Заметка

Е.И. Щербакова "Отщепенцы". Путь к терроризму (60-80-е годы) XIX века" || Часть I

Е.И. Щербакова "Отщепенцы". Путь к терроризму (60-80-е годы) XIX века"

ВВЕДЕНИЕ

Раздел школьного учебника, посвященный общественному движению 60-х годов, навевал смертельную скуку и никак не хотел запоминаться. Личности его деятелей расплывались каким-то серым, аморфным пятном - ряд постных физиономий, начисто лишенных блеска декабристов или яркой мощи революционеров 80-х. Но именно в унылой массе разночинцев зарождались многие явления и процессы, плоды которых мы пожинаем и по сей день.

Это время емко охарактеризовал последний директор Департамента полиции А. Т. Васильев: "Систематическая революционная агитация началась в России в 60-х годах XIX века, когда группа стремящихся к переменам интеллектуалов впервые предприняла попытку потрясти и насильственным образом разрушить существующий порядок в государстве.... Это был период такого помрачения рассудка, которое обычно описывается словом "нигилизм"...

Кровавые последствия нигилистической пропаганды не заставили себя долго ждать. За короткое время было совершено несколько покушений на Царя и его министров. Революционеры начали безжалостную кампанию против всех представителей существующего порядка..." (1).

Проблема генеалогии революционного терроризма в России давно привлекает исследователей. В работах дореволюционных авторов, которые стояли хронологически слишком близко к описываемым событиям, преобладают идеологизированные оценки. Историки официально-охранительного направления рассматривали причины возникновения экстремистских элементов в общественном движении пореформенной России как закономерное проявление разложения общества, "потерявшего свое равновесие", следствие проникновения в Россию западных идей (2).

Представители либеральной историографии видели в революционной борьбе вызванное политикой российского самодержавия интеллигентское движение, которое было направлено на завоевание конституционных свобод (3). В рамках этой концепции покушение Каракозова или деятельность нечаевской "Народной расправы" выглядят "совершенно исключительным" эпизодом (4).

После Октябрьской революции особую остроту приобрел вопрос о преемственности большевизма по отношению к русской революционной традиции. В историографии сложилось направление, которое признавало предшественниками большевиков "русских якобинцев" - Зайчиевского, Ишутина, Нечаева, Ткачева и народовольцев (5). Эти фигуры выстраивались в последовательную цепочку, составляя особое направление в революционном движении. Наибольший интерес с этой точки зрения привлекал Нечаев, близкий "по своему классовому происхождению" к пролетариату, но находившийся в окружении разночинной интеллигенции, "сплошь зараженной народническими предрассудками", что и вынуждало его обратиться к заговорщичеству (6).

Имел место и другой подход: ишутинскую "Организацию" рассматривали как связующее звено между "идейными вдохновителями 60-х годов", среди которых на первое место выдвигался Чернышевский, и народниками 70-х. Сторонники этой точки зрения считали,' что ишутинцам чужда была политическая борьба, и цели "Организации" состояли в пропаганде социального переворота; выстрел Каракозова объявлялся случайностью (7).

Эту концепцию восприняли историки 1960-х годов, когда, в связи со 100-летним юбилеем первой революционной ситуации, начался новый этап освоения источников и осмысления проблем разночинского периода русского революционного движения. Р. В. Филиппов называл ишутинцев "ранними народниками", считая, что задача "хождения в народ" как одна из тактических установок впервые была выдвинута именно в этом кружке (8). Идея цареубийства противоречила, пишет Р. В. Филиппов, "программно-тактическим установкам" ишутинского кружка, а ее реализация Каракозовым оказывалась его личной акцией, делом фанатика, которого не удалось остановить товарищам, "считавшим себя последователями Чернышевского и отвергавшим политический радикализм, стремясь к социалистическому переустройству страны" (9). Оппонентом Р. В. Филипповн выступает Э. С. Виленская, автор работы "Революционное подполье в России", отличающейся широким охватом фактов и многогранным их освещением. Она отмечает, что заговор и ставка на народное восстание сочетались во взглядах ишутинцев, которые осмысливали политический и социальный переворот в качестве единого акта (10).

Еще более решительно, чем Р. В. Филиппов, но гораздо менее обоснованно, отделяет террористическое направление от общего русла русского революционного движения Ф. Ф. Кузнецов (11). Он придерживается точки зрения, детально разработанной в коллективной монографии с выразительным названием "Чернышевский или Нечаев"", согласно которой существует подлинная (зрелая) и мнимая (примитивная) революционность или псевдореволюционность. Представителями последней и являются заговорщики - от Зайчневского и Ишутина до Нечаева и Ткачева (12).

Эта позиция вообще характерна для отечественных исследований 1970-80-х годов. Ее разделяют, например, А. Лебедев, автор книги "Разумные эгоисты Чернышевского" (М. 1973); В. Поскотина, опубликовавшая статью "Политические взгляды Н. Г. Чернышевского" в сборнике*"Н. Г. Чернышевский и его наследие" (Новосибирск, 1980); авторы книги "Революционная традиция в России (1783- 1883)" (М. 1986).

Среди литературы постперестроечного периода хотелось бы выделить работы О. В. Будницкого, автора целого ряда исследований, посвященных проблемам терроризма в русском освободительном движении. Высказывая совершенно крамольную для предшествующего периода развития исторической науки мысль о том, что революционная интеллигенция пореформенного периода вовсе не выражала "объективно" интересы какого-либо класса, он утверждает: "Реформы привели к появлению в России разночинцев - образованных или чаще полуобразованных людей, стремящихся к самореализации, и, для начала - к устранению внешних для этого препятствий" (13). Однако это положение остается не вполне разработанным, так как исследователь сосредоточивает основное внимание на эволюции террористической борьбы в конце XIX - начале XX столетия.

К сходному выводу о стремлении революционеров "изменить мир по своему вкусу и - для себя" (14) приходит, исследуя феномен терроризма, американский историк Анна Гейфман. Обращение к террористической практике, по ее мнению, вызывалось различными комплексами революционеров, стремлением к самоутверждению, отсутствием способностей для мирной преобразовательной деятельности, жаждой сильных ощущений, склонностью к самоубийству и, конечно, давлением идеологии. "Вместо того чтобы... увидеть... рядом с собой ближнего... революционер, обремененный жаждой спасти мир, забывает и себя, и своего ближнего ради уже неотделимой от него идеи" (15), - пишет А. Гейфман, повторяя "зековских" авторов, анализировавших психологию русской интеллигенции и религиозно-этический аспект революционного движения еще в начале XX века (Си. например. Франк "Этика нигилизма"; С. Н. Булгаков "Религия человекобожия в русской революции", "Героизм и подвижничество").

Изучая идеологию шестидесятников, представители зарубежной историографии подчеркивают этические начала нигилизма и исследуют это явление в свете представлений об "элитистской" психологии революционной молодежи 60-х годов. Данный период рассматривается, в основном, как время теоретических исканий, реализованных народниками 70-х, хотя именно с первого пореформенного десятилетия, по мнению ряда авторов, ведет начало та традиция "революционных конспирации", которая находит продолжение на протяжении всего дальнейшего развития русского революционного движения вплоть до 1917 года (16). Революционная практика 60-х годов в зарубежных исследованиях освещена слабо. Наибольший интерес привлекают экстремистские элементы как предвосхищение большевизма, прежде всего, - деятельность Нечаева (17). К примеру, Помпер обращается к психологии нечаевщины, видя в ней истоки традиции социального примитивизма и аморализма, свойственных русскому революционному движению, как и любому революционному процессу (18). Однако подобные рассуждения носят большей частью умозрительный характер и, указывая на социально-психологические истоки радикализма молодежи 60-х годов, авторы не освещают конкретно-исторические условия становления их взглядов.

С ростом интереса исторической науки к человеческой личности, подобные сюжеты стали находить все больше места на страницах отечественных исследований. Вопросы, связанные с формированием и спецификой революционного мировоззрения разночинной интеллигенции, затрагиваются в монографиях Е. Л. Рудницкой, посвященных Н. Ножи ну и П. Ткачеву (19). В последней из этих работ автор прослеживает трансформацию идей Герцена и Чернышевского, "при субъективной: преданности им", в сознании представителей революционного движения 60-х годов.

Ряд серьезных вопросов ставит в предисловии к своей книге о С. Нечаеве, Л. Тихомирове и В. Засулич С. Н. Бурин: "Почему нормальное, эволюционное развитие общества устраивало этих людей меньше, чем бесконечный по сути процесс разрушения с неясной перспективой созидания чего-то... туманного", почему в России революционная ломка носила такие масштабы и "чем вызван беспредельный цинизм" русских революционеров (20)" Однако автор не дает ответов на эти вопросы, увлекшись "внеисторической" полемикой со своими героями, которым он выносит приговор с позиций нынешнего дня.

Среди исследований, уделяющих проблемам революционного сознания основное внимание, выделяется монография Е. А. Кирилловой "Очерки радикализма в России XIX века (Философские концепции 40-60-х годов)", в которой воссоздан социокультурный контекст развития радикальных идей. Значение их внедрения в общественное сознание автор видит в распространении боевого, активного духа, поддерживавшего в людях уверенность в своей силе и праве на "свободную инициативу в мыслях, чувствах и поступках" (21), т.е. того умонастроения, одним из проявлений которого стала революционная практика 60-х годов.

Д. Чернышевский, автор статьи "Революционное движение в России с точки зрения психоанализа", предполагает, что в основе действий революционеров лежат глубинные бессознательные порывы, "рационализацией" которых является идеология. Подчеркивая роль биологического фактора в истории, автор приходит к выводу о том, что революционеры - "особые" люди, жизненная активность которых опирается на "психологические отклонения организма" (22).

Особого упоминания заслуживают две работы, посвященные семиотическому анализу явлений пореформенной действительности России... Ирина Паперно на примере Н. Г. Чернышевского выявляет взаимовлияние человеческого опыта и литературного текста, рассматривая поведение как реализацию культурных кодов, сформировавшихся под непосредственным воздействием литературы и искусства (23). Марина Могильнер показывает социальное функционирование литературной мифологии, которая задавала общий ценностный код и получала статус нормативной реальности в сознании радикальной интеллигенции; проводит "литературную генеалогию революции" (24).

Что же касается неутихающих споров о месте террора в русской революционной традиции, то они до сих пор обычно вращаются вокруг программ партий или условий их "подрывной работы", минуя вопрос о личности революционеров, предстающих либо пламенными борцами с самодержавием, либо злодеями и убийцами. Ни одна из этих оценок не помогает понять, что это были за люди, чем они жили, что привело их к революции и террору. Планы и деятельность различных тайных обществ рассматриваются в литературе со всеми возможными подробностями (25), учитываются малейшие нюансы стратегии и тактики, причем авторы, увлекшись предметом исследования, нередко относятся слишком серьезно к "теории и практике" кружков, которые в реальности подчас не выходили за рамки "кроваво-инфантильных разговоров".

Гораздо более продуктивным мне представляется подход к проблеме А. А. Левандовского, который пишет: "... Между якобинством Зайчневского, нечаевщиной, хождением в народ, "Народной волей" и многими прочими явлениями революционного движения пореформенной России каких-то глухих непроходимых границ просто не существует. По одной причине: во всех этих явлениях действующим лицом имеет место быть интеллигент-разночинец" (26).

Молодых радикалов пореформенной России объединяло одно - они были "новыми людьми", отличавшимися от окружающих особой системой ценностей, которая превращала их в "отщепенцев", не имеющих своего места в традиционном обществе.

Отщепенцы, отверженные, как сказали бы сейчас - маргиналы. Все эти слова имеют негативный оттенок. Но люди, по каким-либо причинам оторванные от группы, семьи, социального слоя и т. д. и способные жить иначе, причем не просто выживать, приспосабливаясь к окружающей действительности, но и стремиться переделать эту действительность согласно своим собственным представлениям о должном и правильном, вероятно, обладают какими-то особыми чертами некоей лпассионарностью". И пусть их идеи реализуются далеко не всегда, но общество получает от этих людей "вызов", на который не может не дать "ответ".

Хронологически настоящее повествование охватывает эпоху Великих реформ, которая практически совпадает с царствованием Александра 11(1855-1881), погибшего от рук террористов.

Основные источники данной работы можно разделить на несколько групп, и, поскольку речь идет о террористах или, во всяком случае, о разночинцах, "наименее заинтересованных в охранении существующего государственного порядка", - первую из них составят материалы суда и следствия.

Часть этих документов была обнародована еще до революции в качестве газетных отчетов о судебных процессах, а также сборников материалов периодической печати и целого ряда публикаций в исторических журналах, появившихся после 1905 года, как например, "Дело о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами" ("Былое". 1906. - 12). Количество подобных изданий по понятным причинам резко возросло после Октябрьской революции, особенно в связи с деятельностью Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев (публикации в журналах, -Красный Архив", "Каторга и ссылка").

В 20-е годы вышли в свет сборники материалов политических процессов, составленные М. К. Лемке и Б. П. Козьм иным. Замечательный сборник Б. П. Козьмина "Нечаев и нечаевцы" (М.-Л. 1931), содержащий следственные показания и письма обвиняемых, судебные документы и донесения агентов III Отделения, несет новую информацию по сравнению с опубликованными! ранее сведениями о нечаевском процессе (стенографический отчет в газете "Правительственный вестник" за 1871 г. " 155-206) и дает многогранное представление о социальной атмосфере конца 60-х годов.

В конце 20-х - начале 30-х годов было также предпринято издание стенографического отчета судебных заседаний по делу Д. Каракозова (Покушение Каракозова. Стенографический отчет. М-Л. 1928-1930. Т. I-II) с интересными примечаниями М. Клевенского,

созданными на основе архивных данных. Однако наиболее ценный для настоящего исследования источник - следственные показания, позволяющие до определенной степени проникнуть во внутренний мир причастных к ишутинскому кружку людей, - остаются в огромном большинстве неопубликованными.

Дела Верховного уголовного суда, состоящие из материалов, переданных Следственной комиссией для судебного разбирательства, хранятся в фонде 272 Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) и составляют 8 томов. Первые из них посвящены обстоятельствам покушения и опознания преступника. Наибольший же интерес представляют документы, относящиеся к выяснению целей "Организации" и к личностям ее членов (ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д. 10-20). Они не только содержат сведения о тайном обществе, но и рисуют яркий образ "нового человека". Конечно, к показаниям подследственных необходимо подходить с известной долей осторожности, они нуждаются в перекрестной проверке, необходимой базой для которой могут, в частности, служить вещественные доказательства, изъятые при арестах и обысках - рукописи, корреспонденция и проч. В каракозовском деле таких материалов немного, но, тем не менее, они помогают скорректировать представление о некоторых членах кружка.

В работе нашли применение документы Следственной комиссии по делам о распространении революционных воззваний и пропаганде, которая была учреждена в мае 1862 года под председательством А. Ф. Голицына (а с 1864 года - П. П. Ланского). Комиссия имела статус самостоятельного учреждения, неподконтрольного прокурорскому надзору, подчинялась непосредственно императору, ей было предоставлено право создавать отделения для проведения дознаний на местах. Просуществовав до мая 1871 года, комиссия аккумулировала массу любопытнейших дел, хранящихся ныне в 95 фонде ГА РФ.

Существенно расширяют источниковую базу исследования документы официального делопроизводства, а именно - материалы III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Круг обязанностей III отделения был, как известно, чрезвычайно широк: от "распоряжений" по делам высшей полиции до сбора сведений "о всех без исключения происшествиях". Четыре экспедиции, на которые первоначально подразделялось это учреждение, вёдали следующими "предметами": 1-я - наблюдение "за мнением общим и духом народным", за поднадзорными лицами, а также за действиями государственных чиновников разного ранга; 2-я - контроль за религиозными сектами и местами заключения "государственных преступников", за различными обществами (научными, культурными, просветительными и т. д.) и изобретениями, разбор многочисленных жалоб и прошений на "высочайшее имя", дела о фальшивых ассигнациях и документах, а также ведение личным составом отделения; 3-я - контрразведка, "все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в пределы государства прибывающих и из оного выезжающих"; 4-я - сбор и систематизация сведений о происшествиях в империи (пожары, эпидемии, грабежи, убийства и пр.). В 1842 году возникла еще одна экспедиция, взявшая под свою опеку цензуру.

Покушение на Александра II 4 апреля 1866 года вызвало реорганизацию политической полиции. Некоторые изменения были внесены и в распределение обязанностей экспедиций III отделения. Сведения о "государственных злоумышлениях" сосредоточивались отныне в 3-й экспедиции; в ведении 1-й оставались лишь дела "об оскорблении величества"; 4-я экспедиция была упразднена, а ее дела переданы в 1-ю и 2-ю; 5-я экспедиция, осуществлявшая ранее цензуру драматических произведений, теперь должна была наблюдать за всеми периодическими изданиями. Однако на практике рамки деятельности экспедиций оказывались довольно подвижными.

Дела 1-й и 3-й экспедиций III отделения за 1860-1870-е годы содержат материалы наблюдения за воскресными школами, студенческими вспомогательными кассами, различными кружками и коммунами, за лицами, "распространяющими в обществе идеи нигилизма", дела "об удалении от должности народных учителей за вредное их направление" и т. п. Кроме того, в работе были использованы донесения агента III отделения Трофимова в форме "конспекта разговоров на политические темы" с Иваном Худяковым (1867-1868), которые были опубликованы В. Базановым в журнале "Русская литература" (1962. "4).

Широкое применение также нашли материалы отчетов III Отделения, отражающие взгляд на революционное движение извне. По примеру других учреждений империи III отделение ежегодно (с 1826-го по 1869 год) представляло государю отчеты о своей работе. Каждый из них состоял из двух частей: отчета о действиях III отделения и Корпуса жандармов, а также нравственно-политического обозрения состояния империи. Основными источниками информации для их составления служили донесения жандармских штаб-офицеров и чиновников III отделения, командируемых во внутренние губернии России и за границу, материалы перлюстрации и агентурные данные, а также доклады губернаторов и министров. Если в первые десятилетия существования III отделения главным в его работе был контроль за административным аппаратом, то в 60-е годы в центре внимания оказываются проблемы обеспечения государственной безопасности, и основной объем отчетов составляет анализ революционной прессы, состояния политической эмиграции, настроений в армии, выступлений крестьянства, развития студенческого движения и т. д.

У политической полиции не вызывало сомнений, что личности, "распространяющие печатным и изустным словом мысли свои о свободе гораздо далее намерений самого Правительства... действуют... по вдохновению либерально-мятежной эпохи в прочих европейских* государствах" (27). В работе были использованы нравственно-политические обозрения за 1861-1869 годы (ГА РФ. Оп. 223. Д. 26-34), рисующие объемную картину "расположения умов" в различных слоях общества, реакции населения на мероприятия правительства, расстановки социальных и политических сил в первое пореформенное десятилетие.

Эту группу источников дополняют законодательные акты, опубликованные в Полном Собрании Законов Российской Империи. В частности, закон 9 августа 1878 года "О временном подчинении дел о государственных преступлениях и о некоторых преступлениях против должностных лиц ведению военного суда, установленного для военного времени", и высочайший указ от 5 апреля 1879 года, принятие которых было вызвано всплеском террора в стране.

Следующий комплекс источников составляет мемуарная литература. Количество воспоминаний тех, кто был прикосновенен к революционному движению 60-х, довольно ограничен, особенно это касается деятелей прокламационного периода (Иван Краснопёрое, Лонгин Пантелеев, супруги Шелгуновы, Михаил Михайлов). Как и любые мемуары, они полны неточностей и недомолвок. Но уже сама по себе субъективность освещения событий несет информацию о взглядах авторов, представляющую немалый интерес для настоящего исследования. Кроме того, в нашем распоряжении имеются "Записки каракозовца" Ивана Худякова и воспоминания Леонида Оболенского, привлекавшихся по делу о покушении на Александра II, которые позволяют изнутри увидеть различные аспекты взаимоотношений членов ишутинского кружка.

Массив мемуарной литературы, принадлежащей перу современников, которые не имели прямого отношения к революционному движению или борьбе с ним. гораздо более обширен. Их позиция, чуждая крайностям радикалов и реакционеров, дает более емкое представление об общественной атмосфере пореформенной эпохи. Любопытные характеристики ишутинцев и объяснение мотивов их деятельности с точки зрения удовлетворения комплексов личной и социальной неполноценности можно обнаружить в воспоминаниях Е. П. Козлининой, работавшей в начале 1860-х в первой женской типографской коммуне и непосредственно общавшейся с товарищами Каракозова.

Воспоминания революционеров 1870-1880-х годов гораздо более многочисленны. Мемуары представителей различных направлений революционного движения - от "бунтаря" В. Дебагория-Мокриевича и террориста-народовольца Н. Морозова до члена плехановской группы "Освобождение труда" Л. Дейча и "ренегата" Л. Тихомирова - помимо сведений о революционной борьбе, являют целый калейдоскоп характеристик ее участников, ярко отражают "быт и нравы" подполья.

Особенную ценность для настоящего исследования представляют произведения виднейшего практика и теоретика террора Сергея Степняка-Кравчинского и идеолога "Народной воли", "переставшего быть революционером" Льва Тихомирова. В романе "Андрей Кожухов", писанном, несомненно, с натуры, КравчинскиЙ передает мироощущение революционера, целью жизни которого стало политическое убийство; психологические мотивы и нюансы его действий; бытовую атмосферу подпольной организации. Тогда как Кравчинский героизирует образ террориста, Тихомиров развенчивает его, доказывая несостоятельность террористической деятельности.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Васильев AT. Охрана русская секретная полиция. - "Охранка". Воспоминания руководителей политического сыска Т. 2. - М, 2004 С. 448.

2. Маяъшинский A 11 Обзор социально-революционного движения в России. - СПб, 1880; Галицын НИ. История социально-революционного движения в России 1861-1881 гг. - СПб. 1887

3. Корнилов А А Общественное движение при Александре II. - М, 1909. Богучарский В. Я. Активное народничество 70-х годов. - М. 1912.

4. Богучарский В Я Ук. соч. С. 134

5. Мицкевич С. Русские якобинцы. - "Пролетарская революция". 1923. "6 (18) - 7 (19); Мицкевич С. К вопросу о корнях большевизма. - "Каторга и ссылка". 1925. - 3 06); Гамбаров А В спорах о Нечаеве - М.-Л. 1926; Коваленский A/.ff. Русская революция в судебных процессах и мемуарах. - М. 1923; Щеголев П. Е. Каракозов в Алексеевском равелине. - Музей революции (Сб.) - Пг. 1923.

6. Гамбаров А. В спорах о Нечаеве - М.-Л. 1926. С. 143

7. Шилов А А. Покушение Каракозова 4 апреля 1866 г. - Пг. 1919; Клевенский. Предисловие к книге "Покушение Каракозова. Стенографический отчет", - Т. 1 1928

ских методов борьбы. Причины и этапы постигшего автора разочарования нашли отражение в "исповеди" Тихомирова "Почему я перестал быть революционером"", а также в воспоминаниях и книге "Заговорщики и полиция". Кроме того, Тихомиров оставил мемуары о времени, проведенном в предварительном заключении по "процессу 193-х", которые дополняют наиболее информативные воспоминания, касающиеся этого сюжета, - книгу Николая Чарушина "О далеком прошлом".

Среди мемуаров тех, кто "ходил в народ", в данном случае особенно важны воспоминания людей, которые позже влились в ряды "Народной воли". Воспоминания Германа Лопатина, Николая Морозова, Веры Фигнер позволяют понять, что именно толкало к экстремизму людей, стремившихся поначалу к мирной созидательной работе в народе.

Школьные учебники утверждают, и с этим трудно не согласиться, что при отсутствии массовой поддержки революционное движение может быть только террористическим. Добавим лишь, что его представители не только не могли бороться иначе, они не могли иначе жить.

8. Филиппов Р. В. Из истории революционно-демократического движения в России в конце 60-х - начале 70-х годов Петрозаводск 1962, Из истории народнического движения на первом этапе "хождения в народ" (1863-1874) - Петрозаводск, 1967

9. Филиппов Р. В. Революционно-народническая организация НА Ишутина - И А. Худякова. - Петрозаводск, 1964. С. 76,95

10. Виленская Э С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX в.). - М, 1965 С. 20-22.

11 Кузнецов ФФ "Нигилизм" и нигилизм. - "Новый мир" 1982. "4 С 238; Предисловие к книге "Шестидесятники". - М. 1984. С 17.

12. Володин А. И. Корякин Ю. Ф. ПлимакЕ. Г Чернышевский или Нечаев"' О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50-60-х годов

XIX в. -М, 1976

13 Будницкий О В. Терроризм в русском освободительном движении: идеология.

этика, психология (вторая половина XIX- начало XX ее.). - М, 2000. С. 336-337.

14. Гецфман А. Революционный терроризм в России (1894-1917). - М, 1997. С. 7.

15 Там же. С. 8,

16 Gleason A. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860-s - New York, 1980 P 172, Ulan A. In the Name of People. - New York, 1977 P 18.

17 Gleason A. Op. cit.; Lampert E. Sons against Fathers. - London, 1965, PomperPh, Russian Revolutionary Intelligentsia - New York, 1970; Sergei Nechaev. - New Jersey,

1979.

18 PomperPh. Sergei Nechaev - New Jersey, 1979 P 216-220.

19. Рудницкая ЕЯ. Шестидесятник Николай Ножин. - М. 1975, Русский бланкизм. Петр Ткачев. - М. 1992.

20. Бурин С, PL Судьбы безвестные: С Нечаев, Л Тихомиров, В. Засулич. - М. 1994.

21. Кирилловн Е. А Очерки радикализма в России ХТХ в. (Фшюсофско-исторические концепции 40-60-х). -Новосибирск, 1991. С. 177

, 22. Чернышевский Д. Революционное движение в России с точки зрения психоанализа. - "Волга". 1994. - 5/6. С. 134,142

23. Паперно И Семиотика поведения Николай Чернышевский - человек эпохи реализма. - М, 1996.

24. Моеильнер М. Мифология "подпольного человека": радикальный микрокосм в России начала XX в, как предмет семиотического анализа. - М. 1992 С. 30.

25. Исаков В. А Концепция заговора в радикальной социалистической оппозиции. Вторая половина 1840-х-первая половина 1880-х. - М, 2004

26. Левандовский А. Железный век. - М" 2000. С 96.

27. ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д 26. Л. 217 об. - 218.

МЫСЛЯЩИЙ ПРОЛЕТАРИАТ" (60-е)

1. Среда обитания

Современный честный русский может быть другом правительства...

Из прокламации "К молодому поколению"

Рубеж, отделяющий Россию от "страшного доброго старого времени", отмечен вехами Крымской войны, смерти императора Николая и Великой реформы. Поражение 1856 года ставило под сомнение существование России как великой державы. Крепостное хозяйство оказалось не в состоянии обеспечить экономическую и военно-техническую конкурентоспособность страны на европейской политической арене. Крестьянское движение этих лет делало очевидной социальную опасность сохранения крепостного права. Перед власть имущими вставал призрак новой пугачевщины, которая представлялась особенно грозной, ибо могла "соединиться с глубоко задуманною демократическою революциею".

Простой народ, занятый работами, естественно не питает политических замыслов, но, как всякая чернь, легко может увлекаться неблагонадежными руководителями. Эти руководители суть: молодые дворяне, экономы, подсудки и прочие низшего класса люди, которые или еще не умеют ценить выгод спокойной жизни, или столь мало имеют собственного состояния, что в случае беспорядков скорее могут что-либо приобрести, нежели потерять", - прозорливо отмечали авторы одного из отчетов III отделения (1). В сущности, этот потенциально опасный общественный слой есть та самая разночинная интеллигенция, представители которой будут нашими главными героями, - кузница революционных кадров на всем протяжении российской истории XIX столетия.

Границы этой социальной категории, как замечает автор книги, посвященной феномену разночинцев, были необычайно подвижны. "Социальные подгруппы, которые учитывались как разночинцы, включали в себя отставных солдат; низших государственных служащих, специалистов и ремесленников, находящихся вне "Табели о рангах"; детей личных дворян; образованных людей недворянского происхождения, а также целый ряд прото- или полупрофессионалов; представителей религиозных неправославных меньшинств и однодворцев" (2). Некоторые исследователи датируют появление этого термина серединой XVIII века, когда разночинцами называли "студентов государственных учебных заведений недворянского происхождения" (3).

У Власа Дорошевича, писателя несколько более поздних времен, чем те, которые нас интересуют, есть один яркий очерк, отражающий процесс формирования разночинной интеллигенции.

Сын сапожника, кончивший университет, - вот что такое русская интеллигенция.

У сапожника Якова было три сына. Двое пошли по своей части и вышли в сапожники, а третий, Ванька, задался ученьем. Бегал в городское училище, а потом его как-то определили в гимназию.

И пошел Ванька учиться.

То отец кое-что горбом сколотит, за право ученья заплатит, то добрые люди внесут, то сам грошовыми уроками соберет. Обшарпанный, обтрепанный, бегая в затасканном сюртучишке, с рукавами по локоть, зимой в холодном пальтишке, занимая у товарищей книги, кое-как кончил Иван гимназию и уехал в столицу в университет.

Жил голодно, существовал проблематично: то за круглые пятерки стипендию дадут, то концерт устроят и внесут. Два раза в год ждал, что за невзнос выгонят. Не каждый день ел. Писал сочинения на золотую медаль, - и золотые медали продавал. Учил оболтусов по 6 рублей в месяц. Расставлял по ночам литераторам букву "ять". Летом ездил то на кондиции, то на холеру. И так кое-как кончил университет" (4). Одним словом, разночинцы представляли собой "образованную непривилегированную группу" российского общества.

В заключение этого социологического отступления хочу обратить внимание читателя на продолжение знаменитой фразы о том, что "крепостное состояние есть пороховой погреб под государством". "И тем опаснее, - говорилось в отчете III отделения за 1839 год, - ...что ныне составилась огромная масса беспоместных дворян из чиновников, которые будучи воспалены честолюбием и не имея ничего терять, рады всякому расстройству" (5). К пореформенному периоду этот беспокойный социальный слой поглотила разночинная интеллигенция, ибо одним из результатов отмены крепостного права, порвавшей "цепь великую", которая ударила "одним концом по барину, другим по мужику", стало оскудение значительной части мелкого и среднего дворянства.

Итак, 19 февраля 1855 года на российский престол вступил Александр II. Не будучи по натуре реформатором, он нашел в себе мужество признать необходимость перемен. Подготовка крестьянской реформы вызвала в русском обществе настоящую "лихорадку мысли", бросавшую поборников прогресса от самых радужных надежд на добрую волю царя-Освободителя к мрачному скептицизму по отношению к правительственным начинаниям. К этой, последней, позиции все более склонялись представители нового поколения интеллигентной молодежи, стремившейся "жить и действовать в видах общечеловеческой пользы". "Вот тебе начало нынешнего переворота, - писал один из них приятелю. - Когда изданы были первые циркуляры об улучшении крестьянского быта, то добрые люди затрубили о воле. Государь, говорят, струсил толкования, послал вернуть назад циркуляры, но было поздно, и дело оставили идти своим порядком; позволили даже писать об этом, а когда стали писать о свободе, запретили. Некоторые помещики* думали отпустить на волю крестьян с землею, не позволили; Кокорева, горячившегося за выкуп земель, велено иметь под надзором полиции; комитетам (6) не позволяют наделить землею крестьян, ни сделать их свободными; губернаторам велено распускать комитеты, если они вздумают мешаться не в свое дело и позволят себе отступить от программы. Теперь развернем программу. В ней нет и полуслова о свободе. Она есть не более, не менее прочнейшее [...] определение обязанностей крепостного к владельцу и больше ничего. Не забудь, что это определение нисколько не направлено к улучшению быта крестьян, к большей свободе их, совершенно напротив" (7).

19 февраля 1861 года император подписал манифест "О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей". Характер "эмансипации" общеизвестен. Облагодетельствованные крестьяне ответили на объявление царской милости взрывом возмущения. Общество же, окончательно уяснив непоследовательность планов верховных преобразователей, чувствовало себя обманутым. "Переходное состояние, в которое Россия вступила по случаю изменения одной из главных основ ее гражданского установления, - говорилось в отчете III отделения, - сопряжено с неизбежным болезненным ощущением, проявляющимся с различными оттенками во всех слоях общества" (8).

В середине 1861 года насыщенная "политическим электричеством", предгрозовая атмосфера разрядилась потоком прокламаций. Печатные и рукописные, они наводняли столицы, появлялись в провинции, обращаясь к "образованным классам", офицерам и солдатам, молодежи, крестьянству, призывая поверить в свои силы и добиться решительных перемен. Все прокламации - от листков "Великоросса" и воззвания "К молодому поколению", вышедших из круга редакции журнала "Современник", до знаменитой "Молодой России" - сходились на том. что "народ царем обманут", что уповать на добрую волю правительства не приходится, и "долго медлить решением нельзя". К лету 1863 года, к сроку окончательного составления уставных грамот, когда народ надеялся получить "настоящую волю", ждали "повсюдного" крестьянского бунта. Однако дождались лишь очередного национально-освободительного восстания в Польше (9), вызвавшего в России всплеск патриотических настроений и усиление подозрительности по отношению к любым нововведениям, отдававшим "тлетворным духом Запада". Кончился праздничный период "бури и натиска" начала 1860-х, и началось тяжелое похмелье (10).

Как писал В. Г. Короленко, "Великая реформа всколыхнула всю жизнь, но волна обновления скоро начала отступать. То, что должно было пасть, не упало окончательно, что должно было возникнуть, не возникло вполне. Жизнь повисла на мертвой точке, и эта неопределённость кидала свою тень на общее настроение. Дорога, на которую страна так радостно выступила в начале десятилетия, упиралась в неопределенность" (11).

Власть шла испытанным бюрократическим путем, отдавая распоряжения сверху и ожидая снизу лишь отчет об исполнении. Никакого сотворчества со стороны общества не предполагалось. Воскресные школы, народные читальни, клубы и прочие неконтролируемые правительством "общества и товарищества" сразу оказались не в чести. К примеру, в мае 1862 года министром внутренних дел были получены сведения о том, что в Самсониевской и Введенской воскресных школах "преподается учение, направленное к потрясению религиозных верований, к распространению социалистических понятий о праве собственности и к возмущению против правительства" (12). Опасаясь развития подобных идей во всех воскресных школах, в верхах признали необходимым немедленно закрыть эти рассадники безбожия и представлений, "вредных монархической власти" (13).

Многие искренно хотели найти себе применение в труде на благо освобожденного народа. Но в новых учреждениях перевес оставался за людьми старого закала, поборникам прогресса приходилось действовать в пассивной или недоброжелательной обстановке, отказываться от убеждений или от дела. Красноречивый пример такого рода являет судьба Николая Демерта, мирового посредника и председателя Чистопольской земской управы, впоследствии принявшего на себя ведение внутреннего обозрения в "Отечественных записках". Он буквально был подвергнут остракизму - "большинство одолело и вытеснило его" (14).

Между прочим, и один из наших главных героев, Дмитрий Каракозов, исключенный в 1861 году из Казанского университета за участие в студенческой истории, некоторое время служил письмоводителем у мирового посредника Сердобского уезда. "Месяца через полтора, - вспоминал Николай Ишутин, - он бросил это место, объясняя мне, что барская спесь его патрона,...непонимание своей священной обязанности других посредников злило его до такой степени, что он не мог выдержать..." (15).

Новые люди" испытывали разлагающее влияние прежних времен и на себе. Видимо, в самой натуре интеллигента-разночинца было заложено нечто, определявшее трагедию поколения нигилистов. Люди "алкавшие знания, свободного, не стесненного предубеждениями существования", в большинстве своем выбирались из мрака невежества с огромным трудом, возлагая на будущее большие надежды, и выясняли в итоге, как автор знаменитых очерков Николай Помяловский, что "в жизни та же бурса". Куда двигаться дальше, ясно не было, да не хватало уже и сил, огромная масса которых была затрачена, чтобы пробиться к образованию и сознательной деятельности в обществе. Помяловский умер в 1863 году, на 29 году жизни. Он принадлежал к тому поколению "пьянствующих литераторов", которые заливали сивухой "ясно сознаваемое горе" (16) от бессилия помочь людям своим творчеством. Помяловский "жаждал жизни и деятельности; не было этой деятельности - он и запил. И как сильно, как ожесточенно ненавидел он тогда общество, в которое до того силился верить!

Бросить разве все" Стать хлебопеком, табачную лавочку открыть" (17) - вспоминал его слова первый биограф писателя, Н. А. Благовещенский. В результате, "идеальное" теряло свою привлекательность, оставался один "натурализм", толкавший к "мещанскому счастью" или к белой горячке.

К тому же над представителями разночинной интеллигенции, выбившимися из низов, постоянно, не отступая, висела угроза снова провалиться в "омут нищеты". Наблюдательные жандармы писали, "что в Москве в числе пользующихся обеденными столами, учрежденными для бедных, часто видят чиновников из разных присутственных мест" (18). В этой среде вырос Федор Михайлович Решетников, еще один создатель "книг горькой правды". Сын бывшего дьячка, он родился в 1841 году в Екатеринбурге. Мать умерла, когда ребенку было девять месяцев, отец пил, и воспитывал его дядя, служащий екатеринбургской, а затем пермской почтовой конторы. "Бедность материальная в этом кругу была поистине потрясающая" (19), - писал Глеб Успенский в биографическом очерке о Решетникове. Даже не приводя никаких данных о "потребительской корзине" или покупательной способности рубля того времени, ясно, что на пятнадцать рублей в год жить нельзя.

Ах, если бы я был богат, я бы накупил книг много-много, я бы все выучил!" (20) - восклицал юный Решетников. Жажда знаний, живость и одаренность натуры, не поддававшиеся никаким попыткам искоренения традиционным путем "битья и дранья" резко выделяли его среди мрачных и угрюмых лиц, влачивших рядом сонное существование. Образование, с горем пополам полученное в бурсе и в уездном училище, которое он окончил в 1859 году, позволило получить место в Екатеринбургском уездном суде. "Решетников в своих новых сотоварищах был возмущен отсутствием понимания лежавших на них обязанностей. Как ни скучна была ему чиновничья жизнь, но в то же время он "гордился тем, что служит в таком месте, где решаются дела о людях", которым он может (как он полагал) сделать пользу, тогда как из канцелярских братий никто об этом и не думал" (21). Далеко не всех в этой "забитой и вконец обезличенной среде" коснулись веяния новых времен.

С 1860 года девятнадцатилетний Решетников - помощник столоначальника горнорабочего стола. "Это обстоятельство сделало его более самостоятельным, чем прежде, и дало возможность, хотя отчасти, применить на деле собственные взгляды на службу, на важность обязанностей перед людьми, участь которых он теперь мог решать сам. "Мне страшно казалось, - рассказывает Ф. М. решать участь человека, и я стал читать бумаги и дела, заглядывал в разные места, читал разные копии, реестры и все то, что ни попадалось на глаза. Когда я бывал дежурным, то рылся везде, где не заперто, и узнал здесь очень многое" (22). Осознание настоятельной необходимости приносить пользу ближнему происходило в будущем авторе "Подлиповцев" одновременно с осознанием душевной потребности литературной деятельности, которая тоже должна помФ-гать сделать жизнь лучше.

Беспомощная мысль и неопределившаяся сила" тянули Решетникова вон из родного захолустья. Он хотел перебраться в Пермь, губернский город, казалось, непременно откроет перед ним новые горизонты. Решетников взял отпуск и поехал в Пермь хлопотать о месте. Хлопоты эти, трудные, утомительные, тянувшиеся мучительно долго, завершились в июне 1861 года. "Слава богу, я определился, - отмечал в дневнике Решетников. - 9 числа об определении моем записали в книгу, касающуюся до службы канцелярских служителей казенной палаты, и вчера просмотрел прокурор. Наконец мои многолетние желания исполнились, и я, с помощью божиею, определен в казенную палату по канцелярии" (23).

Но чего же он добился" "Меня посадили, - пишет Решетников, - в регистратуру. Вся моя работа не умственная, а машинная, состоит в записывании входящих бумаг, надписках на конвертах, отправляемых из палаты, и печатании их. Эта работа обременительна одному, и при получении пяти или шести рублей жалованья кажется вдвойне обременительной. Для ума же никакой нет пищи". (24) Он хотел читать и учиться - для этого нужны были досуг и деньги, которых катастрофически не хватало, хотя в казенной палате была библиотека, пользоваться которой можно было всего за рубль серебром в год. Он хотел писать: "Материала у нас очень много... Наш край обилен характерами. У нас всякий, кажется живет на особицу (на свой образец), чиновник, купец, горнорабочий, крестьянин... А сколько тайн из жизни бурлаков неизвестно миру" Отчего это до сих пор никто не описал их" Отчего наш край молчит, когда даже и Сибирь отзывается".." (25). Для этого нужен был все тот же обеспеченный досуг.

Как плохо быть бедному человеку со способностями!..." (26) - сетовал Решетников. Идеи, будоражащие мысль, не давали покоя. Жизнь проходила бесследно, и это ощущение угнетало. Теперь он рвался в Петербург, где уж наверняка можно "приняться за дело серьезно".

Снова не без хлопот, по протекции столичного ревизора, приезжавшего в Пермь, в августе 1863 года Решетников получил место в одном из департаментов министерства финансов, но с меньшим, чем прежде, жалованьем. "Жил он поэтому в каморке, рядом с кабаком, и чтобы как-нибудь сводить концы с концами, стал писать небольшие очерки в "Северную пчелу". Платили ему за это мало и неаккуратно. Один из сослуживцев его, брат Н. Г. Помяловского, уже умиравшего тогда в клинике, человек, знакомый с литературным делом, надоумил его снести только что написанных "Подлиповцев" в редакцию "Современника", и с этого времени имя Решетникова сразу заняло высокое место" (27).

Казалось бы, все складывалось как нельзя удачно - Решетников мог, наконец, оставить службу и заняться исключительно литературным трудом, который находил общественное признание. Но этот классический представитель разночинной интеллигенции пришел к осуществлению своей мечты с непосильным грузом. Мытарства прежних лет подорвали силы, и через восемь лет, всего на тридцатом году жизни он умер.

Это общество родилось, выросло и воспиталось на старых порядках; начала, против которых оно собиралось ратовать, еще крепко сидели в нем.... Люди, еще вчера-приводившие в движение старый механизм, были все тут, налицо.... Предстояла борьба не только с принципами, но и с живыми людьми, с очевидными, осязательно-очевидными фактами и, что хуже всего, борьба с самим собою, с своими привычками, с своим самолюбием, с своим собственным карманом, наконец..." (28), - писал один из самых ярких шестидесятников, Василий Слепцов. I

Но как бы то ни было, преобразования 1860-х несли раскрепощение человеческой личности, к какому бы сословию она не принадлежала. Мемуаристы того времени свидетельствуют:

Мы просто стремились к простору, и каждый освобождался где и как он мог и от чего ему было нужно. Хотя работа эта была, по-видимому мелкая, так сказать, единоличная, потому что каждый действовал за свой страх и для себя, но именно от этого общественное движение оказывалось сильнее, неудержимее, стихийное. Идея свободы, охватившая всех, проникала повсюду, и свершалось действительно что-то небывалое и невиданное.

Офицеры выходили в отставку, чтобы завести лавочку или магазин белья, чтобы открыть книжную торговлю, заняться издательством или основать журнал. Петербургские читатели, вероятно, помнят магазин Феникс" на углу Невского и Садовой... и покупатели этого магазина, конечно не подозревали, что маленький, скромный и совсем штатский хозяин его был офицером. Тут же на Невском помещался книжный магазин для иногородних, открытый тоже офицером; на том же Невском явился еще книжный магазин Серно-Соловьевича" (29).

Николай Александрович Серно-Соловьевич, выпускник Александровского лицея, служил некогда в канцелярии Государственного совета, 23 лет был пожалован в надворные советники. В 1858 году он представил Александру II всеподданнейшую записку по крестьянскому вопросу, за что удостоился монаршей благодарности. "В нашем молодом поколении, - заметил император, - много хорошего истинно благородного, Россия должна много от него ожидать, если оно получит надлежащее направление..." (30). "Направления" молодого поколения и российского самодержавия, к сожалению, как известно, не сошлись.

В 1859 году Серно-Соловьевич оставил службу в Калужском губернском комитете по аграрному вопросу, разочаровавшись в его деятельности, и уехал заграницу. Вернувшись, он открыл книжный магазин с библиотекой и лавку с читальней.

Сам он рассказывает эту историю так:

Возвратясь в Россию осенью 1861 года, я не решился по тогдашним обстоятельствам поступить на службу. По своим правилам я был не способен заняться ею мимоходом. Служа, я отдался бы весь своим занятиям, как в калужском (губернском по крестьянскому делу) комитете, где 7 месяцев работал изо дня в день 14 часов в сутки. Но я не имел доверия к канцелярскому порядку. Служив под непосредственным начальством способнейших и благороднейших людей, я личным опытом убедился, что наша служба суживает взгляды и делает невозможною широкую самостоятельную деятельность. Прожив полтора года в Англии, Бельгии, Германии, Швейцарии, Италии и Франции, я понял, что канцелярским формам нет никакой возможности совладать с текущими делами и громадными преобразованиями, одновременно лежащими на них у нас, в настоящее время. Потому я счел полезнее заняться част-ною деятельностью. Я имел в виду, что на всякое служебное место, которое я мог бы занять, правительство имеет в своем распоряжении сотни людей, тогда как оно может рассчитывать на весьма небольшое число деятелей, которые трудились бы для отечества, не прося себе ничего, кроме права трудиться. На книжной торговле я остановился потому, что после отмены крепостного права считал самым капитальным вопросом для России дело народного образования.

Но и на этом, решительно никого не затрагивающем поприще меня встретило старинное недоброжелательство. Только теперь это была не личная неприязнь, а следствие общего хода дел, неприязнь людей отживающего порядка к людям возникающего. Это чувство вполне объясняется нашим настоящим. Люди двух различных эпох необходимо должны расходиться между собою во мнениях. В переживаемое нами переходное время государству необходимее, чем когда-либо, иметь поле, где различные мнения могли бы открыто и спокойно сталкиваться.... Едва я открыл торговлю, обо мне стали распространять самые оскорбительные слухи. В мою читальню так нагло являлись подстрекатели.

что я лично довел об этом до сведения господина обер-полицмейстера. Когда начались пожары (31), меня называли поджигателем" (32).

Человек, из служащего Государственного совета сделавшийся купцом 1-й гильдии, не мог не привлечь внимания "высшего надзора". Вскоре книжная лавка и читальня оказались "внезапно запечатанными" без объяснения причин. Добиться справедливости Серно-Соловьевичу не удалось, а летом 1862 года он был арестован по обвинению в сношениях "с лондонскими пропагандистами". "Разве не поразительный факт, - писал он из крепости Александру II, - что человек, в лице которого пять лет назад Вы похвалили молодое поколение, теперь судится как государственный преступник" (33).

Энтузиазм тех, кто хотел посвятить жизнь обновлению России, оставался невостребованным, инициатива наказуемой. "Если вас спросят, кто самый несчастный человек на свете" - говорил один из представителей молодого поколения пореформенной эпохи, - отвечайте - тот, кто поставлен в бесконечно бессрочное бездействие и гниет заживо не от отсутствия сил и способностей, а от отсутствия возможности употребить их в дело" (34).

В таком положении оказалась масса "мыслящих пролетариев", вызванных к жизни новыми временами. С отменой ограничения числа студентов в высших учебных заведениях молодежь со всех концов России устремилась в университеты, нередко жертвуя на обучение последние гроши. Из низов - за лучшей долей, которую надеялись обрести с получением образования; из всех сословий - за светом новых идей. В этом смешении социальных пластов и рождалась та разночинная интеллигенция, которая часто бывала не у дел не только потому, что не находила поприща, соответствовавшего своим взглядам на общественное служение, но и потому, что потребности страны, еще только вступавшей на капиталистические рельсы, не могли поглотить весь образованный пролетариат. Подобная ситуация наблюдалась и в других странах со схожим уровнем социально-экономического развития. Например, основную причину высокого революционного потенциала Италии Михаил Бакунин видел в наличии "молодежи горячей, энергичной, совершенно без места в жизни, без видов на карьеру, без выхода..." (35).

К середине 1860-х явно обнаружилось перепроизводство образованных кадров, потенциально опасных для существовавшей социальной системы. Причем к этому вела политика самого правительства. С одной стороны, государство нужно было обеспечить просвещенными работниками, без которых немыслимо его процветание. С другой, - хотелось уберечь жителей Российской империи от веяний губительного духа Европы. "Ложной системе воспитания" следовало противопоставить иную, основанную не на западных теориях, а на своей доморощенной идейной базе. Такой базой стала знаменитая триада министра народного просвещения Сергея Семеновича Уварова. Но мертвая схема "самодержавия, православия и народности" исключала развитие - богоспасаемое Отечество должно было застыть в своем совершенстве. К тому же иного "просвещения", помимо европейского, в наличии просто не было. Таким образом, задача, стоявшая перед правительством, была заведомо невыполнима. Где взять верноподданных, благонамеренных и в то же время европейски образованных чиновников, если западное просвещение содержит столь разрушительные начала, что с конца XVIII века Европу сотрясают политические бури"

В 1846 году французский утопический социалист Франсуа Видаль писал:

Наряду с пролетариями промышленного труда, число которых растет с каждым днем, имеются пролетарии труда умственного, которых тысячами выбрасывают ежегодно наши учебные заведения и которые пополняют толпу деклассированных. Эти интеллигентные пролетарии по природе призваны стать вождями, руководителями недовольных. Кому не на что надеяться, тому нечего бояться. Кому не удается жить работая, тот думает о том, чтобы умереть с оружием в руках, тот несет непримиримую ненависть к обществу" (36).

Если читатель припомнит, - обращается к современникам Глеб Успенский от лица героя повести "Три письма" с симптоматичным подзаголовком: "Из воспоминаний "безнадежного", - какое впечатление могли произвести на провинциального гимназиста 61-й и 62-й годы, то он поймет, разумеется, что... я не столько был объят желанием посещать университетские лекции, сколько стремлением - увы! в высшей степени неопределенным - стремлением к деятельности.... Представление о необходимости "деятельности", и притом где-то не здесь, в пошлой и мучительной глупой действительности, а где-то там, неизмеримо выше ее, заставляли меня с большим пренебрежением смотреть на мелкую людскую гомозню. "Все связи, - как я тогда был совершенно уверен, - со всем этим - я порвал". Для меня не существовало ни родителей, ни родины, ни желания выбиться в люди и для этого ходить на лекции, словом - не существовало ничего "старого", все это осуждено было в виду чего-то громадного, нового, которое принадлежит не "им", а "нам"..." (38).

К студенчеству, наиболее взрывоопасному социальному слою, практически целиком и полностью сбитому с толку "новыми временами и новыми заботами", принадлежало большинство наших главных героев. Как же протекала их повседневная жизнь"

О московских студентах В. А. Гиляровский писал:

Студенты в основной своей части еще с шестидесятых годов состояли из провинциальной бедноты, из разночинцев, не имевших ничего общего с обывателями, и ютились в "Латинском квартале", между двумя

Безместность" огромной массы разночинцев означала для большинства из них полуголодное существование и вела к крушению надежд - не только на решение вопроса о хлебе насущном, но и на удовлетворение социальных претензий и духовных запросов. Рождались горькая досада на образованное общество, членами которого они так хотели стать, и отчаяние, только усиливавшееся с интеллектуальным развитием, отрезавшим все пути назад, к прозябанию необразованных классов. В результате, разночинец и по материальному положению, и по духовным устремлениям ощущал свою несовместимость с традиционным укладом жизни общества, в отрицания которого созревал нигилизм.

Охранители устоев воспринимали адептов отрицания как "нигилистичью шайку", "секту негодяев-революционеров" (37). Характеристики эти односторонни, но совсем не лишены здравого смысла, так как определенное мировоззрение вызывает определенное миро-воздействие.

Бромными и Палашевским переулком, где немощеные улицы были заполнены деревянной стройкой с мелкими квартирами. В каждой комнатушке студенческих квартир "Латинского квартала" жило обыкновенно четверо. Четыре убогие кровати, они же стулья, столик да полка книг.

Одевалось студенчество кто во что, и нередко на четырех квартирантов было две пары сапог и две пары платья, что устанавливало очередь: сегодня двое идут на лекции, а двое других дома сидят, завтра они пойдут в университет.

Обедали в столовой или питались всухомятку. Вместо чая заваривали цикорий, круглая палочка которого, четверть фунта, стоила три копейки, и ее хватало на четверых дней на десять" (39).

И все это отнюдь не вымысел досужего литератора. Слушатель Петровской академии Алексей Сергиевский, проходивший по Каракозове кому делу, на традиционный вопрос следствия, который было принято задавать первым, отвечал: "У исповеди и Св. причастия бываю ежегодно, кроме нынешнего года по неимению сапог и за дальностью церкви" (40).

Старый казанский студент" Иван Мещанинов вспоминал о своеобразной коммуне из 5-6 студентов, которые "с разрешения полицмейстера жили в доме, опечатанном полицией как предназначенный на слом за ветхостью. Им была предоставлена даровая квартира с правом употреблять на отопление ненужные им части строений: сарай, перегородки в доме и даже, в случае особой нужды, крыльцо.

У этой группы было только два полных комплекта одежды, в которых можно показаться на улице; в них они ходили по очереди на лекции и отправлялись в разного рода экскурсии (например, на уроки, гонорар от которых шел в общую кассу); чем они питались - Господь ведает. Помню я, однажды, рассказывали они нам с восторгом, что "имели сегодня превосходный куриный суп". Оказалось, что у соседки скончалась естественною смертью курица - они ее заполучили будто бы для каких-то опытов и съели" (41).

Вятский семинарист Иван Красноперое мечтал об университете. В 1862 году он пришел в Казань с двумя товарищами и четырьмя рублями и стал вольнослушателем историко-филологического факультета. "Квартира наша, - вспоминал он, - помещалась во флигеле на дворе, в нижнем этаже, и состояла из одной продолговатой комнаты с одним окном, наполовину спускавшимся ниже уровня земли... В комнате стояли два крашеных суриком стула и стол; ни кроватей для спанья, ни каких-либо других приспособлений для помещения белья и книг не было. Спали мы на полу вповалку. В головы клали все принадлежности остального верхнего туалета. В первое время, вместо обеда, мы ограничивались одним чаем с булкой, или же ели колбасу с черным хлебом" (42).

Только неистовая тяга к образованию и постоянная взаимовыручка давали силы переносить такую повседневную жизнь. Взнос за обучение (20 рублей за полугодие) Красноперову "собрали грошами" товарищи. Если бы студенты историко-филологического факультета не объединились в кружок, у которого была своя библиотека, многие просто не смогли бы учиться из-за отсутствия средств на научную литературу.

Члены кружка собирались раз в неделю, по четвергам. Здесь обсуждались всевозможные вопросы, касающиеся науки, студенческой жизни, вопросы общественные и политические, иногда читались сочинения научного содержания. В библиотеку выписывались журналы: "Современник", "Русский вестник", "Атеней"; из газет: "Петербургские ведомости", "Искра" (Курочкина). Подпольной литературы тогда не существовало, да в ней не было надобности; единственно, что читалось в кружке, в качестве полузапрещенного издания, - это "Колокол" Герцена" (43).

Петр Зайчневский (автор знаменитой "Молодой России") и его товарищи, арестованные в 1862 году за литографирование и распространение запрещенных сочинений, были признаны действовавшими "единственно из желания воспользоваться барышами, столь искуси-тельными при крайней их бедности" (44). Следственная комиссия пришла к выводу, что "кроме мер строгости, полезно было бы... увеличить число студенческих стипендий... а также посылать в университеты периодически заказы на переводы сочинений, по выбору подлежащих министерств; равно, возложить на губернское и университетское начальства обязанность, посредством благотворительных спектаклей, концертов и добровольных складок, оказывать посильное вспомоществование неимущим студентам" (45).

И при таком положении вещей правительство считало возможным ограничивать число освобожденных от платы за обучение; запрещать публичные лекции и концерты, доходы от которых чаще всего шли в пользу беднейших студентов; закрывать библиотеки и кассы взаимопомощи; и вообще всемерно препятствовать развитию студенческой корпоративности. Делалось все это в интересах надзора, из опасения "как бы чего не вышло", серьезно осложняя студентам жизнь и вызывая вполне оправданное недовольство.

В одном из дел III отделения отложилась переписка по поводу ходатайства студентов Харьковского университета о дозволении им учредить вспомогательную кассу для бедных товарищей.

5 ответ на отношение Вашего Превосходительства от 30 декабря 1863 г. - писал министр народного просвещения министру внутренних дел, - имею честь сообщить следующие соображения: На основании прежних уставов наших университетов, изданных в 1803, 1804, 1820 и 1835 годах, студенты подлежали надзору университетского начальства как в зданиях университета, так и вне их. Этими уставами не запрещались ни студенческие ассоциации, ни особенные студенческие библиотеки, читальни, вспомогательные и ссудные кассы и тому подобные учреждения.

В Высочайше утвержденных 21 февраля 1834 г. правилах для учащихся в Дерптском университете даже прямо выражено дозволение студентам соединяться в частные отдельные общества, "имеющие целью умственные занятия и приятное препровождение времени". На этом основании во многих университетах существовали вспомогательные кассы, читальни и библиотеки, которые основывались с разрешения университетского начальства и находились под непосредственным его надзором. Учреждения эти приносили известную пользу до тех пор, пока не отклонялись от своего прямого назначения.

Высочайше утвержденным 18 июня 1863 г. Университетским уставом изменено отношение университетского начальства к студентам. На университетское начальство возложено наблюдение за студентами только в зданиях университета; вне же этих зданий студенты подлежат полицейским установлениям на общем основании со всеми местными жителями. Студенческие вспомогательные кассы и другие учреждения подобного рода новым Университетским уставом не воспрещены но если они не находятся в зданиях университета, то по смыслу параграфа 103 нового устава могут существовать не иначе как с разрешения и под наблюдением общей городской полиции, а в составленных Советом Харьковского университета правилах для студентов сказано, что в зданиях университета не дозволяется существование никаких посторонних университету учреждений, не состоящих в заведывании университетского начальства, каковы особые студентские библиотеки, читальни, ссудные кассы и т. п. и что студенты, как все вообще жители города, относительно устройства таких учреждений подлежат общим законам и общим полицейским правилам. Таким образом новый устав не имел в виду безусловного запрещения вспомогательных касс, но и не признавал возможность налагать на профессоров обязанность наблюдения за оными, предоставляя это собственному их усмотрению, а Совет университета, не желая принимать на себя при нынешних обстоятельствах ведование кассою, как такую обязанность, которая слишком отеле! бы профессоров от их учебных занятий, не допустил учреждение вспомогательных касс в университете. Решение это, вполне правильное и весьма полезное в настоящее время, не исключает однако возможности в будущем допустить в университете учреждение вспомогательной кассы, если б университетское начальство приняло оную в свое заведывание и если б попечитель учебного округа на это согласился. Решение вопроса о том, может ли в настоящее время начальство Харьковской губернии дозволить студентам образовать вспомогательную кассу, на основании представленного ими проекта, зависит от административных и полицейских соображений и от местных обстоятельств, которые Вашему Превосходительству и начальнику Харьковской губернии известны ближе, чем мне и потому я не могу ни настаивать на дозволении кассы, ни возражать против запрещения оной. [...]

Наконец, что касается мысли воспользоваться настоящим вопросом, возбужденным харьковскими студентами, чтоб воспретить теперь же образование вспомогательных студенческих касс и во всех других университетских городах, то я не думаю, чтобы эта мера была справедлива и полезна. Если по существующим постановлениям учреждение таких касс дозволяется чиновникам, купцам и ремесленникам, то почему же оно должно быть безусловно запрещено студентам, которые не менее других лиц в них нуждаются" Студенческие вспомогательные кассы сами по себе не только не вредны, но несомненно полезны, если только не отклоняются от прямой своей цели. Вред происходит не от касс, а от употребления их во зло. Ваше Превосходительство находит, что вспомогательная касса может снова повести к студенческим ассоциациям, но подобных ассоциаций избежать невозможно. Там, где находится в одном месте несколько сот молодых людей одинакового возраста, преданных одинаковым занятиям и ведущих одинаковый образ жизни, необходимо является между ними некоторая общность интересов и убеждений, и образуются более или менее тесные кружки или ассоциации. Запрещение ассоциаций и всего, что служит к ним поводом, не может их устранить. Следствием запрещений большею частью бывает то, что ассоциации из явных, открытых для контроля общественного мнения, доступных надзору и наблюдению полицейских властей, превращаются в тайные, приобретают чрез это особенную привлекательную силу для молодых людей и, благодаря окружающему их мраку, могут беспрепятственно развиваться в предосудительном и даже преступном направлении. Все желание администрации должно клониться к тому, чтобы не было тайных ассоциаций и кружков, а для сего единственно верным средством служит явная, гласная организация оных и подчинение законному надзору" (46).

Рассуждает министр просвещения здраво, теоретически он совершенно не против студенческих ассоциаций вообще и вспомогательных касс, в частности. Но ответственность за подобные мероприятия, как бы само собой разумеется, оказывалась на плечах министерства внутренних дел. А кому нужны лишние проблемы" Хлопоты харьковских студентов успехом не увенчались. "Подлежащее начальство" сочло, что разумнее наложить вето на это начинание, чем множить объекты надзора.

Охранители системы неизменно стремились предотвратить какие бы то ни было потрясения, "предупредить" возможные преступления, но в действительности всегда на шаг отставали от развития общественного движения. Спохватились, что в России "огромное число студентов не имеет никаких средств к жизни", и всерьез задумались, чем это грозит, только когда пережили истерику нечаевщины.

За тысячи верст, со всех концов нашего обширного отечества, стекаются в Петербург молодые люди искать высшего образования. Собственных средств у многих едва хватает на дорогу, и они льстят себя надеждою, что в большом городе им нетрудно будет кормить себя уроками. Эта надежда если и сбывается, то большею частию не скоро и не в достаточной мере, чтобы обеспечить существование студента. I

... Нищета, с вьггекаюшлми из нее физическими и нравственными страданиями, и, с другой стороны, вид столичной роскоши - ожесточают молодого человека, и он... дает веру коварным наущениям людей, которые указывают ему на существующий общественный и государственный строй, как на источник всех бед его и ему подобных.

... Неимущих студентов в здешних учебных заведениях так много, что, несмотря на чрезвычайно большое число стипендий, их далеко недостаточно по числу лиц, которые, за отсутствием собственных средств к жизни, в них бы нуждались или желали бы их получить. К тому же \ стипендия, по самому своему назначению, должна быть настолько же поощрением молодому человеку, уже выказавшему способности и усердие к науке, сколько вспомоществованием, и недостаточно быть только бедным, для того чтобы иметь притязание на получение стипендии. Такой совершенно правильный взгляд, проведенный в уставах высших учебных заведений о назначении стипендий, имеет, однако, то последствие, что иной студент не может получить стипендию собственно потому, что он беден, то есть, что он, по неимению средств к жизни, уделяет большую часть своего времени преподаванию уроков и вообще занятиям, которые могли бы его прокормить; лекции же посещает нерегулярно и к экзаменам приготовлен недостаточно; словом, он является в глазах начальства недостаточно заслуживающим стипендии, даже прямо неподходящим под правила, существующие относительно признания стипендий.

... Провлачив годили два бедственную, почти нищенскую жизнь, не досчитываясь некоторых товарищей, умерших от порождаемых нуждою болезней, многие студенты оставляют заведения и идут приискивать себе пропитание на другом поприще, внося в новую деятельность глубоко

Положению студенчества посвящен обширный раздел в отчете III отделения за 1869 год.

засевшие семена озлобления против правительства, мнимого виновника их злополучия, и запас противугосударственных лжеучений" (47).

Дмитрий Каракозов, ставший осенью 1864 года студентом Московского университета, получая из Пензенской губернии от родных "крайне ограниченное содержание", жил грошовыми уроками. "В виду невзноса платы" за обучение, в первое полугодие 1865-1866 года из Университета он был "уволен".

Оказаться вне alma mater можно было не только по материальным, но и по идеологическим причинам. Один из товарищей Каракозова по Пензенской гимназии, Московскому университету, а затем и тайному обществу, Загибалов во время следствия показывал: "За беспорядки, которые происходили в Московском университете, я был исключен из числа студентов и с тех пор ничего не делал" (48). Иван Худяков, талантливый этнограф и собиратель русского фольклора, автор научных исследований и популярных книг для народа, награжденный серебряной медалью Русского географического общества, и государственный преступник, обвинявшийся в пособничестве Каракозову, был "уволен" из Московского университета в 1860 году. Суть "истории", послужившей тому причиной, состояла в следующем: возмущенные поведением одного из профессоров студенты подали на него жалобу в высшие инстанции - декану, ректору и попечителю. В результате троих зачинщиков "исключили без суда и следствия". "Все действовали путем законным в таком законном деле как вежливость, - вспоминал Худяков, - И что же вышло".. А стало быть, действуя законно, не отыщешь справедливости; следовательно, надо добиваться ее помимо закона - вот умозаключение, к которому пришли наиболее решительные студенты, так что администрация своими незаконными действиями сама ставит своих подданных на революционную дорогу" (49).

Оставшиеся не у дел, раздраженные, они нередко обращались к разного рода играм "в конспирации". Все это, безусловно, осложняло для представителей молодого поколения проблему поиска своей социальной ниши, вызывало синдром разночинца - противоречие высокой самооценки и социальной неприкаянности, из которого и возникало истинно разночинское (деклассированного, по сути, элемента) стремление перевернуть все вверх дном, чтобы "кто был ничем - стал всем".

2. "Новые люди"

Книга берет весь склад из того общества, в котором возникает, обобщает его, дела" ет более наглядным и резким... Оригиналы делают шаржу своих резко оттененных портретов, и действительные лица вживаются в свои литературные тени.

А И. Герцен

Когда мы слышим слово "нигилизм" на ум приходит, прежде всего, тургеневские Базаров и разудалый клич Писарева "бей направо и налево!". Чтобы вывести человека из состояния умственной апатии, нужно поселить в нем сомнение в тех авторитетах, которые он привык считать незыблемыми. Опровергая "разрушителей" и защищая свою святыню, человек будет вынужден думать и думать самостоятельно.

Нигилизм 1860-х был сосредоточен на преобразовании умственных и нравственных представлений. Он содержал в себе не только отрицание. Нигилисты искали "положительной истины", основанной на опытном знании и позволявшей жить так, как велит разум, а не традиция.

Священные покровы", таившие подчас фальшь или пустоту, срывались с жизненных явлений, которые нигилисты сводили с небес на землю с помощью позитивной науки. в основу человеческих отношений они пытались положить "материальное" понятие пользы вместо "идеальной" категории долга. Причем, не признавая диалектики материального и духовного, нигилизм "как бы терял равновесие между ними" (50). И тогда срабатывал закон отрицания отрицания - идеи самих нигилистов становились объектом не "материального"

Правительство, которому повсюду мерещилась революция, само множило ряды "мыслящих пролетариев", "наименее заинтересованных в сохранении существующего строя". Но с другой стороны, "отщепенцами" представителей разночинной интеллигенции пореформенного периода делали их идеалы, не позволявшие жить обыденностью.

анализа, а "идеальной" веры. Происходило постепенное превращение в традицию нигилистического отрицания традиций, кристаллизация этого социально-психологического состояния в идеологическую систему.

В одном из отчетов III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии зафиксировано это "видоизменение" нигилизма. "Из гадкой шалости небольшого числа молодых людей обоего пола, видевших в непризнании наружных общепринятых приличий способ доказать свою самостоятельность, он перешел в положительное учение, преследующее определенные социальные и политические цели. Он уже не только отрицает, но утверждает" (51). Разрушение старых форм человеческого существования приобретало пафос созидания общественного идеала.

Опираясь на механико-рационалистическую теорию общественного блага, вдохновлявшую еще французских просветителей, нигилисты искали источник человеческих страданий во внешнем несовершенстве социальной системы, устранив которое и справедливо перераспределив общественное богатство, можно открыть путь к процветанию внутренне прекрасного "естественного" человека.

Нигилизм нес в себе непримиримую вражду ко всякой неправде, но, присваивая монополию на истину, он обнаруживал раздражительную нетерпимость ко всякому инакомыслию. Быть может ту самую нетерпимость, которая, по мнению одного из адептов этого "вероучения", "дает силу всякой новой морали" (52). Возможно, напротив, это было наследие "статской и военной аракчеевщины" (53) прежних времен, которые не сдавались так просто.

Подобные интонации слышны, например, в той знаменитой полемике, которая разразилась в 1864-1865 гг. между признанными "властителями дум" пореформенной интеллигенции - журналами "Современник" и "Русское Слово". Все началось с очередного внутреннего обозрения "Современника", написанного М. Е. Салтыковым-Щедриным. Статья содержала ряд язвительных выпадов в адрес воинствующих нигилистов, которых, по его мнению, ждет тихое будущее титулярных советников, ибо "нигилисты суть не что иное, как титулярные советники в нераскаянном виде, а титулярные советники суть раскаявшиеся нигилисты" (54). Ответом стала статья В. Зайцева с обидным названием "Глуповцы, попавшие в "Современник"", появившаяся в февральской книжке "Русского слова". Спорили о том, карикатура ли Базаров на молодое поколение, действительно ли Катерина "луч света в темном царстве", способны ли негры к самостоятельной политической жизни и т. д. и т. п. Затихая и разгораясь вновь, переполненная резкостями полемика продолжалась без малого два года и была прервана лишь с закрытием обоих журналов в 1866 г. после покушения Д. Каракозова на императора. Громкое название "раскол в нигилистах" получила обыкновенная журналистская грызня, раздутая до размеров идеологического конфликта позднейшими интерпретаторами. По словам современника, эти журналы представляли собой две стороны одной и той же медали: "Областью "Современника" были учреждения и порядки, областью "Русского Слова" - интеллигентная личность" (55).

Надо заметить, что "интеллигентные личности" чутко прислушивались ко всему исходящему из литературного лагеря. Иллюзорный: мир литературных произведений для неукорененного в действительности разночинца "приобретал статус нормативной реальности, в которую интеллигенция вписывалась более органично, нежели в настоящее" (56). "Своей критикой, своими летучими образами литература разрушает в поколениях душевную цельность, созданную в данных условиях. И, лишенные старой цельности, молодые души ищут другой, новой, стремятся сложиться по новому, еще только угадываемому будущему типу. А в это время молодая душа легко порывается вслед за всякой поражающей ее чужой непосредственностью и силой..." (57).

Крупнейшей силой среди сотрудников "Русского слова" являлся, несомненно, Дмитрий Иванович Писарев, в стане "Современника" это был Николай Гаврилович Чернышевский. "Любопытно, - заметил один из представителей пореформенной интеллигенции, - что... когда Писарев выступил с разрешением личных вопросов в "Русском Слове", Чернышевский написал "Что делать" - роман, специально посвященный вопросу о личном счастье и лучшем личном устройстве жизни" (58). "Любовь, знание и труд", составляющие квинтэссенцию писаревской теории "реализма", являются также основными понятиями, которые определяют существование "новых людей" Чернышевского, ставших примером для молодого поколения.

Вот вкратце основные идеи, под влиянием которых протекала повседневная жизнь тех, кто стремился следовать литературным прототипам. Труд новые люди считают не только "абсолютно необходимым условием жизни", но и важнейшей предпосылкой искоренения всех общественных зол, происходящих от бедности одних и праздности других. Постоянно имея в виду эту "общую задачу всего человечества", новые люди "уже разрешили ее в приложении к своей частной жизни" (59). Они не просто живут своим трудом, это - "мыслящие работники", которые любят свое занятие, находят в нем удовольствие и пользу, причем не только для себя, но и для других. И в этом нет для них никакого противоречия: личные интересы "разумных эгоистов" во всем совпадают с "действительными интересами общества", так как их "эгоизм... вмещает в себе самую широкую любовь к человечеству" (60).

Для новых людей идея "общей пользы" - естественное состояние человечества, которое "ежеминутно нарушается нашим неведением" (61). Поэтому знание - единственное в данном случае действенное лекарство - является главным двигателем исторического прогресса. Новые люди свято верят в преображающую силу мысли по отношению к человеческой личности, они "не грешат и не каются; они всегда размышляют... чем умнее новый человек, тем он честнее, потому что тем меньше ошибок вкрадывается в расчеты..." (62). Нравственно то, что разумно и полезно.

Все эти рационалистические выкладки напоминают идеи Просвещения. Французские просветители, как известно, взрастили Великую Революцию. Столь же небезобидной оказалась и проповедь нигилистов в России. Из требования отказа от предрассудков прошлого ради торжества разума, способного разрешить все социальные противоречия - "из этого... представления о простом повороте или перевороте общества выросла, в сущности, идея революции" (63) как одномоментного акта, преобразующего человеческие отношения. Стоит просвещенному меньшинству осознать несовершенство общественного устройства и, чтобы изменить его, останется только убедить большинство; правда, упорствующих в заблуждениях при этом придется устранить.

Итак, перейдем от теории к практике. Огромная популярность Н. Г. Чернышевского в пореформенную эпоху не вызывает никаких сомнений. По словам одного из представителей молодого поколения 1860-х, "было три великих человека на земле: Иисус Христос, апостол Павел и Чернышевский" (64). Ученый и публицист, провозвестник новых идей, он был в глазах молодежи, пробужденной к общественному служению реформой 1861 года, Учителем, за которым смело можно идти вперед, к светлому будущему. Касаясь самых злободневных вопросов современности, популяризируя новейшие достижения науки, он удовлетворял ту жажду знания, жажду "нового слова", которой были охвачены "мыслящие реалисты". В изложении Чернышевского самые запутанные теории выглядели азбучно ясными, юные умы получали в готовом виде продукты длительного и противоречивого развития европейской мысли и, наконец, Учитель давал молодежи модель жизненного поведения "нового человека".'

Писарев, посвятивший анализу романа "Что делать" несколько статей, увлекся настолько, что вместе с десятками молодых людей, готов был принять его героев за образец для подражания. Переписываясь с некоей Лидией Осиповной, близкой знакомой своей матери, он заочно предлагал ей руку и сердце, желая, видимо, по примеру Лопухова, содействовать эмансипации девушки. "Вам непременно надо выйти за нового человека" (65), - аргументировал Дмитрий Иванович свое предложение, уверенно причисляя себя к этой категории. Идеи и образы романа были настолько близки молодым разночинцам, путь, прочерченный Чернышевским, казался таким простым и осуществимым! Появилось множество Верочек, Лопуховых и Кирсановых.

Не отставали от других и наши главные герои - каракозовцы или ишутинцы, члены кружка вольнослушателя Московского университета Николая Ишутина, к которому принадлежал Дмитрий Каракозов. Среди них тоже нередки были нигилистические свадьбы "без танцев, без пирогов, с тремя-четырьмя свидетелями в церкви" (66).

Венчание эмансипированной пары, свидетелем которого оказался один из читателей и корреспондентов журнала "Домашняя беседа", описано следующим образом: "В церкви кочевало несколько молодых людей, самого нахального свойства. Они разговаривали и пересмеивались друг с другом, точь-в-точь как в партере, перед поднятием занавеса. Недоумевая, что бы это такое было, я обратился к одному лохмачу, стоявшему у стены и свирепо глядевшему на алтарь, с вопросом, - зачем собрался сюда народ... - Бракосочетание будет совершаться, отвечал он с насмешливою расстановкою на каждом слоге" (67). Вскоре появился жених, одетый совершенно неподобающе, и стриженая невеста, обратившаяся к нему с вопросом, "скоро ли начнется комедия". Священник приступил к таинству. "Жених перешептывался с невестой, на лице которой написано было намеренное пренебрежение к тому, что совершалось. Когда дело дошло до воздевания венцов, священник попросил невесту снять гарибальдинку (68), на что она с трудом согласилась, уверяя его, что и так можно..... При чтении же того места из апостола, где говорится: а жена да боится своего мужа, жених юмористически погрозил своей ряженой, а ряженая ответила ему гримасою. Но хождение вокруг напоя было верхом неприличия: жених и невеста смеялись без всякой застенчивости, и старались выступать как можно комичнее; словом, - мне казалось, что все это грезится мне во сне, и что въяве подобного безобразия во святом святых никогда и быть не может" (69). К тому же, невеста была беременна, а будущего ребенка жених, как стало ясно из разговоров, собирался отправить в воспитательный дом. "Чем же все это кончится" - вопрошает очевидец - Если уж такие священные, из самого существа природы человеческой истекающие, узы разрываются, то выдержат ли другие связи, скрепляющие общественный организм" Нет верного и законного супружества, - нет и детей с их законными отношениями к родителям, нет и родителей с необходимою и Богом заповеданной о детях попечительностью, нет и граждан, свято и самоотверженно служащих обществу; нет и общества, словом - нет ничего верного, обусловливающего жизнь народную..." (70).

Но вернемся к нашим героям. Сестра Александра Меликова Елизавета, "которая отличалась выстриженными на затылке волосами и эксцентричностью костюма" (71), вышла замуж за Леонида Оболенского "на условиях иметь для свиданий нейтральную комнату" (72). Иван Худяков, которого некоторые считали "интеллектуальным виновником" покушения Каракозова, и Александр Никольский, переводчик книги Роберта Оуэна "Образование человеческого характера", женились фиктивным браком, чтобы избавить "от невыносимой семейной обстановки" (73) сестер Лебедевых.

Кстати, Леонилла и Варвара Лебедевы были ученицами женской школы Александры Константиновны Европеус, предоставлявшей "детям бедных семейств" бесплатное образование, а взрослым девушкам - возможность сдать экзамен на гувернантку или домашнюю учительницу. Это было одно из тех учебных заведений, о которых автор нравственно-политического обзора состояния Российской империи за 1869 год с горечью писал:

В конце пятидесятых годов, когда в нашем обществе пробудилась мысль о необходимости расширить для женщин пути к такому образованию, которое могло бы сделать их способными к полезному и более самостоятельному труду, правительство, чуткое к истинным общественным нуждам, признавая пользу этой мысли, поспешило содействовать ее осуществлению. Учреждены были открытые учебные заведения, где девицы за незначительную годовую плату получали полное гимназическое образование; разрешались публичные чтения из разных предметов, по программам, специально приспособленным к средней подготовке женщин; дозволено было женщинам посещать некоторые лекции в высших учебных заведениях и проч.

На первый взгляд, это движение могло казаться вполне отрадным; но тогда же люди наблюдательные, вникающие в сущность явлений, видели и менее отрадную оборотную сторону; их не слушали: общий поток быстро шел в одну сторону; плыть против него было невозможно.

... Упомянутое движение, вместо того чтобы облагородить женщину умственным и нравственным развитием, вместо того чтобы, доставлением ей возможности найти пропитание полезным и честным трудом, ограничить нищету, столь часто служащую причиною и извинением разврата, создало эмансипированную женщину, стриженную, в синих очках, неопрятную в одежде, отвергающую употребление гребня и мыла, и живущую в гражданском супружестве с таким же отталкивающим субъектом мужеского пола, или с несколькими из таковых" (74).

в характере госпожи Европеус, - пишет современник, - были весьма многие черты, как-то: отсутствие некоторых общепринятых манер, известные черты костюма и проч. которые в обществе принято в последнее время называть нигилистическими, но я не думаю, чтобы она могла последовательно применять эти взгляды к воспитанию детей" (75). Представители власти, однако, были другого мнения и Александру Константиновну подвергли строгому полицейскому надзору, обнаружив в ее школе "нигилистическое направление в смысле отвержения начал семейных и брачных".

Школа Европеус была далеко не единственным учебным заведением, вызывавшим нарекания подобного рода. С точки зрения членов Следственной комиссии графа Муравьева, подвергнувших вопрос о бесплатных школах тщательному изучению, основным "ручательством доброго направления в... будущей общественной деятельности" учащихся должны служить их основательные познания в законе Божием (76). В перечнях изучаемых предметов, представленных разными учебными заведениями, закон Божий неизменно занимает первую строку. Однако, к примеру, ученицы школы Софьи Никитичны Тканевой (сестры известного публициста и теоретика русского якобинства Петра Ткачева) говорили, что "Богу перед учением не молились никогда, исключая, когда был какой-то Есенин (77) на уроках закона Божия"; "перед учением и после учения не молились установленной молитвы за Государя и властей" (78). Девочки вообще получали в школе превратные понятия о почитании страших. "Ткачева говорила, что родители наши не учены, невежды, и поэтому, не надо слушать все, что они говорят" (79).

Жандармский летописец падения нравов отмечал, сетуя на тлетворное влияние новомодных идей, что дети приобретали "замашку смотреть с высоты мнимого образования на своих родителей, ибо им систематически прививалось убеждение, что родители их люди необразованные, с обветшалыми понятиями, неспособные следовать за духом времени" (80).

В письмах студента Московского университета Ивана Петровича Муравьева, который летом 1858 года служил домашним учителем у помещика одной из южных губерний и почти ежедневно делился своими впечатлениями с приятелем, находит замечательное отражение психологический сдвиг, совершавшийся в общественном сознании на волне подготовки отмены крепостного права.

Ох, ох, ох! Ей-ей умру... Ей-ей умру от смеха. Вот так штуку отмочил мой хозяин! Вдруг говорит мне, а сам конфузится: "Знаете, Иван Петрович, - говорит он мне, - мне хочется, чтобы вы, когда случится, старались внушить сыну моему вообще о роде человеческом..." - Я не совсем вас понял... - "То есть, чтобы вы говорили - этого же

Новые люди" стремились, прежде всего, отрешиться от прошлого - своего собственного коротенького прошлого (ибо все они были очень молоды). Большинству из них было свойственно "слепое презрение ко всему старому, не различавшее старого зла от старого добра" (82). Конфликт отцов и детей извечен, но в переломные эпохи, подобные пореформенной, он обостряется чрезвычайно.

Непоследовательного" Вячеслава Шаганова друзья-каракозовцы осуждали за то, что он "бегал по делам отца", говоря, что это следует бросить, "да и на отца плюнуть" (83). Виктор Федосеев, например, собирался своего родителя отравить, чтобы добыть денег на "общее дело" (84). Это, конечно, крайность. Но поведение прикосновенного к каракозовским конспирациям Николая Ножина выглядело тогда вполне органично. Его отец, мелкопоместный дворянин Черниговской губернии, управляющий конторой двора великого князя Константина Николаевича, с огромным трудом выхлопотал сыну право учиться в Александровском (бывшем Царскосельском) лицее. Однако по окончании этого элитного учебного заведения неблагодарный юнец отказался от предложенной ему выгодной должности. Ножин отправился в Гейдельберг совершенствоваться в науках, заявив родственникам, что "жить, как живут они, позорно и преступно" (85). г. ш

Вернувшись из-за границы, он отличился еще одним эксцентричным поступком, вследствие которого возникло дело III отделения о тайном увозе Ножиным сестры его девицы Марии "Зам

семействе беспорядочный образ жизни, непрерывные ". %. ины старших дочерей с матерью,... Ножин решился, как объясняет, спасти старшую сестру свою от невыносимой для нее жизни...", в мае хочет и жена, говорили о равенстве..." - То есть вам хочется, чтобы я говорил, что все люди равны или нет" - "Что все люди равны!" - Это мое убеждение и противного я не могу проповедовать. - "От этого знаете, как вам сказать..." - Права его и состояние не пострадают, - "Да-с, а между прочим, это будет полезно. Я, знаете, в равенство людей не верю; посмотрите на образцовые государства - Англию например, там нет равенства". [...] Вот, брат Вася, времена. Отцы хотят, чтобы дети веровали в то, чему не верят сами; либерализм в моде; или я не понял хозяина" (81).

да он отправился в Тамбовскую губернию, забрал сестру и привез в Петербург, рассчитывая снова отправиться за границу "и там докончить ее образование и приготовить к самостоятельной жизни". Однако Марию скоро отыскали и возвратили домой, а за Николаем Ножиным был установлен строгий надзор. Причем надо заметить, что старшие представители этого семейства вовсе не хотели прослыть ретроградами. С 1861-го по 1862 год родные Ножина - "вотчим - управляющий акцизным питейным сбором в Тамбовской губернии Делагарди с женою и тремя дочерьми, из коих две старшие замужние, а третья, младшая, вышеупомянутая девица" тоже проживали за границей. "Во время пребывания в Гейдельберге семейство это постоянно посещали студенты и вообще молодые люди; общество их, взгляд на вещи и чтение сочинений Бокля, Миля, Фохта, Лорана и других, не могли не иметь влияния на развитие молодой Ножиной. Вотчим и мать ее видели это развитие, поощряли его, поддерживали сношения с кружком молодежи и, как объясняет Ножик, были довольны успехами их дочери, а мать, кроме того, признавала полное право каждого члена [семьи" - Е. Щ.] жить по-своему" (86).

Но в большинстве своем между приверженными заведенному порядку родителями и детьми - "критически мыслящими личностями", которые рвались в бой за торжество "светлой мысли, правды и труда" и воспринимали традиционный уклад со всей категоричностью и прямолинейностью, свойственными молодости, - вставала глухая стена взаимонепонимания. Оказавшись дома, в Харьковской губернии, студент Московского университета Новиков писал товарищу:

Я очутился после Москвы в каком-то грязном омуте. Моя благочестивая семья до того добродушно глупа, что и сам черт ее не разберет. Люди-то они все добрые, да у них голова устроена не по-человечески. По своей горячности нрава я сначала думал было хоть немного ее очеловечить, но это положительно не удалось. После двух "сцен" мы совершенно разошлись: они с убеждением о моей окончательной погибели, а я - об их окончательной глупости. С этими твердыми убеждениями мы, должно быть, останемся и навеки" (87).

Молодые разночинцы видели себя "строителями судеб мира", но многих не покидало ощущение, что начинать следует с собственной личности, со своей повседневной жизни. "Идеалы наши книжные, плавают, как масло на воде", - говорил Помяловский. А под этой радужной пленкой скрывался стоячий омут взращенных прежними временами человеческих свойств, которые было не изжить одному поколению.

Именно о них свидетельствовали неудачные попытки устройства коммунального быта, которые предпринимались в середине 1860-х годов. Наибольшей известностью среди историков и современников заслуженно пользуется Знаменская (по названию улицы) или слепцовская (по имени организатора, популярного писателя Василия Алексеевича Слепцова) коммуна, просуществовавшая с осени 1863-го до весны 1864 года. Немедленно попав в поле зрения бдительного "ока Государева", пристанище коммунаров было описано так: квартира "состоит из 11 комнат, устроенных таким образом, что каждый член этого кружка имеет особую комнату и, кроме того, есть общая столовая, две парадные комнаты для приема гостей их кружка и кухня, где приготовление кушанья они начали было производить сами, но увидев несообразность этого намерения наняли кухарку. За исключением стряпания кушанья, они отстранили от себя всякую прислугу, и все хозяйственные домашние работы производят сами. Впрочем, и это дело тяготит их, так что общественный труд они ограничивают добыванием средств к жизни по мере способностей каждого. С этою же самою целью они установили у себя собрания по вторникам, с платою за вход в особую кассу общества" (88).

Одна из участниц слепцовской коммуны вспоминала: "Коммуна эта составилась на чисто экономических началах. Мы, человек пять мужчин и женщин, живших большею частью литературным трудом, сговорились нанять сообща квартиру на имя одного из нас, чтобы не нанимать комнат у хозяек, а жить своим домом, иметь общий стол и общую прислугу. Дело было совсем простое и естественное, но повредила ему наша общая непрактичность" (89). Исследователь этого феномена считает, что к распаду коммуны привело отсутствие демократических навыков жизнеустройства, которое "отозвалось взаимным раздражением и неудовольствием" ее членов (90). Чиновники же III отделения с облегчением констатировали, что если некоторыми лицами в образе жизни и "усвоен особый порядок, который не согласуется с установившимися правилами общежития и нравственности", то в целом "идеи нигилистов туго прививаются к обществу и самые их коммуны как бы разрушаются сами собою" (91).

Чтобы соответствовать званию "нового человека" представители пореформенной интеллигенции работали над собой, пытаясь преодолеть несовершенство натуры самыми разными способами. Среди бумаг студента Медико-хирургической академии Льва Щедрина, привлекавшегося к следствию по делу Каракозова, была обнаружена таблица (нечто вроде ежедневника) с числами, днями недели и перечнем различных человеческих качеств, которые должно в себе культивировать:

- Воздержание. Не ешь до одурения, не пей до опьянения.

Молчание. Говори только о том, что может быть полезно тебе и другим.

Порядок. Всякая вещь должна иметь свое определенное место. Для каждого из занятий назначь час своего времени.

Решимость. Решись сделать то, что ты должен и исполняй то, на что

решился.

Умеренность. Делай издержки полезные для тебя или для других,

т. е. не будь расточителен.

Трудолюбие. Не теряй времени и занимайся всегда чем-нибудь полезным. Не делай ничего, что не было бы необходимо.

Искренность. Не употребляй никаких уверток. Невинность и правда должны присутствовать при твоих мыслях и руководить твоими речами.

Справедливость. Не вреди никому и оказывай услуги ближнему, которые он вправе от тебя ожидать..

Самообладание. Избегай крайностей и не храни за оскорбления злобы, которые они заслуживают.

Опрятность. Не допускай никакой неопрятности ни в своей одежде,

ни у себя в жилище.

Спокойствие. Избегай волнения (92).

Никакой нигилистической специфики в этом списке нет. Но существует целый ряд черт, характерных именно для мировоззрения шестидесятников. Умственное развитие ставили в прямую и непосредственную связь с нравственными устоями личности. "Чем больше знаний приобретал человек, тем более нравственным авторитетом он пользовался. Истинно образованный человек, как думали тогда, обладал в то же время и чутко развитою совестью" (93). Общеизвестно увлечение молодых людей той эпохи естествознанием, которое, на их взгляд, лучше прочих наук удовлетворяло требованиям рационального объяснения всего многообразия жизни, в том числе и социальной. Уже знакомый нам Николай Ножин весной 1865 года собирался выступить в Петербурге с циклом публичных лекций "О современном значении естественнонаучного метода по отношению к общественно-экономической науке". "Реалисты" много читали, стараясь приобщиться к последним достижениям европейской мысли. Вот книги, чаще всего упоминаемые в следственных показаниях каракозовцев: Бюхнер "Физиологические картины", Бокль "История цивилизации в Англии", Циммерман "История крестьянских войн в Германии", Риттер "Общее землеведение", Оуэн "Образование человеческого характера", Льюис "История философии", а также сочинения Фурье, Луи Блана, Прудона и Милля.

Однако мировосприятие "нового человека" определяла не столько научная литература, сколько беллетристика, которая "кодировала его сознание", формировала систему ценностных ориентации, становясь залогом той абстрактности подхода к живой жизни, которая характерна для русской интеллигенции. Давление литературных стереотипов сказывалось, прежде всего, при выборе представителями молодого поколения собственной социальной роли. Биография интеллигента-разночинца не была задана изначально, и проблему самореализации он пытался решить, ориентируясь на тот жизненный сценарий, который навязывался ему литературными героями.

Возвращаясь к роману "Что делать"", подчеркнем, что Чернышевский "сознательно конструировал" своих героев как образцы, пригодные для воспроизведения в реальной жизни. Он предлагал "связную и всесторонне разработанную программу поведения", учитывавшую все - от важных общественных поступков до мельчайших деталей быта "новых людей" (94). Убеждая читателей в "неограниченных возможностях трансформации личного и общественного положения" (95), Чернышевский давал молодым людям точку опоры. Воплотив в романе "свою модель реальности как потенции для Преобразования" (96), Учитель указывал путь к ликвидации всех противоречий и созданию гармоничной действительности.

Мы, - писал один из тех, кому было адресовано это произведение, - читали роман чуть ли не коленопреклоненно, с таким благочестием,... с каким читают богослужебные книги"(97). И "переносить в настоящее" черты будущих личных и общественных отношений молодежь пыталась, часто следуя слову Учителя буквально. "Усевшись за стол, собравшиеся раскрыли роман в том месте, где было описание швейной мастерской, и начали подробно обсуждать, как ее устроить" (98), - вспоминала участница одного из таких предприятий. Каракозовцы составили общество взаимного вспомоществования, переплетную и швейную мастерские, строили планы создания общества переводчиков и переводчиц "на социальных началах" (этой стороны их повседневной жизни мы коснемся в следующей главе). В романе Чернышевского было "очень много схожего с нашей жизнью" (99), говорили они.

Но в отличие от мира вымышленного, в реальной действительности все обстояло далеко не так просто. Чем очевидней оказывались препятствия, возникавшие на пути "новых людей", тем привлекательней становился человек "особенный" - Рахметов. Этот образ настолько непосредственно жил в сознании молодого поколения, что Рахметова воспринимали почти как реальное лицо. "Особенный человек" Чернышевского был примером для подражания прежде всего в быту, ведь о его подпольной деятельности читатели могли только догадываться.

Спустя много лет Леонид Оболенский вспоминал о каракозовцах: "Рахметов, герой "Что делать"", напоминает их, хотя никто не спал на гвоздях, не отправлялся на Волгу тянуть барки вместе с бурлаками". Зимой 1865 года "ригористы-филантропы" обитали в садовой беседке при жутком холоде; спали все, за исключением Ермолова, который был не совсем здоров, на полу; пища напоминала рахметовские "бифштексы с кровью". И все это при том, что над постелью Ермолова висел саквояж с 16000 рублей "его собственных денег, назначенных на общественное дело..." (100). Среди этих юных аскетов был и Дмитрий Юрасов, человек тоже небедный (101). О студенте юридического факультета Московского университета Селиверстове рассказывали, что "любимым его разговором был о крепости его мускулов...: "Посмотрите, батюшка, какие мускулы. Для революции готовлю" (102).

С Рахметовым сравнивали Каракозова, Худякова, Ишутина, тех, кто действительно производил впечатление "таинственных революционеров". И некоторые сознательно старались это впечатление поддерживать. Николай Ишутин, получивший у товарищей прозвище "генерал", "на первых же порах своего знакомства показывал себя каким-то тайным агентом от какой-то силы" (103). "Он часто прибегал запыхавшись, говорил, что он только что от дела (от какого он не говорил) и что сейчас бежит на свидание с "одним человеком" (104) - это почти цитата из романа "Что делать" Следственные показания Василия Соболева сохранили еще одну поистине театральную сцену: "Черкезов, Гернет, гр. Толстой и Зиновьева сидят в кружок, в центре Ишутин - генерал. У всех возбужденные лица. Ишутин, размахивая правой рукой, рассказывает что-нибудь с жаром, с увлечением. Картина изменяется: все остаются в старом положении с задумчивыми лицами; Ишутин, видя, что поразил, встает и для большего эффекту... начинает ходить по комнате тяжело дыша. Таких картин видел я не помню сколько..." (105).

Ишутин был неистощим на самые немыслимые планы - взорвать Петропавловскую крепость, если удастся "получить на днях гремучую ртуть от одного из членов Общеевропейского Комитета" (106), или "посредством каких-то поляков отворить остроги и таким образом произвести в Москве мятеж" (107) и т. д. Подобные "карбонарские" выходки вызывали разную реакцию у членов кружка - от улыбки до заинтригованности и полного доверия. "Если бы вы знали, у какого он дела стоит, - говорил сомневающимся Осип Мотков, - тогда бы вы не смеялись над ним, а постарались заметить его, когда вы считаете себя честными людьми" (108).

Помимо внешнего подражания "особенному человеку" происходило усвоение внутренних, сущностных, черт этого образа. Те, кто стремился ему соответствовать, должны были целиком посвятить себя общественному служению, не имели права ни на какую личную жизнь, ни на какие человеческие чувства и привязанности. Причем "генералы" требовали подобной жертвы "делу" и от рядовых своих товарищей. Вячеслав Шаганов с негодованием рассказывал, сколько упреков и насмешек ему пришлось претерпеть от "посвященных", которые "прямо требовали, чтобы я не смел жениться на девушке, которую я люблю, и чтобы совсем оставил ее, а то это измена делу..." (109). Шаганова "не пускали служить", и он оставил должность губернского секретаря в Сергаче. Леониду Оболенскому, который поступил в Козельскую уездную земскую управу секретарем, чтобы "помогать крестьянам, сколько это возможно", доказывали, что деятельность его бесполезна.

Вожди" стремились закрыть для потенциальных кадров революции все "лазейки в мирную жизнь граждан" (110). В кружке, большую часть которого составляли студенты, активно обсуждался вопрос о том, должен ли "порядочный человек заниматься наукой". Итог дебатов был категоричен: "наукой заниматься дело пустое, негодное, потому что люди, занимающиеся ею, позабывают нужды мира..." (111). Ишутин утверждал, что "для политического деятеля" образование вообще ничего не значит (112). Следовало отринуть все, что мешает вовлечению личности в грандиозный процесс обновления общества. "Не о сегодняшнем дне шла тут речь, - писал современник о горячих спорах и разговорах пореформенной интеллигенции. - обдумывались и решались судьбы будущих поколений, будущие судьбы всей России" (113). Множество "новых людей" обращалось к революционной деятельности, следуя проповеди одного из первых апостолов "отщепенства" Н. В. Соколова (114): "Да минует всякого молодого, неиспорченного человека грязная чаша практической жизни!" (115).

Но самый потрясающий пример стремления к "рахметовскому идеалу" представляет история, разыгравшаяся в недрах кружка зимой 1866 года. На первый взгляд она выглядит как драма любовного треугольника. У Леонида Оболенского, который служил тогда в Козельске, пропала недавно родившая ребенка жена. Он буквально не находил себе места, когда получил от друга сведения о возможной причине и, главное, о виновнике ее долгого отсутствия. В Москву, к Дмитрию Юрасову, полетели гневные письма.

Господин Юрасов!

Хотя Вы не отвечали на два моих письма, я пишу Вам 3-е, потому что дело, о котором хочу говорить, чересчур для меня интересно.

Я узнал от Бибикова, что Вы возымели глубокое сострадание к моей производительности и к возможности нажить мне большое количество детей, а потому решились уговорить мою жену остаться в Москве. Так как это известие совпадает с долгим отсутствием моей жены, то я смею предполагать, что Вам удалось Ваше гуманное намерение, тем более что жена моя еще настолько наивна, способна к самопожертвованию и настолько энергична, что Вам не стоило это даже большого труда. Если это так, то спрошу Вас, почему Вы предполагаете, что, разлучив нас, Вы тем самым кладете конец нашей производительности. Неужели Вам не известно, что женщина в 20 лет и мужчина 21 года должен иметь половые сообщения" Следовательно, Ваша благая мысль кончится только тем, что жена моя будет иметь детей и без меня, а я буду иметь детей и без нее, но взамен хорошей женщины должен буду по необходимости войти [в] отношения с 1-й попавшейся стервой. Объяснив Вам это, я должен Вам сказать в заключение, что Вы или легкомысленный мальчишка, или шарлатан, если Вы сделаете такую штуку. Самый наглый шарлатан, потому что, представляясь заботящимся о положении человечества, Вы грубо и без всякого смысла, права и основания хотите разбить и расстроить жизнь людей, не менее Вас могущих и желающих быть полезными.

Прошу Вас всем, что для Вас дорого, отвечайте мне как можно скорее, если можно, по телеграфу, я заплачу Вам за расход, что делается с моей женой и в Москве ли она. Если через 5 дней не получу от Вас ответа, я сам приеду в Москву.

Отвечайте же скорей. Не забывайте, что Вы шутите с чувством, которое невыносимо тяжело" (116).

В этом своеобразном посягательстве Юрасова на семейное счастье товарища проявилась одна из характернейших черт мировоззрения разночинной интеллигенции, которая вела к издержкам "социальной арифметики" - вопиющее противоречие между любовью к абстрактному человечеству и невниманием к его конкретным представителям. Причем Оболенский вынужден был еще и оправдываться за то, что любит жену и ребенка, доказывать, что это не делает его подлецом и отступником. Доказательства, кстати, тоже типичны для "мыслящего реалиста" 1860-х. Одно из писем содержит целый трактат по физиологии, который, с небольшими сокращениями, любопытно было бы привести.

Вместе с Вашим письмом, Дмитрий Алексеевич, я получил письмо от жены, которое меня совершенно успокоило, а потому, я надеюсь, Вы поверите, что теперь я пишу в здравом рассудке.

Чтобы доказать Вам это еще больше, я скажу, что из моего письма Вы действительно могли видеть, как страсть затемняет логику, но, к моему сожалению, вовсе не из тех мест, на которые Вы преимущественно напали. На каких местах я более всего был нелогичен, говорить здесь не буду. [...] Лучше поговорю о Вас. Видите ли в чем штука. Насколько страсть может затемнить логику человека, настолько же может ее затемнить и излишнее увлечение принципом. [...] Во 1-х, страсть к принципу затемнила у Вас строки моего письма и Вы читали не то, что я писал. Напр[имер], Вы прочли, что ради употребления я готов жертвовать даже принципом. Не говоря уже о том, что и намека об этом не было в моем письме, я скажу: можно ли было с здравой логикой сказать это про меня - Вам. Во 2-х, если бы я желал, чтобы жена моя не оставалась в Москве, ради только употребления, одним словом, если бы я желал только употребления, не мог бы я разве и без жены приискать здесь бабу или даже хорошенькую девушку для своего употребления. Мог бы, потому что это мне уже предлагали, и я отказался. Отказался, уже 3 месяца не употребляя. Это ли, по Вашему мнению, страсть к употреблению, стоящая выше принципа" Нетрудно бы, кажется, было понять, что тут нет никакой страсти к употреблению, и понять-то именно из того, что я не довольствовался вообще женщиной, т.е. употреблением, потому что не одна жена, а каждая женщина может удовлетворить эту страсть; а почему-то особенно хотел видеть около себя жену" Для чего же я ее хотел видеть" Есть чувства в человеке, которые наука еще не успела объясните физиологически, на этом основании идеалисты, т.е. люди, судящие о жизни не по жизненным фактам, а по предвзятому принципу или идее, отрицают такие чувства, потому что их принцип не предвидел, не предусмотрел этих жизненных фактов. Они тут действуют совершенно наоборот с наукой, проводниками которой хотят быть; наука, замечая новый факт, новое явление природы, дает ему место в своей области и не успокоится до тех пор, пока не приищет закона, под который можно подвести найденный факт, это наука реальная, она знает, что жизнь дороже теории, и усложняет а иногда даже бросает старую теорию, чтобы не уничтожать факта, не изломать жизни, потому что теория для жизни, а не жизнь для теории. Идеалисты же только отрицают и ломают. Для них не жизнь дорога, а целость, ненарушимость их теории. Однако извините, я удалился от вопроса: итак, что же меня заставило так страстно желать видеть около себя жену" Николай Гаврилович Чернышевский начал морить себя голодом, когда тюремщики не дозволяли ему видеть жену и детей. Что это за чувство, побудившее его позабыть потребность жизни" Или тоже страсть к употреблению" Не хочу этим примером сравнивать себя с Николаем Гавриловичем, потому что не стою этого сравнения и не смею делать его, но думаю, что Вы не усомнитесь более в существовании еще какого-то чувства несколько получше и посильнее страсти к употреблению. Это чувство нельзя назвать даже любовью, потому что любить можно и за 1000 верст, а потребностью видеть того, кого мы любим, напр[имер] свою жену, своего ребенка и т. д. и эта неразумная страсть бывает так сильна у людей, что они готовы из-за нее умирать голодной смертью, и эти люди не подлецы, эти люди в состоянии, когда нужно, забыть свою страсть и идти на каторгу, на вечную разлуку. Если бы в то время как Вы писали, Вы не были затемнены страстью к принципу, Вы бы и то могли сообразить, и то могли вспомнить, что какой-нибудь месяц тому назад я готов был идти, может быть навсегда, от жены и ребенка, потому что это было нужно, я сам даже уговаривал и просил Вас об этом, я, тот самый, который через месяц чуть с ума не сошел от мысли, что я их не увижу больше. Несколько странно, но вполне понятно, как и в вышеприведенном примере: когда нужно, тогда и смерть нипочем, когда не нужно, тогда и укол булавкой хуже смерти. Но это еще цветочки. Главная суть затемнения заключается в забвении того, что известно каждому 15-летнему мальчику. Именно то, что, сажая дерево, надо смотреть, на какую почву его сажаешь. Вы забыли это, забыли, что имеете дело с 20-летней женщиной. Вы говорите, если она (т. е. жена моя) хорошая женщина, а я скажу Вам: она прекрасная женщина, женщина, какие еще редки, у которой самопожертвования не менее, чему Вас самих, это она доказала, если Вы постараетесь припомнить. Ну, так Вы и забыли, что имеете дело хотя и с прекрасной женщиной, но с женщиной 20-ти лет, заметьте Вы это, прекрасный Вы человек, но чересчур увлекшийся принципом. За что же Вы хотите погубить ее" Вы читали сколько-нибудь физиологию" Видали Вы наконец людей" Если читали и видали, то знаете, что людям, особенно до известного возраста, необходимы половые сообщения, в противном случае они делаются онанистами и идиотами или вследствие несамопроизвольных полюциев заболевают сотнями болезней, особенно женщины. Сам Рахметов мог ли сказать на всю жизнь: не прикасаюсь к женщине, а Рахметов мог спать на гвоздях; а Вы" Вы на всю жизнь отказались от половых сношений" Раз в мес[яц], раз в 2 мес[яца], но Вы их имеете. Спрашиваю же Вас, если Вы верите в нервы и материю: у кого крепче нервы - у моей жены или у Вас с Рахметовым" Кто более способен вынести нервных потрясений: она или Вы" Эти вопросы даже смешны, как вопрос, кто больше: вол или лягушка" Итак, что же Вы хотите сделать с моей женой" Если она сильнее Вас с Рахметовым, она сделается идиоткой, онанисткой или умрет [от] какой-нибудь отвратительной болезни. Если не сильнее, то через год терпения, волнения и усилий над собой, стоящих дорого молодому организму, она заменит Оболенского Ивановым или Петровым, у которых половые органы устроены не иначе, чем у меня, и не менее способны производить детей. Или Вы думаете, что совокупление раз в год менее плодотворно, чем раз в неделю" Но если Вы знаете физиологию, то должны знать, что для оплодотворения достаточно так называемого: aura seminalis, т.е. семянного ветерка, семянных испарений. Следовательно, по законам логики и природы у ней и в Москве непременно будут дети. Я же настолько честен, что для меня ее дети с другим будут так же дороги, как и мои собственные, потому что я ее люблю больше самого себя. Итак, не безрассудна ли мера, которую Вы придумали, не легче ли мне, живя с ней, или удерживаться от частых сношений и отдавать детей в Воспитательный, или употребить медицинские средства: спринцевание, бобровую струну и т. д. Вы говорите, что моей жене будет стоить страшных моральных усилий отдать детей в Воспитательный дом. Вы, Юрасов, говорите как крайний идеалист или 7-летний ребенок. Вы забываете, что половые сообщения, кроме наслаждения, имеют потребность, необходимость, как пища, только сроки голода разные. Из-за чего бы женщина подвергала себя страшным мучениям родов, если бы совокупление не было потребностью, уничтожающей даже инстинкт сохранения жизни. А Вы говорите, неужели страсть так сильна в Вашей жене, чем искупить моральные страдания... и т. д. Да какая же есть" Всмотритесь в жизнь, в факты и не воображайте, что по улицам ходят не люди, а Ваши идеалы, без половых органов. Ну разве это страсть" Разве потребность спать и пить есть страсть" Вы скажете, что без этого жить нельзя, а без половых отношений живут. Кто это" В 20 лет" Женщины" Укажите хоть одну. Наконец, говоря о моральных страданиях моей жены, Вы забыли, что у меня родился ребенок и что я могу страдать не менее ее морально, если Вы отымете его у меня. Это я так говорю, между прочим, как еще новый факт затемнения. Кажется, довольно. Если не вполне убедились, напишите, я напишу еще. Отчего же это с Вами сделался такой факт одурения, ослепления" Вас ослепила Ваша неизмеримая любовь к людям, Ваше желание им счастья, деятельности без помехи, желание успеха общему делу и жажда твердых деятелей. И в ослеплении этой любовью Вы свою потребность, свой идеал, какой нужен для дела, перенесли в жизнь..." (117).

Защищаясь от обвинений в отсутствии разума и логики, Оболенский бьет своего адресата тем же оружием, утверждая, что его рассудок затемнен "страстью к принципу". Это выражение точно определяет пафос пореформенной эпохи со всем ее рационализмом и порывом, захваченностью новыми идеями, одновременно.

Характеризуя людей "нового типа", высшей "породой" которого является Рахметов, Чернышевский писал: "Каждый из них - человек отважный, не колеблющийся, не отступающий, умеющий взяться за дело..." У "новых людей" свои, особые представления о жизни, "и нравственность... и добро понимают они на свой лад" (118). В основе их мировоззрения и мировоздействия лежит теория утилитаризма, согласно которой категория добра теряет свое самостоятельное значение и совмещается с понятием пользы.

Молодых радикалов, считавших себя уже вполне сформировавшимися Лопуховыми и Кирсановыми, особенно привлекал в романе образ вождя, героя - "цвета лучших людей,...двигателя двигателей,...соли соли земли" (119). Во многих из них "говорило задетое самолюбие - впереди рисовалась роль политического деятеля, полная опасностей, интриг, одним словом, романических происшествий" (120). Самолюбию поборников "общего дела" должно было чрезвычайно льстить и такое пророчество Учителя: "Через несколько лет, очень немного лет, к ним (новым людям - Е. Щ.) будут взы.

бать: спасите нас!, и что будут они говорить, будет исполняться всеми" (121). В конкретно-исторических условиях той поры роман "Что делать" воспринимался определенным кругом читателей как апофеоз революционного меньшинства, призыв взять власть над событиями в свои руки, чтобы осуществить четвертый сон Веры Павловны.

Точно следуя заданной модели, каракозовцы "проиграли" весь роман Чернышевского в жизни, от "нейтральных комнат" и артельных мастерских к исполинам революции - Рахметовым; от слов к делу.

Учитель сказал: когда "дело" приблизиться к развязке, Рахметов вернется в Россию.

Он вернулся.

4 апреля 1866 года покушение на российского императора совершил Дмитрий Каракозов, о котором говорили - "он вероятно сумасшедший, хотевший принять роль Рахметова из романа "Что делать"" (122).

3. ЗА "НОВОЕ НЕБО И НОВУЮ ЗЕМЛЮ"

Свидетель показывает, что между социализмом, нигилизмом и ассоциацией нет никакого различия...

Из стенографического отчета о деле Каракозова.

Отчитываясь о своих действиях за 1866 год, III отделение, сильно скомпрометированное событиями 4 апреля, сообщало:

Убеждение, что Каракозов и его соумышленники составляют в России явление исключительное, вполне подтвердилось разысканиями высочайше учрежденной в С. Петербурге следственной комиссии, которою обнаружено, что в покушении на цареубийство участвовала горсть ничтожных личностей, хотя по преимуществу русских, но действовавших под влиянием и для цели польской пропаганды. В числе преступников, кроме нескольких молодых дворян, не оказалось ни одного сколько-нибудь известного имени ни в государственной, ни в ученой, ни в общественной деятельности; участники преступных замыслов, в числе 34 лиц, были большею частию студенты и вольнослушатели Московского университета, Технологического института и Петровской Земледельческой Академии.

Несмотря, однако, на ничтожность и малочисленность их, обнаружено, что лица эти образовали в Москве тайное общество, под названием "Организация", которое имело целью распространять социалистическое учение; разрушать начала общественной нравственности; колебать веру в основы религии, и путем революции ниспровергнуть существующий в государстве порядок.

Средствами для этого должны были служить:

а) пропаганда между сельским населением, с объявлением, что земля составляет собственность всего народа (123).

б) возбуждение крестьян против дворянства и вообще против властей.

в) устройство школ, артелей, мастерских и разных ассоциаций, дабы посредством их сближаться с народом и внушать ему зловредные учения социализма.

г) заведения в провинциях библиотек и разных обществ в началах коммунизма" (124).

Надо заметить, что представления об этих самых "зловредных учениях" и "законопротивных теориях" товарищи неудавшегося цареубийцы имели довольно расплывчатые. По признанию многих из них, понятия о социализме они почерпнули из романа "Что делать"", но в то же время, большинство оказалось не в состоянии объяснить "самого значения слова социализм" (125). На одной из сходок ишутинцы решили, что сделать это может только сам Чернышевский, для чего необходимо освободить его с каторги.

Язва социализма", поразившая целое поколение учащейся молодежи, была тогда поверхностной болезнью. "В то время бродили между студентами разные социальные идеи в очень неопределенных формах, потому что большинство студентов не знало иностранного языка и не отличалось настолько научною ревностью, чтобы изучить социалистов в подлиннике, а довольствовалось сведениями, почерпнутыми из вторых и третьих рук" (126), - показывал один из привлеченных к следствию. "Слабое распространение между студентами знания иностранных языков" (127) отмечает в своих воспоминаниях и Л. Ф. Пантелеев, поступивший в 1858 году на юридический факультете Петербургского университета. Автор знаменитой прокламации "Молодая Россия" Петр Зайчневский говорил, что большинство его товарищей "имеют весьма смутные социалистические убеждения, по небольшому знакомству с произведениями западных социалистов" (128).

Любопытный эпизод, отражающий суждения о социализме студентов конца 1860-х, сохранился в воспоминаниях Веры Засулич, близкой в то время к "нечаевским" кругам. "И наивные же то были речи! - пишет она:

Тогда все будут свободны, - ни над кем никакой не будет власти. Всякий будет брать, сколько ему нужно, и трудиться бескорыстно.

А, если кто не захочет, - как с ним быть" - задает вопрос один юный скептик.

На... нервном лице оратора выражается искреннейшее огорчение. Он задумывается на минуту.

Мы упросим его, говорит он, наконец, - мы ему скажем: друг мой, трудись, - это так необходимо, мы будем умолять его, и он начнет трудиться" (129).

СИ. Булгаков определял рационально-атеистическое мировоззрение русской интеллигенции как веру - веру в научность, в рационализм (130). Так же, как религиозные подвижники ждали мгновенного изменения лика земли с пришествием Царствия Божия, нигилисты верили в осуществление - по последнему слову европейской научной мысли - царства труда и справедливости с помощью социальной революции, несущей немедленные радикальные перемены. Причем гораздо сильнее, чем туманный образ будущего общества, их привлекал процесс борьбы с "отживающим миром" в настоящем. "Я полагал только, - говорил один из ишутинцев. - что наше дело - расчистить дорогу, а там явятся люди, которые создадут царство социализма" (131).

Итак, целью общества "Организация" было "осуществление социальных идей. Точнее никогда в собраниях общества цель не формулировалась, не определялось, как осуществлять социальные идеи, - говорил один из наиболее "продвинутых" членов "Организации"

Петр Николаев. - Каждый под эту широкую формулу мог подводить свои убеждения, она допускает весьма много толкований" (132). Другой "карбонарий" во время процесса заявил:

Я затрудняюсь сказать,.. можно ли назвать, что у нас было общество. У нас, у членов, не было одной цели, не было согласия в средствах, не было принято никаких обязательств друг к другу и к обществу, не было дисциплины в обществе. [...] Например, Юрасов ни к чему более не стремился, как только к устройству ассоциаций; Ермолов думал только об устройстве народных школ; Странден на одном собрании открыто сказал, что тут мы, господа, собрались все социалисты, а, между тем, мы не могли себе уяснить, что такое социализм, и потому мы решили посоветоваться, какие выбрать книги для того, чтобы перевести их на русский язык и из которых мы хотели поучиться, что такое социализм" (133).

Однако, несмотря на стремление предстать перед следствием в качестве мирных пропагандистов "социальных идей" ишутинцы постоянно проговариваются о том, что необходимой предпосылкой общественного переустройства они считали политическую революцию. Это обстоятельство учитывали и судьи, считавшие проповедь социализма в российских условиях преступной, так как "осуществление социальных идей в нашем отечестве... немыслимо без перемены образа правления и всего государственного устройства". I

Они мечтали о "водворении в России системы управления Североамериканских Соединенных Штатов, только на социальных началах" (134). В бумагах Страндена был обнаружен "Проект федеративно-народного государства", действительно несколько напоминающий политическую систему Соединенных Штатов. Согласно этому документу, государство, в котором не существует "ни сословий, ни каких-либо привилегированных лиц и обществ", состоит из общин, издающих свои законы и избирающих "представителя, который в случае надобности собирает мирской сход... Во главе общественного управления стоит народное собрание, составленное из выборных на один год от всех обществ..." (135).

Конечной же целью общества был "экономический переворот в государстве". "Как водится, - объяснял следственной комиссии Дмитрий Юрасов, - было две партии: крайняя хотела произвесть революцию... умеренная желала действовать школами, ассоциациями и распространением книг..." (136). Наиболее нетерпеливые и самонадеянные не собирались дожидаться политического "совершеннолетия" масс, рассчитывая на политический переворот, который даст простор для социальных преобразований. Другие стремились путем устройства образцовых ферм и производительных ассоциаций "показать народу новую форму жизни" (137), Эти мероприятия должны были, по мысли ишутинцев, привести к "согласию народа организовать свой труд по правилам социализма", и тогда "посредством народа" можно будет "требовать у правительства введения социализма и в случае сопротивления" добиться этого революционным путем (138).

Надо заметить, что, несмотря на все зажигательные декларации революционной молодежи, и в прокламациях 1860-х годов, и в показаниях молодых людей, проходивших по делу Каракозова, нередко проскальзывает страх перед "новой пугачевщиной". "Крестьяне теперь так необразованы, - опасался, например, Леонид Оболенский, - что в случае переворота или революции народ уничтожит всех образованных людей, считая их своими врагами" (139). Народу следовало помочь разобраться в тех силах, которые его окружают, показать - кто друг и кто враг и направить энергию протеста в нужное русло. Организация революционного меньшинства, кроме всего прочего, должна была сыграть роль сдерживающего фактора для спасения общества от гибели в хаосе революционной катастрофы. Вероятно, повышенный рационализм эпохи 1860-х вселял в "штурманов грядущей бури" уверенность в том, что им по силам будет руководить разливом волн народного моря.

Но, в сущности, вся эта масштабная политическая деятельность не выходила из области фантазии. Повседневность была гораздо менее привлекательной. Любопытные воспоминания о наших героях оставила Е. И. Козлинина, которая в начале 1860-х служила наборщицей в типографии А. И. Мамонтова, жила с другими работницами в коммуне и близко знала многих ишутинцев. В то время в Москве существовали также швейная мастерская, организованная на артельных началах, и две переплетные, одну из которых создали бывшие воспитанники нижегородской гимназии В. А. Васильев, М. И. Титов,

А. В. Вознесенский и Д. Л. Иванов. Двое последних, кстати, являлись и учредителями швейной артели, а заведовать работами этой мастерской должна была сестра Дмитрия Иванова, которой Ишутин выделил 150 рублей на "первоначальное обзаведение". Переплетная через некоторое время перешла в руки студента Московского университета Н. И. Фалиня, который нанял четверых рабочих и собирался передать им мастерскую, "обставив ее как можно лучше в материальном отношении".

Один из "проклятых вопросов" русской жизни - вопрос "о голодных и раздетых" - как мы успели убедиться, был знаком в этой среде не понаслышке. В 1863 году наборщицы учредили Общество взаимного вспомоществования. Примкнув к этому обществу и "широко его распространяя", вспоминала Козлинина, ишутинцы "с каждым днем приобретали в нем все большее количество единомышленников и стали уже недвусмысленно намекать на то, что необходимо его превратить в политическую организацию" (140). Так что большая часть привлеченных к следствию по делу Каракозова оказалась в рядах пресловутой "Организации" буквально из-за куска хлеба. Как, например, слушатель Петровской академии Дмитрий Воскресенский, который жил за городом в лачуге, где занимал с товарищами одну комнату на пятерых, чтобы было дешевле, за картофелем и говядиной ходил за 10 верст в Москву. Он сошелся с ишутинцами исключительно ради того, чтобы найти какую-нибудь работу, ведь чтобы "достать уроки", наиболее распространенный среди студенчества приработок, нужны знакомства (141). Или как его коллега Алексей Сергиевский, который показывал на следствии, что "сначала попал в Общество взаимного вспомоществования, как и многие другие, оказавшиеся в организации, прежде всего из-за материальной нужды" (142).

Министр юстиции Д. Замятнин в обвинительной речи справедливо замечал, что большинство подсудимых были "вовлечены в общество надеждою на улучшение материального их быта" (143). Однако, мы помним, что те, кто стремился превратить Общество взаимного вспомоществования в "политическую организацию", ставили* перед собой задачу пропаганды "социальных идей" в народе. Весной 1864 года некоторые из них разъехались по домам, намереваясь вести пропаганду в провинции. Петр Ермолов в своем пензенском имении открыл бесплатную школу для крестьянских детей, Николай Потер-сон учительствовал в Богородске. Ишутин, вероятно подражая Рахметову, отправился на Волгу, правда, он не тянул лямку с бурлаками, а плавал на пароходе помощником капитана. Этой же цели служили планы сближения с массами в качестве "сельских писарей и учителей, приказчиков у купцов", а также педагогическая работа в школе Мусатовского.

Сам Павел Акимович Мусатовский, выпускник историко-филологического факультета Московского университета, к преподаванию отношения не имел. Он выхлопотал у университетского начальства разрешение на открытие школы и помогал ей материально. "Разумное, доброе, вечное" сеяли Каракозов, Ермолов, Ишутин, Черкезов, Мотков, Загибалов и Юрасов, который честно признавался во время процесса, что они "не придерживались тех учебников, которые вообще введены в преподавании, выпускали вещи, имеющие менее значения, и обращали более внимания на существенные, которые могли им (ученикам) пригодиться в жизни" (144). "Мы сделаем из этих малышей революционеров" (145), - говаривал Ишутин. Ермолов на уроках естественной истории объяснял детям, что орел - "птица кровожадная, пожирающая безвинных животных, как то: кроликов, ягнят и других, а потому правительства, давящие невинных, имеют в своем гербе изображение этой птицы" (146). А преподаватель математики Юрасов предлагал ученикам следующую арифметическую задачу: что больше, спрашивал он, единица или 72 миллиона, и получив очевидный ответ, заключал: "Стало быть, государь перед народом ничтожество" (147).

Это учебное заведение просуществовало недолго - с ноября 1864 по июнь 1865 года. Козлинина пишет, что средства на школу добыло Общество взаимного вспомоществования. Ишутинцы, которые узурпировали и эту инициативу наборщиц, хотели на собранные деньги арендовать фабрику, сделав пайщиками рабочих, но почти все истратили на разъезды в поисках подходящего предприятия. "Предвидя, что гибель школы, которая, влача самое жалкое существование, уже приближалась к естественному концу, окончательно дискредитирует всю политическую организацию, Ишутин решил внести в нее более решительные перспективы и превратить эту организацию в чисто революционное общество..." (148).

Козлинина не совсем права, планы создания крупного предприятия на артельных началах у ишутинцев действительно были, но не на школьные деньги. В Можайском уезде Московской губернии они присмотрели бездействующую хлопчатобумажную фабрику, управляющим которой являлся некий Александр Орфано, человек весьма политически неблагонадежный и вполне сочувствовавший пропаганде "социальных идей", а владелицей - его родственница. Из денег Ермолова, обладавшего некоторым состоянием, ему были предоставлены средства, необходимые для возобновления производственного процесса. Как говорил во время следствия Странден, "Ермолов вошел с Орфано в часть" по этому предприятию, чтобы "приобрести его впоследствии для ассоциации рабочих" (149). Имелись у ишутинцев и более масштабные замыслы. Волнения рабочих Людиновского чугунно-плавильного завода СИ. Мальцева, недовольных царившими там крепостническими порядками, давали ишутинцам повод для попытки воспользоваться "этим настроением их... и помочь им основать такой же завод, но только на артельных началах" (150). Предполагалось, что предприятие, устроенное на ссуду, которую можно будет получить от правительства или частного благотворителя, "принесет хороший процент"; это позволит вернуть занятые деньги, а затем передать завод "во владение артели рабочих" (151). Однако, хлопоты по этому делу успехом не увенчались.

Начинания ишутинцев подтачивали трудности внешнего и внутреннего характера, такие как проблема легализации артельных обществ, с одной стороны, и неумелая организация их работы - с другой. Козлинина вспоминает, что переплетная артель, отнимая время и силы, едва позволяла ишутинцам сводить концы с концами. Шага-нов на следствии говорил, что швейная "только проживала деньги". Воскресенский рассказывал суду: "Раз в обществе как-то стали говорить об удовлетворении потребностей. Я вышел и говорю, что у меня есть потребность давать уроки; чем толковать об удовлетворении потребностей, - не можете ли сейчас удовлетворить мою потребность. Мне на это ответили: "Вы, стало быть, ничего не понимаете, - ведь мы*здесь только теоретически говорили, практически наши слова еще теперь не могут быть осуществлены". Тогда я понял, что они только теоретически толкуют, что практически из этого не выходит никакого толку" (152). В кружке нарастала неудовлетворенность мирной деятельностью пропагандистов новых идей. В конце 1865 года Ишутин говорил своим товарищам: "... То, что мы делали до сих пор, все это не есть дело. Господа, по моему мнению, лучше - паф-паф" (153).

Так возник, вероятно в начале 1866 года, ишутинский "Ад", строго законспирированный кружок "бессмертных" (или "мортусов"), стоящих над "Организацией". Эти избранные должны были выполнять двойную функцию - осуществлять контроль за деятельностью революционеров и антиправительственный террор.

Девизом было избрано знаменитое - "цель оправдывает средства" ("инфернальные" вожди не гнушались мистифицировать новобранцев подложными письмами от общества, якобы руководящего кружком; рассказами о том, что Сибирь хочет отделиться и перейти под покровительство Соединенных Штатов, а Герцен разослал эмиссаров в Казань для возмущения татар и т. п.). Целью объявлялся социальный переворот, средством террор - "систематические цареубийства" до тех пор, пока напуганное правительство не согласится "устроить государство на социальных началах", в противном случае следовало "произвести революцию" путем возбуждения "народных страстей".

Для подготовки масс предполагалась широкая деятельность на местах. "Аду" необходимо было обзавестись в губерниях агентами, осведомленными обо всем происходящем, которые выявляли бы лиц особо ненавистных народу, уничтожали их и распространяли прокламации с объяснением, за что убит тот или иной "кровопийца". Разумеется, никому из провинциальных "мортусов" не следовало знать Центральную Агентуру; цепочка их осведомленности обрывалась бы на том члене "Ада", который принял в общество нового "бессмертного". К Центральной Агентуре должны были стягиваться все нити контроля за работой "Организации", она могла определять степень отступления отдельных революционеров от правил тайного общества и меру наказания - вплоть до смертной казни. Контрольные и карательные функции "Ада" сохранялись бы и в случае победоносной революции, распространяясь на правительство, пришедшее к власти.

Мортусам" предписывалось отдалиться от своих товарищей и вести жизнь, запятнанную всяким негодяйством, "чтобы не навлечь подозрений правительства", а при совершении теракта иметь "шарик гремучей ртути" для самоубийства и обезображивания лица. Строго говоря, "Ад" не стал организационно оформленным обществом с программой и уставом, но планов и разговоров хватало с лихвой.

Во всех этих горячих, захватывающих мечтах, безусловно, присутствует элемент игры - игры "ума, привыкшего, - по словам Дмитрия Юрасова. - за неимением дела, к фантастическим вымыслам" (154). Игры, в которую ишутинцы бросались с головой, спасаясь от серой обыденности. Участники этой опасной игры были в разной мере захвачены ею. Кто-то считал планы "Ада" пустой болтовней, другие, как Каракозов, могли совершенно войти в роль.

Конечно, повседневная жизнь ишутинцев в качестве политических деятелей, членов тайного общества, состояла в основном в разговорах. Но разговоры в этом узком кругу единомышленников велись настолько законопротивные, что для них даже "положено было выдумать аллегорический язык" (155). Обсуждалось, например, разделение членов кружка на "охотников" и "рыболовов". Расшифровывается это иносказание так: "рыболовы" должны заниматься социалистической пропагандой и "вылавливать" людей, способных стать агентами общества; "охотники" же составляли ряды террористов-смертников, для которых предпочтительнее всего стрелять в "дрофу", то есть в царя.

Ближайшее окружение Каракозова составляли представители пензенского землячества, среди которых были генераторы идей тайного общества - Ишутин, Юрасов, Загибалов. Будущий цареубийца не проявлял активности в словесных баталиях, больше "молчал и слушал". Но он воспринимал "адские" планы не просто как теоретические разглагольствования, а применительно к собственной личности. "Когда же Каракозов сообщил кому-то... о своем преступном намерении и пропал из Москвы, - говорил во время следствия Дмитрий Юрасов, - тогда сделалось ясно, что словами нельзя шутить!" (156).

Что же именно побудило Дмитрия Каракозова открыть сезон охоты на "дрофу" Как нам уже известно, некоторые "карбонарии" "хотели сначала поднять народ, другие собирались начать сверху, с царя" (157). Возможно, Каракозов стремился совместить обе точки зрения, вызвав покушением на царя народное восстание (158).

Существует мнение, что он сознательно шел на провокацию

смерть Александра II могла вызвать избиение дворян, если бы в массах распространился слух, что стрелял помещик, недовольный отменой крепостного права. Молва об этом действительно бытовала в народе (159). А в революционных кругах "говорилось, что следовало бы уничтожить государя за пресловутое освобождение крестьян, которое затормозило революцию" (160).

Один из проходивших по делу о покушении 4 апреля 1866 года считал, что Каракозова к его намерению привело сознание "невозможности никакого народного движения против правительства" при жизни царя-освободителя (161). Однако если такая идея и могла зародиться у некоторых "артистов-революционеров" (выражение А. И. Герцена) из рядов "Ада", то Каракозов, мне кажется, был чужд подобной мистификации. Скорее всего, он стремился осуществить наиболее эффективную на его взгляд форму пропаганды делом - "путем преступлений" или, как говорил Ишутин, "каким-нибудь грандиозно-страшным фактом заявить миру о существовании тайного общества в России, ободрить, расшевелить заснувший народ" (162).

Согласно воспоминаниям Е. К. Брешко-Брешковской, строящей свой рассказ на основании свидетельств ишутинцев, с которыми она встречалась на Карибской каторге в конце 1870-х, Каракозов "утверждал, что сперва следует доказать народу сокрушимость царской власти и уже тогда обращаться к нему с проповедью против царских порядков" (163). А мирная деятельность "Организации" по распространению социалистических идей представлялась ему абсолютно бесплодной, "не приложимой на практике)) в российских условиях (164). О мотивах покушения Каракозова позволяет судить и прокламация, найденная при нем на месте преступления. В этом обращении к "друзьям-рабочим" говорилось, что "цари-то и есть настоящие виновники всех наших бед", так как допускают несправедливости и не пекутся о благе "народа рабочего", доказательством чему стала воля без земли.

На такую акцию, которая за гибелью жертвы неизбежно должна была повлечь смерть самого исполнителя, толкала Каракозова и тяжелая болезнь, "Вследствие хронического триппера и плохого питания" он страдал катаром желудка, причем болезнь, вероятно, при тогдашнем уровне медицины доставляла такие мучения, что врачи считали ее результатом "большинство самоубийств" (165). Физические и моральные страдания приводили к мысли, что дни его сочтены и вызывали желание "умереть не даром", принести свою жизнь вместе с жизнью царя на алтарь народной пользы.

Подобные факты позволяют исследователям феномена суицида сближать психологию политических террористов и самоубийц, а также говорить о наличии у Каракозова так называемого "комплекса Раскольникова" - смещения нравственных понятий, при котором считается, что ради блага одних людей можно убивать других. Причем носитель комплекса ощущает собственное призвание для такого рода установления социальной справедливости.

Вообще же. по словам Ю. Карякина, "эпоха была одержима наполеономанией всех сортов", и мотивы для цареубийства могли быть самыми разными. От наиболее распространенного - наказание за обман народа и за разочарование, пережитое интеллигенцией на "именинах сердца" первых пореформенньх лет, - до такого, совершенно не относящегося к политике, как месть за попранную женскую честь, к которой хотела прибавить славу "беспримерной смелости" Апполинария Суслова. "Не все ли равно, какой мужчина заплатит за надругательство надо мной... Как просто, подумай только, - говорила она Достоевскому в сентябре 1863 года в Париже, - один жест, одно движение, и ты в сонме знаменитостей, гениев, великих людей, спасителей человечества..." (166). Ходили слухи, что "летом 1865 года был военный заговор с целью покушения на жизнь императора, которое должно было произойти на Ходынском поле во время развода" (167)... Так что, ишутинцы могли бы сказать о своих цареубийственных замыслах словами террористов, совершивших роковую для судеб мира акцию в Сараево в 1914-м: "Никто не говорил нам: Убейте его. Но жили мы в атмосфере, которая делала его убийство естественным..."(168).

Кроме того, до Каракозова дошли известия о существовании некоего Европейского Революционного Комитета. Сведения о тайном обществе, "имеющем целью содействовать успехам революции во всех странах систематическим убийством царствующих особ и высокопоставленных правительственных лиц", передавал товарищам Ишутин со слов Ивана Худякова, который в ноябре 1865 года вернулся из Женевы, гнездилища "отверженных... от русского roevnan ства... преступников" (169).

Сам Худяков и на суде, и во время следствия отрицал свидетельства ишутинцев о том, будто он рассказывал им о Европейском Революционном Комитете или о своем общении с А.и. Герценом, н.п. Огаревым, М. А. Бакуниным и другими российскими изгнанниками.

Адвокат В. П. Гаевский пытался убедить обвинителей, что его подзащитный просто передавал заграничные новости, слухи и сплетни о жизни эмиграции (170).

Однако в нашем распоряжении есть документ, утверждающий обратное. Это конспект бесед с Худяковым "на политические темы", поданный начальству агентом III отделения, столоначальником канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири, А. Трофимовым, выдававшим себя за ссыльного поляка Трохимовича. 15 марта 1867 года он записал, что "Худяков ездил за границу к Герцену и виделся там с членами Европейского Комитета. У него найдены при обыске фотографические карточки членов революционного комитета. Но ни одного не выдал. Высказывает мысль, что покушение когда-нибудь повторится и что государю несдобровать" (171).

Вероятно, какая-то революционная организация, именуемая в среде ишутинцев Европейским Революционным Комитетом, все же существовала, и разговоры о ней не были пустыми бреднями играющей в карбонариев молодежи. В показаниях некоторых подследственных Европейский Революционный Комитет выглядит похожим на тот эмигрантский центр, органом которого молодая эмиграция стремилась сделать герценовский "Колокол". "... Там хотят переводить, писать и печатать разные социальные книги с тем, чтобы пересылать их в Россию" (172), - говорил Юрасов. Эмигрантский съезд, обсуждавший эти вопросы, действительно проходил в Женеве в декабре 1864-го - начале января 1865 годов. Но все же это не были самые свежие новости, которые мог получить за границей Худяков, отправившийся туда в августе 1865-го. Да и каким чудовищным воображением должен был обладать Ишутин, чтобы превратить планы литературной пропаганды в заговоры с "гремучей ртутью и орсиниевскими бомбами" (173). Скорее всего, речь шла о Тайном интернациональном братстве - прообразе бакунинской организации, действовавшей внутри I Интернационала, для которой Альянс социал-демократии был лишь "незаконспирированной пристройкой" (174).

Убедившись в отсутствии ближайших перспектив крестьянского бунта в России и разочаровавшись в социальных потенциях национальных восстаний, в конце 1863 года Бакунин делает ставку на международную революцию и приступает к разработке проекта создания Интернационального братства, которое стало бы координирующим центром движения (175). К середине октября 1864-го существовало три подготовленных им документа - несохранившиеся "Программа организации" и "Катехизис интернациональных братьев", а также рукопись "Тайное интернациональное общество освобождения человечества", где описана "глубоко законспирированная, весьма немногочисленная и сугубо элитарная (интеллигентская) по своему составу организация, предназначенная для заговорщических действий международного масштаба" (176).

С 1864 года Бакунин предпринимает организационные шаги по вербовке членов-основателей и образованию местных отделений общества, а на лето 1865-го планирует созыв учредительного собрания Тайного интернационального братства. Худяков, заметим, выехал заграницу именно в августе 1865-го. Не исключено, что он был одним из тех соотечественников, о которых Бакунин писал Герцену и Огареву в июле 1866 года, говоря об "основании и устройстве интернационального революционно-социалистического тайного общества": "После трехгодовой трудной работы я добился до положительных результатов. Есть у нас друзья в Швеции, в Норвегии, в Дании, есть в Англии, в Бельгии, во Франции, в Испании и в Италии, есть поляки, есть даже и несколько русских" (177). Но, может быть и так, что Худяков только слышал разговоры об Интернациональном братстве, которые и дошли через него до ишутинцев в форме известий | о Европейском Революционном Комитете.

Эти сведения, несмотря на всю фантастичность интерпретации Ишутина, должны были вселять в московских "карбонариев" уверенность в том, что они не одиноки в своих стремлениях, что за ними - революционная сила европейского масштаба. А главное, они служили наглядным образцом для игры в "мортусов", еще одним примером для подражания, который искали в лице Феличе Орсини или в Рахметове из романа "Что делать"

По большому счету, столь захватывающей игру в "конспирации" делали пустота и безрадостность полуголодной студенческой жизни, так как "неполноценность игры, - по словам исследователя этого феномена, - имеет своей границей полноценность серьезного" (178), чего как раз и было лишено существование ишутинцев. Искать самозабвения в этой игре вынуждала их и явная невозможность реализовать свои социальные идеалы в обозримом будущем - "подавленный энтузиазм", очень опасный в молодежи, по мнению небезызвестного Порфирия Петровича, знавшего толк в таких делах.

На аналогию "инфернальных" затей с игрой наталкивает еще одна присущая им черта. Члены "Ада" в своих действиях не подвластны общей морали. И не только потому, что они - нигилисты, горящие "святой нетерпимостью" (179) ко всем традиционным нормам. И не только потому, что они смертники - "мортусы". А "...если я убью себя, например, через два часа, - как говорил один из героев Достоевского, - то... какое мне тогда дело и до стыда и до всего на свете" (180) Они составляют обособленный от остального мира круг лиц, "играющих" по своим правилам.

И пусть выход за рамки всеобщих норм жизни имел место лишь в планах и разговорах членов "Ада", сознание того, что "мы существуем и делаем "по-другому"", игра в революцию, вместе со всеми своими правилами, в любой момент могла стать жизнью. Чувство исключительности круга "таинственных революционеров" "сохраняло свою колдовскую силу далеко за пределами игрового времени" (181). Вероятно, именно этому чувству поддался Дмитрий Каракозов, перешагнув грань между игрой и серьезностью.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. га рф. ф. 109. оп. 223 д. 9 л. 137 об

2 Виртшафтер Элис К социальные структуры: разночинцы в российской империи - М. 2002. С. 12-13.

3. там же. С. 25-26.

4. Дорошевич В. М. избранные страницы - м, 1986 с. 61-62.

5. га рф ф. 109. оп. 223. д. 4. л. 98-99 об

6. в 1857 году начал работу секретный комитет "для рассмотрения постановлений и предположений о крепостном состоянии", преобразованный в 1858 году в главный комитет по крестьянскому делу были учреждены также губернские комитеты "по улучшению быта крестьян", которые составлялись из одного выборного представителя дворянства от каждого уезда и двух дворян от губернии по назначению губернатора, их задачей являлось обсуждение условий освобождения крестьян на местах.

7. ГА РФ Ф. 272. On. 1 Д 17. Л. 291-292 об.

8 Там же. On 223. Д. 26 Л. 216 об.

9 В ночь с 22 на 23 февраля 1863 года в разных пунктах Царства Польского по при-зыку Центрального национального комитета началось вооруженное восстание Основное ядро восставших составляли партизанские отряды из польской молодежи, уклонившеап от рекрутского набора, проводимого в начале 1863 года с целью изоляции оппозиционно настроенных элементов

10. Чуковский К. Люди и книги 60-х годов. - М. i960. С. 134 11 Короленко В. Г. История моего современника. Т 1-2. - Л, 1976 T 1 С 266 12. ГА РФ. Ф. 109.1 экспедиция 1862 г. Д. 263. Л. 19.

13 Там же Л 14

14 Успенский Г. И. Собр Соч. в 9 томах. Т. 9. - М... 1957. С 65.

15 Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2 ■ - М.-Л. 1930. С. 291,.

16. Успенский Г. И. Собр. Соч. в 9 томах Т. 9. -М. 1957. С 184

17. Помяловский Н. Г. ПСС в 2 т. - М.-Л. 1935 T 1. С. XLII1

18. ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 4. Л. 112 об.

19. Успенский Г. И. Собр. Соч. в 9 томах. Т. 9 - М, 1957. С. 7.

20. Там же. С. 25.

21. Там же С. 27.

22. Там же. С. 30-31.

23. Там же. С. 40.

24. Там же. С. 41.

25. Там же. С. 53-54.

26. Там же. С. 52.

27. Там же. С. 57.

28 Цит. по. Сажин В Книги горькой правды. - М. 1989 С 180.

29 Шелгунов Н В. ШслгуноеаЛ. П. Михайлов МЛ. Воспоминания в 2 томах. Т. 1. - М. 1967. С. 131.

30. Цит. по. Революционное движение 60-х... - М. 1932. С. 45.

31 Имеются в виду петербургские пожары 1862 года, в возникновении которых многие обвиняли радикально настроенную молодежь. "В мае начались опустошительные пожары, которые общественное мнение приписало поджигательству, убеждаясь в том еще более смыслом воззвания "Молодая Россия", написанного в духе политического исступления". (ГА РФ Ф. 109. On 223 Д 27. Л. 306 об.)

32. Дело о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами. Публ. 1 Лемке М, - "Былое" 1906. - 12. С. 162-164

33. Цит. по: Революционное движение 60-х. - М. 1932. С. 70

34 Цит. по Шилов А. А Каракозов и покушение 4 апреля 1866 г. - Пг. 1919. С 51.

35 Цит. по: Сватиков С. Г Студенческое движение 1869 г. (Бакунин и Нечаев). - "Наша страна". 1907 - 1. С 238

36. Цит. по. Козьмин Б. П. Литература и история. - М. 1982. С, 312-313

37. ГА РФ. ф 272. On 1. Д. 16 Л. 379

38 Успенский Г И. Собр Соч. в 9 томах. Т. 3. - М. 1956 С. 253-254.

39. Гиляровский В. А. Москва и москвичи. - М. 1979. С 220.

40. ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д. 18. Л. 3.

41. Мещанинов И. Из воспоминаний старого казанского студента - "Русская старина". 1914 Т 158. "4 С. 140

42. Красноперое И Отрывки из воспоминаний (60-е годы) - "Вестник Европы" 1905. xfe 12. С. 584-585.

43 Там же С. 586-587

44. Лемке М. Политические процессы в России 1860-х - М -Пг, 1923 С. 41.

45 Там же. С. 43.

46. ГА РФ Ф 109 1 экспедиция 1863 Д 358. Л 8-11 об

47 Там же Оп. 223 Д 34 Л 15-16 об

48 Покушение Каракозова Стенографический отчет Т. I. - М, 1928. С 147. 49. Худяков И. А. Записки каракозовца (1867).-М-Л, 1920 С 47.

50 Красное Г В. Викторович В. А Нигилист на рубеже 60-х годов как социальный и литературный тип - Революционная ситуация в России в середине XIX века: деятели и

историки -М, 1986. С 28-29.

51 ГА РФ. Ф 109 Оп 223 Д 34 Л 29.

52. Зайцев В А. Новая нравственность.-Шестидесятники-М. 1989 С 165

53 Герцен А И Собр. соч. в 30-ти томах. Т 20 Кн. 1 -М, 1959. С. 344

54 "Современник". 1864. - 1. С.28.

5 5 Шелгунов Н В, Шелгунова Л. П. Михайлов М Л. Воспоминания в 2-х томах. Т. 1. -

М, 1967 С 215.

56 Могиявнер М. Мифология "подпольного человека"' радикальный микрокосм

в России начала XX в. Как предмет семиотического анализа. - М. 1992. С. 22. 57. Короленко В Г История моего современника. Т. 1-2. Л 1976. С. 325

58 Шелгунов Н. В, Шелгунова Л П. Михайлов МЛ. Воспоминания в 2-х томах. Т. 1. -

М. 1967 С. 214

59 Писарев Д И. Соч. в 4-х томах. Т. 4. - М, 1956 С. 12-15

60 Там же. Т. 4. - М. 1956. С. 16,25. 61. Там же Т. 3. - М. 1956. С. 64

62 Там же. Т/4. - М, 1956. С. 24

63. Хейзинга Й. Homo ludens - М, 1992 С 249.

64 Цит по: Шилов А А. Каракозов и покушение 4 апреля 1866 г. - Пг, 1919. С 24

65 Цит. по Плоткии Л А. Д И. Писарев, Жизнь и деятельность. - М.-Л, 1962. С. 20.

66. Худяков И. А. Записки каракозовца. - М.-Л. 1930 С 92

67 Блестки и изгарь. - "Домашняя беседа". 1863. "45 С 369-370

68 Гарибальдинка - род круглой шляпы без полей. Подобный головной убор можно увидеть на портретах Джузеппе Гарибальди или на картинеН. Ярошенко "Курсистка"

69 Там же. С. 371.

70 Там же. С. 374.

71. ГА РФ. Ф. 272 On 1 Д 14. Л 207 об. 72 Там же Д 16. Л. 11

73. Лопатин Г. А Автобиография (1845-1918) Показами и письма.-Пг. 1922. С 140

74 ГА РФ. Ф. 109 Оп 223 Д. 34 Л. 27.

75. Лопатин Г. А. Автобиография (1845-1918) Показания и письма - Пг. 1922. С. 26.

76. ГА РФ. Ф 95 On 1 Д. 379 Л. 7 об

77 Профессор Духовной Академии О сини и.

78. ГА РФ. Ф. 95. On. 1. Д 379 Л. 13, 14.

79. Там же. Л. 14.

80. ГА РФ. Ф. 109 Оп. 223. Д 34. Л. 26.

81 ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д 17. Л 293-293 об.

82 Гончаров И. А Обрыв. - М. 1980. С. 603

83 ГА РФ Ф 272. On 1. Д 17. Л. 115.

84 Там же Л. 245.

80 "Отщепенцы". Путь к терроризму (60-80-е годы XIХвека)

85. Цит. по - Рудницкая Е. Л. Шестидесятник Николай Ножин. - М, 1975. С. 39.

86. ГА РФ. Ф 109.1 экспедиция. 1865. Д. 205. Л. 8-11 об.

87 Политические процессы 60-х. Под редакцией Б П. Казьмина - М -Пг. 1923 с 206

88 ГА РФ Ф. 109. 1 экспедиция. 1864 г. Д. 92. Ч 2. Л 15 об. - 16.

89 Маркелава AT. Воспоминания. Знаменская коммуна. - Литературное наследство. Т. 71. - М. 1963. С. 443.

90 Сажам В. Н. Книги горькой правды - М. 1989. С 163.

91. ГА РФ Ф. 109. 1 экспедиция 1865. Д. 205. Л. 8-11 об.

92. ГА РФ. Ф 272. On. 1. Д. 15. Л. 14.

93. Водовозоеа Е. Н. На заре жизни. Т. 2. - М.-Л, 1934 С. 215

94. Паперно И Семиотика поведения: Николай Чернышевский - человек эпохи реализма. - М. 1996. С. 16-17.

95. Там же С 160 96 Там же. С 183.

97. Цит. по; Чсшихин-А"яринскмйВЕ. Н. Г. Чернышевский. - Пг. 1923. С. 129.

98 Водовозоеа Е. Н Назаре жизни. Т. 2. - М.-Л... 1934. С. 228

99 ГА РФ. Ф. 272 ОпЛ. Д. 13. Л. 130 об.

100. Оболенский Л Е Литературные воспоминания и характеристики - "Исторический вестник" 1902. Январь. С. 130,126.

101. ГА РФ. Ф. 272. On. I. Д. 16. Л. 10 об.

102. Там же Л. 199.

103. Там же Д. 15. Л. 220

104. Там же. Д. 16. Л. 163 об

105. Там же Д 19 Л. 70-70 об

106 Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 1. - М.-Л. 1928. С. 209.

107 ГА РФ. Ф. 272 On. 1. Д 15. Л 345.

108 Там же. Д. 14. Л. 300. 109. Там же. Д. 17. Л. 115. НО Там же Д 16 Л. 165 об 111 Там же Д. 18 Л 67

112. Там же. Д. 19. Л. 54.

113. Шелгунов НВ Воспоминания. - М.-Л. 1923. С. 82.

114 Николай Васильевич Соколов (1835-1889) - автор книги "Отщепенцы" (1866), которая представляет собой исторические очерки о личностях, ратовавших за справедливое общественное устройство. Тираж "Отщепенцев" за небольшим исключением был уничтожен, в 1872 году в Цюрихе вышло второе издание книги. Судя по воспоминаниям современников, это произведение ценилось радикальной интеллигенцией "на вес золота".

115 Соколов И В. Отщепенцы. - Шестидесятники.-М. 1984 С 304

116. ГА РФ Ф. 272. On. 1. Д, 13. Л. 436.

117. Там же.

118. Чернышевский ИТ Что делать'' - Л. 1975. С. 148,150

119. Там же С. 215

120. ГА РФ. Ф. 272 On. 1. Д 16. Л. 167

121. Чернышевский ИТ. Что делать" -Л, 1975. С. 149.

122. ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д 16. Л. 432.

123 Среди крестьян этих нигилистов воспринимали как "секту "наделистов" кото-рал всех наделить землей хочет". (См... Белый террор или выстрел 4 апреля 1866 г. Рассказ одного га сосланных под надзор полиции. - Лейпциг, б/г. С. 57-58).

124. ГА РФ. Ф. 109 Оп. 223 Д. 31. Л. 115.

125. ГА РФ. Ф 272.0л. 1. Д 14. Л. 264; Д. 16. Л. 168. Д. 19. Л 132 об.-Д, 20 Л 25

126. Там же On. 1 Д 78. Л 132

127. ПантелеевЛ. Ф Из воспоминаний прошлого - М.-Л. 1934. С. 79.

128. Лемке М Политические процессы в России 1860-х, - М.-Пг, 1923. С. 19.

129. Засулич В. И. Нечаевское дело. - Группа "Освобождение труда" (Из архивов

Г. В. Плеханова, В И. Засулич, Л. Г Дейча) Сб. - 2. - М, 1924. С. 35.

130. Булгаков С. Н. Христианский социализм споры о судьбах России. - Новосибирск, 1991. С. ПО.

131 ГА РФ. Ф. 272. On. 1 Д. 19. Л. 168

132. Покушение Каракозова Стенографический отчет Т. 1. - М, 1928. С. 311.

133. Покушение Каракозова. Стенографический отчет Т. 2. - М-Л... 1930 С 10

134. ГА РФ. Ф 272. On. 1. Д. 19 Л 168

135. Там же. Д. 16. Л. 168.

136. Там же. Д 15. Л. 88.

137 Покушение Каракозова Стенографический отчет Т. 1. - М, 1928. С. 154

138 ГА РФ. Ф. 272. Оп.1, Д 14. Л. 15боб, 314-314об, 341 об.

139. Там же. Д. 12 Л. 315 об. Д. 13. Л. 205 об.

140. Кожишна Е. Н. За полвека 1862-1912. Воспоминания, очерки, характеристики -

М, 1913. С. 53.

141 Покушение Каракозова Стенографический отчет Т. 2.-М.-Л, 1930. С 90-91

142. ГА РФ. Ф 272. On. 1. Д. 18. Л. 7.

143. Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2. - М.-Л. 1930. С. 289

144. Там же. С. 128

145. ГА РФ Ф. 272. On I Д. 16. Л. 317.

146 Там же. Д. 18. Л 64

147 Там же. Л 63 об.

148. Козлинина ЕМ. За полвека 1862-1912. Воспоминания, очерки, характеристики. -

М, 1913. С. 60-61.

149. ГАРФ. Ф 272 On 1 Д 12 Л 411

150. Там же. Д. 18 Л. 38

151. Покушение Каракозова Стенографический отчет. Т. 2 - М.-Л. 1930. С. 227

152. Покушение Каракозова Стенографический отчет Т. 2.-М.-Л. 1930. С. 91-92. 153 Покушение Каракозова Стенографический отчет. Т. I -М. 1928. С. 88,196

154. ГА РФ Ф. 272 On. 1 Д. 15. Л 89

155. Там же. Д. 16 Л. 425.

156. Там же. Д, 15. Л 90 157 Там же Д. 19. Л. 161

158. Там же Д 12. Л 120; Л 21-21 об.

159. См.: Записки сенатора Есиповича - "Русская старина". 1909. - 1, С. 127; Ее* геньев В. Дело Каракозова и редакция "Современника". - "Заветы". 1914. - 6. С. 78.

(60 Из воспоминаний 3 К Ралли - Революционное движение 60-х годов. - М

1923. С. 138

161. Белый террор или Выстрел 4 апреля 1866 г. - Лейпциг, б/г С 24-25.

162. ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д. 14. Л. 126; Д. 16. Л. 147; Л. 179 об.

163 Брстко-Брешковская Е. К. Из моих воспоминаний. - СПб. 1906. СЮ.

164. ГА РФ. Ф 272. On. I. Д 12 Л. 21-21 об... Л. 120.

165. Там же Д П. Л. 193 об-194

82

Отщепенцы". Путь к терроризму (60-80-е годы XIX

века)

166. Цит. по: Корякин Ю. Самообман Раскольиикова. - М. 1976 С 99-100

167. ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д. 18. Л. 86-86 об.

168. Цит по: Алданов М. Очерки. - ML, 1995. С. 573.

169. Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2.-М.-Л. 1930 С 272,276

170. Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. 2.-М.-Л. 1930. С 311-313

171. Цит. по: В. Базанов. И. А. Худяков и покушение Каракозова. - "Русская литература". 1962. "4. С. 151.

172. ГА РФ. Ф. 272. On. 1. Д. 13. Л. 114; Д. 14. Л. 281.

173. Орсиниевские бомбы - взрывное устройство, названное по имени деятеля итальянского Рисорджименто Феличе Орсини (1819-1858). 14 января 1858 года он бросил бомбу в карету французского императора Наполеона III, надеясь таким способом подтолкнуть европейское освободительное движение и создать благоприятную обстановку для революции в Италии.

174. Рудницкая Е. Л. Дьяков В. А. Рукопись М. А. Бакунина "Международноетайное общество освобождения человечества". - Революционная ситуация в России 1859-1861.-М. 1974. С. 300.

175. См.: Рудницкая Е. Л, Дьяков В. А. Новые материалы о Тайном интернациональном братстве М. А. Бакунина. - Проблемы итальянской истории. - М. 1972

176. Рудницкая Е. Л, Дьяков В. А. Рукопись М. А. Бакунина "Международное таинк общество освобождения человечества". - Революционная ситуация в России 1859-1ю1-

М' 19177СЦитЭпо: Рудницкая Е. Л. Дьяков В. А. Новые материалы о Тайном зональном братстве М. А. Бакунина. - Проблемы итальянской истории - м,

178. Хейзинга Й Homo ludens. - М. 1992. С.18.

179. Соколов ИВ. Отщепенцы. - Шестидесятники.-М. 992.l.ii.

180. Достоевский ФМ. Собр. соч. в 12 томах. Т. 12 - М. vm.

181. Хейзинга Й Homo ludens. - М. 1992. С. 23