Заметка

Федор Гладков || "Цемент" || текст романа

Фёдор Гладков

ЦЕМЕНТ

Роман

по изданию Харьков: Прапор, 1983 г.

"Я ЖИЛ И ДЫШАЛ ЭТОЙ БОРЬБОЙ..."

Отгремели громы гражданской войны, и советский народ с энтузиазмом перешел к хозяйственному строительству. Началась героическая битва на мирном фронте.
Главной задачей литературы социалистического реализма становится изображение великой созидательной работы, свободного труда советского человека.

В советской литературе к тому времени уже появились книги, посвященные теме труда. Завоевали народное признание классические произведения Маяковского, стихи Бедного, Безыменского и других поэтов. Что касается прозы, то здесь было сделано значительно меньше - объемный, художественно полноценный образ героя новой эпохи еще не был создан. А такой герои уже существовал в жизни, и читатель мечтал увидеть его в литературе. Федор Гладков первым из советских писателей откликнулся на этот зов времени.
Федор Васильевич Гладков (1883"1958), один из основоположников советской литературы, начал свою творческую деятельность задолго до Великой Октябрьской социалистической революции (первый его рассказ был напечатан в 1900 г.). Трудным было начало его жизненного пути, но именно оно определило основную тему его дореволюционного творчества. Бывшему нищему крестьянскому мальчонке из захудалой старообрядческой деревни Чернавка Саратовской губернии (ныне Пензенской области), ценой нечеловеческой борьбы за существование превратившегося в народного учителя и профессионального революционера, были близки и понятны страдания и чаяния простого народа. Свои произведения он посвящает жизни рабочего люда, крестьянской бедноты, каторжников, босяков. Самым значительным из них является рассказ "Пучина" (1916) - о неизбежности и закономерности роста революционного самосознания народа.
По свежим следам своего участия в революционных боях за Советскую власть и сражениях с белогвардейцами на Черноморском побережье Гладков пишет рассказ "Зеленя" (1921). отразивший события гражданской войны в казачьих станицах на Кубани.
Но по-настоящему талант Федора Гладкова раскрылся в романе "Цемент", напечатанном в 1925 году. О том времени, когда создавался роман, он говорил:
"Родились новые люди, зарождались новые формы быта, общественных отношении. Я жил и дышал этой борьбой, как рядовой партии и работник. И в этой борьбе впервые вспыхнула во мне новая система образов, я весь был захвачен поэмой "Цемент".
Роман "Цемент" явился первым большим произведением о героика хозяйственного строительства, созидательной силе социалистической революции, в котором по-новому был показан герой в его конкретном Деле, в его поступках, в героике и обыденности, небывалом размахе и богатстве его внутреннего мира.
А современность и своевременность романа были сразу отмечены А. М. Горьким. Он писал (23 августа 1925 года) Гладкову об огромном социально-историческом значении "Цемента": "На мой взгляд, это очень значительная, очень хорошая книга. В ней впервые за время революции крепко взята и ярко освещена наиболее значительная тема современности - труд. До Вас этой темы никто еще не коснулся с такой силой. И так умно".
Уже в самом заглавии выражен глубокий смысл романа: цемент - это символ несгибаемой воли партии коммунистов, которая цементирует, скрепляет, направляет живые, лучшие силы народа на победу и созидание.
Перед нами оживает целая эпоха народной жизни первой половины 2о-х годов. Здесь и новая экономическая политика, и партийная чистка, и преодоление мелкобуржуазной стихии, и ломка старого и строительство нового быта, и привлечение к работе буржуазных специалистов, и процесс овладевания передовыми техническими знаниями, и борьба с вредительством и остатками белогвардейских банд.

Образ центрального героя романа - Глеба Чумалова, как и образы других героев, раскрывается в борьбе за жизнь завода, за его скорейшее восстановление. Этим прежде всего обусловлены единство, гармоническая цельность композиции "Цемента".
Узловыми моментами сюжета являются чаще всего массовые сцены. Показывая революционное мужество, благородство Глеба, автор нигде не противопоставляет своего героя рабочим. Глеб, революционер-коммунист, организует массы, ведет их за собою и в то же время наравне с ними участвует в общем деле. Это помогает ему всем своим существом почувствовать неотъемлемое и самое благородное качество рабочего человека - любовь к труду. Труд - святая святых, отнять его у рабочего"значит лишить жизнь всякого смысла.
- Понимаете, - говорил Гладков автору этой статьи, - на собственном опыте убедился, как сознание бездействия останавливает дыхание. Нечем дышать. Ложись и помирай... Страшное слово "безработица" - катастрофа, трагедия, разверзшаяся под ногами бездна...
С лирическим пафосом написана глубокая по смыслу финальная сцена романа: пуск восстановленного цементного завода. На торжественном митинге под грохот аплодисментов рабочие чествуют Глеба, называя его самоотверженным героем. Но Глеб, потрясенный радостью, не чувствует себя таковым:
"Что его жизнь, когда она - пылинка в этом океане человеческих жизней".. Нет у него слов и нет жизни, отдельных от этих масс.
Он не помнил, что говорил. Ему казалось, что голос его был слабеньким, надрывным, глухим, а на самом деле слова его, усиленные эхом, гулко разносились по всему взгорью".
Это отнюдь не самоуничижение, а то высокое благородство скромности, которое вызвано чувством достоинства, гордым сознанием неразрывной связи с коллективом.
В образе Глеба Чумалова нашли свое отражение характерные черты передового рабочего первой половины 2о-х годов. Именно поэтому роман стал достоянием читателей не только своего времени: широта и глубина обобщения обусловили ему долгую жизнь в литературе. Роман "Цемент" переведен на все языки Советского Союза и .почти на все языки мира.
Однако сразу после выхода "Цемента" в свет вокруг него разгорелась острая полемика, характерная для сложной литературно-идейной обстановки тех лет.
Гладков стремился выразить в искусстве небывалые исторические сдвиги - события, по размаху, но силе, по содержанию знаменующие новую эру в мировой истории. Это новое сказалось во всем: в теме, в расстановке социальных сил, в выборе и характере героев, определяющих движение сюжета и композицию, а также в самом ритме, темпе произведения. Однако некоторые критики не хотели видеть этой новизны. Для них героико-романтический пафос "Цемента" был лишь "героическим штампом", литературным приемом, а Глеб трактовался как выдуманный, тенденциозный герой, якобы "перескакивающий" через трудности.
Одним из тех. кто дал сильный отпор критикам, не понявшим романа был А. В. Луначарский. Он неоднократно писал о "Цементе", называя его массивным, энергичным, первым пролетарским произведением, пронизанным духом нашего строительства, раскрывающим "почти в величественных формах" серию типичных событий и характеров периода восстановления и создания нашего социалистического хозяйства. В 1926 году в статье "Достижения нашего искусства" (журнал "Жизнь искусства", - 19) А. В. Луначарский сказал пророческие слова: "На этом цементном фундаменте можно строить и дальше".
На вопрос, заданный Гладкову в 1955 году, как он относился в свое время к полемике критиков, возникшей вокруг "Цемента", писатель ответил: "Ну, конечно, как все смертные, скорбел и терзался, когда меня хулили, не понимали, и ликовал, когда одобряли, хвалили. Но главное было не в этом: не только почти все время, но все эмоции уходили на яростную борьбу (и в устных выступлениях, и в прессе) за революционные принципы, за нового героя в жизни и литературе. Все "личное" отодвигалось на второй план.
Однако не думайте, что мы были аскетами: мы отличались чертовской жизнерадостностью и жизнеспособностью" (письмо к автору этой статьи от 8 июня 1955 года).
Социально-политическая обстановка того времени заставляла Гладкова бороться за свою тему, за своего героя и после выхода романа в свет. Молодая Страна Советов, восстанавливая разрушенное интервентами и белогвардейцами народное хозяйство, продолжала жить "лихорадкой борьбы", и Гладков горел в революционных боях с не меньшей силой, чем в гражданскую войну. Защищая свои принципы, он пишет в конце 1925 года (журнал "Журналист", 1925, - 10): "Подлинным писателем современности может быть только тот, кто способен не только объяснять ее, но и преображать, не только жить настоящим, но и уметь видеть будущее. Современный наш писатель неизбежно должен быть романтиком в революционном значении этого слова. Только такой художник и создает новую литературу".
И действительно, роман "Цемент" явился одной из основных вех на пути развития советской литературы. В годы первых пятилеток традиции "Цемента" нашли свое отражение в книгах, посвященных социалистическому преобразованию страны. Выдержав испытание временем, он продолжает жить и в паши дни - его традиции ощущаются во многих произведениях о коммунистическом строительстве, о рабочем классе.
...Более полувека прошло со дня выхода "Цемента" в свет. И вот в июльском номере журнала "Вопросы литературы" за 1975 год появилась неизвестная статья Луначарского1 (ее нет ни в собрании его сочинений, ни в библиографических справочниках), посвященная творчеству Эмиля Золя, где "Цемент" назван "одним из лучших коммунистических романов".
Коммунистический роман... Такого определении за все 5о лет не было ни в нашей, ни в зарубежной прессе. Оно звучит как призыв к дальнейшему изучению "Цемента", к раскрытию еще далеко не исчерпанной глубины идейно-эстетического содержания романа.

Б. Брайнина

1Эта статья в 1928 году была опубликована во французском журнале, редактируемом Анри Барбюсом. (Прим. авт.).

I. ПУСТЫННЫЙ ЗАВОД

1

У порога гнезда

Так же, как три года назад, в этот утренний час раннего марта море за крышами казарм и аркадами завода кипело солнцем, а воздух между горами и морем был винный, в огненном блеске. И голубые трубы, и железобетонные корпуса завода, и рабочие домики Уютной Колонии, и ребра гор в медной окалине плавились в солнце и были льдисто-прозрачны.
Ничто не изменилось за эти три года. Дымные горы в отеках, оползнях, каменоломнях и скалах - такие лее, как были и в детстве. Издали видны знакомые разработки по склонам, бремсберги в камнях и кустарниках, мосты и лифты в узких ущельях. И завод внизу - тот же: целый город из куполов, башен и цилиндрических крыш, и та же Уютная Колония по склону горы, над заводом, с чахлыми акациями и двориками в две квадратных сажени у каждого крыльца.
Если войти в пролом бетонной стены, отделяющей заводскую территорию от городского предместья (была калитка, а теперь пролом), во второй казарме - квартира Глеба.
Сейчас встретит его жена Даша с дочкой Нюркой, вскрикнет и замрет на груди, потрясенная радостью. Даша не ждет его, и он не знает, что испытала она без него за эти три года. Нет в стране троп и дорог, не смоченных человеческой кровью: прошла ли здесь смерть только по улице, мимо рабочих конур, или в огне и вихре разметала и его гнездо?
За стеной, на пустыре, играли чумазые детишки, бродили пузатые козы со змеиными глазами и обгладывали кусты акаций.
А петухи изумленно вскидывали навстречу Глебу красные головы в сердитом окрике:
- Эт-то кто такой?
И сердцем слышал Глеб, что и горы в развалинах каменоломен, и трубы, и рабочий поселок гремят глубоким подземным грохотом...
С горы видно, как между каменными корпусами завода стекают вниз к морю, к пирсам, триумфальными арками, в виде гигантской буквы Н, бетонные устои канатной дороги. Струнами натянуты между ними стальные канаты с застывшими в полете вагонетками, и под ними - ржавая железная кисея предохранительной сетки. И там, на конце каботажа, над ажурной башней, - распластанные крылья электрического крана.
Хорошо! Опять - машины и труд. Новый труд - свободный труд, завоеванный борьбой - огнем и кровью. Хорошо!
Кричат вместе с детишками козы. Пахнет нашатырной прелью свиных закут. И всюду - бурьян и улочки, засоренные курами.
Почему - козы, свиньи и петухи" Раньше это строжайше запрещалось дирекцией.
Навстречу, по дорожке, шли гуськом из Уютной Колонии три бабы с барахлом под мышкой. Впереди - старуха, облика бабы-яги, а две позади - молодые: одна - пухлая, грудастая; у другой - глаза красные и веки красные, а на лицо козырьком натянут платок.
В старухе Глеб узнал жену слесаря Лошака; полногрудая - жинка слесаря Громады, а третья оказалась незнакомой.
Он козырнул в радостном волнении.
- Здравия желаю, товарищи женщины!
А они поглядели опасливо и обошли его. И только жена Громады весело огрызнулась:
- Ну, ну, проваливай мимо! Не наздравствуешься с каждым...
- Да что вы, бабы? Не узнали меня, что ли"
Старуха Лошака остановилась и басом сказала не ему, а себе:
- Да это ж - Глеб! Господи! С того света свалился...
И пошла спокойно, угрюмо своей дорогой.
А Громадиха засмеялась и ничего не сказала. Только издали, самой стены, оглянулась и затараторила:
- Торопись, Глеб Иванович, - беги! Поиграй в жмурки с своей Дашей... Найдешь - опять поженитесь.
Глеб поглядел на женщин и не узнал в них прежних приветливых соседок. Здорово, должно быть, потрепала жизнь заводских баб!
Та же оградка у дворика в две квадратных сажени, и тот же в улицу сортир будкой. Только покорежило ограду - и время и зимние норд-осты, - и сизая шелуха зашелудивила доски.
Вот сейчас с криком выбежит Даша. Как встретит она его, пришедшего из огня и смерти" Может быть, она считает его погибшим, а может быть, ждет его каждый день с того самого часа, когда он глухой ночью оставил ее одну с Нюркой в этой конуре?
Он бросил сумку на землю, а шинель на ограду. Постоял, вскинул руки вверх и в стороны, чтобы успокоиться, и вытер пот с лица рукавом гимнастерки.
И только что хотел подняться на крыльцо - дверь распахнулась.
Женщина в красной повязке, смуглая, густобровая, в мужской косоворотке, стояла в черном квадрате дверей н смотрела на него с изумлением. И когда она встретила улыбку Глеба, в глазах у нее вспыхнула испуганная радость.
Знакомый вздрагивающий подбородок, и чуть припухшие девичьи щеки, и яблочком нос, и поворот головы вбок при пристальном взгляде, и прежние упрямые брови - это она, Даша. А все остальное (что - не назовешь сразу) - чужое, не виданное в ней раньше никогда.
- Дашок, жинка!.. Родная! Ну!..
И бросился к ней, задыхаясь от бурного волнения.
А Даша как стала в дверях, на верхней ступеньке крылечка, так и застыла, только растерянно отмахнулась от Глеба, как от привидения. И тихо пролепетала, густо краснея:
- Это - ты... Ой, Гле-еб".. Милый!..
А в глазах, в черной глубине, вспыхивал неосознанный страх. И как только обнял ее Глеб и впился в ее губы - сразу ослабела она и замерла до потери сознания.
- Ну вот... жива и здорова, голубка...
А она не могла от него оторваться и по-ребячьи лепетала:
- Ой, Гле-еб!.. Как же ты так... Я и не знала... Откуда же ты взялся".. И так... неожиданно!
И смеялась, и прятала у него голову на груди. А он все прижимал ее и чувствовал, как бьется ее сердце, как вся она дрожит в неудержимом трепете.
Они отрывались друг от друга, опьяненно вглядывались в лица, в глаза, смеялись и опять бурно обнимались.
Глеб вскинул се на руки, как ребенка, и хотел унести в комнату, как бывало в первые дни женитьбы. Но Даша вырвалась и с лукавой усмешкой стала оправляться.
- Ух, как распалился!.. И я как сумасшедшая...
Причесывая гребенкой волосы и тяжело дыша, она пятилась от него к калитке. Но вдруг спохватилась и крикнула испуганно:
- Ой, опоздала!.. Бежать, бежать надо, Глеб!..
И уже серьезно, но еще взволнованно говорила:
- Зайди в завком и запишись на паек. Мне страшно некогда. Ах, Глеб... ах, товарищ!.. Даже не верится... совсем стал другой - новый... и родной и чужой.
- Что такое? Дашок!.. Ничего не пойму...
Даша уже стояла у калитки и улыбалась.
- Я обедаю в городе, в столовой нарпита, а хлеб получаю в парткоме. А ты зайди в завком, зарегистрируйся на хлебную карточку. Два дня я не буду - очень срочная командировка в деревню... Пока отдыхай с дороги. Сейчас выезжаю - ждет подвода. Никак не могу...
- Да подожди же, Дашок... Как же так? Не успел носа показать, а ты удираешь...
Он ринулся к ней и сгреб со всего размаху. А она с ласковой настойчивостью опять освободилась.
- Да скажи мне, Дашок, что это значит...
- А я - в женотделе, Глеб.
- Как в женотделе? А Нюрка".. Где же дочка?
- Нюрка - в детдоме. Иди отдыхай. Мне ни минуты нельзя... Разговор у нас будет потом... Сам понимаешь: партдисциплина.
И побежала быстрыми шагами. Красная повязка упрямо дразнила его до самой стены, звала за собой и смеялась.
А потом, у пролома, Даша оглянулась, помахала ему рукой и сверкнула зубами.
Глеб подбежал к заборчику и крикнул:
- Дашок! А Нюрочка-то как же? Должно быть, большая... Я забегу к ней. В каком это доме?
- Нет, нет, не смей! Вместе сходим. А пока отдохни.
Глеб стоял на крылечке и, пораженный, смотрел на уходящую Дашу: никак не мог понять, что случилось.
Три года провел в громе гражданской войны. Эти три года горел он в вихре грозных событий... А как прожила эти годы Даша?
Вот он пришел к своему гнезду, откуда бежал когда-то в безлюдную ночь. Вот опять тот завод, где он гарью и маслом пропитался еще маленьким шкетом. А гнездо - пусто, и Даша встретила не так, как он мечтал.
Он присел на ступеньку крыльца и сразу почувствовал, что очень устал. И не оттого устал, что прошел четыре версты от вокзала, а устал от этих трех лет и от этой странной встречи с Дашей.
Почему эта необычная тишина? Почему стрекочет воздух и куриный шелест ползет по Уютной Колонии"
Не корпуса, а тающие льдины, и трубы голубеют стеклянными цилиндрами. На их вершинах уже нет копоти: сдули их горные ветры, а на одной из труб стрела громоотвода вырвана с корнем" бурей" человеческими руками"
Здесь никогда не пахло навозом, а вот теперь вместе с травой, ползущей с гор, гнилью зацвел пряный скотный постой.
Вон в том корпусе, под горой, - слесарный цех. Трехсаженные окна в эти часы ослепительно пылали когда-то солнцем в бесчисленных переплетах рам, а сейчас в разбитых стеклах - черная пустота.
И город за бухтой, на взгорье, -тоже иной: поседел, покрылся плесенью и пылью, сровнялся со склоном горы, - не город, а заброшенная каменоломня.
А вот оставленная Дашей открытая дверь в пустую комнату... Внизу, в долине, потухший, забытый завод...
Подошел к ограде петух, задрал голову и посмотрел на Глеба одним глазом, зло и нелюдимо.
- Эт-то кто такой?

2

Морок

Напротив, через улочку, в каменном домике с открытыми окнами скандалил пьяный бондарь Савчук. Истерически визжала Мотя, его жинка.
Глеб прислушался и оживился. Он поднялся и пошел к Савчуковой квартире. В комнате было грязно и смрадно. На полу были разбросаны табуретки и одевка. Жестяной чайник дрябло лежал на боку. И всюду была рассыпана мука. Мотя лежала на мешке с картошкой и прижимала его к груди, а Савчук, в разорванной рубашке, лохматый, рычал и колотил Мотю и кулаками и босыми ногами.
Глеб подхватил его сзади под мышки и оттащил назад.
- Савчук! Осатанел ты, что ли! Черт бородатый!.. Ну-ка, отдышись маленько...
Савчук озирался, как чумной, и рвался из рук Глеба.
Мотя опиралась на руку, а другою тянула юбку на голые ноги и визгливо плакала.
Савчук смотрел на Глеба и не узнавал его.
- Это что еще за идолова душа? Ну-ка, проваливай, пока я не набил тебе холку...
Глеб засмеялся, как свой человек.
- Савчук, друг мой!.. Пришел к тебе в гости - принимай, брат.
В ошалелых глазах Савчука вспыхнуло сознание. Он шлепнул по полу грязной ногой и взмахнул руками.
- Хо, идолова душа!.. Глеб, брат ты мой, Чумалов!.. Какая тебя сатана выдрала с того света".. Сукин ты сын!..
И облапил его со всего размаху. Он тыкался мокрой бородой в лицо Глеба и хрипло дышал смрадом сивухи. Потом отпрянул от него, толкнул ногой Мотю и засмеялся.
- Вставай, Мотька! Отложим до другого разу. Посижу я с ним, с идоловой душой, Глебом, поплачу. Вставай. Целуй друга-товарища Глеба, а остальное - до другого разу... Мотя сидела на мешке и плакала. Глеб подошел к ней и протянул ей руку.
- Ну, Мотя, молодчина. За права свои ты здорово дерешься, Здравствуй, дорогая!
Она злобно огрызнулась:
- Отваливай, пожалуйста! Много вас прохлаждается на чужой счет.
- Не уйду, Мотя! Угощай пышками, жаревом, чаем с сахаром - ты же мешочница...
Глеб смеялся, играл с Мотей - ловил ее руки, ласково подставлял себя под удары.
- Чего ты меня гонишь, Мотя? Я и так три года был на войне. Нет, чтобы обрадоваться... так, извольте-с, я же ей и враг... А вспомни, какая ты девка была боевая!.. Хотел я на тебе жениться, да отшиб Савчук, окаянный бондарь...
Мотя опомнилась, испугалась, точно впервые заметила Глеба.
- Ой, что же это такое".. Ведь это же ты - Глеб Иванович... Савчук пьяно захохотал.
- Это же" не баба, Глеб, а жаба. Ежели ты - мой друг, застрели ее из своего пулемета... - И вдруг застонал в отчаянии: - Нет у меня жизни, Глеб, а она жизнь свою спрятала в мешок... Ограбили нас, Глеб!..
Мотя встала и измученно прислонилась к стене.
- Ведь у меня были дети, и я была богатая мать... Где они, Глеб Иванович".. Зачем я такая живу"..
Она смотрела на Глеба мутными от слез глазами. И дрожащими, руками одергивала юбку на коленях и теребила кофту на груди.
Да, не та стала Мотя. Когда-то была ласковая, приветливая, ясная. Помнил ее Глеб в крикливом выводке ребятишек, нежной хлопотухой, воркотуньей-наседкой.
Савчук сел на табуретку и ударил кулаком по столу.
- Дожили, брат, доехали, Глеб!.. Страшно мне, братуха: не смерти боюсь, смерти мне нет. Морока мне страшно и дикого места. Вот он - гляди... Не завод, а сорная яма, козье гнездо... Нет его... А ежели нет его - где же я, Глеб"..
Мотя смотрела на него застывшими глазами. И вдруг конфузливо улыбнулась.
- Оденься, буйвол... Возьми вон рубаху... Ведь босяк босяком.
Глеб засмеялся.
- Чудаки вы, ребята!
- Мотька, жинка!
Савчук подошел к ней, поднял ее, как девочку, и поднес к Глебу.
- Вот тебе моя Мотька... целуйтесь, идоловы души!..
Из-за горы бездымные верхушки труб прозрачно хрусталились пустыми стаканами. И по ребрам горного массива, мохнатого от бурых зарослей держи-дерева и туи, по ржавому бремсбергу мертвыми черепахами валялись ковши вагонеток.
- Завод... Что было и что сеть, друг ты мой Глеб!.. Вспомни, как в бондарнях пели пилы. Какая была музыка!... Красота!.. Эх, товарищ милый!.. Я же вылупился здесь из яйца...
Тосковал по былому заводу Савчук, оплакивал могилу минувшего труда, и глаза его заливались слезами. И в скорби своей он похож был на слепого, с той же слезной улыбкой и высоко поднятой головой.
Стояла рядом с ним Мотя, и была она такая же, как он, - слепая и слезная.
- Я - вся для дома... Я - вся для гнезда и детей. Зачем же ты рушишь последнее"..
- Мотька, чтоб я делал то же, что другие".. Зажигалки" или кадушки клепал для мужиков".. Пускай ты - бродячая собака... Лучше я сгибну, а не продам души своей черту...
И он опять ударил по столу кулаком и заскрипел зубами.
А Мотя стояла и бредила, как во сне:
- Было у нас богатое гнездо, Глеб Иванович... Было... А где оно? Сгибли, сгорели наши ребятки... Ну куда я такая? На что я годна? Разве можно так жить? Вся изошлась я слезами... Не могу я, не могу, Савчук!.. Вот пойду по дорогам и подберу безродных дитят...
Взволновался Глеб и обнял Савчука.
- Ты - мой старый товарищ, Савчук. Еще ребятами пошли мы с тобою на работу. И не наша ли подруга была Мотя? Ты сидел здесь совой и кликал беду по ночам, а я дрался с врагами... Пришел вот "и гнезда своего нет, и завода нет... Мотя - хорошая баба... Будем собирать силы, Савчук... Мы биты, но мы научились и бить... Здорово научились, Савчук... Поверь!..
Савчук ошалело глядел на него и крутил головою.
Мотя прислонилась к Глебу, охватила рукою его шею.
- Глеб, родной... Савчук "хороший? Он, ей-бо, очень хороший... Ах, Глеб, мне ничего не надо... Только бы опять моя грудь налилась молоком... Какая судьба, Глеб!..
- Мотька, не ласкайся к нему невестой: он еще не твой кавалер?
Глеб пожимал руку Моти и смеялся.
- Чудаки вы, ребята!

3

Машины

От Уютной Колонии к завкому можно было идти двумя дорогами: по шоссе, вдоль заводских корпусов, и по путаным тропам на предгорных сбросах, через кустарники, каменные отвалы и широкие площадки былых разработок.
Отсюда завод был виден во всей массе сложных нагромождений: вышки, арки, виадуки, железобетонные и каменные громады зданий, то воздушно-легких, как гигантские пузыри, то кубически-строгих в своей простоте и архитектурной тяжести. Они громоздились, спаянные друг с другом, или монолитно вырастали из горы на разной высоте. А в горных ущельях, по разрушенным бремсбергам, засоренным камнями, брошенными вагонетками и сизым от пыли кустарником, под скалами, над скалами, на отвалах брекчии, одиноко, вразброс, неожиданно высекались из голубого цементняка маленькие домики. Каменоломни радужными террасами ступенились вниз, в ушелья, и исчезали в буйных зарослях молодого леса. И море за заводом струилось миражами от мыса к мысу. От города, с той стороны залива, и от завода в бухту тетивою натягивались два мола с маяками на концах. И видно, как к заводу и пристаням необъятно струились полукружия зыби и раскладывались у берегов снежными бурунами.
Тот же вид, как три года назад. Но тогда и завод и горы потрясались от внутреннего огня. А от скрытого грохота машин и электрического воя заводские храмины, трубы и пирсы были живые, насыщенные силой вулканного напряжения.
Глеб шел по тропе, смотрел вниз, на завод, слушал низинную застоявшуюся тишину, со сверчковым переливом ручейков, и чувствовал, что он стал тяжелым, покрытым каменной пылью.
Тот ли это завод, где он помнит себя с детских лет, где привык ходить по тропам и дорогам с работы и на работу? И он ли это - Глеб Чумалов, рабочий слесарного цеха, синеблузник - идет сейчас по одичалой тропе с угрюмым вопросом и изумлением в глазах"
Раньше он был небритый (усы - колечками), и копоть и железная пыль не сходили с лица (от этого казался смуглым), а теперь - бритый и скулы и нос сизы и шелушатся, обветренные полями. От него не пахнет уже гарью и маслом, и спина не сутулится от работы. Теперь онтолько красноармеец в зеленом шлеме с алой звездой и с орденом Красного Знамени на груди.
Шел он, смотрел на завод, на горные разработки, на трубы, останавливался, думал и злился.
- До чего же довели, окаянные!.. Расстрелять мало мерзавцев... Не завод, а гроб...
Он спустился вниз, к заводу, на пустую площадку, черную от угля, с плесенью ползущей травы. Когда-то здесь громоздились высокие пирамиды антрацита, и кристаллы их цвели смоляными алмазами. Над площадкой обрывалась отвесная скала в желтых и бурых пластах.. Она теперь осыпалась потоками щебня и съедала остатки человеческого труда. По краям полукругом тянулись ветвистые рельсы. Прямо, за парапетом, из провала взлетал ввысь на сто метров голубой обелиск трубы, а за нею пласталось огромное здание электромеханического корпуса.
Завод казался потухшим миром. Норд-осты изгрызли льдистые стекла, горные потоки оголили железные ребра бетонов, и кучи старой отработанной пыли на карнизах опять превратились в камни.
Прошел мимо сторож Клёпка. Длинная на нем рубаха из мешка, до колен, без пояса. Он - в опорках на босую ногу. И опорки у него будто из цемента, и в цементе" ноги.
- Эй, ты... огрызок!.. Чего бродишь тут окаянным покойником".. Прокараулил, черт старый!..
Клёпка равнодушно предупредил по привычке:
- Посторонним лицам вход строго воспрещается!
- Эх ты, борода! Должно быть, и ключи-то все растерял на этой свалке...
- Ключи - без пользы: все замки слиняли... Гуляй вместе с ветром!.. Коза - в заводе... и крысы. А человека - нет... Пропал.
- Сам ты - старая крыса. Забились в норы, как раки, и шатаетесь бездельниками...
Клёпка нелюдимо поглядел на него и зажевал беззубыми челюстями.
- Шляпак с пипкой... Чертячий рог... Тут - некого бодать...
И пошел дальше, шаркая опорками.
С площадки в главный корпус завода шел высокий виадук на каменных устоях. В бетонных стенах пробиты были дыры для пулеметов. Завод был крепостью белогвардейцев. Из завода они сделали конюшни и бараки для военнопленных. И эти бараки были кошмарными застенками в дни интервенции.
Внутри - паутина в цементной пыли. Из далеких сумеречных перекрытий плывет плесенный смрад и старая отработанная пыль. Вот "исполинский массив трубы с вырванной заслонкой. Воздух водопадно ревет в обметанной пылью воронке, плещется косматым вихрем, толкает и всасывает в трубящее жерло. Раньше чугунная заслонка забивала эту жуткую глотку затычкой, и труба с гулом всасывала огненную окалину из цилиндров вращающихся печей. Когда-то они в блеске пламени ворочали свои раскаленные тела чудовищ, и под ними люди тормошились, как муравьи. Чугунными дугами и кактусами путались повсюду тучные трубопроводы.
- Ах, мерзавцы!.. До чего же довели... до чего же довели, негодяи!..
Длинными тоннелями Глеб вошел в машинное отделение. Тут - густой небесный свет и строгий храм машин. Пол выложен цветными плитками, шахматной мозаикой. И черные, с позолотой и серебром, идолами стоят дизеля. Они твердо и четко стоят длинными рядами в кварталах, совсем готовые к работе: толкни - и они запляшут, заиграют зеркальным металлом. Казалось, что воздух струится горячими волнами навстречу Глебу. И маховики стоят и летят. Здесь, как и прежде, все нарядно, чисто, и в каждой детали машин дышит теплом любовная человеческая забота. По-прежнему блистает пол восковым изразцом, и пыль не дымится на окнах; стекла (их - множество) дрожат голубыми и янтарными изломами света. Здесь упрямо жил человек, и от человека жили и напрягались ожиданием машины.
И этот человек, в синей блузе, в кепке, выбежал из переулка между дизелями, вытирая паклей руки и играя белками и зубами. Весь он был цепкий, колючий, пристальный.
- Ха-ха, дружище!.. Ты? Ах, какой же ты - бравый командарм!.. Ну здорово... Вот обрадовал, дружище!..
Здесь он родился (отец был тоже механиком), вырос среди машин, и мир для него существовал только в машинном корпусе. И Брынза и Глеб вместе провели детство и вместе пошли в заводские корпуса.
- Ну и вояка!.. Дай-ка, дай-ка наглядеться... Напялил шлем, а выросли только нос и звезда...
Глеб обнялся со старым приятелем,
- Брынза!.. Друг!.. Ты еще здесь".. Ах, черт бы тебя подрал!.. У тебя тут такой поворот, словно на ходу все машины...
Брынза схватил Глеба за руку и потащил в глубь узкого прохода между дизелями.
- Смотри, дружище, какие сатанаилы... Они у меня как девчата - чистоплотные. А стоит крикнуть: Брынза, начинай!.. - и вся эта веселая механика завертится и забарабанит железный марш... Машины требуют такой же дисциплины, как твоя армия.
- Ну, а козы есть, Брынза? Не пилишь зажигалок? Брынза засмеялся с веселой злобой.
- Хо, эти козлопасы знают меня... А зажигальщиков я выставляю взашей... Воряги, подлецы!.. Я держу вот на случай винт... Видишь" - Он махнул рукой с паклей на ружье в углу. - Как против бандитов... За латунью и медью охотятся...
Глеб ласково гладил блестящие части машин и поглядывал на Брынзу с пытливым удивлением и надеждой.
- До чего же у тебя, друг, живая организация - уходить неохота! И до чего же опаршивел завод... и до чего же люди опаршивели!.. На кой черт торчишь ты здесь, если завод - пустой сарай, а рабочие - бродяги и шкурники"..
Брынза помрачнел. И Глебу показалось, что он враждебно замкнулся. Но он взволнованно прошелся около дизеля и сказал строго:
- Завод должен быть пущен, Глеб. Завод не может умереть... Иначе - зачем делали революцию? Зачем тогда мы? К чему тогда этот твой орден?
И вдруг печально и тихо сказал, будто жалуясь:
- Ты не знаешь, как живут машины... не знаешь... Можно сойти с ума, ежели видишь это и чувствуешь...
Когда замолкли дизеля и люди ушли с завода массами к революции, к гражданской войне, голоду, страданиям, Брынза остался один в молчании механических корпусов. Он жил так же, как жили машины, и был так же одинок, как эти строгие блистающие механизмы. Он остался им верен до конца.
- Завод обязан пойти, Глеб. Если есть машины, друг, они не могут не работать: они, брат, работают даже тогда, когда стоят... Эх, если бы ты мог это знать!... Чувствуешь ты или нет, но ты должен сделать все, чтобы зажечь первую спичку. А на меня ты всегда можешь положиться.
Глеб смотрел на глянцевые тела дизелей и на Брынзу, прислушивался к глухой тишине в стенах и пустотах и чувствовал, что он беспомощен, что нет у него слов для друга: он сам растерялся, сам испуган этим кладбищем. Он здесь чужой, и все чудится ему незнакомым и страшным, как после разгрома, который был давно. Что он может сказать теперь Брынзе? У него, Глеба, даже теплого угла нет, даже жена оставила его в тот миг, когда забывается все, когда ничего не нужно, кроме дорогого человека... Разве она не могла ради него отложить поездку"..

4

Братва

В полуподвальном этаже заводоуправления, в узком сумеречном коридорчике, толпились рабочие. В грязном табачном дыму люди, тоже грязные от сивой пыли каменоломен и дорог, были однолики, будто вечерние тени.
Они метались и орали о пайках, о столовой шрапнели, о керосине, о дачках, о зажигалках и козах.
Дверь в завком была открыта; там"тоже дымная грязь и толкотня. Глеба не узнали, когда он пробирался сквозь людскую толчею, только нелюдимо косились на его шлем со звездой и на орден Красного Знамени. Потом сразу же забывали о нем.
Перед дверями выделывал коленца парень в белом чепчике, в корсете поверх пиджака, с наусниками на бритых губах. Его тискала толпа, а он работал локтями и кричал по-бабьи и балаганно жеманился.
- Ах, паз-звольте приставиться... Пар ве брюк рипаке!..

И-ох, ты, ябы-лочи-ко, д'куда котисься,
Д'как в завком попадешь - обормотисься.

На него глазели, подбадривали его и хохотали.
Задыхаясь от кашля, наскакивал на парня смуглый, чахоточный человек: это был слесарь Громада. Глеб удивился: как здорово скрутило человека за эти три года!
- Брось дискустировать, Митрей! Это довольно совестно с твоей стороны и позорно, и так и дале...
Но Митька оборвал его:
- Ах, товарищ завком, извините-с, простите-с, захлестните-с нервы в узелочек и приколите к пупочку булавочкой... Умер! Сдох! Тронут и потрясен!.. Корсет положу на паркет, шлычку - на поличку, а губную подтяжку "в упряжку: коли вывезет - во всем парате выеду на демонстрацию... Тпру!..
И опять балаганно заломался и, работая локтями, пошел к выходу, а за ним -поползли люди, захваченные зрелищем. Глеб прошел в комнату и стал у стены позади рабочих. За столом сидел горбатый Лошак, по-прежнему черный, проржавленный слесарь. Он сидел грузно, равнодушно, как глухой.
Горласто кричала баба:
- Понасажали вас, брандахлыстов, на нашу шею, проклятых... Вишь, морды какие нахолили!.. Мой чертолом только козе бока чешет, а я ходи на брехню с вами, толстопузыми...
Рабочие толкали ее в спину и давились от хохота.
- Крути крепче, тетка Авдотья!.. Нажимай всем животом - зад выдюжит...
- Молчите, ёрники!.. Для чего их, завкомцев, поставили в головку".. Это вам шагалки" Это - ходыри"
Широким взмахом она подбросила ногу и грохнула чеботом по столу. Юбка задралась и оголила ногу с синими жилками выше коленки.
Лошак сидел равнодушно, как глухой. А Громада вскочил и задохнулся от гнева.
- Гражданка!.. Товарищ!.. Ты же рабочая женщина... Завком выполняет задание... и так и дале... Ты ж должна понимать...
- Крой, тетка Авдотья!.. Отвечай за всех!..
- Молчите, бабьи гвоздари!.. Где мои боты, которые вы мне дали в паек".. На сколь их хватило? В станицу прошлась" да трое разов в столовку за шрапнелью для кормежки свиней... а гляди, какие стали подметки...
Она стащила чебот с ноги и бросила его на стол. Башмак уткнулся разинутой пастью в грудь Лошаку.
Он спокойно взял чебот и с любопытством осмотрел его со всех сторон.
- А ну, баба, ставь дальше свое дело на попа. Послухаем.
Громада не вытерпел, вскочил и замахал рукою.
- Я не могу терпеть, товарищ Лошак... как гражданка несознательно соображает и так и дале... но это с ее стороны позорно и стыдно...
- Терпи, Громада!.. Хорошая баня с паром - на пользу... А вот сейчас мы с ней потолкуем. А ну, сирота-обида, гвоздуй; за какую твою работу получила ты таковые чеботы?
- Ты мне, горбатая шпана, не заливай... Работала - не работала, а получить и я горазда...
- Я спрашиваю тебя: за какую трудовую повинность хотишь получить киселя с молоком? Ну".. Давай другой чебот! Это тебе дали по ошибке... Свиней твоих реквизируем за столовую шрапнель, каковую ты должна кушать сама, ежели голодное брюхо...
Авдотья надавила на рабочих и взбудоражила всю артель до последних рядов.
- Тю, будь ты проклята!.. Держись, братва, береги штукатурку!..
Лошак с тем же угрюмым спокойствием взял чебот и поднял
над столом.
- На, бери, баба!.. Посади мужика за починку и носи. А для веселья приходя сюда другим разом.
Авдотья схватила башмак, села на пол и стала торопливо напяливать его на толстую ногу. Кругом хохотали.
Лошак крякнул, надавил на стол руками и встал. Долго смотрел на всех тяжелыми глазами и опять крякнул.
- Слухай, друзья: вникай, как Советская власть ставит дело на попа... От мужика забрала хлеб на войну с буржуями, от буржуев - заводы, как вот, скажем, наш... А работы - нет. Забрала всякое барахло от буржуев и говорит: обделяйся, рабочая артель, чтоб ничего не пропадало. Куда хотишь, туда и девай... Так хочу высказать: пустим завод, тогда будет инако.
Потом опять сел так же тяжело и угрюмо. Глеб пробрался к столу и козырнул завкомовцам.
- Здорово, товарищи! Прошу любить и жаловать... Прибыл вот к своему станку.
Громада ахнул, взмахнул руками и бросился к Глебу.
- Лошак, друг, разве не видишь".. Глеб Чумалов... Наш Глеб!.. Убитый и живой... Гляди же, Лошак!..
Лошак взглянул на Глеба так же равнодушно, как и на всех рабочих, которые толпились в завкоме каждый день с утра до вечера.
- Вижу. Это нашему козырю - хлюст. Слесарный цех загнил, Глеб: там пилят зажигалки... проклятое место!
Из-за стола он с усилием вытащил длинную и тяжелую руку и медленно протянул ее Глебу.
Подхлынули рабочие разных цехов, смотрели на Глеба с изумлением и растерянностью, как на воскресшего мертвеца, переглядывались, бормотали и, путаясь руками, ловили его обе руки.
- Вот, товарищ Чумалов... Тебе - к прицелу, гляди... Взяли, дескать, в свои руки... Вон оно какое все!.. Прогнали всех хозяев... А гляди, ядри твою корень... Вдрызг! Кто клепку тащит, кто медь с машины дерет, кто ремень режет... Навластвовали!..
А Глеб всматривался в артель и радостно кивал шлемом.
- А-а... бондаря... кузнецы, электрики... слесаря... братва!
Громада протиснулся сквозь толпу со стулом в руках и услужливо поставил его около Глеба.
- Отдай назад, товарищи!.. Дай место товарищу Чумалову! Ведь это - наш боец Красной Армии... И как он есть рабочий нашего великолепного завода, то мы должны им при всяком месте козырять. Когда бы товарищ Чумалов фактически не пострадал... и через зеленых не подался в Красную Армию и так и дале, так, может, многие бы не сделали поступка на предмет вступления в ряды Рекапе... Вот, товарищи, кто такой для нас есть товарищ Чумалов...
Из артели рабочих опять вперебой запели голоса:
- Выжил, брат".. Это - добро, что выжил... Погуляй, значит, здесь. Как-то, браток, погуляешь".. Табак - наше дело.
А Громада уже размахивал навстречу им костлявыми руками, надрывался безгрудным голосом:
- Товарищи, как мы все, рабочий класс, бьем до овладения производством, но стыдно и позор, товарищи, как мы способны на панику... Мы победили на фронтах и все ликвидировали, так неужто мы не имеем сил на хозяйственный труд"..
Глеб молчал, смотрел на тифозные лица рабочих, на дохлого Громаду (сам - маленький, а фамилия - большая, и слова говорит большие), на горбатого Лошака и опять больно чувствовал, что и здесь он не нашел той теплоты и душевной радости, о которой мечтал всю дорогу. Все они были как будто поражены его появлением, но от восклицания и улыбок веяло холодом и отчуждением. Люди как будто испепелились, застыли на всю жизнь. И даже в порывах Громады было что-то вымученное, надсадное до смешного, точно он старался кипятиться больше, чем нужно. Что-то общее было у всех этих людей и с Брынзой и с Дашей. Впрочем, может быть, это оттого, что его расстроила странная встреча с ней?
- Да, друзья... не завод у вас, а свалка. Что же вы делали здесь, братва".. Мы как будто воевали, дрались, а какие дела вы совершали" Кроме коз и зажигалок, ничего умнее не выдумали"
Кто-то хрипло засмеялся сзади, в толпе,
- Ежели бы мы в заводе дурака валяли, будь ты неладно, мы все бы передохли, как мухи... Черт ли в нем, в этом заводе-то?
Этот смех и эти простые слова сразили Глеба: в них была та житейская правда, которая может раздавить любого мечтателя. Не потому ли горячий Громада казался в своем энтузиазме таким смешным и жалким среди этих голодных и грубых людей? Но злой смех и пренебрежение к своему заводу, и к себе, и к своему рабочему долгу взбесили Глеба. Сдерживая себя, он поглядел на рабочих, и лицо его налилось кровью.
- Ну и сдохли бы!.. Вы должны были сдохнуть, а завод держать начеку... Вы же - не громилы и не грабители своего добра...
- Х-хо, нам этак много заливали всякие заливалы, окромя тебя!..
Лошак равнодушно смахивал горстью муху, которая старалась сесть ему на лоб, и басил:
- Прибыл к заводу - это хорошо, Чумалов. Найдем и тебе работу. Будем ставить дело на попа.
Громада смотрел на Глеба горящими глазами и все порывался сказать какие-то большие, непосильные для него слова.
Глеб снял шлем с головы, положил его на стол и смущенно улыбнулся. Но глаза его еще были злы от волнения.
- Пришел вот домой, а жена и не приголубила. Теперь и свою бабу не узнаешь. Все пошло к черту. Зарегистрируй меня, Лошак, на карточку... в столовку и на хлеб...
Рабочие заворошились и повеселели.
- Вво-во!.. Заливай, заливало, а брюхо кушать хотит... Это - по-нашему... С этого бы и начинал... Пришел, брат, к нам - ползи под один колпак... А брюхо кушать хотит...
Громада горячо убеждал рабочих:
- Товарищи, ведь Чумалов есть наш общий рабочий, он - такой же свой... Ведь он страдал в боях и так и дале...
- А мы же о чем".. Брюхо кушать хотит...
Глеб встал, спокойно оглядел всю эту пыльную толпу, и в этом его почти деревянном спокойствии дышало не то отчаяние, не то угроза.
- Товарищи! Что вы мне хотите доказать! Брюхо здесь ни при чем. Брюхо есть брюхо "черт с ним... Надо иметь башку на плечах... А вы свои башки растеряли и из рабочих сделались шкурниками. Меня не возьмешь голыми руками. Пожалуйста, горланьте, клеймите брюхом - мне не обидно: я еще вас не объел... Но мне стыдно от такого разложения у вас. Это - хуже предательства. Вы очумели, товарищи... Ну, вот пришел я... Куда пришел? К себе. Думаете, бездельничать буду, как вы? Нет-с. Драться, не щадя сил. Вы думали, я подох" Нет-с, воевал и буду воевать? Партия и армия приказали мне: иди на свой завод и бейся за социализм, как и на фронте...
Рабочие растерянно щурились и топтались на месте.
- Ставь дело на попа, Глеб. Так я высказываю... Верно! А мой горбыль выдюжит... Верно!..
Громада смеялся, бегал около стола и горел в лихорадке.
...За окном по бетонной дорожке, тяжело опираясь па палку, шел сутулый, по-барски важный старик с серебряной бородкой. Это - он, инженер Клейст... Как и тогда, в дни белогвардейщины, он опять появился на его пути. Хорошо бы сейчас выбежать из завкома и встретить его с глазу на глаз. Вероятно, он испугался бы до смерти...

II. КРАСНАЯ ПОВЯЗКА

1

Потухший очаг

Днем Глеб совсем не бывал дома: эта заброшенная комната с пыльным окном (даже мухи не бились о стекла), с немытым полом, была чужой и душной. Давили стены, негде было повернуться. По вечерам стены сжимались плотнее и воздух густел до осязаемости.
Глеб бродил по заводу, поднимался на каменоломни, заросшие кустарником и бурьяном, и уставал до изнеможения.
Приходил домой ночью, но Даша не встречала его, как в прежние годы.
Тогда было уютно и ласково в комнатке. На окне дымилась кисейная занавеска, и цветы в плошках на подоконнике переливались огоньками.
Глянцем зеркалился крашеный пол, пухло белела кровать, и ласково манила пахучая скатерть. Кипел самовар и звенела чайная посуда. Здесь когда-то жила его Даша - пела, вздыхала, смеялась, говорила о завтрашнем дне, играла с дочкой Нюркой.
И было больно оттого, что это было. И было тошно оттого, что гнездо заброшено и замызгано плесенью.
Как обычно, Даша пришла после полуночи.
Тускло горел копотный язычок пламени в керосиновой лампе, а матовая розетка льдистым цветком висела в воздухе на почерневшем проводе.
Глеб лежал на кровати. Сквозь ресницы следил за Дашей.
Нет, не та Даша, не прежняя, - та Даша умерла. Эта - иная, с загоревшим лицом, с упрямым подбородком. От красной повязки голова" большая и огнистая.
Она раздевалась у стола, жевала корочку пайкового хлеба и не смотрела на него. Лицо ее было утомленное и суровое.
После возвращения из командировки она прибежала домой, но его не застала: он обследовал бремсберги. А ночью она оживленно ухаживала за ним: вскипятила чайник, заварила морковного чаю, высыпала на блюдечко несколько снежных таблеток сахарина и, с лукавым блеском в глазах, подвинула ему ломтик масла - все это для него, мол, она достала в окружкоме. И когда они пили чай, словоохотливо рассказывала о своей работе в женотделе. Расспрашивала его, как он жил эти годы, на каких фронтах воевал.
А потом о Нюрке говорили: Нюрочка - молодчина, в детдоме она чувствует себя свободно. Без ребят ей уже не житье. Как-то Даша взяла ее на праздник домой, но она всё время рвалась обратно. Правда, много, очень много недостатков: в детучреждениях еще питание неважное - трудно с молоком, нет сахара, а о мясе детишки не имеют понятия. Да и персонал ненадежный: надо за каждым глядеть и глядеть... Но все наладится, все утрясется. А что же будет делать он, Глебушка?
Он не слушал ее, отвечал невпопад: следил за нею, старался понять ее, почувствовать всю, пробудить в ней прежнюю молчаливую покорность. Он обнимал ее, брал на руки, распалялся. Она тоже обнимала его, но целовала настороженно, с испуганной тревогой в глазах, и они от этого делались большими и строгими. Когда он бросался к ней, взбешенный страстью, она рассудительно и сердито приказывала:
- А ну, подожди!.. Стой-ка! Одну минутку!
И эти холодные слова отшибали его, как пощечины. А она оскорбленно упрекала его:
- Ты во мне, Глеб, и человека не видишь. Почему ты не чувствуешь во мне товарища? Я, Глеб, узнала кое-что хорошее и новое. Я уж не только баба... Пойми это... Я человека в себе после тебя нашла и оценить сумела... Трудно было... дорого стоило... а вот гордость эту мою никто не сломит... даже ты, Глебушка...
Он свирепел и грубо обрывал ее:
- Мне сейчас баба нужнее, чем человек... Есть у меня Дашка или нет".. Имею я право па жену или я стал дураком? На кой черт мне твои рассуждения!..
Она отталкивала его и, сдвигая брови, упрямо говорила:
- Какая же это любовь, Глеб, ежели ты не понимаешь меня? Я так не могу... Так просто, как прежде, я не хочу жить... И подчиняться просто, по-бабьи, не в моем характере...
И уходила от него, чужая и неприступная.
С каждым днем она все больше отдалялась от него, замыкалась, и он видел, что она страдала. И он страдал от обиды и злобы на нее. Он решил, что кто-то стоит у него на дороге, что Даша, должно быть, нашла кого-то другого за эти годы: она не хочет делить свою любовь между ним и тем неизвестным ему соперником. Чем же иным можно объяснить ее неподатливость? Не может быть, чтобы за три года она не тосковала по мужчине, а при встрече с ним, Глебом, не отдалась бы ему самозабвенно... Глупо рассуждать ночью о каком-то человеке, когда он бешено обнимает се. Ведь и он видит, что она волнуется, едва владеет собою, и под рукою у него бурно бьется ее сердце.
И вот сейчас она еще дальше от него, чем в первые дни. До каких же пор, черт возьми, будет продолжаться эта канитель?
- Скажи мне, Даша, как это понимать".. Вот я был в армии, не имел ни отдыха, пи срока, чтобы подумать о себе. А пришел домой - и стало тошно. Не сплю по ночам - жду тебя. Живу я здесь неделю, а дома ночевала ты только три раза. Ведь мы же не виделись с тобою три года.
Она вздохнула и ласково усмехнулась;
- Да, три года, Глеб.
- Ни черта не понимаю, хоть убей... А помнишь ту ночь, как мы с тобой расставались? Помнишь, как ты за мной ухаживала на чердаке? И как плакала, когда расставались! Эти твои слезы не забывались ни на один день. Что случилось, Даша?
- Ах, Глеб, как много перемен!..
- Ну, вот... я об этом и говорю...
- Видишь ли, Глебушка... когда-то я была дурочкой. Прямо вспоминать стыдно...
- Так. Выходит, Дашок, что я напрасно сюда ехал... Прежнее - к черту?
Даша пристально посмотрела на него, потом задумчиво отвернулась к ночному окну.
- Чего ты хочешь, Глеб? О чем ты думал эти годы? Ты бросил меня одну на произвол судьбы, и я сама боролась за свою жизнь. Я научилась чувствовать тепло даже зимою в нетопленой комнате (топливный у нас кризис). И обедать привыкла в столовой нарпита. - И пошутила с улыбкой: - Видишь, и я - свободная советская гражданка.
Глеб сел на кровать, и в глазах его, видевших смерть и кровь, вспыхнул испуг.
- А Нюрка" Может быть, ты и дочку выбросила свиньям, как свободная женщина?
- Ну, уж это совсем глупо, Глеб!..
Она сняла повязку и бросила се на стол. Стриженые волосы рассыпались, и каштановые косицы упали на глаза. Стала она похожа на мальчишку. А смотрела она на Глеба как-то сверху вниз, с умной снисходительностью, и улыбалась.
Во тьме, за окнами, в ущелье, одиноко вздыхала ночная пичуга: хлип-хлип... и под полом шуршали землею и щебнем голодные крысы.
- Ну, хорошо, Даша. А если я завтра пойду в детдом к приведу Нюрку домой" Что ты на это скажешь?
- Пожалуйста, Глеб. Ты - отец. Ухаживать я за ней не могу - некогда. А если хочешь быть нянькой - сиди с ней. Буду очень рада.
- Но ведь ты же - мать, С каких это пор ты превратилась в кукушку? Бросила ребенка черт его знает куда, а сама носишься высунув язык...
- Я - партийка, Глеб. Не забывай этого.
Глеб встал с кровати и отошел к двери. И опять почувствовал, что ему тесно: душили стены, и пол зыбился и трещал под сапогами. Даша взяла с кровати подушку и одеялку, вынула из комода простыню и постелила на полу постель. Потом быстро приготовила кровать и Глебу.
Нужно было решить: любила ли она его, как прежде, или эта любовь умерла, и вместе с любовью ушла в прошлое и сама Даша?
Кого она за эти годы грела и ласкала своим телом? Разве может здоровая и сильная женщина оставаться пустоцветом?
- Да, гражданка, было дело... Расставались - плакали, встретились - слова сказать не о чем...
- Почему же, Глебушка? Я очень хочу говорить... И много у меня хороших слов. А ты сводишь все к одному...
Но он не слушал ее и ворчал:
- Три года я думал: вот, мол, ждет меня жена. Ждет и - все такое... А приехал - стал вдовцом. Будто женатый я был только во сне. Конечно, был муж, да только - не я.
Даша повернулась к нему в изумлении, и глаза ее блеснули гневом.
- А разве там у тебя не было баб без меня? Признайся. Ведь я еще не знаю: здоровый ли ты или пришел с гнилой кровью.
Сказала это она сквозь зубы, небрежно, по убежденно. Она видела его насквозь, и он смутился.
- Ну, на фронте всяко случается. Нельзя же становить на одну линию мужчину и женщину. Что допустимо мужику - бабе недопустимо.
Даша разделась, но не легла - прислонилась к стене, не стыдилась. Знающим взглядом она скользнула по фигуре Глеба и опять ответила небрежно, сквозь зубы:
- Милое дело: у бабы - иное положение. У нее, вишь ты, лихая судьба - быть рабой и не знать своей воли: быть не в корню, а в пристяжке. По какой это ты азбуке коммунизма учился, товарищ Глеб?
Он не узнавал ее: какая-то невиданная сила дышала в ней. Ее прямота и дерзость сбивали его с толку. Разве она раньше смела говорить с ним таким независимым тоном? Она жила тогда его умом и отдавалась ему вся без остатка. Откуда у нее такая смелость и самоуверенность?
Он подошел к ней и тяжело посмотрел в ее лицо.
- Так, значит, это - правда? Да?
За окном была душная тишина в звездах, сверчках и ночных колокольчиках.
Там, за заводом, у пирсов, - море в фосфорическом дыме. Оно поет и вздыхает прибоем.
- О твоих бабах, на фронте я тебя не спрашиваю, Глеб. Какое тебе дело до моих зазноб?
- Так имей же в виду, Дашка: я добьюсь... я сумею докопаться до твоих тайных дел... Запомни!
Она отошла от стены и сверкнула глазами.
- Поосторожнее, Глеб. Я умею играть бровями не хуже тебя.
Откуда у нее эта небоязливая речь? Где она научилась так гордо вскидывать голову и отражать глазами занесенный удар?
Не на войне, не с мешком на горбу, не в бабьих заботах: проснулся и окреп ее характер от артельного духа, от огненных лет, от суровых испытаний и непосильной женской свободы.
Чувствовал он, что теряет почву под ногами, что становится смешным в ее глазах. Взбешенный своим бессилием, он схватил ее руки и сдавил их так, что затрещали косточки. Но она и виду не показала, что ей больно,
- Брось руки, Глеб! Слышишь? Уходи прочь!
Но он сгреб ее в охапку и бросил на кровать. Завязалась борьба. Она извивалась, рвалась из его рук, и голое ее тело бесстыдно корчилось от натуги. Вдруг ловким ударом ног она сбросила его на пол и быстро вскочила с кровати. Бледная, она одернула рубашку и, задыхаясь, с презрением сказала;
- Я не позволю так с собой обращаться, Глеб. Ты еще не знаешь меня с этой стороны? Узнай - не лишне. Вот так большевик!.. Вояка, а мозгов не завоевал...
Он сидел на полу и, укрощенный, скрипел, зубами.
- Туши огонь, Глеб, ложись. Пусть схлынет дурь. Сейчас ты не способен думать. Все равно ни к чему не придем.
- Я ничего не понимаю, Даша... У меня огонь в душе...
- Ложись и успокойся, Глеб. Я задыхаюсь от усталости. Завтра опять командировка в деревню. Кругом - бандиты, нападения...
Она подошла к столу и потушила лампу. Он слышал, как она легла, зашуршала одеялом и замолкла. И ему было мучительно и от обиды и от стыда. Хотелось броситься к ней, бить ее, терзать и плакать, - плакать и умолять о ласке. Так молчали они долго и не шевелились. Он ждал, надеялся, что она встанет, подойдет и нежно, без слов прижмется к нему. Но она лежала без движения, даже дыхания ее не было слышно.
- Даша, родная!.. Не мучай меня... Почему ты такая неласковая"..
Она взяла его руку и приложила к груди.
- Милый, возьми себя в руки... успокойся... Давай немножко поймем друг друга... Подожди, родной... Мне тоже нелегко. Но такое, о чем надо подумать. Я только о тебе тосковала эти три года...
В окне звенело небо звездами, и где-то - должно быть, в горах - раскатистым эхом рокотал далекий гром. Это пел лес в ущельях от ночного норд-оста.

2

Детдом

Утром сквозь сон почувствовал Глеб, что в комнате играет солнце. От окна к двери и от двери к окну гулял воздух, насыщенный весной. Даша стояла у стола и закручивала на голове огненную повязку.
Она поглядывала на него и улыбалась.
- Я уже, Глебушка, успела набросать доклад о детских яслях. Выработала смету, а взять негде... Такие мы голоштанные!.. Надо бы маленько ущемить буржуазию. Да! ведь ты еще не видал Нюрки. Хочешь, пойдем вместе в детдом? Он здесь рядом!
- А ну-ка, Дашок, пойди сюда!..
Даша подошла с лукавым вопросом в утренних глазах.
- Ну? А дальше что?
- Дай руку. Вот. - Оба помолчали, улыбаясь и прислушиваясь друг к другу. - Черт тебя поймет: будто и прежняя, а все-таки - новая... А может быть, и я сам - не слесарь? Хорошо... будем учиться. Теперь и солнце работает не тем боком.
- Да, Глеб, может быть, и солнце стало другим. Все изменилось - это правда. И ты стал иным: не то моложе, не то старее - не знаю... А у меня все внутри перевернулось... Ты вот на меня злишься, а ведь сам виноват: ты и не поинтересовался, как я жила и в каком огне горела. Если бы ты хоть немножко меня узнал и почувствовал, не так бы грубо со мной обращался. Эх ты, детина!..
И она засмеялась и выбежала из комнаты на крылечко.
- Ну, ну, сражайся! Я жду тебя...
Вплоть до детского дома Даша шла впереди, по дорожке, которая виляла в кустах туй и кизила. Она пряталась в них и опять вспыхивала красной повязкой.
Детский дом имени Крупской громоздился в ущелье, в охапках садовых деревьев. Стены были сложены из дикого камня грубой, крепкой кладки, с потоками цемента. Окна большие, как двери, - были открыты, и из темных пустот вырывался птичий разноголосый гам. Массивная лестница шла на второй этаж изломами, с цементными вазами на тумбах. На веранде спелыми дыньками зрели на солнце головенки ребят, а лица их издали казались мертвенно-исхудалыми. Кто они - мальчики" девочки" - не поймешь: все в серых длинных рубахах. И няни - тоже серые, в белых косынках - млели на солнце.
А вправо, за корпусами и над корпусами, небесной синью кипело в ослепительных искрах море.
Черным жучком-плавунцом бежал от пирса и каботажей портовой катер, и между ним и каботажами натягивались нити треугольника. И город, и горные дали были четки и близки.
...Вот оно - и горы, и море, и завод, и город, и дали, уходящие за горизонты, - вся Россия - мы... Все эти громады - и горы, а завод, и дали - поют в недрах своих о великом труде... Разве руки наши не дрожат от предчувствия упорной работы? Разве сердце не рвется от напора крови".. Это - рабочая Россия, это - мы, это - новая планета, о которой мечтало а веках человечество...
Даша стояла у лестницы и пристально улыбалась ему навстречу,
- Какой воздух хороший, Глеб, - будто море!.. Весна! Нюрка живет на втором этаже.
И опять пошла на несколько ступеней впереди. И шла, как домой, и была она здесь своя, как дома.
С веранды увидел Глеб детишек, которые рыскали в кустарниках, в чаще чахлых деревьев. Кучками барахтались в земле - рылись жадно, торопливо, по-воровски, с оглядкой. Копают, копают - рвут друг у друга добычу. А вон там, у забора, детишки копошатся в навозе.
Глеб кивнул на ребятишек и, пораженный, уставился на Дашу.
- Ведь они передохнут у вас с голоду, Дашок... Расстрелять вас надо за вашу работу...
Даша удивленно подняла брови, взглянула вниз, и подбородок у нее дрогнул от улыбки.
- Ах, это" земляные работы".. Это не так страшно: бывает хуже, Если бы не было глаза "все передохли бы как мухи. Пооткрывали дома, а кормить ребят нечем. Персонал, дай волю, перегрыз бы горло детям. Впрочем, есть кое-кто хорошие... нашей выучки...
- И Нюрка - тоже? И она так же копается в земле и в навозе, как эти голодные чушки"
- А чем же Нюрка лучше других" Бывала и с Нюркой беда. Если бы не наши женщины "детей бы съели вши и зараза.
Когда они шли с горы, дети были уже на веранде, а когда поднялись на веранду - и дети и няни пропали. Должно быть, побежали передать весть о гостях.
В зале было много солнца, и воздух был густой и горячий. Топчаны стояли в два ряда, в белых и розовых одеялках в прорехах и заплатах. Дети одеты были в серые балахончики. На стенах висели мазюльки - клубные работы ребят. Няни почтительно останавливались.
- Здравствуйте, товарищ Чумалова! Заведующий сейчас придет.
Даша чувствовала себя здесь хозяйкой.
- Нюрка, я "здесь!.. Нюрка!..
Девочка в балахончике (маленькая - меньше всех) уже с визгом и смехом бежала навстречу. Дети тоже визжали и неслись за нею.
- Тетя Даша пришла!.. Тетя Даша пришла!..
...Нюрка! Вот она, чертенок, какая - совсем не узнать: чужая, но что-то узнается родное.
Она с разлету вросла в мать и утонула в се юбке.
- Мама! Мама моя!.. Мама!..
Даша тоже смеялась. Она подхватила ее на руки, закружилась с ней и зацеловала ее.
- Нюрочка моя!.. Девочка моя!..
...Опять - прежняя Даша, - та, которая была дома, когда с Нюркой встречала его вечером. И нежность, и ласка - прежние, со слезою глаза, и певучий голос с нервной дрожью...
- А вот - твой папа, Нюрочка... вот он... Помнишь своего папу"..
Нюрка нелюдимо уставилась на Глеба синими глазенками и насупилась.
Он засмеялся, протянул руку и почувствовал, как горло у него сдавила судорога.
- Ну, поцелуи меня, Нюрочка. Какая ты стала большая!.. Как мама, большая...
А она отшатнулась назад и опять впилась в мать пристальным взглядом.
- Это - папа, Нюрочка.
- Нет, это - не папа. Это - красноармеец.
- Но я же - папа, и я же - красноармеец.
- Нет, это - не папа.
Глаза Даши налились слезами, но она улыбалась.
- Ну пускай, для первого разу я - не папа. А ты все же - моя дочка. Будем товарищами. Я принесу тебе в другой раз сахару. Из горы выкопаю, а принесу. Но мама чем лучше меня? Ты - тут, а она - там.
- Мама - тут. И днем - тут, и не днем - тут. А папы нет. Я не знаю, где папа... папа бьется с буржуями...
- Овва, вот откатала знаменито!.. Ну, дай же я тебя поцелую...
Дети с любопытством пялились па Глеба, смеялись и жадно ждали, когда обратит на них внимание тетя Даша. Девочки, стриженные под мальчат, вперебой тянулись к ней ручонками с кудрявыми пучками фиалок, и каждая непременно хотела первой вложить цветочки в ее руку.
- Тетя Даша!.. Тетя Даша!..
Где-то далеко в комнатах барабанили на пианино, и детский хор разноголосо кричал изо всех сил:

Вставайте, дети обновленья,
Всех стран свободные юнцы...

Даша смеялась, трепала ребят по головенкам, и видно было, что они привыкли к этой ласке и ждали ее так же, как обычной порции еды.
- Ну, детишки, что вы кушали, что вы пили, у кого - брюхо полное, у кого - пустырь".. Говорите!..
А они кричали ей в ответ и царапали головенки и животы. Чумазый дитенок шмыгал носом, глотал сопельки и, выпучив глазенки, кряхтел и чесал грудь. Глеб подошел к нему и поднял рубашку. Мальчишка заорал и в испуге убежал за топчаны, в угол. Из-за топчанов видна была одна голова и выпученные глаза,
- А-та-та-та!.. Вот лютый герой, шкет, - разом кроет на баррикады!..
Все весело смеялись. А солнце играло в открытых окнах - больших, как двери.
С Нюркой за руку Даша пошла впереди. Глебу было больно: и здесь он - чужой. Даша, с Нюркой на руках, звенела среди ребят колокольчиком. А он и здесь и дома был одинок и бездетен.
Да, надо и тут завоевывать жизнь...
Прошли по всем этажам: были в столовой, где - посуда и дети, и в кухне были, где - пар и запах шрапнели и тоже дети; заглянули и в клуб, где - пусто, а стены - в плесени и мазюльках, Это здесь сбитые в кучу около стриженой девицы, с бурым родимым пятном во всю щеку, дети разноголосо пели:

Вставайте, дети обновленья...
Вы - мира светлого творцы...

Домаха и Лизавета - соседки" тоже здесь хозяйничали. Ив них Глеб увидел что-то новое, не виданное никогда, Домаха была на кухне и помогала стряпать. Распаренная, с засученными рукавами, она хлопотала, как у себя в комнате. Встретила она Дашу поцелуями.
- Ну вот, пришла наша атаманша. Ты пробери там этот паршивый наробраз: надо дело делать, а не сморкаться в платочки. А продком - особо, лбом об стенку: где это видано, чтоб детей кормить червями и мышиным дерьмом".. Что, опять благоверный навязался? Гони его в шею!.. Мой не пришел"и ладно: черт с ним! Не пужай своим колпаком!.. А в продком я сама пойду и ботинкой буду бить им хари...
Даша похлопала ее по широким лопаткам и засмеялась.
- Ну, загорланила, гусыня... Лихая же ты баба, Домаха, уф!..
- Морды всем надо колошматить... Все они, черти, глядят только в свою утробу. Я им всем там штаны спущу.
Глеб смеялся.
Лизавету нашли в кладовой, у завхоза. И завхоз и Лизавета были обе высокие, гордые; обе - опрятно одетые, похожие на сестер милосердия. Только завхоз была черная, с армянскими усиками, а Лизавета - белобрысая, полнотелая (голод, разруха, а вся - налитая). Отвешивали продукты, проверяли, записывали.
И с Дашей встретилась Лизавета гордо, а улыбнулась одной вспышкой в глазах.
- Пройди, Даша, к кастелянше. После стирки белье превратилось в тряпки. Дети - без смены. Они ходят в горы за топкой, а падалку всю подобрали рабочие - не на чем разварить шрапнель. Кого бить по башкам?
Даша записывала слова Домахи и Лизаветы с серьезной морщиной на лбу.
- Ты, товарищ Лизавета, обследуешь все дома и доложишь в женотделе. Рыть землю надо - верно. И бить надо - тоже правда.
А Лизавета только один раз толкнула взглядом Глеба, а потом больше его не замечала.
И опять всюду ходили женщины в белых косынках и без косынок, и все почтительно и льстиво улыбались Даше. А на Глеба подозрительно косились. Кто он" Может быть, один из надоедливых ревизоров, к которому надо присмотреться и узнать его слабые стороны?
Глеб ловил ручку Нюрки и просил:
- Нюрочка, ну дай же ручку!.. Маме ручку дала, а почему мне нет"..
Но она опасливо прятала руки. И когда он нечаянно поцеловал ее и вскинул на руки, она вдруг стала покорной и впервые пристально и вдумчиво поглядела ему в лицо.
- Ваша Нюрочка - славная девочка...
Это сказала заведующая, юркая мышка, пестренькая, в искорках, ускользающая, с золотыми зубами.
Даша смотрела мимо нес, и лицо ее опять стало сурово я жестко.
- Что - Нюрочка... Здесь все - одинаковые. Все должны быть славные...
- Да, конечно, конечно!.. Мы делаем все для пролетарских детей... Теперь пролетарские дети должны быть центром нашего внимания. Советская власть так много заботится...
У Глеба заскрежетало в челюстях.
"Брешет. Надо обследовать, какой здесь элемент".
А потом полились жалобы, жалобы, жалобы...
И на жалобы Даша тоже отвечала строго и неприветливо (такого голоса раньше не слышал Глеб):
- Не плачьте, пожалуйста, товарищ завдомом! Вы покажите дело, а не плачьте. Плакать - это еще не суть важное...
- Ну, конечно, конечно же, товарищ Чумалова!.. С вами так хорошо и весело работать!..
Даша ходила по всем закоулкам, нюхала, задавала вопросы, Не утерпела - толкнулась и в комнаты персонала.
- Вот это та-ак... Почему же стулья, кресла, диваны в этих чуланах" Тут и цветочки, и картины, и статуи... и всякое такое... Я же говорила: нельзя отнимать у детей... Это - безобразие!.. Разве им плохо подчас поваляться на диванах и на коврах" Так нельзя!..
- Видите ли, товарищ Чумалова... вы правы, конечно... Но воспитательская практика... Это - вредно: развивается лень... всякая пыль и зараза...
В глазах заведующей дрожали иголки, а Даша, не глядя на нее, говорила тем же голосом, с красными пятнами на щеках:
- А наплевать мне на вашу практику! Наши дети жили по-свински... А сейчас - побольше им света, воздуха... и мягкую мебель и картины... Все надо дать им, что можем... Обставить, украсить клуб... Им надо есть, играть, любоваться природой. Нам - ничего, а им - все: зарежь, удуши себя, а дай!.. А чтобы не ленился персонал, надо загнать его в драные чуланы... Вы мне, пожалуйста, не заливайте глаза, товарищ завдомом: я понимаю, кроме вашей практики, и кое-что другое...
Юркая пестренькая мышка сверкала золотыми зубами и смеялась в восторге (а в глазах играли острые иголки).
- Ну кто же в этом сомневается, товарищ Чумалова".. Вы" редкая женщина по чуткости и внимательности. При вашем руководстве все хорошо, все будет прекрасно...
И когда уходили, опять Даша ласкалась к Нюрке, и опять к ней липли детишки с разноголосым криком.
Нюрка опять долго, вдумчиво смотрела на Глеба.
- Домой хочешь, Нюрочка? Там будешь играть, как раньше? И папа и мама...
- Мама - тут... Вот она... А папы - нет... Моя постелька вон там. Мы сейчас кушали молоко и будем ходить под музыку,
И впервые робко и мягко обняла Глеба, а в глазенках (мамина глазёнки) тлелась искорка нерешенного вопроса.
От детдома до шоссе Даша молчала. Лицо се светилось неостывшей лаской. На шоссе она с сожалением сказала:
- Ну, я пошла в окружком. Работы много - приду поздно. Нам, женотделу, суток не хватает. Не детей обрабатывать... нет! Надо обрабатывать наших проклятых баб... Если бы не глаз и руки - всё бы разграбили до последней крошки" Сами!.. По-рабски! Уф! Везде - враги... Ой, как много врагов... Тем, золотозубым, уж так положено... а свои... свои, Глеб!.. По-рабски!.. Ну, так как же ты думаешь насчет ущемления буржуев"
А Глебу было невыносимо: чужая, новая, незнакомая женщина?
Угрюмо, почти враждебно, он пробормотал:
- Додумаем... Это просто не решается... Как посмотрит бюро губкома?
Даша улыбалась исподлобья, и у нее чуть-чуть вздрагивал подбородок. Она испытующе спрашивала его о чем-то глазами, а он мрачно смотрел в сторону.

III. ОКРУЖКОМ

1

Товарищ Жук, который кроет

Дворец труда громоздился кирпичной казармой в два этажа на набережной, у длинной ажурной эстакады, убегающей черными сваями в бухту. Бетонная стена ломаной лентой улетала в обе стороны от фасада и отрезала набережную от железнодорожной территории. В проломы и разрывы стены видно было, как вытягивались и ветвились железные жилы ржавых и накатанных рельс. Сарайно пластались лабазы вплоть до вокзала, и далеко, на упорах предгорья, древними башнями глядели омшелые вышки элеватора. А он громоздился под горами, как гигантский храм.
По мостовой, вдоль стены, грохотали телеги, и серые массивы пристаней с циклопическими кольцами для причала океанских кораблей, с звенящим, блеском рельсовых путей в мусоре вагонного лома, пустынными мысами и молами резали бухту на каменные кварталы. А вдали, в дыму весенней мглы, гавань играла радужными пленками, и вспыхивали чайками рыбачьи белопарусники. Переваливались дельфины с бычьими спинами, и прыскала серебром на солнце кефаль.
...Тоскующие пристани, голодное море... В каких водах и странах блуждают плененные корабли"..
У Дворца труда перед порталом с высокой пирамидой ступеней был когда-то цветник и росли каштаны. Но теперь цветов уже нет, ограда разрушена и каштаны срублены на топку.
Высоко над крышей, на красных взмахах флага, зажигались и гасли белые ромашки: РСФСР.
Глеб вошел в коридор. Прямо, в зале заседаний, видны были знамена и транспаранты. Накрест тянулся другой коридор - темный и пыльный. Направо помещался окружном, налево - совпроф.
От табачной мути воздух был грязный. И стены были грязные, в пятнах, с расковырянной штукатуркой. Всюду бродили с голодными лицами рабочие, злые и покорные, а между ними шныряли какие-то хлопотливые люди.
Далеко н близко в комнатах рокотали голоса и смех, трещали машинки, щелкали винтовочные затворы - должно быть, в отряде особого назначения.
Глеб пошел по коридору направо.
У стеклянных дверей окружкома стояли два человека. На матовых квадратах стекол их головы вырезались четкими силуэтами. Один - лысый, с турецким носом. Верхняя губа "коротенькая, рот - полуоткрыт в улыбке. Другой - курносый, с маленьким лбом и толстым подбородком.
- Стыд и срам, товарищи дорогие!.. Стыд и срам, и позор!..
Это обличительно говорил курносый.
- Чиновничество заело... бюрократизм...
- Вы ошибаетесь, товарищ Жук. Не это важно... совсем не это... Врагов много, товарищ Жук. Нужен беспощадный террор, иначе республика будет между жизнью и смертью. Вот о чем нужно думать. Я вас понимаю, товарищ Жук, но у Советской власти должен быть крепкий, выверенный аппарат... пусть бюрократический аппарат... но он должен работать наверняка.
- И ты - туда же... Все - туда же... А куда же рабочий класс? Эх, товарищ дорогой, Сережа!.. Нутро болит...
- Теперь только одно, товарищ Жук: работа среди масс. Работа, работа и работа... Массы должны немедленно насытить весь рабочий аппарат республики вплоть до самой верхушки. Крылатая фраза товарища Ленина о кухарке должна быть твердым бытовым фактором. В этом - все... И вы ошибаетесь...
- Эх ты, Сережа!.. Преданный, называется, коммунист, а слепой. Сердца надо побольше рабочему классу, а насчет врагов - черт с ними: крутили и будем крутить.
Глеб узнал в этом курносом обличителе своего давнишнего приятеля токаря Жука с завода "Судосталь". Он, оказывается, и сейчас кричит и жалуется, как три года назад...
Глеб подошел к нему и ударил его по плечу.
- Здорово, друг!.. Кричишь? Обличаешь".. По-старому".. Когда перестанешь обличать? Командовать надо, а ты скулишь, курносый.
Жук выпучил глаза от изумления. Он со свистом вдохнул и выдохнул воздух.
- Товарищ дорогой!.. Глеб!.. Шатия!.. Вояка!.. Мать ты моя родная!..
Он кинулся обнимать Глеба.
- Да как же это ты, а".. Друг!.. Да мы сейчас с тобой всех покроем... Всех на место поставим... Какая тебя планида, а? Сережа, вот тебе - мой самый верный друг... из страды и крови...
Глеб и Сергей потрогались руками, сплелись пальцами осторожно, по-чужому. И в пальцах Сергея почувствовал Глеб мягкость и девичью робость.
У Сергея вились рыжие кудри вокруг лысины, в глазах сияла улыбка. И не поймешь: не то эта улыбка была насмешливой, не то застенчивой.
- Я уже знаю вас, товарищ Чумалов. Видел в прошлый раз, когда вы были на регистрации. О вас ставился вопрос в комитете. Вы пришли кстати. Пройдите к секретарю, товарищ Чумалов. Там заседание, но секретарь распорядился немедленно вызвать вас телефонограммой. Пройдите... Жидкий - фамилия...
- Ну, уж ты сам проводи его, Сережа: тебе с руки. И я пойду с вами - погляжу, как они возьмут его голыми руками...
- Я занят, товарищ Жук. Сейчас - совещание в агитпропе, потом заседание коллегии ОНО, потом - выступление?
- Эх, Сережа!.. Образованный ты человек, а хуже монаха: в великом послушании и смирении...
Прямо у окна, за столом, с карандашом в руке, в синей косоворотке сидела товарищ Мехова, завженотделом. Из-под красной повязки кудрявились волосы и играли на солнце. Верхняя губа" с пушком, как у мальчишки, и брови переливались и пылились искорками. Она задержала на Глебе большие глаза в длинных ресницах, и брови ее вздрогнули от улыбки.
Сбоку, у стола, стояла Даша и говорила бойко и звонко. На Глеба она бросила только короткий взгляд. Около нее н по стенам толпились женщины. Они слушали доклад Даши.
Жук засмеялся, схватил за рукав Глеба.
- Опасный перегон, друг Глеб, - бабий фронт: заклюют, зацарапают... Берегись!..
Сергей улыбался конфузливо.
Даша вскинула голову, замолчала и сложила руки на груди. Ждала, когда уйдут мужчины.
Товарищ Мехова отмахнулась от них и, улыбаясь, сердито приказала:
- Проходите, товарищи, - не мешайте. Продолжай, Даша. А потом сразу же перебила ее:
- Товарищ Чумалов, на обратном пути зайдите ко мне. Я хочу поговорить с вами...
Глеб приложил руку к шлему и бойко ответил:
- Есть!
Даша докладывала о сети детских яслей по городу.

2

Конкретное предложение

Как только Глеб отворил дверь в комнату Жидкого, на него хлынули духота и табачный чад.
Солнце играло здесь в зеленых волнах дыма. Вспыхивали искорки пыли.
Жидкий был чисто выбрит и сидел в кожаной куртке внакидку. Напротив него, откинувшись на спинку стула, курил трубку предчека Чибис, тоже бритый. У Жидкого на щеках - вертикальные складки, а нос - азиатский, с широкими ноздрями.
На подоконнике, опираясь ногами о косяк, сидел юноша с кофейным лицом, очень худой, в черной рубахе - предсовпроф Лухава. Он молчал и слушал, упираясь подбородком о колени.
Глеб приложил ладонь к шлему, но Жидкий не обратил на него внимания: мало ли ходят к нему членов партии - здороваться некогда.
- Ну, есть лесосеки. Ну, есть райлес. Ну, заготовки. А дальше?
И он отстукивал точки карандашом.
- Чего же дальше".. Ведь все дело в том, чтобы доставить дрова. Они - за перевалом, они - по побережью. Дровяная повинность проваливается. Надо найти верный и быстрый способ доставить топливо до зимы. К черту кустарничество и паллиативы: надо брать быка за рога в широком масштабе. Тут должно быть огромное напряжение, сюда должны быть брошены все силы. Райлес не выполнил возложенной на него задачи: там засела всякая сволочь - шкурники и стервятники, которых надо расстрелять. Рабочие на лесосеках скоро поднимут бунт, потому что издыхают с голоду. Дайте дрова, иначе мы детей рабочих будем складывать в штабеля. Тупик, ребята. Через неделю - заседание экосо: мы должны быть готовы. Говори, Лухава!
Чибис ни на кого не смотрел, и нельзя было узнать, думает ли он или отдыхает скучая.
Лукава прижимал руками колени к груди и смотрел на Жидкого с самоуверенной насмешкой.
- Нет и не может быть тупиков, Жидкий, есть только задачи. Ты в панике, дружок.
Ноздри Жидкого раздувались, и от этого казалось, что он смеется.
- Надо использовать механическую силу завода...
Сергей протянул руку и попросил слова:
- Я хотел, кстати... насчет предложения Лухавы...
Складки на щеках Жидкого заиграли от улыбки, и Глеб увидел в этой улыбке снисходительную и ласковую насмешку.
- У Сережи конкретное предложение, товарищи. Формулируй!..
- Я хотел в связи с предложением товарища Лухавы указать на товарища Чумалова. Обсуждение этого вопроса может выиграть во времени, если товарищ Чумалов выскажет по этому поводу свое мнение, как рабочий завода... А сейчас мне нужно....
Жидкий оборвал его на полуслове взмахом руки.
- Стоп, стоп!.. - Сережа, как всегда, чувствительно декламирует и наливает румянцем свою лысину...
- Мне сейчас нужно на совещание агитпропа, потом - в коллегию ОНО, потом...
Чибис усмехнулся и сказал лениво, с пристальным взглядом в Сергея:
- Интеллигент... это "потом" а его устах звучит, как молитва. А по ночам он не спит от проклятых вопросов... Интеллигенты" всегда чувствуют себя пришибленными и виноватыми.
Сергей густо покраснел и растерялся.
- Но ведь вы - тоже интеллигент, товарищ Чибис,
- Да. Я - тоже интеллигент.
Жидкий пригласил Глеба к столу.
- Ну-ка, товарищ Чумалов... шагай сюда ближе... Придется стоять - стульев нет.
Глеб подошел к столу и стал по-военному.
- Демобилизован как квалифицированный рабочий. Нахожусь в распоряжении окружкома.
Не отрывая глаз от лица Глеба, Жидкий подал ему руку.
- Ты, товарищ Чумалов, назначен секретарем вашей заводской ячейки. Она дезорганизована. Мешочники и спекулянты. Все помешались на козах и зажигалках. Идет открытое разграбление завода. Ты, вероятно, уже в курсе дела. Укрепи ее на военную ногу.
- Постараемся. Но всякая дисциплина, товарищ Жидкий, требует своей базы.
- Это верно. Вот и создай эту базу.
Лухава опять заклевал подбородком колени, жевал папироску углом рта и смотрел на Глеба вприщурку. В глазах его горели угольки и вызывающий острый вопрос. В ответ на слова Глеба он небрежно бросил Жидкому:
- Направь этого товарища в организационно-инструкторский. Мы не можем прерывать заседание посторонними пустяками.
Глеб встретился глазами с Лухавой, но ничего не сказал.
Чибис взглянул на него сквозь ресницы.
- Ты - квалифицированный рабочий... военком... Зачем ты бросил армию, когда завод остыл на года?
Глеб усмехнулся и внимательно оглядел Чибиса.
- Куда к черту - остыл! Хуже. Гнусное место - свалка, скотный двор. Будем говорить прямо, товарищи. Вы хотите взять за горло рабочих и разогнать коз. А где производство? Вы требуете крепкой организации" А где у вас для этого предпосылки" Дайте лозунг о пуске завода, и все пойдет как по маслу. А без этого рабочие будут не рабочие, а свинопасы.
Лухава пренебрежительно фыркнул.
- Героям Красного Знамени, кроме храбрости, нужно еще научиться реальному пониманию вещей.
Чибис сидел, опираясь на спинку стула, холодный и замкнутый, и сквозь пыльный налет на лице нельзя было узнать, следит ли он за беседой или отдыхает скучая.
На щеках у Жидкого вздрагивали складки от улыбки.
- Итак, будем продолжать обсуждение вопроса о топливе.
От слов Лухавы, таких же вызывающих, как и его усмешка, Глеб едва владел собою от раздражения. Жидкий напустился на Глеба:
- Товарищ Чумалов, у нас нет ни полена дров. Мы дохнем от голода. Дети в детских домах вымирают. Рабочие дезорганизованы. Какой тут к черту завод" Что ты городишь ерунду! Не об этом идет вопрос. Что ты можешь сказать о доставке топлива с лесосек" Можно ли использовать для этой цели завод?
- Без топлива, без машин и электричества тут ничего не сделаешь - это ясно.
- Ты говори, как подойти к этому практически.
Глеб помолчал, посмотрел в окно рассеянным взглядом.
- Я думаю, что можно только так: нужно соорудить бремсберг на перевал. Провести организацию воскресников по профсоюзам. Это займет недели две. Раз заработают вагонетки, дров можно навалить сколько угодно.
- Жук цеплялся за Глеба и скалил зубы от радости.
- Сидите вы тут, кубышки... солите, мусолите... А он вот как... утробой... по-рабочему...
Его не слушали, и весь он, привычный, ежедневный, исчезал в буднях, как мелочь. Он всегда был на глазах, но его не видели, и его крики не доходили до слуха.
Жидкий чертил карандашом прямые и кривые линии на бумаге и рассекал их на части. И оттого, что лицо его стало спокойным и скучающим, он вдруг постарел и осунулся.
- Ты кажется, об этом хотел говорить, Лухава?
Лухава спрыгнул с окна, прошел мимо Глеба и опять возвратился к окну.
- Я был близок к мысли товарища Чумалова. Он формулировал ее лучше меня. Принять его предложение без прений и поручить ему сделать доклад в экосо.
Жидкий встал и бросил на стол карандаш. Карандаш прыгнул к Глебу и упал ему под ноги.
- Утопия, товарищ Чумалов. Брось болтать о заводе: завод - каменный гроб. Не завод, а - дрова. Завода нет, а - пустая каменоломня. Для нас завод или прошлое, или будущее! Будем говорить только о настоящем - о доставке дров.
- Я не знаю, что, по-вашему, утопия, товарищ Жидкий. Если вы не скажете первого слова - завод, его скажут рабочие. Что вы толкуете: завод - будущее или прошлое!.. А на заводе вы были" Знаете, чем дышат рабочие? Почему они грабят завод? Почему дожди и ветры грызут бетон и железо? Почему идет разрушение и громоздится свалка? Рабочий не хочет заниматься антимониями. Плевать ему на барахло, которое валяется без цели и надобности. Вы тут внушаете ему, что завод - не завод, а брошенная каменоломня. Как же ему поступать после этого? И хорошо делает, что обдирает машины: все равно попадает к черту в зубы... Вы его сами толкаете на это. Во имя чего он будет охранять завод? Какой вы идеей его взволновали, чтобы он был не шкурник, а сознательный пролетарий?
Жидкий с живым интересом слушал Глеба и насмешливо раздувал ноздри.
- Завод ты делаешь своим идолом, товарищ Чумалов. Какого черта - завод, когда у нас бандитизм, голод и советские учреждения кишат предателями и заговорщиками" Кому теперь нужен ваш цемент и всякие цехи" На постройку братских могил? Вы агитируете за овладение производством, а мужик прет на город татарской ордой.
- Товарищ Жидкий, я понимаю это не хуже вас. Нельзя подходить к работе без всякой конкретной цели и строить ее на голых людях. Эти методы вашего крохоборства - к чертовой матери: теперь надо бороться за восстановление хозяйства. Пушки уже замолчали. Люди идут по домам, к своему долу. Теперь в разгаре дискуссия о профсоюзах и новой экономполитике. Вопрос этот надо ставить всерьез. Надо обсудить, с какого боку подойти, и организовать подготовительные работы. Мы уже дождались Кронштадта. А махновщина? А казачья контрреволюция? Белогвардейщина спит и видит, как бы накрыть нас врасплох, лопоухих...
Чибис поднялся и пошел к двери. Потом остановился и сказал многозначительно:
- Наш отряд особого назначения - плох. Если говорить о восстановлении завода, почему нельзя поставить вопрос о казарменном положении"
Он отворил дверь и ушел неторопливо.
Жидкий смотрел на дверь и улыбался понимающими глазами.
- Не будем спорить, товарищ Чумалов. Дело - в идее и в организации масс. Правильно.
Он крепко пожал руку Глебу.
- Выдрессируй, кстати, и Жука, товарищ Чумалов, а то он похож на голодную крысу.
Глеб взял под руку Жука и пошел с ним к двери.
- Товарищ родной!.. Глеб!.. Да мы с тобой, друг, горы ходить заставим... все бурки зарядим... факт!..
А Жидкий дружески крикнул:
- Товарищ Чумалов, не мешает тебе крепко поговорить с Бадьиным, предисполкомом.
В дверях Лухава сжал локоть Глебу.
- Я о вас слышал от Даши. Ваш план мы обсудим совместно и сделаем его основной задачей нашей работы. Надо действовать не словами, а фактами. Будущее - в мозгах, настоящим оно становится в мускулах.
Они пристально посмотрели друг на друга и разошлись.
Даша... Лухава... Почему бы и Лухаве не быть третьим лицом в его драме? Возможно это? Нет, это слишком уж глупо...

3