно он заколол шефа жандармов на Михайловской площади в центре Петербурга.

Цареубийца погибнет непременно. Мысли о личном исходе поглощают Андрея Кожухова целиком. "Для революционеров покушение составляло самое главное, его же неизбежный арест и казнь уходили на задний план. Но в его собственном мозгу вопрос ставился совершенно иначе. Для него самым существенным было то, что он должен умереть. Покушение было делом второстепенным, о котором он будет думать, когда очутится на месте. А покамест он не мог заставить себя интересоваться им. Он думал о своем: он готовился умереть. Остальное как будто его не касалось" (127).

Поддавшись ощущению полной отстраненности от действительности, Андрей и на свою революционную миссию смотрит как на нечто несомненное, почти свершившееся. Он не испробовал заранее оружие, полученное взамен его сломанного пистолета (что предопределило неудачу покушения). Андрей настолько погружен в себя, что его последнее свидание с горячо любимой Таней носит совершенно формальный характер. С каменным лицом, сухо и монотонно он рассказывает ей подробности предстоящего покушения: "Она не узнавала своего Андрея. Этот человек был чужим для нее" (128). Он стал чужим для всех, чужим для жизни.;.

Перед покушением Андрей "впал в равнодушно-холодное состояние души человека, покончившего все счеты с жизнью, которому нечего более ждать впереди, нечего бояться и нечем поделиться с другими" (129). Террорист идет на смерть, но и на убийство! Однако* мысль о том, что жертва - не только он, но и другой человек, не возникает ни разу. Вернее, этот другой вообще не воспринимается как живой человек. Это абстракция: объект теракта, препятствие на пути -к свободе, враг, в борьбе с которым все средства хороши. Андрей, пишет Кравчинский, "не был рожден мучеником, - он слишком хорошо это знал; тем менее был он способен причинить страдания даже немой твари (другой человек, который должен погибнуть, в расчет не берется, он вне расчетов - Е. Щ.). Но страшная необходимость, над которой он был не властен, заставляла его теперь топтать собственные чувства и свою жизнь приносить в жертву" (130).

Исследователь этики нигилизма, СЛ. Франк говорил, что революционеры, возлагающие на алтарь идеи всечеловеческого счастья собственную жизнь, "не колеблются приносить в жертву и других людей", которые являются в их глазах или безвинными страдальцами, или пособниками мирового зла. Именно в борьбе с последними они видят "ближайшую задачу своей деятельности и основное средство к осуществлению своего идеала.... Так из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям, страсть к устроению земного рая становится страстью к разрушению..."(131).

Прежде всего - страстью к саморазрушению. Выше уже упоминалось, что специалисты обнаруживают схожие черты психологии террористов и самоубийц.

Многие из них видели в самопожертвовании смысл жизни революционера Анализируя мифологию "подпольного человека", М. Могильнер ссылается на воспоминания Веры Засулич. "Не сочувствие к страданиям народа толкало меня в "стан погибающих". Никаких ужасов крепостного права я не видела...". Мысль о жертве как цели человеческого существования пришла к Засулич из книг. Она взахлеб читала литературу "о подвигах", относя к последней и Евангелие. Любимым ее поэтом оставался Некрасов. ""Есть времена, есть целые века, когда ничто не может быть прекраснее, желаннее тернового венка", - цитировала Засулич" (132).

Многие просто не умели жить в условиях повседневности, были не способны устраивать быт, отмеривать череду серых будней. В психологии радикальной интеллигенции происходило совмещение желания уйти из жизни "вследствие неприспособленности к ней" с героическим самоотречением; смерть представлялась избавлением от жизни, в которой ее представителям не было места.

А. И. Герцен писал: "... Есть мгновения в жизни народов, в которые весь нравственный быт поколеблен, все нервы подняты, и жизнь человеку так мало стоит... своя жизнь... что он делается убийцей" (133). Этот самоубийственный выбор совершали те, кто стремился "во что бы то ни стало оставаться на революционной почве", даже когда эта почва существовала лишь в тонком слое интеллигенции.

В чем же состояла повседневная жизнь этих обреченных людей? Проследив их предприятия последовательно, попытаемся ощутить, какой груз они взвалили на свои плечи, какое напряжение они должны были выдерживать ежеминутно, в каком бешеном ритме проносились их последние дни.

На исходе лета 1879 года в недрах Исполнительного комитета "Народной воли" окончательно созрело решение о казни Царя-Освободителя. Смерть должна была подстеречь Александра II, когда он будет возвращаться в столицу из Ливадии. Император мог поехать по железной дороге из Симферополя через Харьков, Курск и Москву или морем добраться до Одессы и уже оттуда отбыть на поезде в Петербург. К ноябрю надо было перекрыть все возможные пути.

Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самых мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов" (134), - писала Вера Фигнер.

Вместе с Михаилом Фроленко, Николаем Кибальчичем и Татьяной Лебедевой она была командирована в Одессу. План заключался в том, чтобы, получив место железнодорожного сторожа, провести под рельсы мину из будки. Просительницей по инстанциям отправилась Вера Фигнер. "Заботливой барыне" без особого труда удалось исходатайствовать место для своего "дворника, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города". "Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству... На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й или 13-й версте от Одессы, близ Гнилякова, куда, по получении им отдельной будки, он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву, как свою жену", а затем и динамит (135).

Однако вскоре стало известно, что через Одессу император не поедет, и "сторож Александров" покинул свой пост.

Следующий акт этого трехчастного действа разыгрался на Ло* зово-Севастопольской железной дороге, под Александровском, захолустным городком между Харьковом и Симферополем. Неподалеку от железнодорожного полотна снял двухкомнатную квартиру ярославский купец Черемисов, роль которого убедительно сыграл Андрей Желябов. Днем он хлопотал об устройстве кожевенного завода, а ночью в осеннюю непогоду, в кромешной темноте сверлил буром железнодорожную насыпь, вместе с Яковом Тихоновым и Иваном Складским укладывал провод вдоль рельсового пути, поминутно прислушиваясь и оскальзываясь в жидкой грязи. Супруга купца Черемисова, Анна Якимова, круглые сутки топила печь, стирала и сушила платье.

Все это было крайне опасно, тяжело физически и морально. Труднее всего давалось ужасное, томительное ожидание, когда приходилось вжиматься в раскисшую слякоть оврага, чтобы не привлечь внимания сторожей, жандармов, случайных прохожих. Несколько ночей ушло на закладку снарядов - выжидали удобный момент. Известий о времени прибытия царского поезда тоже надо было ждать.

Ждали напрасно. 18 ноября 1879 года состав проследовал на Москву. Желябов сомкнул провода, но взрыва не последовало.

Оставалась надежда на Московско-Курскую дорогу, куда изначально были брошены главные силы. Подкоп вели из дома у вокзала, снятого "четой Сухоруковых" (Лев Гартман и Софья Перовская). Работали посменно, с раннего утра до позднего вечера. В низенькой галерее, где приходилось двигаться ползком или на четвереньках, в духоте и могильной жути как кроты рылись и рылись люди. Землю насыпали на железные листы, которые вытягивали наверх с помощью веревки. Своды галереи, кое-как укрепленные досками, сочились сыростью, угрожая в любой момент рухнуть. Люди задыхались, теряли сознание, Лев Гартман даже запасся ядом, чтобы не испытывать долгих мучений, если окажется заживо погребенным.

К 19 ноября все было готово. Взрыв произошел во время следования свитского поезда, царский промчался на полчаса раньше.

Наряду со всем этим, Комитет в Петербурге приготовлял взрыв Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне. И находилось в ведении распорядительной комиссии (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были: Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский..." (136).

В сентябре на службу в Зимний дворец поступил столяр Батышков, Степан Халтурин, действительно прекрасный мастер, а кроме того - активный участник народнических кружков, выдающийся пропагандист и организатор Северного союза русских рабочих.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и, как искусный, трезвый мастер, в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него, как на желанного претендента на руку его дочери.

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит" (137). Динамит представляет собой смесь сахара, песка, угля и селитры с нитроглицерином. Последний изготавливали следующим образом: в смесь серной и азотной кислоты, находящуюся в деревянных емкостях с водой, добавляли, быстро перемешивая, глицерин; полученное в результате реакции вещество оседало на дно в виде густой маслянистой жидкости, которую следовало немного подсушить. Нетрудно представить, насколько опасным было проведение-подобных химических опытов! Динамит Халтурин получал от Исполнительного комитета, постоянно настаивая, что адской смеси ему требуется больше.

Этот человек отличался потрясающим самообладанием и силой воли. В течение долгих месяцев он играл свою роль на глазах множества совершенно чуждых ему людей, не имея возможности ни на минуту сбросить маску. Он стремился сделать дело наверняка, несмотря на растущую с каждым днем опасность быть открытым. Ведь в январе, после ареста Александра Квятковского, у которого при обыске обнаружили план дворца с помеченной крестом столовой, порядки во дворце были резко ужесточены, внезапные обыски следовали один за другим.

Так вот, по словам Михаила Фроленко, постепенно у Халтурина набралось два пуда динамита. Этого оказалось недостаточно, чтобы взорвать царскую столовую, которую отделял от подвала с халтуринским сундуком целый этаж, где находилась кордегардия и жили солдаты расквартированной во дворце караульной роты. Именно они и пострадали - 5 февраля 1880 года караул нес лейб-гвардии Финляндский полк, 11 человек погибли, 56 получили ранения. Император и его высокие гости, принц Александр Гессен-Дармштадтский, брат императрицы, и его сын Александр Баттенберг, князь Болгарии, остались невредимы. Но взрыв в царский резиденции произвел на власти сильное впечатление, вызвав учреждение "Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия".

В революционной среде очередная неудача лишь усилила решимость покончить с Александром во что бы то ни стало. Попытка заложить динамит под Каменный мост в Петербурге тоже не принесла желаемого результата. Приближалось лето, августейшая фамилия вновь могла собраться в Крым. В Одессе, на Итальянской улице, появилась бакалейная лавочка, из которой планировали сделать подкоп и заложить динамит под мостовую на случай проезда императора этим путем.

"... Работать можно было только ночью, так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной, почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью.... Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины, и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работ мы решили непременно всю ее вынести вон, на случай осмотра домов на пути следования царя.... Между тем, слухи о поездке царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление - прекратить приготовления" (138).

Этот проект был осуществлен через год на Малой Садовой в Петербурге. Специальный наблюдательный отряд, которым руководила Софья Перовская, "должен был определить, в какое время, по каким улицам и насколько правильно царь совершает свои выезды... Наблюдение решено было вести каждый день двум лицам, по устанетленному наперед расписанию. Каждый из этих двух должен был наблюдать до известного часа, после чего на смену ему выходил бы его товарищ" (139). Пары чередовались ежедневно, чтобы не вызывать подозрений полиции и обывателей. Выяснилось, что по воскресеньям император ездит на развод. Исполнительный комитет решил снять подходящую лавку на одной из улиц, ведущих от Зимнего дворца к Михайловскому манежу.

Почти два месяца просуществовал магазин сыров в доме Менгдена, где вели торговлю "супруги Кобозевы" (Юрий Богданович и Анна Якимова). Предоставим слово Вере Фигнер:

Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения - рыжая борода лопатой, широкое лицо, цвета томпакового самовара, как, смеясь, говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, подстриженной "челкой" на лбу и вятским выговором на "о", была как нельзя больше, ему под пару. Но на счет коммерции оба были слабы и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты" (140).

Сценарий будущего покушения состоял из трех частей, самой надежной из которых казался взрыв из лавки Кобозевых. Если бы императорский экипаж уцелел, четырем мотальщикам: Рысакову, Гриневицкому, Тимофею Михайлову и Емельянову, стоящим друг против друга на обоих концах Малой Садовой, следовало бросить свои бомбы. В случае повторной неудачи в дело должен был вступить Желябов, вооруженный кинжалом.

14-го февраля император действительно проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени уже завершили, но мина была не заложена. Сколько еще пришлось бы ждать появления царя именно на этой улице, никто не знал. А ждать было смерти подобно.

Во второй половине 1880-го - начале 1881 года усилия политической полиции и целый ряд трагических случайностей привели к невосполнимым потерям в рядах "Народной воли", были арестованы подлинные лидеры партии: Александр Михайлов, Колодкевич, Баранников.

27-го февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала, как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него.... В то же время по городу разнеся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгде-на с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то, якобы, санитарной комиссией, полицейская цель которой была очевидна. Дело висело на волоске: "Это что за сырость" - спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой землей. - "На масленице сметану пролили", - ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней!

В углу, на полу, лежала большая куча земли, вынутой из подкопа. Сверху ее прикрывала рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано.... Дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, могло накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это" (141).

Сырная лавка, как и все предприятие, находилась в величайшей опасности. Накануне 1-го марта, которое приходилось на воскресенье, когда царь мог снова проехать по Малой Садовой, оказалось, что мина до сих пор не заложена и ни один из четырех снарядов не готов. Лихорадочное напряжение последних месяцев требовало выхода. "Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту,.; прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь, и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее - светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению (курсив мой - Е. Щ.)" (142). Они спешили, их снедало нетерпение.

Действовать! Завтра, во что бы то ни стало, действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру заряжены и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход" (143).

Всю ночь в квартире на Тележной улице Суханов, Кибальчич и Грачевский работали над метательными снарядами, схема которых была такова: "две запальные стеклянные трубки, наполненные крепкой серной кислотой и запаянные на обоих концах, с надетыми на них свинцовыми грузилами, обматывались нитями, густо обсыпанными стопином (смесь бертолетовой соли с сахаром и пр.); концы этих нитей закладывались в особый металлический пистон с гремучей ртутью, помещенный в центре снаряда в массе гремучего студня, которым, равно как и динамитом, наполнялись все пустоты снаряда. При переломе стеклянных трубочек от тяжести грузил воспламенялся стопин (от соприкосновения с серной кислотой), и моментально передавал взрыв гремучей ртути, а через него и студню с динамитом" (144).

Утром за своим смертоносным грузом на Тележную пришли мотальщики, руководство которыми взяла на себя Перовская. 1 марта 1881 года все опять пошло не по плану, предусмотренному Исполнительным комитетом, и дело спасла лишь железная выдержка этой удивительной женщины. По Малой Садовой Александр II не поехал. Перовская, сообразив, что обратным его путем будет набережная Екатерининского канала, расставила метальщиков на новые места и взмахом платка дала сигнал о приближении царского экипажа.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора...

Я плакала, как и другие, - вспоминала Вера Фигнер, - тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников - все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России" (145).

Завершить документальное повествование о террористах позапрошлого столетия мне бы хотелось словами человека, которому посвящена эта книга.

Сейчас эти строки читать тяжело и горько - ясно ощущаешь, сколь глубоко было то роковое подполье, которое поглотило столько сил, столько талантов, столько жизней...

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Незабвенные мысли незабвенных людей (Из истории реакции 60-х годов). - "Былое". - СПб. 1907. - 1. С. 239.
2. Следственная комиссия по делам о распространении революционных воззваний н пропаганде в империи (1862-1871).
3. ГЛ РФ. Ф 109 1 экспедиция 1866 г. Д. 131. Л. 6-11 об.
4. Там же. Л. 1-1 об.
5. Государственные преступления в России в XIX в. Сборник извлеченных из официальных изданий правительственных сообщений под редакцией В. Богучарского Т. 1. - СПб. 1906 С. 155.
6. Важное B.II. А. Худяков и покушение Каракозова. - "Русская литература". 1962. "4 С 155.
7. ГА РФ Ф 109. On 223. Д. 31. Л. 2.
8. Засулич В. И. Нечасвское дело. - Группа "Освобождение Труда". Сб. - 2. - М 19Д4. С. 26.
9. Цит. по: Пирумова ИМ. Бакунин или С. Нечаев. - "Прометей" 1968 Т. 5 С. 175.
10. Цит. по: Коэвмин БД. ПН Ткачев и революционное движение 60-х. -М. 1922
С. 154
11. Цит по. Сфотиков С. Г. Студенческое движение 1869 года (Бакунин или Нечаев) - "Наша страна". 1907. - 1 С, 226J
12. Вшпюк В В Нечаевщцна как политическое и социально-психологическое я ало ние - "Социологические исследования". 1981 - 2 С 168.
13. Тихомиров Л. Почему я перестал быть революционером. - М. 1896. С. S5
14. Кони АФ. Избранное. - М, 1989. С. 283.
15. Там же С. 311-3 VI
16. Чарушин Н. А. О далеком прошлом. - М. 1973. С. 143.
17. Там же.
18. Там же. С. 227.
Отдавшись целиком террору,.. народовольцы утратили чувство реальности. Их безоглядная и беспощадная борьба с властью постепенно приобретала иррациональный характер: она во все большей степени велась под диктовку не разума, а одного из самых разрушительных чувств, которые владеют человеком, - ненависти. Наверное, именно это помогло Исполнительному комитету - трем десяткам человек - добиться невозможного: внушить верхам ощущение кризиса... Но та же причина привела в конце концов и к катастрофе на Екатерининском канале, последствия которой ни в коей мере не соответствовали радужным мечтам террористов: их ждали еще более жуткие, нежели прежде, "ужасы тюрьмы и ссылки"; Россия же обрекалась на многолетнюю полосу томительной, беспросветной реакции" (146).
19 Чарушин Н. А О далеком прошлом. - М, 1973. С 230-231,235 20. Там же. С."236-237.
21 Там же С 238
22 Тихомиров Л Заговорщики и полиция - М. 1930. С. 69-70
23 Там же. С. 76-77.
24 Чарушин Н. А О далеком прошлом. - М, 1973. С 241. 25. Там же. С. 243
26 Там же, С 251.
27 Короленко ВТ. История моего современника. Т 2. -Л. 1976. С. 3J7, 28. Общество получило название по величине месячного членского взноса.
29 Лопатин Г А. Автобиография (1845-1918). Показания и письма. Статьи и стихотворения. - Пг, 1922. С. 46. 30. Там же. С. 9. 31 Там же. С. 67-68.
32. КлеменцД. А. Из прошлого. - Л. 1925 С 123-124
33. Там же. С. 125-126.
34. Чарушин Н. А. О далеком прошлом - М. 1973. С. 138.
35. Фигнер В. Запечатленный труд, - М. 1921. С 99-101.
36. Там же. С. 109.
37. Там же. С. НО.
38 Успенский Г. И. Книжка чеков. Очерки и рассказы. - М, 1985. С 330-331. 39. Фигнер В. Запечатленный труд. - М. 1921. С 111,
40 Там же. С. 112,114
41 ГА РФ Ф 109. 3 экспедиция 1872 г. Д 13. Л. 1.
42 Там же. Д. 15. Л. 1.
43. Там же. Л. 49 об - 50.
44. Тихомиров Л. Заговорщики и полиция. - М. 1930. С. 100-103
45. Там же. С. 108-109.
46 Чарушин Н. А. О далеком прошлом - М, 1973. С 232
47. Морозов НА Повести моей жизни. - М. 1965. Т. 1С. 261.
48. Романов А П. Воспоминания сельских учителей как способ коллективной легитимации. - Век памяти, память века. Опыт обращения с прошлым в 20 столетии. Сборник статей - Челябинск, 2004. С 457
49. Морозов НА Повести моей жизни - М, 1965 Т. 1. С. 185.
50. Романов А 17 Воспоминания сельских учителей как способ коллективной легитимации - Век памяти, память века. Опыт обращения с прошлым в 20 столетии. Сборник статей - Челябинск, 2004. С 464.
51 Колотщкий Б. И. Идентификации российской интеллигенции и интеллигентофо-бия (конец XIX - начало XX века) - Интеллигенция в истории Образованный человек в представлениях и социальной действительности. -М. 2001. С 169.
52. Успенский ГЖ ПСС а 14 томах Т 14. -М, 1954. С. 578
53 Там же Т 13. - М, 1954. С. 103.
54 Левандовский А. Железный век - М. 2000. С. 82
55 Нечаев и нечаевцы. - М.-Л. 1931. С. 21.
56 Могильнер М. Мифология "подпольного человека", радикальный микрокосм в России начала 20 века как предмет семиотического анализа. - М. 1999. С. 24.
57 Короленко ВТ. История моего современника. - Л, 1976. С. 333.
58. Левандовский А Побег с вертикали. (Исторические очерки Эссе. Воспоминания) - Псков, 2005. С. 58.
59. Могильнер М. Мифология "подпольного человека": радикальный микрокосм в России начала 20 века как предмет семиотического анализа. - М, 1999. С. 23.
60. Кони АФ. Избранное. - М. 1989. С. 294-296.
61. Короленко ВТ История моего современника. Т. 2 - Л. 1976. С. 435.
62. Дейч Л. "Черный передел". - Группа "Освобождение труда". Историко-революционный сборник под редакцией В И. Невского. - Л. 1924. С. 277.
63. Полное Собрание Законов Российской Империи. Собр. 2. Т. 53. Отд 2. С.90
64. Полное Собрание Законов Российской Империи. Собр. 2. Т. 54. Отд. 1 С. 298
65. Троицкий НА. Царские суды против революционной России. - Саратов 1976.
С 94.
66. Историко-революционная хрестоматия. Т. 1. - М. 1923. С. 139
67. Дебагорий-Мжрмеви1/ B.JI. От бунтарства к терроризму. Т 2 - М -Л. 1930 С 51
68. 5 февраля 1880 года Степаном Халтуриным был организован взрыв в Зимнем дворце
69. Тихомиров Л. Воспоминания. - М.-Л. 1927. С. 123.
70. Там же. С. 135.
71 На момент раздела "Земли и Воли" эти фонды, согласно воспоминаниям Н. А. Морозова, достигали "нескольких сот тысяч рублей, отчасти в земельных имуществах, отчасти в капиталах"* которые "временно" оставались в распоряжении того, кто владел ими ранее Когда были нужны средства на какое-либо предприятие, мы говорили кому-либо, чтобы он превратил в наличные деньги определенную сумму..." (МорозовНА. Повести моей жизни. Т 2. - М. 1965. С 416).
72. Левандовский А. Побег с вертикали. (Исторические очерки. Эссе. Воспоминания) - Псков, 2005. С. 76
73. Фигнер В. Запечатленный труд Т. 1. - М, 1921. С. 154.
74. Там же. С. 151-152
75. Кемпински А. Экзистенциальная психиатрия - М -СПб. 1998. С. 12.
76. Цит. по: Пирумова Н. М. Бакунин или С. Нечаев. - "Прометей". 1968, Т. 5. С. 173 77 Там же. С. 178.
78. Есипов В. В. Был ли Нечаев революционером". - "Вопросы истории". 1990. "11. С. 183
79 Цит. по. ПирумоваИМ. Бакунин или С. Нечаев. - "Прометей". 1968. Т. 5. С.178-180.
80. Цит. по: Дурье ФМ Созидатель разрушения. - СПб... 1994.
81. Роман был создан СМ. Кравчинским в 1889 году в эмиграции, куда он отправился после осуществления виртуозного покушения на шефа жандармов КВ. Мезенцева, и впервые опубликован на английском языке под названием "Карьера нигилиста".
82. Степняк-Кравчинскцй СМ. Андрей Кожухов. - М. 1980. С. 218-219
83. Там же. С. 229-230.
84 Там же. С. 232.
85 Там же. С. 150-151
86. Тихомиров Л Заговорщики и полиция. - М, 1930. С. 127. 87 Там же. С. 128.
88. Там же. С. 124
89. Цит. по. Фигнер В. Запечатленный труд. Т. 1. - М. 1921. С. 172
90. Там же. С. 159-160 91 Там же. С. 180
92. Дейч Л. За полвека. - Берлин, 1923. Т. 2.133.
55.
93. Цит. по: "Из глубины времен". - СПб. 1992. - 1. С. 73.
94. Новицкий В Д. Из воспоминаний жандарма. - М. 1991. С. 22. 95 Записка генерала Новицкого. - "Социалист-революционер". - Париж, 1910
"2. С 63,65.
96. См. Троицкий Н. Подвиг Николая Клеточникова. - "Прометей". - М, 1972. - 9
97. Дебагорий-Мокриевич В. Л. От бунтарства к терроризму. Т. 2. - М.-JL, 1930. С 86 98 Фигнер В. Запечатленный труд. Т. 1. - М. 1921. С. 272.
99. Ивановская П С В боевой организации. Воспоминания. - М. 1929, С. 141-142.
100. Цит по: Перегудова ЗИ. Политический сыск России (1880-1917). - М 2000 С.379-380
101 Фигнер В Запечатленный труд. Т. 1 - М, 1921 С. 304
102 Дегаевщина (Материалы и документы). - "Былое". 1906. - 4. С. 16,
103. Там же. С. 279.
104. Короленко ВТ. История моего современника. Т. 2 -Л. 1976. С. 427.
105. Там же.
106. Фигнер В Запечатленный труд. Т. 1. - М. 1921. С 305.
107. Там же С. 272-273.
108. Грин И. Собр. соч. в 6 т. - М, 1965. Т. 1С 127.
109. Там же. С. 123. ПО Там же С. 126.
111. Ромов Р. Предметы истории - "Свободная мысль - XXI". - 4.2001. С 112 Фигнер В. Запечатленный труд. - М. 1921. Т. 1. С. 226. 113. Чарушин Н. А. О далеком прошлом. - М. 1973. С. 271 114 Дейч Л. За полвека. - Берлин, 1923 Т. 2. С 11-12.
115. Дебагорий-Мокриевич В. Л. От бунтарства к терроризму. - М-Л. 1930. Т. 2 С. 13
116. Бурцев В. Л. За сто лет. Сб. по истории политического и общественного движения в России. - Лондон, 1897 С 87-^93.
117. Короленко ВТ. История моего современника. Т. 2. -Л. 1976 С. 668.
118. Фигнер В. Запечатленный труд - М. 1921. Т. 1. С. 117.
119. Морозов Н. А. Повести моей жизни. - М. 1965, Т, 1. С. 196.
120. Фигнер В. Запечатленный труд. - М, 1921. Т. 1. С. 117.
121 Там же. С. 226.
122 Дебагорий-Мокриевич В Л От бунтарства к терроризму. - М.-Л. 1930. Т 1
С 375; Т. 2 С 6.
123. Тихомиров Л. Эпоха "Земли и Воли", Исполнительного Комитета и "Народи
Воли". - "Красный Архив". 1924. Т. 6 С, 147.
124. Морозов Н. А. Повести моей жизни - М. 1961. Т. 1. С 289
125. Степняк-Кравчинский С. Соч в 2-х томах. - М. 1958 Т. 1. С. 391.
126. Тихомиров Л. Эпоха "Земли и Воли", Исполнительного Комитета и "Народно Воли". - "Красный Архив". 1924. Т 6. С. 163-164
127 Степняк-Кравчинский СМ. Андрей Кожухов - М. 1980. С. 325.
128. Там же С 328
129. Там же. С. 331.
130. Там же. С. 322.
131 Франк СЛ. Этика нигилизма. - Вехи (Сб. статей о русской интеллигенции). - М, 1990. С 166-167.
132. Могильнер М. Мифология "подпольного человека": радикальный микрокосм в России начала 20 века как предмет семиотического анализа. - М, 1999. С. 43.

Послесловие

ЖИЛ ГОЛОДНО, СУЩЕСТВОВАЛ ПРОБЛЕМАТИЧНО..."

Крылатые фразы, кажется, существуют для того, чтобы их перефразировали. Не будем изменять сложившейся традиции: "Террористами не рождаются...".

Не Бог весть какая мудреная, эта мысль тем не менее не кажется безнадежно праздной. Отказываясь от заманчивого предположения о том, что человек может обзавестись неизбывным стремлением взрывать, стрелять, убивать и жертвовать собой только потому, что его угораздило уродиться палестинцем, чеченцем, баском или курдом, мы волей-неволей вынуждены задуматься, почему же террористами становятся! Или, еще лучше: как становятся террористами" А это уже та тема, которую в начале XXI века неактуальной назвать трудно.

В этом смысле книга Екатерины Щербаковой ""Отщепенцы". Путь к терроризму", посвященная людям, жившим и умиравшим полтора столетия назад, оказывается на удивление современной. Кто знает, быть может, через понимание некоторых особенностей того "золотого", стабильного, православного, самодержавного и т. д. российского прошлого, которое, как это ни прискорбно, взрастило немалое число самых что ни на есть террористических организаций и воспитало из русских мальчиков - если позволительно будет воспользоваться в данном контексте знаменитым выражением Достоевского - немалое число самых отчаянных террористов, которых не заподозришь в служении неким геополитическим противникам державы, мы сможем более объективно взглянуть и на нашу сегодняшнюю реальность? Или даже уловим некоторые закономерности, не утратившие силы и по сей день? Или, вообще, паче чаяния, сможем понять, как взаимосвязан процесс возникновения терроризма с жизнью общества?

Нет, ответов на эти вопросы - по крайней мере, сформулированных, отточенных, простых и понятных ответов, доступных безо всякого труда со стороны читателя, без его сотворчества с автором - мы в книге не найдем. И в этом, думается, - одно из немалых ее достоинств. Автор как будто сознательно сдерживает себя от соблазна дать готовые конечные выводы, уступая право на них читателю, который, благодаря труду исследователя, имеет перед своими глазами предельно реалистичную, правдивую - и беспощадную в своей правдивости - картину жизни замечательного слоя российского общества второй половины XIX века, обозначаемого термином "отщепенцы". Sapient! sat - понимающему достаточно - говорили в таких случаях древние и были правы, ибо возникающая на страницах книги реальность настолько красноречива, что и проговаривать что-либо излишне. Всё ясно без слов.

Жил голодно, существовал проблематично: то за круглые пятерки стипендию дадут, то концерт устроят и внесут. Два раза в год ждал, что за невзнос выгонят. Не каждый день ел. Писал сочинения на золотую медаль, - и золотые медали продавал. Учил оболтусов по 6 рублей в месяц. Расставлял по ночам литераторам букву "ять". Летом ездил то на кондиции, то на холеру", - в отрывке из очерка Власа Дорошевича, который цитирует Екатерина Щербакова, как обычно, минимум слов и максимум деталей. Будни рядового российского разночинца. Убогая жизнь, к которой больше применимо слово "существование". Существование, которое выносимо только до той поры, пока еще есть надежда куда-то выбиться, выломиться из своего слоя, стать кем-то, совершить что-то за пределами тех рамок, которые установлены для тебя рождением и обществом. Надежда, которая живет у одних больше, у других меньше, а потом все равно - умирает.

Дворянин Александр Пушкин, благополучно отучившийся в привилегированном Царскосельском лицее, по праву рождения облечен был правом вести жизнь с материальной точки зрения благополучную, но и ему случалось восклицать: "...черт погадал меня родиться в России с душой и талантом". Разночинцу же Федору Решетникову, писателю из обоймы некрасовского "Современника", родившемуся через 5 лет после смерти автора "Евгения Онегина", пришлось тяжелее: сын бывшего спившегося дьячка с самых юных лет работал.

не разгибая спины, чтобы "выбиться в люди", надорваться и умереть на тридцатом году жизни. Однако в его бесхитростном восклицании - "как плохо быть бедному человеку со способностями!..." - слышится та же тоска, та же извечная грустная правда российской жизни.

Но ведь и Решетников - тоже счастливчик. Он сумел, он пробился, его талант был реализован, его способности нашли себе применение, его надежда на лучшее будущее не умерла, а, напротив, вознесла его к вершинам всероссийской известности, если под таковой разуметь известность в читающей демократической России. Предел мечтаний - для немалого числа современников Решетникова, которым не хватило удачи или таланта, чтобы выбраться из незавидной колеи. Из той колеи, в которую их заталкивало несчастье принадлежать к кухаркиным детям, дополненное определенным багажом знаний, полученных самоучкой, в уездных училищах, в гимназиях и даже в университетах, потому что знаний этих, как минимум, хватало на то, чтобы сделать невозможным существование, основанное на бездумном каждодневном подчинении начальству, обществу, государству. Пробужденный разум уже не хотел удовлетворяться простым принятием данности - он стремился самостоятельно оценивать, что справедливо, а что несправедливо, что правильно, а что неправильно. Но мир-то был несправедлив, а коли так, то его хотелось переделать, изменить. И не когда-нибудь в отдаленном будущем, а немедленно, сейчас. Понимания несправедливости хватало, сил было в избытке, но не было ни укорененности в реальном мире, ни достаточных знаний, ни, тем более, приходящей с возрастом мудрости, для того чтобы смягчить радикализм молодости и заставить ее беречь то, что существует. Те, кто послабее, смирялись, свыкались с безрадостным положением письмоводителя или столоначальника, обзаводились семьями и до конца жизни занимались тем, что сводили концы с концами, изредка подводя незамысловатые балансы своих трудов, в которых раз за разом пробивали зияющие бреши покупки дров, зонтиков и иных столь же полезных в хозяйстве вещей. Остальные же, будучи сильнее характером, принципиальнее, непримиримое к несправедливости, самолюбивое или в силу каких-то иных причин, - окончательно разрывали все непрочные связи свои с устоявшимся порядком вещей и превращались в отщепенцев, откуда прямая дорога вела в терроризм. Жизнь отщепенца - это жизнь по ту сторону утраченной надежды. В самом деле, что им, отщепенцам, было беречь, коли не имели они ничего помимо своих молодых жизней?

Грустно и больно смотреть, как на страницах книги на наших глазах разворачивается процесс превращения в отщепенцев русских мальчиков, болезненно чутких к вопросам справедливости. Родившиеся на излете николаевского царствования, они были младшими современниками Фёдора Достоевского и Льва Толстого, старшими современниками Владимира Соловьёва и Антона Чехова, жили в ту же историческую эпоху, в то же время проходили по тем же улицам, дышали тем же воздухом, - и не пересекались, как будто существуя в разных мирах. Русский гуманизм и русский терроризм были современниками, и, сдается, не обошлось у них без общих корней.

Об этом стоит задуматься, и большая заслуга книги Екатерины Щербаковой в том, что она позволяет это сделать. Мир великой русской литературы хорошо известен и изучен, мы знаем перипетии Великих реформ, нам ведомы жизнь царей и успехи дельцов нарождавшегося капитализма, а уж восхищения имперским величием России и сияющим светом православия - вообще хоть отбавляй. Но здесь, на страницах этой книги раскрывается перед нами еще одна, незнакомая (или, точнее, отчасти знакомая по "Бесам? Достоевского или лесковскому "Некуда") теневая сторона тогдашней российской действительности, без которой общая картина "золотого века" оказывается примитивным лубком.

Нет, никак не отделить столь любимые нами фасад и парадные покои от черной лестницы и задворок. Пусть выстрел ишутница /Дмитрия Каракозова прозвучал спустя 11 лет после того как почил в Бозе император Николай Павлович - но не в величии ли и стабильности николаевского царствования кроются корни революционного движения 1860-х" И жизнь безвестного Виктора Федосеева, одного из эпизодических героев книги Екатерины Щербаковой, собиравшегося "своего родителя отравить, чтобы добыть денег на "общее дело"", не связана ли она незримыми нитями с деятельностью высокообразованного графа Ивана Делянова, того самого, что совсем уже в другую эпоху, в 1887 году, издал знаменитый циркуляр о кухаркиных детях" А Федор Достоевский и Сергей Нечаев - только ли современниками они были, или же все-таки вынуждены мы признать что соединила их российская история на веки вечные?

Это только так кажется, что впуская в каши представления о славном прошлом неприглядную реальность, о которой хотелось бы забыть, как о кошмарном сновидении, мы что-то теряем и беднеем - будто позолота вдруг облезла с любимой драгоценной игрушки. На самом-то деле мы, наоборот, богатеем, ибо знание при ближайшем рассмотрении куда ценнее утраченных иллюзий. Любоваться картинками из прошлого, конечно, приятно, но хотелось бы еще и понимать, что же там происходило на самом деле. А также делать то, что порой, хотя и нечасто, позволяет делать знание прошлого - извлекать уроки.

Новая книга издательства "АИРО-XXI" - несомненная удача. Написанная легким свободным слогом научная монография, которую вполне можно почитать на досуге для собственного удовольствия, - мягко говоря, нечастое явление в отечественной исторической науке. Избежать псевдонаучного птичьего языка, ни на гран не прибавляющего точности к написанному и пригодного только для наведения священного ужаса на презренных профанов, и суметь не броситься в другую крайность, не сойти с истинно научного пути ради завоевания легкой популярности - задача не из легких. И появление на свет еще одного успешного ее решения не может не радовать.

Мы прикасаемся к прошлому. Это замечательное ощущение встречи с настоящим, невыдуманным не спутаешь ни с чем - желание испытать его вновь и вновь влечет в дальние города и страны, зовет туда, где приложив ладонь к отполированному бесчисленными прикосновениями камню, ты можешь закрыть глаза и вообразить окружающий мир таким, каким он был десятки, сотни, тысячи лет назад. Но не только в камнях живо прошлое. Бывает, что исследователю, историку удается восстановить его таким, каким оно было на самом деле, и тогда ощущение соприкосновения с прошлым рождает прочитанная книга. Например, вот эта.

И. И. Дедков

ПРИЛОЖЕНИЯ

МОЛОДАЯ РОССИЯ 1862

Россия вступает в революционный период своего существования. Проследите жизнь всех сословий, и вы увидите, что общество разделяется в настоящее время на две части, интересы которых диаметрально противоположны и которые, следовательно, стоят враждебно одна к другой.

Снизу слышится глухой и затаенный ропот народа, народа, угнетаемого и ограбляемого всеми, у кого в руках есть хоть доля власти, - народа, который грабят чиновники и помещики, продающие ему его же собственность - землю, грабит и царь, увеличивающий более чем вдвое прямые и косвенные подати и употребляющий полученные деньги не на пользу государства, а на увеличение распутства двора, на приданое фрейлинам-любовницам, на награду холопов, прислуживающих ему, да на войско, которым хочет оградиться от народа.

Опираясь на сотни тысяч штыков, царь отрезывает у большей части народа (у казенных крестьян) землю, полученную им от своих отцов и дедов, делает это в видах государственной необходимости, и в то же время, как бы в насмешку над бедным, ограбляемым крестьянином, дарит по несколько тысяч десятин генералам, покрывшим русское оружие неувядаемой славою побед над безоружными толпами крестьян; чиновникам, вся заслуга которых - немилосердный |1-й грабеж народа: тем. которые умеют ловчее подать тарелку, налить вина, живее танцуют, лучше льстят! Это всеми притесняемая, всеми оскорбляемая партия, партия - народ. Сверху над нею стоит небольшая кучка людей довольных, счастливых. Это помещики, предки которых или они сами были награждены населенными

1[ениями за свою прежнюю холопскую службу; это потомки бывших любовни - в императриц, щедро одаренные при отставке; это купцы, нажившие себе капита ы грабежом и обманом: это чиновники, навравшие себе состояния, - одним оном, все имущие, все. у кого есть собственность родовая или благоприобре-ншая. Во главе ее царь. Ни он без нее, ни она без него существовать не могут, [адет один - уничтожится и другая. В настоящее время партия либеральничает, шженная отнятием у нее права на даровую работу крестьян, ругает государя.)обует конституции, но не бойтесь: она и царь неразрывно соединены между собою, и звеном соединения - собственность. Она понимает, что всякое народное, революционное движение направлено против собственности, и потому в минуту восстания окружит своего естественного представителя - царя. Это партия императорская.

Между этими двумя партиями издавна идет спор, спор, почти всегда кончавшийся не в пользу народа. Но едва проходило несколько времени после поражения, народная партия снова выступала. Сегодня забитая, засеченная, она завтра встанет вместе с Разиным за всеобщее равенство и республику русскую, с Пугачевым за уничтожение чиновничества, за надел крестьян землею. Она пойдет резать помещиков, как было в восточных губерниях в 30-х годах1, за их притеснения; она встанет с благородным Антоном Петровым и против всей императорской партии.

К этой безурядице, к этому антагонизму партий, антагонизму, который не может прекратиться, пока будет существовать современный экономический порядок, при котором немногие, владеющие капиталами, являются распорядителями участи остальных, присоединяется и невыносимый общественный гнет, убивающий лучшие способности современного человека.

В современном общественном строе, в котором все ложно, все нелепо - от религии, заставляющей веровать в несуществующее, в мечту разгоряченного воображения - бога, и до семьи, ячейки общества, ни одно из оснований которой не выдерживает даже поверхностной критики, от узаконения торговли, этого организованного воровства, и до признания за разумное положения работника, постоянно истощаемого работою, от которой получает выгоды не он, а капиталист; женщины, лишенной всех политических прав и поставленной наравне с животными.

Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека, и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, один - революция, революция кровавая и неумолимая, - революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка.

Мы не страшимся ее. хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!

Понимает необходимость революции инстинктивно и масса народа, понимает и небольшой кружок наших действительно передовых людей... и вот из среды их выходят один за другим эти предтечи революции и призывают народ на святое дело восстания, на расправу с своими притеснителями, на суд с императорской партией. Расстреливание за непонимание дурацких Положений 19-го февраля3, работа в рудниках за указание безнадежности настоящего положения, ссылка в отдаленные губернии, ссылка гуртом в каторжные работы за публичное заявление своего мнения, за молитву в церквах по убитым, - вот чем отвечает императорская партия им!

Императорская партия! думаете ли вы остановить этим революцию, дмаете ли запугать революционную партию" или до сих пор вы не поняли, что все эти ссылки, аресты, расстрелы, засечения на смерть мужиков ведут к собственному же вашему вреду, усиливают ненависть к вам и заставляют теснее и теснее смыкаться революционную партию, что за всякого члена, выхваченного вами из ее среды, ответите вы своими головами" Мы предупреждаем и ставим на вид это только вам. члены императорской партии, и ни слова не говорим о ваших начальниках, около которых вы группируетесь, о Романовых - с теми расчет другой! Своею кровью они заплатят за бедствия народа, за долгий деспотизм, за непонимание современных потребностей. Как очистительная жертва сложит головы весь дом Романовых!

Больше же ссылок, больше казней! - раздражайте, усиливайте негодование общественного мнения, заставляйте революционную партию опасаться каждую минуту за свою жизнь, но только помните, что всем этим ускорите революцию, и что чем сильнее гнет теперь, тем беспощаднее будет месть!

Революции все способствует в настоящее время: волнение Польши и Литвы, финансовый кризис, увеличение налогов, окончательное разрешение крестьянского вопроса весною 1863 года4, когда крестьяне увидят, что они кругом обмануты царем и дворянами; а тут еще носятся слухи о новой войне, поговаривают, что государь поздравил уже с нею гвардию. Начнется война, потребуются рекруты, проведутся займы, и Россия дойдет до банкротства. Тут-то и вспыхнет восстание, для которого достаточно будет незначительного повода! Но может случиться, что крестьяне восстанут не сразу в нескольких губерниях, а отдельными деревнями, что войско не успеет пристать к нам, что революционная партия не успеет сговориться, недостаточно централизуется и заявит свое существование не общим бунтом, а частными вспышками, императорская партия подавит их и дело революции снова остановится на несколько лет.

Для избежания этого Центральный Революционный Комитет в полном своем собрании, 7-го Апреля, решил:

Начать издание журнала, который выяснил бы публике принципы, за которые он борется, и в то же время служил бы органом революционной партии в России. В нем будут помещаться отчеты о заседаниях Комитета, будут предлагаться вопросы на обсуждение провинциальным комитетам, будут заявляться публике мнения революционной партии о каждом важном событии. Комитет вынужден был приступить к изданию своего органа и тем. что еще ни один из издаваемых журналов не выяснил обществу революционной программы. Для доказательства этого мы обратимся к двум органам: Колоколу и Великоруссу.

Несмотря на все наше глубокое уважение к А. Й. Герцену как публицисту, имевшему на развитие общества большое влияние, как человеку, принесшему России громадную пользу, мы должны сознаться, что "Колокол" не может служить не только полным выражением мнений революционной партии, но даже и отголоском их.

С 1849 г. у Герцена начинается реакция: испуганный неудачною революциею 48 года, он теряет всякую веру в насильственные перевороты. Два, три неудавшихся восстания в Милане, ссылка и смерть на его глазах французских республиканцев, наконец, казнь Орсини окончательно тушат его революционный задор, и он принимается за издание журнала с либеральною (не более) программою.

Колокол", встреченный живым приветом всей мыслящей России, как первый свободный орган" вскоре становится загадкою для людей действительно революционных. Где же разбор современного политического и общественного быта России, где проведение тех принципов, на которых должно построиться новое общество?

Проходит еще год, и Колокол, оказывая влияние на правительство, уже совсем становится конституционным. Увлечение им молодежи уменьшается, революционная партия ищет другого органа и если он читается, то этому способствует еще прежняя слава Герцена, Герцена, приветствовавшего революцию, Герцена, упрекавшего Ледрю-Роллена и Луи Блана в непоследовательности, в том, что они, имея возможность, не захватили диктатуры в свои руки и не повели Францию по пути кровавых реформ для доставления торжества рабочим.

Наконец, его надежды на возможность принесения добра Александром или кем-нибудь из императорской фамилии, его близорукий ответ на письмо человека, говорившего, что пора начать бить в набат и призвать народ к восстанию, а не либеральничать. Его совершенное незнание современного положения России, надежда на мирный переворот; его отвращение от кровавых действий, от крайних мер, которыми одними можно только что-нибудь сделать, - окончательно уронили журнал в глазах республиканской партии.

Но нам могут возразить, что ошибаемся мы, а не Герцен, что отвращение его от насильственных переворотов проистекло из знакомства с историей Запада, от его уверенности, что каждая революция создает своего Наполеона.

Мы ответим на это, что и сам Герцен не разделяет этого мнения, да и революции кончались худо от непоследовательности людей, поставленны во главе ее. Мы изучали историю Запада и это изучение не прошло для нас даром: мы будем последовательнее не только жалких революционеров 48 года, но и великих террористов 92 года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито Якобинцами в 90 годах.

В июле прошлого года появился в России "Великорусе". Несмотря на всю ошибочность и отсталость его мнений, несмотря на радикальную противоположность их с нашими" мы все-таки должны заявить свое уважение к редакции его, выдавшей в России же протест против существующего порядка. Успех "Великорусса" был громадный, что и надо было предвидеть вначале. Удовлетворяя и как нельзя лучше совпадая с желаниями нашего либерального общества, т.е. массы помещиков, стремящихся хоть чем-нибудь нагадить правительству и опасающихся в то же время даже тени революции, грозящей поглотить их самих, кучки бездарных литераторов, сданных за ветхостью в архив, а во времена. Николая считавшихся за прогрессистов, он все-таки не мог составить около себя партии. Его читали, об нем говорили, да и только Он вызывал улыбку революционеров своим мнением о том, что государь побоится от-дать приказ стрелять в собравшийся народ, своими невинными адресами, которыми думает спасти Россию.

Об остальных заграничных журналах даже и упоминать не стоит. Не по* нимаем, зачем это уезжают из России господа вроде Блюммера и Кн. Долгорукова. Шли бы себе они. шли рука об руку с "Русским Вестником?7 и "Северной Почтой?8, да вызывали бы все вместе своими принципами презрение всех честных людей.

О прокламациях (на всякой брошюре, изданной нами, будет стоять "Изд. Центр. Рев. Ком."), выходивших в последнее время в таком изобилии, тоже распространяться не стоит: неимение определенных принципов, пустое, ничего не значащее и ни к чему не ведущее либеральничанье, - вот отличительные черты их.

Не находя ни в одном органе полного выражения революционной программы, мы помещаем теперь главные основания, на которых должно построиться новое общество, а в следующих номерах постараемся развить подробнее каждое из этих положений.

... Мы требуем изменения современного деспотического правления в республикансконфедеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки Национального и Областных Собраний. На сколько областей распадется земля русская, какая губерния войдет в состав какой области, - этого мы не знаем: само народонаселение должно решить этот вопрос.

Каждая область должна состоять из земледельческих общин, все члены которых пользуются одинаковыми правами.

Всякий человек должен непременно приписаться к той или другой из общин: на его долю по распоряжению мира назначается известное количество земли, от которой он, впрочем, может отказаться или отдать ее в наем. Ему предоставляется также полная свобода жить вне общины и заниматься каким угодно ремеслом, только он обязан вносить за себя ту подать, какая назначается общиною.

Земля, отводимая каждому члену общины, отдается ему не в пожизненное пользование, а только на известное количество лет. по истечении которых мир производит передел земель. Все остальное имущество членов общины остается неприкосновенным в продолжение их жизни, но по смерти делается достоянием общины.

Мы требуем, чтобы все судебные власти выбирались самим народом: требуем, чтобы общинам было предоставлено право суда над своими членами во всех делах, касающихся их одних.

Мы требуем, чтобы, кроме Национального Собрания, составленного из выборных всей земли Русской, которое должно собираться в столице, были бы и другие Областные Собрания в главном городе каждой области, составленные только из одних представителей последней. Национальное Собрание решает все вопросы иностранной политики, разбирает споры областей между собою, вотирует законы, наблюдает за исполнением прежде постановленных, назначает управителей по областям, определяет общую сумму налога. Областные Собрания решают дела, касающиеся до одной только той области, в главном городе которой они собираются.

Мы требуем правильного распределения налогов, желаем, чтоб они падали всею своею тяжестью не на бедную часть общества, а на людей богатых. Для этого мы требуем, чтобы Национальное Собрание, назначая общую сумму налога, распределило бы его только между областями. Уже Областные Собрания разделяют его между общинами, а сами общины в полном своем собрании решают, какую подать должен платить какой член ее, причем обращается особое внимание на состояние каждого; одним словом, вводится налог прогрессивный.

Мы требуем заведения общественных фабрик, управлять которыми должны лица, выбранные от общества, обязанные по истечении известного срока давать ему отчет, требуем заведения общественных лавок, в которых продавались бы товары по той цене, которой они действительно стоят, а не по той, которую заблагорассудится назначить торговцу для своего скорейшего обогащения.

Мы требуем общественного воспитания детей, требуем содержания их на счет общества до конца учения. Мы требуем также содержания на счет общества больных и стариков - одним словом, всех, кто не может работать для снискания себе пропитания;

Мы требуем полного освобождения женщины, дарования ей всех тех политических и гражданских прав, какими будут пользоваться мужчины; требуем уничтожения брака как явления в высшей степени безнравственного и немыслимого при полном равенстве полов, а следовательно и уничтожения семьи, препятствующей развитию человека, и без которого немыслимо уничтожение наследства.

Мы требуем уничтожения главного притона разврата - монастырей, мужских и женских, тех мест, куда со всех концов государства стекаются бродяги, дармоеды, люди ничего не делающие, которым приятен даровой хлеб и которые в то же время желают провести всю свою жизнь в пьянстве и разврате. Имущества как их, так и всех церквей должны быть отобраны в пользу государства и употреблены на уплату долга внутреннего и внешнего.

Мы требуем увеличения в больших размерах жалования войску и уменьшения солдату срока службы. Требуем, чтобы по мере возможности войско распускалось и заменялось национальной гвардиею.

Мы требуем полной независимости Польши и Литвы, как областей, заявивших свое нежелание оставаться соединенными с Россиею.

Мы требуем доставления всем областям возможности решить по большинству голосов, желают ли они войти в состав федеративной Республики Русской.

Без сомнения, мы знаем, что такое положение нашей программы, как федерация областей, не может быть приведено в исполнение тотчас же. Мы даже твердо убеждены, что революционная партия, которая станет во главе Правительства, если только движение будет удачно, должна сохранить теперешнюю централизацию, без сомнения, политическую, а не административную, чтобы при помощи ее ввести другие основания экономического и общественного быта в наивозможно скорейшем времени. Она должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем. Выборы в Национальное Собрание должны происходить под влиянием Правительства, которое тотчас же и позаботится, чтобы в состав его не вошли сторонники современного порядка (если они только останутся живы). К чему приводит невмешательство революционного Правительства в выборы, доказывает прошлое французское Собрание 48 года, погубившее республику и приведшее Францию к необходимости выбора Луи Наполеона в императоры.

Теперь, когда мы выяснили свою программу, к нам обратятся с вопросом: на кого же мы надеемся, где те элементы, сгруппировать которые мы хотим, кто на нашей стороне?

Мы надеемся на народ: он будет с нами, в особенности старообрядцы, а ведь их несколько миллионов.

Забитый и ограбленный крестьянин станет вместе с нами за свои права, он решит дело, но не ему будет принадлежать инициатива его, а войску и нашей молодежи.

Мы надеемся на войско, надеемся на офицеров, возмущенных деспотизмом двора, той презренной ролью, которую они играли и теперь еще играют, убивая своих братьев поляков и крестьян, повинуясь беспрекословно всем распоряжениям государя. Оно вспомнит сентябрьский приказ, разберет хорошенько, в какое положение поставит себя, если станет исполнять его, да кстати вспомнит и свои славные действия в 1825 году, вспомнит бессмертную славу, которой покрыли себя герои-мученики.

Но наша главная надежда на молодежь. Воззванием к ней мы оканчиваем нынешний нумер журнала, потому что она заключает в себе все лучшее России, все живое, все, что станет на стороне движения, все. что готово пожертвовать собой для блага народа.

Помни же, молодежь, что из тебя должны выйти вожаки народа, что ты должна стать во главе движения, что на тебя надеется революционная партия! Будь же готова к своей славной деятельности, смотри, чтобы тебя не застали врасплох! Готовься, а для этого сбивайтесь почаще, заводите кружки, образуйте тайные общества, с которыми Центральный Революционный Комитет сам постарается войти в сообщение, рассуждайте больше о политике, уясняйте себе современное положение общества, а для большего успеха приглашайте к себе на собрания людей, действительно революционных и на которых вы можете вполне положиться.

Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком "Да здравствует социальная и демократическая республика Русская!" двинемся на Зимний дворец истребить живущих там. Может случиться, что все дело кончится одним истреблением императорской фамилии, то есть какой-нибудь сотни, другой людей, но может случиться, и это последнее вернее, что вся императорская партия, как один человек, встанет за государя, потому что здесь будет идти вопрос о том. существовать ей самой или нет.

В этом последнем случае, с полной верою в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой вышло на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: "в топоры", и тогда... тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам!

Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против; кто против - тот наш враг; а врагов следует истреблять всеми способами.

Но не забывай при каждой новой победе, во время каждого боя повторять: "Да здравствует социальная демократическая республика Русская!"

А если восстание не удастся, если придется нам поплатиться жизнию за дерзкую попытку дать человеку человеческие права, пойдем на эшафот нетрепетно, бесстрашно, и кладя голову на плаху или влагая ее в петлю, повторим тот же великий крик: "Да здравствует социальная и демократическая республика Русская!"

Текст приводится по изданию: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый.

Документальная публикация под ред. ЕЛ. Рудницкой. М. 1997 С 142-149.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Эти события нашли отражение в отчете III отделения за 1839 год: "В средине России 12 губерний подверглись в минувшем году необыкновенному бедствию; пожарам и волнению народному. Начало этих беспорядков являет Симбирская губерния, где происходили значительные пожары в удельных имениях Сызранского и Сенгилеевского уездов. Пожары сии приписывались народною молвою поджогам.
Вслед за тем распространились слухи, что поджоги производят помещики для разорения своих крестьян, которые назначены быть вольными или отданными в приданое ее императорскому высочеству Великой Княгине Марии Николаевне Говорили о появлении покойного Великого Князя Константина Павловича; о казни дворянам и наконец поверили, что поджигает правительство для переселения усадеб по новому плану.
Губернское начальство и свидетели ежедневных опустошений не сомневались, чтобы пожары происходили от умышленного зажигательства. И действительно, подобные слухи и внушения ожесточили крестьян, потерявших доверие к помещикам и земским чиновникам, и были причиною буйства неимоверного. Крестьяне, убежденные в том, что поджигают, кидались на первого, кто подавал сомнения, били и арестовывали сельских писарей, приказных голов, становых приставов. Одного бурмистра избили и привязали к лошадиному хвосту. Исправника Корсунекого уезда бросили в огонь. В помещичьих имениях происходило то же: один помещик жестоко избит, другой брошен в огонь вместе с управляющим отчиной.
Это самоуправство, многочисленные пожары и безнадежность урожая грозили гибельными последствиями. Все жители были в унынии.
. Таким образом едва ли не вся внутренняя Россия представляла в продолжение целого лета ряд происшествий дотоле беспримерных" (ГА РФ. Ф. 109. On 223. Д 4 Л. 123).
2. Антон Петров - вдохновитель бунта, вспыхнувшего в апреле 1861 года в селе Бездна Казанской губернии. После вооруженного подавления беспорядков был расстрелян. Из отчета III отделения за 1861 год: "Обнародование Высочайшего Манифеста сопровождалось везде тишиною и замечательным в некоторых частях империи проявлением трезвости; но этот порядок вскоре был нарушен. Большинство крестьян надеялось получить совершенное освобождение от обязательных повинностей помещикам и даровой надел земли. Не понимая достаточно нового положения, они обращались за объяснением к священникам, дьячкам, отставным солдатам и разным малограмотным людям; но из сих лиц одни, по своей необразованности, особенно в селениях отдаленных от городов, не могли дать наставлений, а другие, из личных выгод, старались применяться к желанию крестьян и толковали положение превратно.... Крестьяне, смущаемые таким образом, одновременно в разных губерниях перестали повиноваться, и для усмирения их оказалось необходимым командировать во многие имения воинские отряды. Важнейшими из этих случаев по упорству крестьян были: Казанской губернии в имении сенатора Мусина-Пушкина, куда собралось несколько тысяч крестьян окрестных селений, приведенных в заблуждение выдавшим себя за пророка раскольником Петровым. Они не допускали арестовать его и не могли быть рассеяны иначе, как только вооруженною рукою" (ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 26. Л. 201-201 об.).
3. 19 февраля 1861 года Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Крестьяне получали личную свободу и право распоряжаться своим имуществом; помещики сохраняли собственность на все принадлежавшие им земли, но обязаны были предоставить в пользование бывшим крепостным усадьбу и полевой надел "для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком". Крестьяне могли выкупить усадьбу и надел, за пользование которым они продолжали отбывать барщину или платить оброк, считаясь временнообязанными.
4. К этому сроку на местах должны были быть составлены Уставные грамоты, регулирующие размеры наделов и повинностей в каждом имении.
5. Так в тексте.
6. Имеется в виду якобинская диктатура (1793-1794) в период Великой французской революции (1789-1794).
7. "Русский вестник" - ежемесячный журнал (1856-1906), основан в Москве М Н Катковым; в первое время своего существования отражал умеренно-либеральное направление, с 1862 года перешел на охранительные позиции.
8. "Северная почта" - газета Министерства внутренних дел.
9. Речь идет о приказе от 4 сентября 1861 года, который определял, при каш условиях войскам, вызванным в помощь гражданским властям, следует применять оружие
Автором прокламации является Петр Григорьевич Зайчневашй (1842-1896) - сын помещика Орловской губернии, студент физико-математического факультета Московского университета; один из руководителей студенческого кружка, занимавшегося переводом и литографированием запрещенной литературы. Арестован 22 июля 1861 года. Прокламация была написана весной 1862 года во время заключения Заичневского в Тверской полицейской части, в ее окончательном оформлении принимали участие товарищи Заичневского по кружку; отпечатана в имении рязанского помещика П. И. Коробыша. В мое 1862 года прокламация получила широкое распространение в Петербурге и Мост, cot
Приложения
173
"26 Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу - вот вся наша организация, конспирация, задача.
Текст приводится по изданию: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый.
Документальная публикация под ред. Е. Л. Рудницкой М 1997. С. 244-248.
Этот документ был создан летом 1869 года в Женеве Представлял собой печатную книжку, содержавшую зашифрованный текст. Впервые был расшифрован в ходе процесса над нечаевцами и опубликован в "Правительственном вестнике" (1871, N° 162). (Катехизис революционера? С. Г. Нечаев рассматривал как вступительную часть к уставу общества "Народная расправа".

СМЕРТЬ ЗА СМЕРТЬ

Посвящается светлой памяти Мученика Ивана Мартыновича Ковальского, расстрелянного опричниками за защиту своей свободы, 2 августа 1878 года в г. Одессе.

Шеф жандармов - глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, убит. Мало кто не догадался, чьими руками был нанесён удар. Но, во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами.

Объявляем также, что убийство это как не было первым фактом подобного рода, так не будет и последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы.

Мы - социалисты. Цель наша - разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. Поэтому политические формы сами по себе для нас совершенно безразличны. Мы, русские, вначале были более какой бы то ни было нации склонны воздержаться от политической борьбы и ещё более от всяких кровавых мер, к которым не могли нас приучить ни наша предшествующая история, ни наше воспитание. Само правительство толкнуло нас на тот кровавый путь, на который мы встали. Само правительство вложило нам в руки кинжал и револьвер.

Убийство - вещь ужасная. Только в минуту сильнейшего аффекта, доходящего до потери самосознания, человек, не будучи извергом и выродком человечества, может лишить жизни себе подобного. Русское же правительство нас.

социалистов, нас. посвятивших себя делу освобождения страждущих, нас. обрекших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, русское правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их И в систему. 1

Оно довело нас до этого своей цинической игрой десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам.

Мы не будем перечислять всех свирепостей, совершенных над нами в течение последнего десятилетия. Упомянем только о последних. Все помнят большой процесс, так называемый процесс 193-х. Сам Желеховский, бессовестный Желеховский. публично заявил на нем, что из всех привлеченных им к суду только девятнадцать человек действительно виновны. Все же остальные (вместе, стало быть, с семью-восемьюстами выпущенных до суда и просидевших кто год, кто два, кто три), все остальные - привлечены лишь для оттенения виновности помянутых девятнадцати. А между тем из этих "оттенителей? 80 человек - почти все молодых, свежих юношей и девушек - умерло либо в самой тюрьме во время четырехлетнего предварительного заключения, либо тотчас по выходе из тюрьмы. А из выживших нет почти ни одного* кто не вынес бы из тюрьмы весьма серьезной, часто смертельной болезни!

За что же погублено столько молодых сил, за что разбито столько жизней? Но этого мало. Сенат нашел невозможным осудить и 19 человек, которых требовал от него Желеховский. Один Ипполит Никитич Мышкин был приговорен к каторжным работам. Все же прочие были либо совершенно оправданы, либо присуждены к самым легким - для нас, привыкших ко всяким свирепо-стам - наказаниям.

Чтобы постановить такое решение. Сенат воспользовался своим юридическим правом, в форме ходатайства о помиловании, смягчать следуемое по букве закона наказание в тех случаях, когда, по его убеждению, этого требует юридическая справедливость. Что судебное ходатайство о помиловании имеет именно такой смысл, что оно не то же, что воззвание адвоката к милосердию и человеколюбию - это говорили нам и повторяют всякому все юристы. Насколько сам сенат, главный прокурор, председатель суда были убеждены в том, что приговор суда окончателен, доказывается тем, что они выпустили на поруки, например. Ив. Ив. Добровольского, которому независимо от ходатайства следовало 9 лет центральной тюрьмы!

Как было обмануто такое убеждение - известно всем. По стараниям шефа жандармов Мезенцева вместе с его достойным пособником графом Паленом, приговор был отменен и составлен новый, возмутительный по своей жестокости и полному, абсолютному пренебрежению ко всякому признаку законности. Без всякого отношения к уликам, без всякого внимания к каким бы то ни было указаниям предварительного или судебного следствия, из всех обвиненных выхватили 12 человек, которых, вместо ссылки и поселения отправили на каторгу - одних в Сибирь, других в центральные тюрьмы. Затем

28 человек отдали на полный произвол администрации, которая двум из них назначила наказание, превышающее даже то. к которому их формально, независимо от ходатайства, приговорил суд.

Вот как уважают жандармы законы и суд, если когда-нибудь они случайно окажутся на нашей стороне!

Но как ни возмутительно здесь такое наглое самоуправство жандармов и их клевретов, как ни чудовищно, как ни беспримерно в истории их бессовестное издевательство над судом и обществом, над всеми человеческими правами, тем не менее мы можем указать на факты еще большего, просто цинического презрения их ко всякому закону. Мало того, что они нас хватают по своему полному произволу, без всякой санкции какой бы то ни было, хотя бы даже русской, рабски покорной юридической власти; мало того, что они по произволу перерешают приговоры даже таких судов, как Особое присутствие Сената, - на самые приговоры, ими самими продиктованные, они просто плюют, когда им это покажется выгодным.

Вот факт, известный всей России, первые пионеры современного великого движения, многострадальные долгушинцы1: Папин, Плотников, Дмоховский и товарищи, за распространение нескольких книжек, по приказанию третьего отделения, были приговорены к самым страшным, самым бесчеловечным наказаниям. Но теперь срок наказания для многих из них (Плотников, Папин) кончился. И что же? Их продолжают держать совершенно так же, как и прежде; в той же центральной тюрьме, при таких условиях, от которых волосы становятся дыбом. А Н. Г. Чернышевский? Кто не знает, что уже много лет, как кончился срок его наказания, а его все продолжают держать в той же тундре, окруженного двенадцатью жандармами!

Вот что делают у нас жандармы! Наша свобода, жизнь, жизнь всех людей нам близких отданы на полный произвол первой жандармской ищейки!

Где же, в чем, в ком найти нам защиту драгоценнейших своих прав - свободы, жизни"

Обратиться к обществу, к печати"

Да разве все наши страдания, наши процессы, наши осуждения не были одним долгим, непрерывным воплем, обращенным ко всему, в чем жива искра человечности"

Что же ответило нам наше оппозиционное, фрондирующее общество, при вести о сотнях замученных, о других сотнях осужденных на медленное замучивание, при рассказе об унижениях, об истязаниях, которым нас подвергают?

Наши жалкие либералы умели только хныкать. При первом же слове об активном, открытом протесте, они бледнели, трепетали и позорно пятились назад.

А печать!...

При ней, на ее глазах совершались все эти зверства над нами. Она их слышала, видела, даже описывала. Она понимала всю их гнусность, потому что пере; ее глазами была вся Европа, государственному устройству которой она сочувствовала.

И что же? Хоть бы слово, хоть бы единое слово сказала она в наш\ запит* в защиту священных прав человека, которые поругивались в нашем лице Но о" молчала.

Что ей справедливость, честь, человеческое достоинство! ЕЙ нужны талью пятачки с розничной продажи. Убеждение, право мыслить, неприкосновенность личности - все меркнет для нее перед блеском пятачка. Из-за него она бую лизать руку, еще вчера побившую ее по щекам, будет кланяться, унижаться'. Рабы, рабы! Есть ли в мире такой кнут, который заставит наконец выпрямиться вашу рабски изогнутую спину? Есть ли такая пощечина, от которой вы поднимете, наконец, голову?

Молчит печать. Молчит общество. Мы, социалисты, отданы на съедение жандармам. Они делают с нами все. что им угодно.

Пусть же ответит нам всякий честный, порядочный человек, что же остается нам делать?

Если к человеку врывается в дом шайка разбойников, то. по всеми признанному естественному праву, он может защищаться с оружием в руках. Мы спрашиваем, чем лучше разбойников жандармы, вламывающиеся ночью в чью-нибудь квартиру? Разве смерть от ножа или кистеня не во сто крат л) чше медленного, многолетнего замаривания в крепости или в "предварительном", среди всяких нравственных и физических пыток, как были заморены 80 человек процесса 193-х и сотни из привлеченных по другим процессам? Жандармы представители закона. Нас ждет впереди суд. Но разве существуют для нас какие-нибудь гарантии против жандармского произвола? Разве есть над жандармами суд? Напомним снова о тех немногих примерах, которые мы указали, и пусть найдется такой подлец, который осмелится сказать, что наше утверждение ложно.

Что же нам остается, как не защищать с оружием в руках свою жизнь и свободу против жандармов, являющихся к нам с обыском, как мы защищаем ее против разбойников, нападающих на нас на большой дороге?

Так поступил Ковальский с товарищами и имел полное право так поступить. Освирепевшие опричники расстреляли его. тайком, втихомолку, боясь публики. Последними словами, сказанными им своим палачам, были: - Знайте, что у меня есть на свободе друзья, которые отомстят за меня' И он не ошибся.

Нашлись мстители. Найдутся и последователи. Но самое большое, что ожно достигнуть этим способом - это случайное личное освобождение. Мы поражаем слепых исполнителей чужой воли, почти всегда ненавидящих тех. кому из страха они повинуются. Настоящие же виновники всегда остаются безнаказанными и из золотых своих покоев снова будут посылать на нечаянные ночные нападения на нас свое пушечное мясо.

Нужно бы добраться до настоящих виновников.

Поставленные русским правительством вне закона, лишенные всех гарантий, доставляемых, общественным союзом, на основании верховного права всякого человека на самозащиту, мы должны были сами принять на себя защиту своих человеческих прав, подобно тому, как это делает человек или группа людей, живущих в дикой первобытной стране.

Мы создали над виновниками и распорядителями тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд. суд справедливый, как тс идеи, которые мы защищаем, и страшный, как те условия, в которые нас поставило само правительство.

Этим судом генерал-адъютант Мезенцев за все свои злодеяния против нас был признан заслуживающим смерти, каковой приговор и был приведен над ним в исполнение на Михайловской площади утром 4 августа 1878 года.

Предоставляя себе изложить все его преступления в первом же номере имеющегося вскоре появиться, органа нашего "Земля и Воля", мы считаем необходимым перечислить их здесь вкратце, чтобы стало известным всем, кому о том знать подлежит, что Мезенцев убит нами не как воплощение известного принципа, не как человек, занимающий пост шефа жандармов; мы считаем убийство мерой слишком ужасной, чтобы прибегать к ней для демонстрации, - генерал-адъютант Мезенцев убит нами, как человек, совершивший ряд преступлений, которых мог и должен был не совершать.

Генерал-адъютант Мезенцев-

1) Главный виновник отмены сенатского приговора по процессу 193-х и составитель нового, о чем говорено нами выше.

Генерал-адъютант Мезенцев -

2) Главный виновник в том, что когда 30 человек наших товарищей, заключенных в Петропавловской крепости, заявили свои требования (в конце июня текущего года): 1) самые скромные - так как они желали только несколько большего количества воздуха и движения, абсолютно необходимых для их расстроенного 4-х-летним, предварительным заключением, здоровья; 2) самые удобоисполнимые даже при русской администрации, так как часть заключенных уже пользовалась ими. сидя в доме предварительного заключения. - крепостное начальство, по прямому приказанию шефа жандармов, решительно заявило им, что их требования не будут никогда исполнены. Когда же заключенные, в числе 30 человек, объявили, что они намерены в таком случае заморить себя голодом, шеф жандармов имел бесчеловечие, в течение шести дней, морить голодом этих больных замученных людей, чтобы только не удовлетворить их скромнейших требований. Когда же он увидел, что голодание может иметь роковые последствия (на шестой день голода у Мозгового появилась сильная рвота, у Натансона - обмороки, у В. Костюрина - головная боль), то прибег к самому подлому обману для прекращения его.

Генерал-адъютант Мезенцев -

3) Главный виновник в той кулачной расправе, которая была предтгоинята над теми же заключенными, когда они. узнав об обмане, снова возобновили свой протест2.

4) Генерал-адъютант Мезенцев виновен, наконец, как подстрекатель и внуши-толь тех свирепостей. которые были предприняты против социалистов в разных городах России, преимущественно же в городе Одессе.

5) Мезенцеву принадлежит, сверх того, введение так называемой административной ссылки в Восточную Сибирь, меры, о бесправии которой говорить излишне, и которой он подвергал людей за одну простую непокорность его воле, как было, например, с Табелем и Фрессером.

Вот за что генерал-адъютант Мезенцев был признан достойным смерти.

Господа правительствующие жандармы, администраторы, вот вам наше последнее слово:

Вы - представители власти; мы - противники всякого порабощения человека человеком, поэтому вы наши враги и между нами не может быть примирения. Вы должны быть уничтожены и будете уничтожены! Но мы считаем, что не политическое рабство порождает экономическое, а наоборот. Мы убеждены, что с уничтожением экономического неравенства уничтожится народная нищета, а с нею вместе невежество, суеверия и предрассудки, которыми держится всякая власть. Вот почему мы, как нельзя более, склонны оставить в покое вас. правительствующие. Наши настоящие враги - буржуазия, которая теперь прячется за вашей спиной, хотя и ненавидит вас, потому что и ей вы связываете руки.

Так посторонитесь же! Не мешайте нам бороться с нашими настоящими врагами, и мы оставим вас в покое. Пока не свалим мы теперешнего экономического строя, вы можете мирно почивать под тенью ваших обильных смоковн.

До тех же пор, пока вы будете упорствовать в сохранении теперешнего дикого бесправия, наш тайный суд, как меч Дамокла, будет вечно висеть над вашими головами, и смерть будет служить ответом на каждую вашу свирепость против нас.

Мы ещё недостаточно сильны, чтобы выполнить эту задачу во всей её широте. Это правда. Но не обольщайтесь не по дням, а по часам растет наше великое движение. Припомните, давно ли вступило оно на тот путь, по которому идет. С выстрела Веры Засулич прошло всего полгода. Смотрите же, какие размеры оно приняло теперь! А ведь такие движения растут веб с возрастающей силой, подобно тому, как лавина падает со всё возрастающей скоростью. Подумайте: что же будет через какие-нибудь полгода, год?

Да и много ли нужно, чтобы держать в страхе таких людей, как вы, господа правительствующие?

Много ли нужно было, чтобы наполнить ужасом такие города, как Харьков и Киев3?

Подумайте об этом, господа, и затем выслушайте наши требования:

1) Мы требуем полного прекращения всяких преследований за выражение каких бы то ни было убеждений как словесно, так и печатно.

2) Мы требуем полного уничтожения всякого административного произвола и полной ненаказуемости за поступки какого бы то ни было характера иначе, как по свободному приговору народного суда присяжных.

3) Мы требуем полной амнистии для всех политических преступников без различия категорий и национальностей, - что логически вытекает из первых двух требований.

Вот чего мы требуем от вас. господа правительствующие. Большего от вас мы не требуем, потому что большего вы дать не в силах. Это большее в руках буржуазии, у которой мы и вырвем его вместе с жизнью. Но это уже наши счеты. Не мешайтесь в них. Точно также и мы мешаться не станем в ваши домашние дела.

До вопроса о разделении власти между вами и буржуазией нам нет решительно никакого дела. Давайте или не давайте конституцию, призывайте выборных или не призывайте, назначайте их из землевладельцев, попов или жандармов - это нам совершенно безразлично. Не нарушайте наших человеческих прав - вот вев, чего мы хотим от вас.

Теперь два слова шавкам во всевозможных ошейниках.

Мы нисколько не обольщаемся насчет значения этого нашего заявления. Мы вовсе не надеемся, чтобы правительство наше оказалось настолько сообразительным, а наша либеральная печать настолько честною, чтобы сознаться, что немедленное удовлетворение наших требований - единственное лекарство против "болезни", о которой теперь причитывают разные газетные салопницы. Цель нашего заявления - выяснить живой части русского общества, нашим молодым друзьям в разных концах России и нашим иноземным товарищам по делу и убеждениям как причины, так и истинный смысл фактов, подобных совершенному 4-го августа, так как в противном случае эти факты могли быть неверно истолкованы как в ту, так и в другую сторону.

Что же касается до правительства, то пусть поступает, как ему угодно. Мы ко всему готовы...

Текст приводится по изданию: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый.

Документальная публикация под ред Е. Л. Рудницкой. М. 1997. С. 397-404,

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Члены кружка А. В. Долгушина (1872-1873), печатали и распространяли среди крестьян и рабочих Реутовской мануфактуры под Москвой прокламации, пытались вести устную пропаганду, считая, что народ готов к восстанию. В 1874 году осуждены: ИИ Папин (1849 - после 1903) и НА Плотников (1851-1886) на пять лет, Л. А. Дмоховский (1851-1881) - на десять лет каторжных работ

2. Во время упомянутой расправы были пущены в ход штыки, так что двое из заключенных едва не были проколоты. На Чудновского была надета сумасшедшая рубаха, и в таком виде был привязан к кровати. Некоторых из заключенных посадили в карцер, остальных же, а именно ожидающих еще суда, лишили столов, скамеек, гуляния на целую неделю и, как говорят, привязали к кроватям (Примечание автора документа).

3. Вероятно, имеются в виду Харьковские беспорядки 1872 года, в результате которых представители администрации и полиции бежали из города, а также покушения на товарища киевского губернского прокурора М М. Котляревского и адъютанта Киевского губернского жандармского управления Г Э. Гейкинга, осуществленные в 1878 году членами так называемого южного "Исполнительного комитета русской социально-революционной партии".

Прокламация в связи с убийством И. В Мезенцева была написана непосредственным исполнителем теракта Сергеем Михайловичем Кравчинским (1851-1895).

ПРОГРАММА ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА 1879 А.

По основным своим убеждениям мы - социалисты и народники. Мы убеждены, что только на социалистических началах человечество может воплотить в своей жизни свободу, равенство, братство, обеспечить общее материальное благосостояние и полное всестороннее развитие личности, а стало быть, и прогресс. Мы убеждены, что только народная воля может санкционировать общественные формы, что развитие народа прочно только тогда, когда оно идет самостоятельно и свободно, когда каждая идея, имеющая воплотиться в жизнь, проходит предварительно через сознание и волк" народа. Народное благо и народная воля -два наших священнейших и неразрывно связанных принципа.

Б.

1) Вглядываясь в обстановку, среди которой приходится жить и действовать народу, мы видим, что народ находится в состоянии полного рабства экономического и политического. Как рабочий - он трудится исключительно для прокормления и содержания паразитных слоев; как гражданин - он лишен всяких прав; вся русская действительность не только не соответствует его воле, но он даже не смеет ее высказывать и формулировать, он не имеет возможности даже думать о том. что для него хорошо и что дурно, и самая мысль о какой-то воле народа считается преступлением против существующего порядка Опутанный со всех сторон, народ доводится до физического вырождения, до отупелости, забитости, нищенства, - до рабства во всех отношениях.

2) Над закованным в цепи народом мы замечаем облегающие его слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством. Мы замечаем, что это государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу, что оно же составляет единственного политического притеснителя народа, что благодаря ему только могут существовать мелкие хищники. Мы видим, что этот государственно-буржуазный нарост держится исключительно голым насилием: своей военной, полицейской и чиновничьей организацией, совершенно так же, как держались у нас монголы Чингисхана. Мы видим совершенное отсутствие народной санкции этой произвольной и насильственной власти, которая силою вводит и удерживает такие государственные и экономические принципы и формы, которые не имеют ничего общего с народными желаниями и идеалами.

3) В самом народе мы видим еще живыми, хотя всячески подавляемыми, его старые, традиционные принципы: право народа на землю, общинное и местное самоуправление, зачатки федеративного устройства, свобода совести и слова. Эти принципы получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление в народном духе всей нашей истории, если бы только народ получил возможность жить и устраиваться так, как хочет, сообразно со своими собственными наклонностями.

В.

1) Поэтому мы полагаем, что, как социалисты и народники, мы должны поставить своей ближайшей задачей - снять с народа подавляющий его гнет современного государства, произвести политический переворот с целью передачи власти народу. Этим переворотом мы достигнем: во-1-х. того, что развитие народа отныне будет идти самостоятельно, согласно его собственной воле и наклонностям: во-2-х, того, что в нашей русской жизни будут признаны и поддержаны многие чисто социалистические принципы, общие нам и народу.

2) Мы полагаем, что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей. Это, конечно, далеко не идеальная форма проявления народной воли, но единственно в наше время возможная на практике, и мы считаем нужным поэтому остановиться именно на ней.

3) Таким образом, наша цель: отнять власть у су шествующего правительства и передать ее учредительному собранию, составленному, как сейчас сказано, которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их, согласно инструкциям своих избирателей.

Г.

Подчиняясь вполне народной воле, мы тем не менее, как партия, сочтем долгом явиться перед народом со своей программой. Ее мы будем пропагандировать до переворота, ее мы будем рекомендовать во время избирательной агитации, ее мы будем защищать в учредительном собрании. Эта программа следующая:

1) постоянное народное представительство, составленное, как выше сказано, и имеющее полную власть во всех общегосударственных вопросах;

2) широкое областное самоуправление: обеспеченное выборностью всех должностей, самостоятельностью мира и экономической независимостью народа;

3) самостоятельность мира как экономической и административной единицы;

4) принадлежность земли народу;

5) система мер. имеющих передать в руки рабочих все заводы и фабрики;

6) полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и избирательной агитации;

7) всеобщее избирательное право, без сословных и имущественных ограничений;

8) замена постоянной армии территориальной. Д.

Мы будем проводить эту программу и полагаем, что в ней все пункты невозможны один без другого и только в совокупности обеспечивают политическую и экономическую свободу народа и правильное его развитие.

В виду изложенных целей, деятельность партии располагается в следующих отделах:

1) Деятельность пропагаторская и агитационная.

Пропаганда имеет своей целью популяризировать во всех слоях населения идею демократического политического переворота, как средство социальной реформы, а также популяризацию собственной программы партии. Критика существующего строя, изложение и уяснение способов переворота и общественной реформы составляют сущность пропаганды.

Агитация должна стремиться к тому, чтобы со стороны народа и общества заявлялись в наивозможно широких размерах протест против существующего порядка и требование реформ в духе партии, особенно же требование созыва учредительного собрания. Формами протеста могут быть сходки, демонстрации, петиции, тенденциозные адресы, отказ от уплаты податей и пр.

2) Деятельность разрушительная и террористическая.

Террористическая деятельность, состоящая в уничтожении наиболее вредных лиц правительства, в защите партии от шпионства, в наказании наиболее выдающихся случаев насилия и произвола со стороны правительства, администрации и т. п. - имеет своей целью подорвать обаяние правительственной силы, давать непрерывное доказательство возможности борьбы против правительства, поднимать таким образом революционный дух народа и веру в успех дела и, наконец, формировать годные и привычные к бою силы.

3) Организация тайных обществ и сплочение их вокруг одного центра.

Организация мелких тайных обществ со всевозможными революционными целями необходима как для исполнения многочисленных функций партии, так и для политической выработки ее членов. Но эти мелкие организации, для более стройного ведения дела, особенно же при организации переворота, необходимо должны группироваться вокруг одного общего центра на началах полного слияния или федерального союза.

4) Приобретение влиятельного положения и связей в администрации, войске, обществе и народе.

Для успешного исполнения всех функций партии в высшей степени важно прочное положение в различных слоях населения. По отношению к перевороту особенно важны администрация и войско. Не менее серьезное внимание партия должна обратить на народ. Главная задача партии в народе - подготовить его содействие перевороту и возможность успешной борьбы на выборах после переворота, борьбы, имеющей целью проведение чисто народных депутатов. Паптия должна приобрести себе сознательных сторонников в наиболее выдающейся части крестьянства, должна подготовить себе активное содействие масс в наиболее важных пунктах и среди наиболее восприимчивого населения. В виду этого, каждый член партии в народе должен стремиться занять такое положение, чтобы иметь возможность защищать крестьянские интересы, помогать их нуждам, приобрести известность честного и благожелательного крестьянству человека и поддерживать в народе репутацию партии, защищать ее идеи и цели.

5) Организация и совершение переворота.

В виду придавленности народа, в виду того, что правительство частными усмирениями может очень надолго сдерживать общее революционное движение, партия должна взять на себя почин самого переворота, а не дожидаться того момента, когда народ будет в состоянии обойтись без нее... Что касается способов совершения переворота1...

6) Избирательная агитация при сознании учредительного собрания.

Каким бы путем ни произошел переворот, - как результат самостоятельной революции, или при помощи заговора, - обязанность партии - способствовать немедленному созыву учредительного собрания и передаче ему власти временного правительства, созданного революцией или заговором. При избирательной агитации партия должна всячески бороться против кандидатуры различных кулаков и всеми силами проводить чисто мирских людей.

Текст приводится по изданию. Революционный радикализм в России: век девятнадцатый.

Документальная публикация под ред. ЕЛ. Рудницкой. М, 1997. С. 416-419.

ПРИМЕЧАНИЯ

I. Эта часть 5-го пункта не подлежит опубликованию (Примечание авторов документа).

Программа Исполнительного комитета "Народной вопи" была выработана в сентябре - начале ноября 1879 года и являлась в значительной степени плодом коллективного творчества при "первенствующей роли" Л. А. Тихомирова

В оригинале за текстом, опубликованным в третьем номере партийного органа, журнала "Народная Воля", следовал пункт "Е", который вошел в отдельное издание, выпущенное Летучей типографией "Народной Воли" 22 марта 1880 года. Этот пункт гласил:

Руководящие принципы действий Исполнительного Комитета определяются отношением лиц и общественных групп к делу революции таким образам:

1) по отношению к правительству, как к врагу, цель оправдывает средства, т.е. всякое средство, ведущее к цели, мы считаем позволительным;

2) все оппозиционные элементы, даже не вошедшие с нами в союз, найдут в нас помощь и защиту;

3) лица и общественные группы, стоящие вне нашей борьбы с правительством, признаются нейтральными; их личность и имущество - неприкосновенны,

ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА 22 НОЯБРЯ 1879

19 ноября сего года под Москвою, на линии Московско-Курской ж. д. по постановлению Исполнительного комитета произведено было покушение на жизнь Александра И посредством взрыва царского поезда. Попытка не удалась. Причины ошибки и неудачи мы не находим удобным публиковать в настоящее время

Мы уверены, что наши агенты и вся наша партия не будут обескуражены неудачей, а почерпнут из настоящего случая только новую опытность, урок осмотрительности, а вместе с тем новую уверенность в своих силах и в возможности успешной борьбы.

Обращаясь ко всем честным русским гражданам, кому дорога свобода, кому святы народная воля и народные интересы, мы еще раз выставляем на вид, что Александр II является олицетворением деспотизма лицемерного, трусливо-кровожадного и всерастлевающего. Царствование Александра II с начала до конца - ложь, где пресловутое освобождение крестьян кончается Маковским циркуляром, а разные правды, милости и свободы - военной диктатурой и виселицами. С начала до конца оно посвящено упрочению враждебных народу классов, уничтожению всего, чем жил и хочет жить народ. Никогда воля народа не попиралась более пренебрежительно. Всеми мерами, всеми силами это царствование поддерживало каждого, кто грабит и угнетает народ, и в то же время повсюду в России систематически искореняется все честное, преданное народу. Нет деревушки, которая не насчитывала бы нескольких мучеников, сосланных в Сибирь за отстаивание мирских интересов, за протест против администрации и кулачества. В интеллигенции - десятки тысяч человек нескончаемой вереницей тянутся в ссылку, в Сибирь, на каторгу, исключительно за служение народу, за дух свободы, за более высокий уровень гражданского развития. Этот гибельный процесс истребления всех независимых гражданских элементов упрощается, наконец, до виселицы.

Александр II - главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении. Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, за все муки, им созданные.

Он заслуживает смертной казни. Но не с ним одним мы имеем дело. Наша цель - народная воля, народное благо. Наша задача - освободить народ и еде-

4) лица и общественные группы, сознательно и деятельно помогающие правительству в нашей с ним борьбе, как вышедшие из нейтралитета, принимаются за врага".

лат его верховным распорядителем своих судеб. Если б Александр II сознал, какое страшное зло он причиняет России, как несправедливо и преступно созданное им угнетение, и, отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию, избранному свободно посредством всеобщей подачи голосов, снабженному инструкциями избирателей, - тогда только мы оставили бы в покое Александра If и простили бы ему все его преступления.

А до тех пор борьба! Борьба непримиримая! Пока в нас есть хоть капля крови, пока на развалинах самодержавного деспотизма не разовьется знамя народной свободы, пока народная воля не сделается законом русской жизни!

Мы обращаемся ко всем русским гражданам с просьбой поддержать нашу партию в этой борьбе. Нелегко выдержать напор всех сил правительства. Неудачная попытка 19 ноября представляет небольшой образчик тех трудностей, с которыми сопряжены даже отдельные, сравнительно незначительные эпизоды борьбы. Для того чтобы сломить деспотизм и возвратить народу его права и власть, нам нужна общая поддержка. Мы требуем и ждем ее от России.

Текст приводится по изданию: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый.

Документальная публикация под ред. ЕЛ. Рудницкой. М. 1997, С. 428-429.

ПРИМЕЧАНИЕ

1. Маков Лев Саввич (1830-1883) с 1878-го по 1880 год являлся министром внутренних дел Речь идет о циркуляре, в котором крестьянам разъяснялась беспочвенность

каких-либо надежд на новые земельные наделы.

СПРАВКА ПО ДЕЛУ О ПОДГОТОВКЕ КРУШЕНИЯ ЦАРСКОГО ПОЕЗДА НА МОСКОВСКО-КУРСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ 19 НОЯБРЯ 1879 ГОДА

[1880]

Дело взрыва рельсов полотна железной дороги около Москвы по своей варварской цели, по сложности разных подготовительных работ и по другим обстоятельствам не могло принадлежать двум-трем лицам, и непременно должно принадлежать целой партии. Из собранных сведений от Гольденберга выходит несомненным, что это дело принадлежит как "народникам бунтовщикам", так и "террористам" и что это дело заговора, инициаторы и исполнители которого были террористы.

Так Гольденбсрг говорил, что ими, т. с. террористами, на сходке, которая была в Петербурге этим летом, было решено в принципе - во что бы то ни ста* ло убить Государя Императора и воспользоваться для этого пребыванием Государя Императора в Крыму (неудачу исполнения этого решения Гольденбсрг сваливает на свой арест с динамитом). Подтверждением того, что покушению на жизнь Государя Императора посредством взрыва рельсов на Московско-Курской железной дороге предшествовала сходка, служат ещё рассказы Гольденберга о покушении на жизнь Государя Императора 2 апреля", с подробностями которого он, несомненно, хорошо знаком. Из его слов видно, что за месяц до 2 апреля в Петербурге была шумная и многолюдная сходка партии террористов, на которой присутствовал и он. Гольденберг, и на которой, прежде всего, был поставлен вопрос: на основании того-то и того^го, а также потому-то и потому-то следует ли лишить жизни Государя Императора" и на этот вопрос собрание ответило единодушно - "да". После решения сходки было приступлено к рассмотрению - каким способом будет лучше лишить жизни Государя Императора, посредством ли холодного оружия, т.е. кинжала, револьвера или посредством взрывчатых принадлежностей. Эти три способа были поставлены на баллотировку и первый способ - убийство Государя Императора посредством кинжала собрание нашло негодным, а относительно других двух способов убийства - посредством выстрела из револьвера или взрывчатых принадлежностей, как напр. орсиниевской бомбы и т. п. вещей собрание разделилось на две группы и после продолжительных дебатов, большинство голосов осталось на стороне того, чтобы лишить жизни Государя Императора посредством выстрела из револьвера.

Гольденберг относительно себя сказал так, что он под обаянием незадолго пред этим удачно совершенного убийства князя Кропоткина, посредством выстрела из револьвера, имел глупость стоять за способ убийства Государя Императора также посредством револьвера, и вообще, по его словам, удачное убийство Кропоткина имело большое влияние на решение убийства Государя из револьвера. Потом, после решения этих вопросов, было спрошено - есть ли добровольные охотники убить Государя Императора, - на этот клич вызвался первым Соловьев, а потом ещё какой-то жид. Собрание, видя двух претендентов, начало решать, кто из двух претендентов будет больше подходящим для убийства, и для этого занялись рассмотрением прошлого обоих, т, е. их биографий, и нашли, что Соловьев по своему прошлому больше всего подходящий человек. Но вслед за решением того, что убийцею Государя Императора будет Соловьев, один из членов собрания предложил вопрос - не лучше ли будет, если в Государя Императора будут стрелять оба претендента и притом так, чтобы один стрелял спереди, а другой сзади" Собрание после долгих, рассуждений нашло это удобным и постановило, что в Государя будут стрелять оба претендента: но на другом собрании, по поводу предстоящего убийства Государя Императора, собрание нашло неудобным, чтобы стрелял жид, и окончательно решило, что в Государя Императора будет стрелять один Соловьев.

Из слов Гольденберга видно, что подробности покушения посредством взрыва рельсов знали очень немногие "террористы", а именно: исполнители этого варварского дела и ещё несколько лиц, принадлежащих к террористической партии, пользующихся всеобщим доверием, как напр. "Михаила", Колоткевич, Оксельрод и ещё кое-кто, другие же как террористы, так и народники-бунтовщики, как участники этого заговора, работавшие над другими отраслями этого дела, знали только в общих чертах о предстоящим покушении на жизнь Государя и готовились к этому, даже Стефанович и Дейч, которые очевидно к этому времени поспешили возвратиться из заграницы, не знали по словам Гольденберга подробностей дела, а знали только о нём в общих чертах. Стефанович и Дейч и другие народные бунтовщики из террористической программы сочувствуют только делу убийства Государя Императора, как делу, после удачного выполнения которого можно легко вызвать народный бунт при посредстве различных мистификаций. Потом Гольденберг. будучи уверен, что подсаженного к нему агента в Харькове освободят, давал ему поручения к разным лицам; положительно воспрещал говорить с кем бы то ни было о подробностях Московского дела, кроме "Михаила", Колоткевича и Оксельрода.

Что Московское дело есть дело заговора, в котором косвенно принимало участие очень много лиц, принадлежащих к обоим русским революционным партиям, так это видно из того, что редакцией "Народная воля" от редакции "Черного передела" были напечатаны прокламации, которые предполагалось распространить в народе на случай удачи взрыва рельсов. В прокламациях этих редакция "Чёрного передела" предлагала обществам выбирать из среды своей представителей и посылать их к наследнику, с предъявлением различных требований. Прокламации эти были заранее распространены по разным городам и. по словам Гольденберга распространение этих прокламаций как в городах, так и в простом народе, было отлично организовано. Гольденберг пред своим последним выездом из Одессы видал эти прокламации и в Одессе.

Из слов Гольденберга видно, что террористическая партия теперь организована на принципах централизации с диктатором во главе, который выбирается большинством голосов и неповиновение которому равносильно исключению из кружка. Этот характер организации применяется во всех практических делах кружка. Так например если является какое-нибудь практическое дело, как например взрыв рельсов, то прежде всего выбираются исполнители дела а потом уже исполнители из своей среды выбирают начальника, по словам Гольденберга "атамана", который уже распоряжается дальнейшими работниками и воле которого требуется безусловное повиновение.

В деле подкопа под рельсы на Московско-Курской ж. д. исполнители работ также выбирали из своей среды начальника и за его требовательность и строгость прозвали его "Чиновником", без разрешения этого начальника никто не имеет права ничего делать - даже отлучаться из дома. Этот начальник, носящий кличку "Чиновник", как видно из слов Гольденберга, по наружности очень толст и в подкопе ему работать было трудно; в доме, из которого вёлся подкоп, он постоянно не жил. но каждое утро рано приходил, а вечером уходил, - квартиру же имел где-то в гостинице, имел в Москве много знакомых, через которых добывал деньги для революционных дел, и по словам Гольденберга, после взрыва непременно должен оставаться в Москве. Центром Главной террористической партии, которой принадлежит инициатива и выполнение покушения 2-го апреля, взрыв рельсов железной дороги около Москвы и другие подобные дела, служит Петербург и именно редакция "Народная воля". От этой партии откололось несколько человек для устройства центра южных террористов в Одессе. Но есть еще' кружок террористов, носящий название "Свобода или смерть?4, который по словам Гольденберга, состоит из молодых революционеров и центр которого находится также в Петербурге.

Гольденберг для эффекта хочет объяснить в суде, что член кружка "Свобода или смерть", каковое заявление, по его словам, польстит членам этого кружка.

Кружок террористов решил убить Государя Императора во что бы то ни стало и обставить так, чтобы Его Величество никаким образом не мог вернуться из Крыма в Петербург, для чего ими было устроено три подкопа под рельсами железных дорог, где должен был проезжать Государь Император.

Из того, что у него. Гольденберга, в Елизаветградской тюрьме был Одесский Гснерал-Губернатор5, который по словам Гольденберга, должен был сопровождать Государя до Харькова - Гольденберг убедился, что один подкоп, находящийся между Севастополем и Харьковым. вовсе не действовал, ибо по словам Гольденберга если бы подкоп был взорван, то вместе с Государем должны были бы погибнуть и все сопровождающие Его Величество, а также и Граф Тотлебен, как сопровождающий Государя; чтобы хорошенько уяснить себе это Гольденберг в Елизаветградской тюрьме расспрашивал кого мог, откуда приехал в Елизаветград Граф Тотлебен - из Одессы или же из Харькова? Относительно неудачного взрыва другого подкопа, находящегося возле Москвы, он узнал в Елизаветградской тюрьме. Теперь является вопрос - где находится третий подкоп? Расспросами у Гольденберга нельзя было уяснить подробно, где находится этот подкоп - между Харьковым и Москвой или между Москвой и Петербургом; но предполагается, что подкоп этот находится между Харьковым и Москвой и предположение это основывается на следующем соображении. Так если бы подкоп находился между Москвой и Петербургом, то Гольденберг. узнавши о неудачном действии взрыва рельсов около Москвы, непременно бы высказал надежду, что до приезда Государя Императора в Петербург Ему угрожала еще" [опасность] и что с неудачею взрыва около Москвы с их стороны ещё не веб погибло и, как хвастливый жид, он непременно этим похвастался бы; но из его поведения было ясно видно, что с Москвой кончается опасность для Государя и что на пути от Москвы к Петербургу Государю ничего не угрожает; если бы угрожала какая-либо опасность между Москвой и Петербургом, то это Гольденберг непременно высказал бы, как высказал, что подкоп между Севастополем и Харьковым совершенно не действовал, а также, что Государя Императора

можно взорвать в Петербурге, посредством подкопа на Малой Садовой улице, по которой Государь часто ездит и. между прочим, каждое воскресенье ездит по ней на разводы в Инженерный замок, а равно и то, что Государя террористы будут преследовать на каждом шагу и с уверенностью сказал, что месяца через I А Государя непременно убьют. Очевидно предположение устроить подкоп на Малой Садовой ул. в Петербурге у них, террористов, уже созрело.

ГА РФ. Ф. 569. On. 1 Д 85 Л 1-11об.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Имеются в виду члены "Земли и воли", расколовшейся летом 1879 года на "Народную волю" и "Черный передел": взрыв на Московско-Курской железной дороге осуществлен народовольцами.

2 Покушение А. К. Соловьева

3. Фроленко Михаил Федорович.

4. "Свобода или смерть" - фракционная группа сторонников террора внутри "Земли и воли" (1879). Большинство членов группы вошло в Исполнительный комитет "Народной воли".

5 Тотлебен Эдуард Иванович

ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА 7 февраля 1880

По постановлению Исполнительного комитета 5 февраля в 6 час. 22 мин. вечера совершено новое покушение на жизнь Александра Вешателя посредством взрыва в Зимнем дворце. Заряд был рассчитан верно, но царь опоздал на этот раз к обеду на полчаса, и взрыв застал его на пути в столовую. Таким образом, к несчастью родины, царь уцелел.

С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но... пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны.

Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тираническим и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу. Правительство само становится преградой на пути свободного развития народной жизни. Оно само ставит каждого честного человека в необходимость или отказаться от всякой мысли служить народу, или вступить в борьбу на смерть с представителями современного государства.

ЗАПИСКА ПРОКУРОРА ПЕТЕРБУРГСКОЙ СУДЕБНОЙ ПАЛАТЫ В. К. ПЛЕВЕ ПО ДОЗНАНИЮ О ВЗРЫВЕ В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ

2 МАРТА 1880

28-го февраля по дознанию о взрыве в Зимнем Дворце Его Императорского Величества были передопрашиваемы обвиняемые Евгения Фигнер и Александр Квятковский. - первая по вопросу о сношениях её с лицами, жившими в помещении тайной типографии, а последний относительно противоправительственной деятельности его за прошедшее время.

Фигнер, не отрицая знакомства с некоторыми из арестованных в квартире тайной типографии, категорически отвергла, однако, посещения той квартиры где она и Квятковский были арестованы, лицом, которое застрелилось, и таким образом опровергла показание Квятковского, пытавшегося на одном из предыдущих допросов приписать этому лицу принадлежность оказавшихся при обыске у него, Квятковского, чертежей Зимнего Дворца. Из дальнейших объяснений Фигнер усматривается, что свидания еб с единомышленниками происходили в доме - 124 по Невскому проспекту, в квартире двух лиц, проживавших по чужому паспорту, под именем инженера путей сообщения Хитрово и его жены. Лица эти вслед за обыском у Квятковского и Фигнер были арестованы, но из-под ареста успели скрыться.

В объяснениях, представленных затем Квятковским относительно его прошедшей жизни, содержатся интересные данные, которые, указывая на тесную связь между собою всех революционных сил русского общества, приводят к за-

Объявляем еще раз Александру II, что эту борьбу мы будем вести дота пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа, пока он не предоставит общественное переустройство всенародному Учредительному собранию, составленному свободно, снабженному инструкциями от избирателей. А пака первый шаг в деле освобождения родины по-прежнему стоит задачей перед нами, и мы разрешим ее во что бы то ни стало.

Призываем всех русских граждан помочь нам в этой борьбе против бессмысленного и бесчеловечного произвела, под давлением которого погибают все лучшие силы отечества.

Текст приводится по изданию: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый

Документальная публикация под ред. Е. Л. Рудницкой. М 1997. С. 429-430.

|ключению, что большая часть этих сил могла бы быть определена систематическою регистрацией сведений о лицах, привлекавшихся за последние десять лет к дознаниям о государственных преступлениях. В 1877 году в Нижегородской губернии производилось окончившееся ссылкой главных обвиняемых дознание о дворянине Новгородской губернии Линеве, устроившем в деревне Мостовке, Ардатовского уезда сельскохозяйственную ферму с целями противоправительственной пропаганды. На означенной ферме, находившейся, как оказалось, в тесных сношениях с членами так называемого "общества друзей", обнаруженного в Петербурге по доносу убитого впоследствии крестьянина Шарашкина, проживали с конца 1876 года и по июль 1877 года многие лица, известные по разным политическим процессам и в числе их именовавшийся сыном священника Русаковым, который вслед за обыском, произведённым на ферме Линева жандармским офицером, поспешил скрыться и до сих пор не был разыскан.

Ныне Квятковский сознался, что на ферме Линева под именем Русакова проживал он и помянутое сознание представляется несомненным в виду тех подробностей, которые были приведены Квятковским в рассказе о пребывании его в Ардатовском уезде.

Упоминая при изложении показаний Евгении Фигнер и Квятковского по делу о преступлении 5 февраля о сношениях их с деятелями тайной типографии, взятой в Саперном переулке, нельзя пройти молчанием о результатах допросов, произведенных того же 28 февраля двум лицам, принадлежащим к числу сих деятелей.

Указанные допросы окончательно установили настоящие имена и звания всех лиц. арестованных в Саперном переулке. Таким образом именовавшийся канцелярским служителем Лысенко признал, что он бывший вольный слушатель Медико-Хирургической Академии Николай Константинов Бух (в записке, доставленной о Бухе Одесским Временным Генерал-губернатором он неправильно назван Иваном Васильевым), скрывающийся от преследования с 1874 года. Подписывавший же до сих пор протоколы своих показаний литерами NN заявил, что он уроженец города Могилева Лейзер Йоселев Цукерман, сын проживающего ныне в Киеве купца 2-Й гильдии. К сему Цукерман присовокупил, что он до двадцатилетнего возраста воспитывался дома, изучал талмуд, потом в течение трёх лет занимался торговыми делами, а с 1875 года и до последнего времени жил за границей в Берлине и Берне, где, как следует полагать, и проникся социалистическими воззрениями, посещая, очевидно, существовавший до последнего времени в Берлине кружок русских нигилистов, состоящий по преимуществу из евреев западного края.

В заключение настоящей записки необходимо упомянуть, что дальнейшие действия по дознанию о взрыве в Зимнем Дворце последуют по получении ответов на некоторые запросы, посланные в Вятскую и Нижегородскую губернии.

ГА РФ Ф 569 On I. Д. 34. Л. 2-4.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ПИ. РАЧКОВСКОГО ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ П. Н. ДУРНОВО О ПОСТАНОВКЕ РАБОТЫ ОРГАНОВ СЫСКА В СВЯЗИ С ВОЗНИКНОВЕНИЕМ В ПЕТЕРБУРГЕ "ГРУППЫ НАРОДОВОЛЬЦЕВ?

24 НОЯБРЯ / 6 ДЕКАБРЯ 1892

Наступающая эпоха русского революционного движения во многом сходствует, по моему мнению, с периодом возникновения бывшего "Исполнительного Комитета".

На известном Липецком съезде, который послужил в 1879 году основанием упомянутого "Комитета", цареубийство было возведено революционерами в систему, как единственное, по их мнению, средство добиться конституции, чтобы потом беспрепятственно пропагандировать идеи социализма.

Точно такие же задачи ставит себе и настоящая Петербургская группа, если судить по существу вышедшего от нее "Летучего листка народной воли". Как и прежде, революционеры опираются на поддержку русских либералов с той разницей, что раньше эти господа питали скрытую надежду получить конституцию мирным путем, а потому уверяли партию во вреде и гибельности ее стремлений, но теперь у них надежды уже совершенно не имеется. Следовательно, дело становится в гораздо худшие рамки, ибо исключает либеральные колебания в смысле открытого сочувствия революционерам.

Как бы ни разветвлялись революционные кружки в провинции, но главной ареной их практической деятельности должен быть Петербург, по условиям Императорской резиденции и средоточия Правительственных функций. Революционеры в настоящее время хорошо понимают, что вне систематического террора для них в России не может быть никакой плодотворной деятельности и потому снова выступают на почве бывшего "Исполнительного Комитета", остерегаясь повторять его ошибки и противоречия, связанные с предварительной выработкой конечных революционных целей.

Предстоящая эпоха по всем данным, грозит неминуемыми катастрофами, особенно если принять в соображение, что разобщенные' революционеры отыскали способы организоваться без помехи со стороны политической полиции, о неподготовленности которой бороться с ними на избранном поприще, они очевидно, были предуведомлены заранее.

При означенных обстоятельствах, самая блестящая постановка наружного наблюдения не может дать необходимых результатов и без освещения внутренней жизни революционеров лишь производит путаницу, нанизывая бесконечный ряд ничего не говорящих имен и поддерживая рискованное напряжение агентурных сил к сугубому удовлетворению неуязвимой внутри революционной среды.

Печальный опыт показал, что под давлением одного наружного наблюдения она только изощряется обманывать полицию и самые опасные конспираторы

легко устраивают для себя все внешние признаки благонадежности; достаточно, например, вспомнить революционные квартиры, увешенные образами или посещение церквей усердно молившимися террористами...

Грозящие события, наоборот требуют, чтобы фактически существующая политическая полиция вполне отвечала своему назначению и находилась не позади возникающих революционных предприятий, а шла им навстречу.

Исторический склад русской государственной жизни, к счастью, дает в этом случае исключительные привилегии против тех стран, где революционное движение принимало неудержимый национальный характер: несмотря на самые острые и зловредные формы, у нас революционное движение носит лишь паразитные особенности увлечений западно-европейскими политическими и социальными теориями, не имея действительных корней ни в обществе, ни в народе. В отдельности, каждому человеку или сословию свойственно ныть, взваливая свои собственные неудачи (как результат лени или отсутствия предприимчивости) на Правительство. Этим прискорбным свойством русского человека успешно пользуются беспочвенные, профессиональные конспираторы, чтобы "ловить рыбу в мутной воде", особенно после стихийных бедствий, постигших наше отечество, и осуществлять свои разрушительные замыслы.

Таким образом, успешная борьба с русскими революционерами всегда возможна в пределах правильно функционирующей политической полиции, если эта последняя признает, что революционное движение приобрело уже постоянный характер, несмотря на временные затишья или отдельные удачные репрессалии и придет к необходимости создать из себя прочную, контрреволюционую организацию, под непосредственным руководством Департамента Полиции.

Сколько бы ни возникало на пространстве России отдельных и замкнутых революционных кружков, политическая полиция данной местности всегда имеет возможность объединить их для безошибочного контроля и своевременно пресекать преступные замыслы. Сосредоточивая, путем внутреннего воздействия, самые разнородные революционные элементы в центральные группы, органы названной полиции должны сделаться распорядителями положения, а не быть рабами революционных предприятий. При известной настойчивости и такте они могут довести дело до того, что подпольные и. вообще, профессиональные революционеры должны будут сойтись под их прямым наблюдением с той или другой легальной средой, им сочувствующей. Каждый революционер, действующий например, в Петербурге, на собственный страх, непременно примкнет к искусственному центру, находящемуся в ведении местного руководителя розыскной деятельностью, и наиболее опасные конспираторы всегда будут на виду для соответственных против них мероприятий.

Только по роковому недоразумению можно принимать означенную систему за подобие осужденной всюду провокации, которою дерзнет увлекаться или круглое невежество, или преступное честолюбие, жаждущее громких дел во что бы то ни стало.

Для торжества приведенной системы, прежде всего возникает вопросе приобретении способных и убежденных внутренних агентов.

Как ни трудно отыскать их, но невозможностью исполнить такую задачу в состоянии отговариваться лишь те руководители политической агентуры, которые ограничиваются одним формальным исполнением своих обязанностей или косвенно сознающиеся в полной неспособности вести доверенное им дело. Внутренних агентов, которые отвечали бы своему назначению всегда можно на-вербовать из элементов, наиболее враждебных Правительству в данной местности. После всесторонних справок о том или другом лице, о его положении, образе мыслей и характере, следует пригласить его (при известной обстановке) для переговоров и" если нельзя рассчитывать на удачу в каждом отдельном случае, то из 5 подобных случаев одно или два лица, при искусном давлении, наверное перейдут на сторону Правительства.

Если революционеры узнают об этих фактах, то они отзовутся тем хуже на них в моральном отношении и, порождая взаимную подозрительность, принесут гораздо больше пользы, чем самое идеальное наружное наблюдение. По личному опыту мне известно, что вышеприведенные переговоры представляют большие трудности, требуя чрезвычайной настойчивости, продолжительного времени, ясного понимания вопроса и крайнего нервного напряжения, но тем существеннее оказываются результаты.

К сожалению этим дело далеко не исчерпывается. Даже в официальных сферах установились закоренелые предрассудки против внутреннего агента, как продажного, безнравственного и предательств) тощего человека, не говоря уже о русском обществе, которое по ложным воззрениям на обязанности перед Отечеством, привыкло с брезгливостью относиться ко всему, что соприкасается с Правительством. У нас почти никто не склонен видеть в агенте лицо, исполняющее скромный долг перед родиной вопреки, например французам или англичанам, которые в качестве частных людей, сами помогают полиции в раскрытии преступлений и публично гордятся каждым представившимся случаем, который дает им возможность исполнить эту патриотическую обязанность. Таким образом, при беседах с новыми внутренними агентами, необходимо больше всего убеждать их, что они отнюдь не презренные шпионы, а лишь сознательные сторонники Правительства, которые борются с беспочвенными проходимцами, посягающими на спокойствие, честь и национальное достоинство России.

Укрепивши агента на подобной идейной почве, следует также всячески щадить его самолюбие и осмотрительно избегать всего, чтобы хоть отчасти дало ему повод размышлять о своей мнимой позорной роли.

Затем уже наступает область опытного руководительства таким агентам, сообразно обстоятельствам.

Вышеизложенное представляется по моему скромному разумению, единственным способом предотвратить те невыразимые катастрофы, которые обещает видимая постановка нарождающегося внутри России революционного движения. Вне организационной деятельности органов политической полиции

с помощью внутренних агентов, остается только один рискованный расчет на благоприятные случайности, которые имели, например место в Петербурге при недозрелых или неудавшихся злоумышления первостепенной важности в 1887 и 1890 годах2.

Состоящий при Министерстве Внутренних Дел П. Рачковский Помета: "читал?

ГА РФ. Ф 102 Д-3. 1892 Д. 888. Л. 31-35.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Имеется в виду первая "Группа народовольцев" (вторая существовала в 1894- 1896), возникшая осенью 1891 года и разгромленная властями в апреле 1894-го. Объявляя о верности "основным принципам" старого народовольчества, "Группа народовольцев" вносила в свою практику и идейную аргументацию некоторые новые черты. В частности, вызывала возражения организационная замкнутость прежнего Исполнительного комитета: "Признавая наступательный политический террор главным орудием борьбы с самодержавием, мы однако же утверждаем, что систематический террор возможен лишь при таком развитии организации, которое обеспечит живой приток сил" (ГА РФ. Ф. 102. Ос Отд 1892 г. Д. 888. Л. 13). Группа вела пропаганду среди рабочих; издала два номера "Летучего листка" и ряд воззваний.

2. Речь идет о "втором 1 марта" - подготовке покушения на Александра III так называемой "Террористической фракцией партии "Народная воля" (П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, ВС Осипанов, А. И. Ульянов, П Я Шевырев) в 1887 году и о громком процессе 1890 года, связанном с русской эмигрантской колонией в Париже, когда Рачков-скому удалось пресечь деятельность кружка, изготовлявшего взрывчатые вещества и снаряды (И. Кашинцев (И. Н. Ананьев), Б. Рейнштейн и др.), участие в работе которого принимал его собственный агент Ландезен.

Комментарии:

Комментариев: 2 на “Е.И. Щербакова "Отщепенцы" Путь к терроризму (60-80-е годы) XIX века" || Часть II

  1. Уважаемый автор!

    Ссылки в круглых скобках указвают на номер источника всписке литературы?
    А где можно посмотреть сам список?

  2. Увы, примечания со списком литературы отсутствуют (их сложно сканировать итд).